Юрий Климович
Кот Усатый Эдвард XII

Аристократы и ловкий вор

1

По границе графского парка несся автомобиль. Он стремительно миновал живописные искусственные развалины Римской виллы, блеснул в конце тургеневской липовой аллеи и ненадолго скрылся в тени Волшебного дендрария, где граф коллекционировал деревья из разных стран. После чеховской тополиной дорожки автомобиль обогнул Собачий холм – место захоронения именитых охотничьих псов – и повернул в сторону деревни Бертолетовки.

Обладатель графского титула Илья Гаврилович Головкин нервно отложил четырехколенную подзорную трубу, которая досталась ему от дедушки – одноногого адмирала, подавившего не один корабельный мятеж. Да, граф не мог ошибиться, – мимо его дворца в направлении деревни промелькнул именно спортивный серебристый порше. Ах, с каким удовольствие он сам бы мчался вдоль дворцового паркового ансамбля и, обдав грязью собачьи надгробия, развернулся на север и влетел в главную сельскую улицу на шикарном болиде! Как селяне и селянки восторженно поприветствовали бы его приятными жестикуляциями и реверансами! А он, разбрасывая горстями серебряные монеты, резко вдавил бы педаль тормоза у деревенского трактира «Рога и хвост» и, со значением пожав руку громадному, как гризли, кузнецу, угостил бы всех местным сидром. Особенно барышень…

Головкин топнул ногой и мысли его вернулись на грешную землю. Он мог поклясться, что подобная машина не могла принадлежать никому из его крестьян и арендаторов. Так как деревня принадлежала предкам графа с незапамятных времен, он досконально знал всех проживавших в ней селян, хотя и путался в их именах и марках автомобилей и экипажей. Местная публика с уважением относилась к своему единственному аристократу и никогда бы не позволила себе унизить его этаким роскошным приобретением.

Попрыгав по кабинету, граф раскрыл гиббсоновскую историю Рима и сделал пометку на полях страницы с описанием парадной колесницы римского диктатора Суллы. У Ильи Гавриловича была мысль в будущем объединить разбросанные по книгам маргиналии в эпическую родословную своего рода. Начать он собирался с эпизода, описывающего подвиг катающегося по палубе адмирала в момент, когда тридцатиграммовый обрубок свинца раздробил его колено. Возможно, и появление загадочного порше тоже войдет в знаменитые анналы. То, что его записки будут иметь успех, граф не сомневался.

Впрочем, для получения дополнительных данных он отправил почтового голубя по адресу своего анонимного информатора N с поручением поподробнее разнюхать, с какой целью в деревню прибыла загадочная машина. Конечно, граф мог позвонить N по телефону, но не стал нарушать общепринятые правила конспирации. Аноним был одним из его самых ценных агентов в разношерстном деревенском социуме.

Довольный собой, граф по привычке дернул допотопный шнурок, которым когда-то пользовался искалеченный адмирал для вызова дворецкого. Не дождавшись слуги, который из-за экономии отсутствовал в дворцовом штатном расписании, Илья Гаврилович спустился на кухню и приготовил себе завтрак. После кофе он расположился за шахматным столиком и разложил пасьянс, чтобы быть готовому к любым неожиданностям на сегодня. Граф обожал карты с молодости, что самым бесчеловечным образом сказалось на его материальном достатке в последующие годы.

Когда послышался звонок у парадного крыльца, старик Борзов блаженствовал после обременительного крестьянского труда. Он как раз рассказывал своей старухе, как узбеки любят лежать у арыков. Постелет узбек коврик, расправит и укладывается. Дальше блаженствует по своему усмотрению.

– Сиеста, – с уважением подытожил Борзов, и в этот момент раздался звонок. Старуха Борзова кинулась открывать.

– К вам благородный господин, – доложила она. В случае важного события в жене Борзова вырастало чувство ответственности, и она переходила на непривычное «вы». – На дорогой тачке прибыли-с.

– Проси, – разрешил старик, и в комнате появился невысокий подвижный мужчина лет тридцати пяти с прилизанными волосами и мускулистым торсом под обтягивающей сорочкой в мельчайшую голубую клетку. Он был то ли смугл от природы, то ли загорел в ходе среднеазиатской командировки, глаза его как будто чуть косили, а, может, он таким образом научился скрывать свои мысли. Казалось, что ты мог видеть его буквально вчера-позавчера, а, может быть, и никогда с ним не пересекался. В общем, это был какой-то неопределяемый на типажи господин, но одетый модно и дорого, что для провинциалов Борзовых означало немало.

Представившись Славиком, он внимательно оглядел апартаменты и любезно расспросил старого крестьянина о видах на урожай в условиях жаркой погоды, уровне воды в колодцах, новомодных венках из полевых цветов, которыми так увлекаются прелестные пастушки, и о прочих сельских идиллиях. Старик в свою очередь поинтересовался городской экологией, уровнем ставок по банковским вкладам и последними выходками оппозиционной общественности в городских условиях.

– Да мне особо ничего от вас и не нужно, – сказал Славик в наступившей паузе. – Но знаете, о чем я мечтаю много лет? Хотелось бы мне отведать простой деревенской пищи. Вареной картошечки, обсыпанной укропчиком, с ломтиками жареного сала и горбушкой черного хлеба толщиной в два пальца. Вы же так обычно готовите картошку?

Борзов улыбнулся и чуть было не пошутил про шебекинские макароны, которые вышли на передовые позиции в сельском питании. И намеревался рассказать назидательный анекдот, заканчивающийся фразой «А папашу с бутербродом вы найдете в хлеву. От свиней его легко отличить – он в шляпе». Но остерегся в такой интеллигентной компании.

– Сразу видно, что вы человек знатный и стильный – артист или шоумен из знаменитых, или даже новый русский, хотя я их еще не встречал— польстил гостю хитрован Борзов. – Которым из-за разболтанного образа жизни и постоянных переживаний по любому поводу просто необходимо обнуляться. Понимаем. Заезжали к нам такие – позарез им нужно то нарезаться в дрезину, то плоть усмирить, то в мешковину душистую уткнуться, слезу пустив. Я тоже в молодости чифирем баловался для катарсиса… Будь по-вашему! Старушка, радость моя, вперед на эстакаду!

Получив команду, старушка заторопилась на кухню, прихватив с полки «Книгу о вкусной и здоровой пищи» со сталинскими рецептами и, поколебавшись, бестселлер «Голый повар». Она в принципе не одобряла творчество иностранных агентов.

А Борзов со Славиком отправились в сад для продолжения разговора.

– Неблагодарное дело – разводить сады, старомодное. То петрушка желтеет и кукожится, то помидоры почернеют. А уж гусеница, стерва, а слизняки? Какие скользкие подлецы! – покачал головой старик. – А взять муравьев? Вот уж кто проклинает садовников, этих медлительных убийц, которые подкрадываются на рассвете в длинных передниках и под видом росы сладострастно прыскают ядом на зазевавшихся насекомых! Жадные фарисеи, они готовы соблазнить любого, предлагая огромные деньги за горстку семян или луковиц! Опасайся этих с виду тишайших импотентов под дачными саванами. На самом деле это почти что маньяки – пожиратели гладиолусов… А еще вот какая тенденция наблюдается…

Борзов огляделся по сторонам и продолжил, понизив голос.

– Старичье-то, как положено, помирает, и в старые дома вселяются последующие поколения. Разный народ появляется, сын или зять, или деверь, не об этом разговор. А вот где не осталось наследников, покойник не уходит с участка и охраняет его. В видоизмененном обличье, немного прозрачном. И вот новый владелец в сумерках выдвигается, допустим, по нужде, а ему – «Здрасьте вам!» Может с грядки капустной поздороваться или из старой яблони аукнуть, где дупло есть. А то и пугало в сюртуке с прапорскими погонами наклонится в приветствии. И спросит придушенным голосом: «Цой жив?»

– Было и у меня что-то такое в ранней юности, – усмехнулся Славик. – Забрался как-то на один хутор переночевать: хозяева в избе, а я в летнем домике. Мне и перекусить досталось на халяву: на чердаке яблоки россыпью хранились. Так потом я всю ночь напролет слышал, как сверху какие-то люди звенели тарелками и бокалами да стучали вилками и ножами. Причем молча, только стук-стук и звяк-звяк.

– А как тебе поутру хозяева объяснили такой коленкор?

– Так уж вышло, что я с ними вечером не успел познакомиться, а спозаранку был таков и умотал своей дорогой, – засмеялся гость, – поэтому и не в курсе, кто еще со мной на чердаке ночевал!

– Бывает… В общем, пугало я не держу, от старых яблонь избавляюсь, чтобы с кем-нибудь ночью не встретиться, – и Борзов указал на ямы для посадки молодых яблонь. – Вот, подготовил к посадке молодые деревца.

– Жаль, что у вас детей нет. Помогли б в работе.

– И я про то, – покачал головой старик. – Хотя, по правде, когда-то и у меня был сын. Парень ладный, вроде тебя, расторопный и с мозгами, но слишком веселый. Помню, катал девушку на лодке, туда-сюда катал и вдруг… ни с того ни с сего прыгнул в воду и уплыл!

– Может, надоела ему лодка?

– Ну да, внезапным образом… Я ему – учись, голова садовая, а он взял и убежал из дому. Я, говорил, по натуре романтик и путешественник. И еще фаталист, представляешь?

Борзов вздохнул и установил деревце в яму, а Славик взялся за лопату. Зарыв корни яблони, старик утоптал землю и подвязал ствол к колышку соломенной плетью.

– А почему вы не подвяжете вон то кривое дерево? – удивился гость. – Оно совсем к земле склонилось…

– Сразу видно, что в садоводстве ты профан, как и мой сын, – усмехнулся старик, – и не участвовал в движении колхозников-новаторов. Это дерево уже старое и неровное, как его выпрямишь? Яблоньки, как и другие деревья, надо растить с юности. И держу я эту коряжину только затем, что сажал ее вместе с сыном.

Славик странно посмотрел на него и тихо сказал:

– Может быть, если бы у вашего сына был правильный колышек, то не ушел бы он из дома? Может, не доглядели в нем чего-нибудь? Помните, как в сказке: одну вырезал отец сыну дубину, другую вырезал, и только третья оказалась пригодной.

– Кто знает, я ни о чем не жалею. Наверное, мало дубин для него изготовил и не смог повлиять на его судьбу. Много лет прошло, и совсем покорежилась эта яблоня.

– А если бы сын к вам приехал, узнали бы его?

– Конечно! – воскликнул старик. А потом задумался. – А вдруг не узнаю? Кругом деменция… Если так он переменился, что и мать родная не вспомнит его? Есть один подход – у него большая родинка на левом плече, похожая на звездочку.

Тогда Славик стянул рубаху, и Борзов увидел на его плече родинку странной формы, напоминавшей черный эполет.

– О, я счастливец, сын мой! – воскликнул крестьянин, растроганно протягивая руки к Славику. – Теперь наконец могу спокойно умереть!

– Ну-ну, не горячитесь и поживите покуда. Успеете еще, папаша, вкусить вечной радости и блаженства, – с улыбкой обнял его сын. И старик затих было на его груди, обливаясь слезами и что-то бормоча. Но ненадолго, – внезапно он вырвался и колченого поскакал к избе.

– Старушка моя, у нас великая радость! Срочно убираем хлеб из овина! Вернулся наш блудный сын! Я буду поджигать овин и пускать фейерверки!

– Господи, помилуй, – перекрестилась его жена, спрятала спички и упала без чувств со словами: «Сынок мой…».

– Видишь, каков он стал, – с любовью глядя на сына, сказал жене старик. А тот рубал картошку и хрустел жареным салом. – Настоящий «сир». У нас не вышло из крестьян в князи, зато сын в богачи выдвинулся. Словно в сказке – я сижу с человеком, который знает всех сенаторов! Ты, может быть, и с губернатором знаком?

– Да ладно вам, отец, – сморщился Славик, – разве это главное, кто ты? Сегодня я богач, а завтра стану бедняком… Подумаешь, снова буду голый на земле спать и траву жрать. Извините, мама, вкушать.

– Это он такой экстравагантный, почти вольнодумец, – объяснил старик жене. – Как же ты таким знатным стал и в самый роскошный бомонд пролез? Каким путем ты этого добился?

Сын вытер руки и, комкая одноразовую салфетку, вздохнул:

– Простите меня, добрые родители, да только вид мой обманчив. Не привязали вы меня крепко к колышку, и выросло дерево малость порченым. Так и иду по кривой дорожке. Потому что я вор, и судьба мне досталась такая. Так что губернатор, если я нанесу ему визит, отправит меня под суд и на Магадан. Хотя, признаюсь, с нашим областным начальством я знаком. Только губернатор того не знает, так как я посетил его хоромы в неурочный час.

– Вот тебе и ёперный театр с мурлезоновским балетом, – оторопело выдохнул старик. – А я-то, дурак, понадеялся на симпатичную обеспеченную старость.

– Да уж, – прошамкала старуха. Она ничего не поняла про балет.

– Вот такие дела, – уронил голову сын. Продолжать обед ему расхотелось, и он закурил сигару.

– Что ж, и дорогая тачка не твоя, а, получается, краденая?

– Нет, не так. И автомобиль мой, и толстый портмоне принадлежит мне, и на пластиковой карте кое-что имеется, – сказал Славик, доставая паспорт на автомобиль, пачку долларов в банковской упаковке и развернув веером банковские карты. – А зовусь я не вашей фамилией, теперь я Печорин. Хотя имя, как видите, не менял и остался верен.

– Опять, что ль, балет? – вставила старуха.

– Вор я, дорогие родители, необыкновенный и, нескромно говоря, статусный. Если по хоккейному гамбургскому счету, меня можно назвать настоящим канадским проффи вроде Фила Эспозито. И ко мне с уважением относятся наши правильные воры.

– Самого Эспозито? За что ж тебе такой почет? – не поверил Борзов, хотя от слов сына на душе потеплело. Несмотря на то, что он болел за михайловскую тройку.

– А за справедливость. Я забираю лишнее только у богатых, а бедных не обижаю. И даже помогу, если требуется. Особенно женщинам. И ничего мне больше не надо, скажет девушка «спасибо», и все тут!

– Занимаешься воровским делом из благородных, стало быть, побуждений?

– Однозначно! А еще люблю спереть что-нибудь необычайное. То, чего до меня никто украсть не решался. И даже и подумать не мог… Эх, утащить бы Туринскую плащаницу, да опасаюсь, что это грех неимоверный.

– Знаешь, с плащаницей ты поосторожней, – перекрестился Борзов, – а то увидишь перед смертью гнусных духов, свирепо грозящих, и уволокут они тебя в глубины ада…

– Ой! – испугалась старуха. В этот момент раздался дверной звонок, и она бросилась открывать.

– К нам Агентов Валентин Кахаберович из библиотеки, – доложила старуха и спряталась за плечом Борзова.

– Здравствуйте, товарищи, – в избу с поклоном вошел пожилой человек с величественным животом, на который он положил шляпу. Его полные, гладко выбритые щеки были такими белыми, словно он специально напудрил их по старинной библиотечной традиции. – Слышу крики: пожар, овин горит! Я не мог остаться равнодушным! Такой я человек по призванию.

– Садись, Кахаберыч, – указал Борзов на лавку. А Славик пропел вполголоса:

И он вошел сюда походкой пеликана,

Достал визитку из жилетного кармана

И так сказал, как говорят у нас поэты:

Я б вам советовал открыть свои портреты.

– Вы ведь помните историю в городе Чехов? – Агентов сделал вид, что не услышал песни. Правда, так пристально взглянул на Славика, как будто сфотографировал. – Некий гражданин застал в своем сарае свою жену с предполагаемым любовником. И не вдаваясь в детали их отношений, подпер дверь и совершил смертоносный поджег!

Библиотекарь слыл скрытным человеком, хотя мог беседовать часами и обо всем происходящем в деревне и мире. Он любил говорить, что живет обычной христианской жизнью, но при этом добавить, что однажды, будучи еще ребенком, он обругал своего отца. Или похвалиться, что он ни разу ни одну женщину не заставил спать с ним, зато женщины в общении с ним раз за разом преследуют свои цели и пользуются разными уловками. Из чего можно было заключить, что у него в жизни были, как минимум, две женщины, и могли появляться дети. Еще он утверждал, что не боится на своем жизненном пути допускать ошибки, и поэтому никогда их не совершает, приводя некоторых собеседников в состояние горького внутреннего умаления.

Пожалуй, Агентова можно было бы охарактеризовать цельной, уверенной в себе личностью, склонной при случае удивить и даже спасти мир. Но в других обстоятельствах он мог бы превратиться в особу, страдающую странными коллизиями, если не сказать фобиями, с которым и общаться было неприятно. Сам он полагал, что внутренний сумбур присущ каждому гениальному проявлению.

– История с родимым пятном заслуживает доверия, хотя надежнее анализ ДНК на отцовство, – заметил библиотекарь, когда старики рассказали о нежданном возвращении сына. И еще раз «сфотографировал» гостя, щелкнув ресницами. Так как в большинстве деревенских изб и коттеджей им были встроены подслушивающие устройства, новость о появлении Славика в родных пенатах не застала его врасплох.

– В какие сроки намереваетесь отправиться в замок и представиться графу? – спросил он в качестве итога.

– Я к вам ненадолго, – ухмыльнулся Печорин. – Стоит ли отвлекать на меня высокого барина?

– Крайне желательно, в соответствии с заведенным во владениях графа порядком.

– Хорошо. Я не собираюсь нарушать местных традиций и сегодня же осмелюсь явиться в замок к вашему хозяину.

– К нашему хозяину, дорогой господин Печорин, к нашему. Уж пожалуйста, осмельтесь прибыть к его сиятельству именно сегодня. И мой совет: не теряйте присутствия духа ни при каких обстоятельствах!

Поговорив о погодных полтергейстах, приближающемся отчетном концерте сельской самодеятельности (по мнению Агентова, репетиции проходят «как-то сдуру-спьяну») и новомодных тенденциях в деревянном зодчестве (в виде установки резных ангелов на летних сортирах), библиотекарь распрощался. А старик Борзов пригорюнился. Как доведается граф о профессии сына, тут штрафом и принудительным посещением тусовки анонимных клептоманов не отделаешься. На деревенской площади высились столбы с перекладиной, на которой качался свеженький мертвец с отрубленной правой рукой. На груди его висела табличка с надписью «Петрыкин вор», а на спине «Мародер П-н». Вот такие дела.

2

После беседы довольный Агентов вернулся домой, по дороге продумывая план отчета. Особенно важно было расставить по тексту вводные слова. Из таких выражений, как «по имеющимся сведениям», «в ходе наблюдения», «последующий анализ», «тем не менее» и «как сообщают закрытые источники», возникало сложное, переполненное намеками и тайнами, напрягающее воображение донесение. А при добавлении таких тонких аутентичных деталей, как выражение глаз подозреваемого, неуловимый вздох, нервозное прикосновение пальца к мочке уха или к ширинке, неподтянутый носок с полоской смуглой кожи под брючиной и прочих наблюдений, текст становился атмосферным, он оживал и начинал задавать вопросы, заливался смехом или покрывался потом от страха…

И тогда Агентову казалось, что он создает потрясающую музыку, напоминающую по силе тридцать третью сонату для фортепьяно, заляпанную чернилами ослепшим Бетховеном, или саундтрек, который восхитит продюсеров бондианы.

«Ласкайте эти божественные детали», – однажды сказал он сам себе и записал выдающуюся фразу в блокнот.

Открыв дверь, запертую на три сейфовых замка с компьютерными шифрами, имеющими не менее восьми цифровых знаков, включая по одной заглавной английской букве и китайскому иероглифу прописью, три гаражных из титанового сплава и один дедушкин навесной замок весом около пуда, Агентов позвонил в полицейской управление, чтобы отключить сигнализацию с двери и бойниц. Кроме того, у него чесались руки озадачить полицию жалобой, так как на входной калитке, находящейся под высоким электрическим напряжением, некий злоумышленник нанес из пульверизатора фиолетовую надпись «Анонимный козел». Но сегодня не стоило отвлекаться.

Агентов сел за ноутбук и задумался. Ему, как и Эннио Морриконе, никогда сразу не давались начала анонимок. Вступления вроде «был холодный ясный апрельский день» или «смеркалось… вечерело…» казались ему банальными, а на торжественно-притчевое «вначале было слово» у него не хватало духа. Помучившись несколько минут, Валентин Кахаберович решил не оригинальничать и привычно отстучал по клавиатуре: «Тот, о ком я пишу…»

И через два часа белая голубка, сделав круг над композитной черепицей скромного коттеджа-крепости Агентова, доставила микропленку в замок.

Ближе к вечеру воровских дел мастер собрался нанести визит графу и переоделся в тенниску с надписью «Bad boy loves aristocrats». Он не стал разгонять машину в деревенской черте и с любопытством разглядывал придорожные вывески и рекламные щиты на деревянных заборах, лавируя между кабриолетами, колымагами и допотопными автомобиля санкционной губернской сборки.

Судя по пространным надписям, местный бизнес не прятался за иностранными аббревиатурами, а предпочитал информировать клиентов конкретикой с добавлением для наглядности лубочных персонажей. Например, на пузатом двухэтажном ресторанчике красовалось «Всегда в продаже чай» и изображался карликовый слон, которого вел на поводке махараджа в папахе, похожий усами на типичного грузина из спального района. На входе в булочную механический манекен кивал посетителям головой в поварском колпаке и протягивал пластиковый каравай, над ним вспыхивала неоновая народная мудрость «Хлеб – наше богатство». Ну и так далее: все кругом поблескивало и приглашало, и подмигивало разноцветными огоньками, и простодушно процветало, отражая все прелести утонченного деревенского наива.

Лишь зоопарк «Тайны хищной Гиппопотамии» ощетинился обветшалыми строительными лесами, на которых ветер трепал брезентовый лоскут с объявлением о пропаже местной примы – макаки Люси.

Но еще большее удовольствие Славик испытал, когда порше разогнался среди лавандовых полей, периодически ныряя в притененные березовые рощи. На одном повороте ему помахал сачком на кривой самодельной ручке селянин со стеклоискателем. На другом встретилась рыжеволосая девушка в коротком сарафане с букетом полевых цветов и с обезьянкой на поводке. Причем девушка кокетливо улыбнулась, когда Печорин посигналил и выкрикнул грубоватое приветствие с фанатским уклоном. Азартный мальчишка на электрическом самокате принялся было лавировать перед машиной, не давая обогнать себя, но на взгорке Славик оттер его на обочину. И малолетний гонщик отстал, крича вслед порше: «Деньги давай, деньги давай!»

Потом за рощей в дальней низине показалась ветряная мельница, и водитель почувствовал свежесть речной прохлады. Еще он потерял несколько минут, пока коровье стадо устало пересекало остывающий асфальт. Даже когда коровы освободили дорогу, Печорин продолжал смотреть им вслед. И тогда одна из них – красно-медного окраса, свойственного для шортгорнской породы – обернулась к нему и, продолжая жевать, долго провожала глазами уносящийся автомобиль.

Впрочем, когда среди полей показался Собачий холм, Славик обнаружил, что датчик уровня топлива угрожающе «покраснел». Он расстроился: что, если граф соблаговолит прокатиться на необычной в этих краях машине. И тогда может произойти конфуз. Развернувшись, он нашел автозаправку со свойственным для этих мест незамысловатым брендом «Мамуля, заправь меня!» и остановился у колонки под гигантским дубом. Заправляться ему пришлось самому, так как персонал заправки – обритый наголо маргинал с багровым лицом и пористым как губка носом – предпочитал быть в роли коуча и руководить процессом. При этом руководящий работник сидел прямо на асфальте в тени соседней колонки.

– Уважаю публику, владеющую необходимыми трудовыми навыками, чел, – похвалил он Славика, когда тот вставил пистолет в бензобак.

– Теперь давим на красную кнопку, чел, и ждем результат, – продолжил персонал, предприняв попытку встать. Но безуспешно.

Колонка заурчала и неторопливо начала отсчет «до полного бака».

– Тяжело жизнь складывается, чел? – передразнил Печорин, приседая на корточки рядом с бритоголовым. Атмосфера вблизи работника топливно-энергетического комплекса была густо насыщена спиртосодержащими молекулами. – Может, смогу помочь?

– Трудно сказать, незнакомец, собственная душа потемки, – безразлично махнул ладонью мужчина. – Обычно Миша не пьет до заката. Но если есть конструктивное предложение, его можно обсудить в первоочередном порядке.

Недолго думая, Славик достал из бардачка автомобиля бутылину самогона знаменитого бренда «Саншайн», которую ему сунула мать со словами: «С пустыми руками к графьям не ездят».

– О, поблагодарите от меня родителей за безупречное воспитание. Я бы даже сказал изысканнее – английское, – похвалил его Миша. Славик покраснел и подумал: «Лучше бы отец почаще ремень снимал. Или заставлял заниматься в секции по сноуборду». В то же время ему вспомнилось трудное детство Маугли, и он приободрился.

– В детстве я прочитал об одном индейский вожде, правда, имя его забыл. Так вот, он, в отличие от некоторых европейских королей, предпочитал не есть руками и по возможности не грешить. Хотя основу дизайна его берлоги составляли скальпы врагов, – делился своими мыслями о воспитательных методиках работник бензозаправочной отрасли. После двух сумасшедших по объему глотков ему на глазах похорошело, и он, интеллигентно протерев горлышко ладонью, протянул самогон Славику. Но тот возразил:

– Не могу, я к самому графу еду.

– Может, не поедешь к его сиятельству?

– Нет-нет, никак нельзя отказаться. Строгий этикет, вилька-тарелька и никаких подозрительных запахов.

– Гм, – задумался Миша и почесал колено. – Вижу, добрый ты малый. Другой клиент пнул бы меня или даже накатал жалобу в центральный офис «Мамули»… А ты раз, и выручил.

Он отхлебнул и еще раз задумался. Потом ударил вора по колену и сказал:

– Знаешь, друг, его сиятельство – человек не простой и даже опасный, особенно когда у него обостряется мания величия. Тогда он несносен и злопамятен. Помнишь, как у Шекспира – тогда он перед небом кривляется, как злая обезьяна…

– Конечно, любой пятиклассник наизусть знает: да так, что плачут ангелы над ним, хотя, родись они людьми, до смерти бы над ним смеялись. Только не помню, в чьем это переводе.

И они пожали друг другу руки.

– Ну вот. Взять этого несчастного малого, что качается на деревенской площади. Он влюбился в девушку-манекена у магазина «Мохнатый розовый фламинго» и украл ее, чтобы любоваться в условиях домашнего интима. Лавочник пожаловался графу. Граф арестовал молодого человека: где шуба? Какая шуба? Какая-какая – из канадской лисы! Не было никакой шубы! Была! Не было! Была, розовая такая! Не было!

– За эту шубу его и повесили? – поторопил рассказчика Славик, не любивший натуралистические подробности. Да и появляться затемно в графских владениях было бы бестактно.

– В том-то и дело, – вздохнул Миша, – именно за шубу. Только за другую. Граф обещал простить несчастного влюбленного, если тот вступит в его лейб-гвардию и будет служить три года без зарплаты. У бедного графа все несут службу без зарплаты. А гвардейскому офицеру при форме полагается носить шкуру барса. Так вот, любитель девушек-манекенов и эту барсовую шкуру украл.

– Какой негодяй!

– Да, некрасиво. Потом следствие показало, что никакой он не влюбленный, а чокнутый эколог. У графа как раз началась мания величия, и он его повесил. Вначале пообещал отсрочку, если воришка публично откажется защищать права животных. Но тот уперся, и все тут! И, как Достоевский перед казнью, процитировал Нину Андрееву: «Не могу поступиться принципами!» Я это все к тому рассказал, что при твоей профессии может получиться отвратительная история. Она, как утверждает историческая наука, любит повторяться.

Воровских дел мастер подозрительно уставился на Мишу.

– Я вроде тебе ничего про себя не рассказывал…

– А мне и не нужно, я и так про твои воровские наклонности все знаю! – ухмыльнулся ответственный работник «Мамули». – Меня святой Дулькамара научил видеть людей насквозь…

Оказывается, когда-то Михаил попал по распределению в Чеховскую районную оккультную лабораторию на должность эксперта-алхимика первой категории. В его обязанности входило, помимо тестирования образцов эликсира молодости, написание агиографии старца Дулькамары, местной достопримечательности. Дело было хлопотное – молодой лаборант таскался за старцем по лесным чащам и оврагам, где тот проповедовал и иногда бодяжил в дыму и копоти свои снадобья, ночевал с ним то на сырой земле, то в каких-то чеховских норах прямо на песке и камнях, которые учитель называл «заповедными».

Когда Михаил окончательно одичал, старец посоветовал ему уволиться по собственному желанию из оккультной науки и подобрать для себя место силы. Ученик послушался и выбрал бензоколонку «Мамуля, заправь меня!». Праведник Дулькамара, посетовав на то, что для внутреннего совершенствования перекрестки больше пригодны, чем загрязняющие атмосферу заправки, принципиально не возражал. С тех пор Михаил и жил на автозаправке, наполняясь ее энергией и заодно зарабатывая пенсионный стаж.

– Я не думаю, что он был великий магистр. Скорее, обкуренный шаман-самоучка. Но талантом внушения он обладал и кое-чему меня научил. Например, языку птиц, – признался, потупив глаза, бывший лаборант. «Саншайн» наполнил его душу нежным теплом, и он готов был открыть душу новому другу. Славик понял его намерения и протянул новому приятелю руку на прощание.

– Погоди, – вдруг сказал Миша и, достав из бездонного кармана фирменного «мамулиного» комбинезона вычурную квадратную поллитровку с лейблом «Амаретто», протянул ее Славику. Тот было запротестовал, отказываясь от такого дефицитного сувенира, но Миша был непреклонен.

–Этот «Амаретто» тебя выручит, когда граф подстроит тебе западню. А он на такие дела мастер. Ты сам из бутылки не пей, а предложи отведать графу или его подручным. И выйдет полный шикардос!

И он прокуковал что-то, вызвав восторженный гвалт в дубовой кроне.

Славик бросил бутылку на заднее сиденье и дал газу, не оглядываясь на прощальные возгласы нового знакомого «Адью, дорогой друг! Я навсегда запомню этот день! Если будешь неподалеку – забегай! Отобедаем где-нибудь, в бильярд раскинем!»

А зря. Не успела машина скрыться за поворотом, как бензоколонка исчезла, как будто ее и не было. Остался только громадный дуб с расщепленной верхушкой, вокруг которого появилась низкая позолоченная решетка. А на дубе возник памятный, размером с фирменный поднос трактира «Рога и хвост» медальон с изображением надменного женского лица и трогательной надписью «Дорогой мамуле».

3

Как раз в ту минуту, когда рослый шеф дворцовой охраны Сантьяго Опанасенко, он же и секретарь графа, в остроконечной каске с графским гербом доложил о прибытии гостя, Головкин наконец-то справился с нервным тиком и отбросил мысли о самоубийстве. Уже много лет граф был подвержен приступам идиосинкразии, которая передалась ему от матери – женщины неистовой и неимоверно страстной. Каждое ее любовное приключение кончалось нервным приступом. А однажды даму, не разобравшись в ее общественной значимости, увезли в уютную швейцарскую лечебницу Аркхем, так как она убеждала метрдотеля ресторана «Крапчатый олень» в том, что является профессиональной убийцей.

Граф же, будучи, как и его отец, добрым семьянином, достигал нервного возбуждения вовсе не от флирта на стороне. Поводом мог стать косой взгляд или смешок, не говоря уже об оскорбительном намеке, но чаще всего Головкин срывался в ожиданиях каких-либо неприятных ситуаций.

Ознакомившись с голубиной весточкой от анонима N, граф почувствовал в голове щипковый инструмент типа электронных гуслей, который резонировал через левый глаз. Он сердито захлопнул окно, чтобы избавиться от ворон, которые самозабвенно орали в парке в такт звуковым трелям в голове. И в этот момент задвигались его руки, они стали необычайно подвижными – теребили одежду, хлопали по груди и дергались сами по себе… Эти ожившие конечности наводили на графа страх. И было от чего: судя по записке, приезд экстравагантного гостя сулил графу неприятности. Да еще не обычные деревенские, а с криминальным оттенком.

То, что приезжий оказался воришкой, Илью Гавриловича не смутило и лишь прибавило забот. Воров он регулярно вешал, начиная с самого первого, по профессии скотника, которого граф возвысил до звания младшего сержанта-гренадера. И который, нарушив устав, украл шесть господских серебряных ложек и даже покусился на адмиральский кортик. Хотя любой военнослужащий знает, что ношение кортика положено, начиная с офицерской должности. Кстати, ложечки, как и шкура канадской лисы, до сих пор находились в розыске.

Но посетитель Печорин, он же якобы Борзов-младший, оказался воровских дел мастером, то есть носителем черного берета с черепом и отмычками, что делало его визит общественно значимым. Во-первых, он был известной фигурой в славянском преступном мире, хотя и не относился к его священным львам или, на индийском жаргоне, коровам. Во-вторых, его уважали романтические грузинские авторитеты. Когда-то грузины собирались и во владения Ильи Гавриловича подселить своего «королька» и открыть игорный зал с тайским борделем. Но граф инициировал кастрюльный марш сельских феминисток, и незваные гости, убедившись в низкой рентабельности местного бизнеса, убрались восвояси. Наконец, Печорина не трогали «чехи». Вряд ли эти парни из горных станов кого-то боялись, но предпочитали со Славиком не связываться. Очевидно, за ним кто-то стоял. Правильнее было сказать «стояли».

«Повесишь такого на свою голову», – нервно размышлял граф. Хотя в приступе мании величия он мужественно отбрасывал любые сомнения.

Напрашивался аналогичный встречный ход. В прошлом месяце, когда Головкин, слушая ирландский альбом «Zooropa», доедал сэндвич с ветчиной, появились с визитом два типа в черных очках со специальными инфракрасными фильтрами. Один был высокий и худой, второй – маленький и тучный, оба в одинаковых черных костюмах и черных начищенных ботинках. Одним словом, типичные «люди в черном» и с удостоверениями сотрудников спецслужб.

– Маньяки в деревне есть? – мрачно осведомился высокий агент.

– Незарегистрированных нет, – сбивчиво выпалил граф, хотя и зарегистрированных тоже не числилось. Маленький агент недоверчиво ухмыльнулся.

Гости обнюхали все закоулки дворца и парка, сфотографировали и обмерили Собачий холм, и даже взяли пробу земли возле погребения знаменитой в свое время суки Матильды. И исчезли на двухдверном маслкаре, оставив черную визитку с пожеланием «звонить по каждому подозрительному поводу». Естественно, монстр на колесах тоже был кромешно угольной расцветки.

«Нет, беспокоить этих парней мне пока не с руки, – раздумывал Головкин, взвешивая варианты. – Допустим, я найду безболезненный повод для казни вора, но от этой публики потом не отвяжешься… Что, если бросить его на съедение диким зверям?»

Своих свирепых животных у графа не водилось, но в местной «Гиппопотамии» наверняка можно найти парочку работоспособных львов. Достаточно всего недельку подержать чудовищ на рыбной диете, потом организовать вору экскурсию-сафари по местной фауне… А дальше дело техники, как сказал бы шеф-повар деревенской заготконторы «Заходи – обглодаем», сортируя свежую расчленёнку.

Кроме того, в позапрошлом месяце в деревне гастролировал «Кэт-хауз» Афанасия Львова-Черного. В задушевной беседе во дворце за картами и кофе с ликером лучший, по его словам, ученик Куклачева пожаловался графу, насколько бесперспективно работать с кошками. Это ленивые существа с кучей комплексов, особенно черные и дымчатые. На них, по его словам, не напасешься кошачьих консервов, а один кот-неудачник по кличке Ганнибал Лектер даже стал выпивать и в конце концов сошел с ума. Львы такие же идиоты, подытожил он.

– Ах, если б я мог приобрести в кредит парочку тигров! – и Львов-Черный вздымал искусанные руки к высоком потолкам графского кабинета. – Как бы я с ними схватился в неравной схватке… Знаете, какой мною придуман оглушительный рекламный ход? На представлениях будем страховать зрителей на случай смерти от страха. Бесподобно, а?!

Идею страховки склонных к инфаркту и нервным припадкам зрителей Головкин одобрил, а вот ролевая игра с таежными хищниками показалась сомнительной затеей. К тому же дрессировщик так налегал на ликер, что граф не удивился бы, получив известие, что тот обанкротился и повторил трагический путь Ганнибала Лектера.

Да, надо будет при случае дать поручение Анониму составить послужной список кровожадных особей в «Хищных тайнах Гиппопотамии». В перспективе в угоду зрителям можно будет разнообразить казни гладиаторскими боями с млекопитающими.

Но виселица все-таки была предпочтительней. Одни слова «приговорить к казни через повешение» и «на рассвете повесить» уже ласкали душу графа. Он словно снова превращался в кудрявого мальчугана, снова открывал свое сокровище – «Щелкунчик и Мышиный король» в старинном телячьем переплете с золотистым обрезом. С каким наслаждением читал маленький аристократ историю о том, как крысы сожрали лучшую королевскую колбасу. Именно за это опечаленный отсутствием обеда монарх отправил каждую десятую мерзавку на виселицу.

А в кабинете напротив портрета героического адмирала Илья Гаврилович повесил аллегорию «Сорока на виселице» Питера Брейгеля-старшего, которая олицетворяла одну мудрую вологодскую пословицу «Дорога к виселице ведет через веселые лужайки с девушками». Хотя эпизод с крестьянином, присевшим неприличной позе в углу картины, казался ему перебором.

«Ну хорошо, а за что я его повешу? Нужен строго законный повод», – уныло подумал Головкин и хотел погрызть ногти, но пальцы не слушались и судорожно барабанили по губам.

Шеф дворцовой охраны терпеливо ждал решения хозяина, поглаживая рыжий лоб невозмутимого графского пойнтера Ибраила. Если Илья Гаврилович поманит в пространство указательным пальцем, украшенным старинным армянским перстнем, то визитера можно впускать в дворцовые покои. И наоборот – спустить с помпезной дворцовой лестницы, если большим пальцем граф резко укажет вниз.

Впрочем, в некоторых случаях пальцы аристократа выдавали более сложные комбинации. Так недавно получилось при посещении дворца флегматичной эстонской Лизой Вик, представительницы благотворительного фонда «Стюардессы Прибалтики, исчезнувшие в Бермудском треугольнике». Тогда граф соединил большой и средний пальцы на одной руке, и Опанасенко решил, что граф собирается предложить Вик остановиться и погостить во дворце одну-две ночи. По слухам, когда-то графиня тоже работала модельной стюардессой где-то в Скандинавии.

Но, оказывается, требовалось лишь уточнить размер запрашиваемого пожертвования. Пришлось шефу дворцовой охраны надеть лицо идиота, наступившего на собачьи фекалии, и виновато раскланиваться перед графом, прижимая руки к ляжкам на прусский манер. А эстонка, походкой напоминавшая муху после зимней спячки, получила чек на половину суммы за вычетом кэшбека.

– Ну что же поделаешь, Сантьяго, подавай сюда этого негодяя, – и граф обреченно сложил ладони в молитвенном жесте. Опанасенко строевым шагом покинул хозяина, и через секунду в кабинет влетел Печорин. Он словно прятался за дверью и, как и Опанасенко, только ждал необходимой команды.

– Ваше сиятельство, я дико рад поприветствовать вас! – забыв поклониться, Славик восторженно тряс руки графа. – Представляете себе – вы первый граф в моей жизни!

И в порыве чувств Печорин хотел прижать графа к груди. Но Головкин предусмотрительно отпрыгнул назад. Прошлой осенью в аналогичной ситуации, когда у него неофициально гостил руководитель белорусской делегации некто Георг Милославский, с жилетки графа пропал мальтийский орден госпитальеров. Как и серебряные ложечки, орден до сих пор находился в розыске.

– А до меня тебе попадались одни лишь бароны и виконты, – сострил граф.

– Что вы, граф, баронов тоже не было, хотя я постоянно высматриваю их в толпе, – расплылся в улыбке Славик. Он с любопытством оглядел обстановку кабинета: голова мрачного кельтского идола соседствовала с обломком античного сосуда из Геркуланума, коллекцией африканского оружия и черепом с идеально ровной дырой на лбу. Стену украшал великолепный портрет адмирала, которого мастер изобразил с худощавым мужественным лицом и стальным взглядом. Ладонью в кружевной манжете предок графа грозно сжимал рукоятку кортика.

Но когда взгляд вора упал на картину, висящую на противоположной панели, он напрягся. В его понимании украшать стены изображением виселиц или гильотин, да еще в компании со зловещей сорокой было не к добру. Не зря художники ренессанса частенько рисовали мадонну с птичкой на руке в качестве символа того, что в будущем рок сулит Иисусу страдания и печальный конец.

Впрочем, удачливому вору было не привыкать к зловещим намекам судьбы: и у нее бывают промашки и заблуждения. Ну, а если обстоятельства припрут так, что на горизонте замаячит петля висельника, у него была наготове такая фразочка: «Еще минутку, господин палач». Говорят, так любил говорить один неунывающий призрак, прогуливаясь ночами по Гревской площади в Париже.

– Ах, какой миленький песик, – кивнул Печорин в сторону пойнтера. – Он тоже носит благородный собачий титул?

– Конечно! Разве ты не видишь, какой у Ибраила подъем ноги? Тонкая лодыжка – признак породы… Что, супостат, выпьешь со мной? В наличии шабли, мятный коктейль со льдом, виски «Белая лошадь» или островной вариант. А, может, по «Зубровке»? – предложил граф.

– А выпьем! – воскликнул вор. – Мы люди неплохие, как вечер мы бухие… Винцо для кацо, как говорят в Неаполе!

И они ударили по шабли и закусили ломтиком яблока.

– Ну, а теперь хватит играть вокруг да около, милый друг! Нам все известно! – граф окончательно взял себя в руки и вызывающе посмотрел на Печорина. Для убедительности он уселся в кресло и закинул ноги на стол. Славик решил не отставать и, сдвинув рекламные проспекты и зажигалку в виде кольта 45 калибра, присел на журнальный столик в стиле какого-то Людовика.

– Простите меня, сиятельный граф, что сразу не признался. Да, я несчастнейший из людей, ибо выбрал профессию вора. В знак примирения я готов немедленно застрелиться!

И Славик схватил было кольт, но граф сделал предупредительный жест, скрестив руки на груди. И вор продолжил:

– Уже с раннего детства я начал постигать азы этой проклятой профессии и прибегать к мелкому воровству. И в наказание мой добрый отец прятал игрушки, хотя надо было меня хорошенько выпороть и поместить под домашний арест. Но, увы, папаша был неграмотный и ни разу в жизни не открывал книгу доктора Спока…

– Болван твой жестокий отец, – растроганно сказал Илья Гаврилович, – моя матушка не расставалась с этой удивительной книгой!

– Естественно, я стал остервенело воровать еду и игрушки в торговых моллах и специализированных лавках. Нас была целая банда. Мы не гнушались посещать даже магазинчики «Четыре лапы» и «Кеша на Гавайях»!

– Да, я помню эти ужасные времена. Таблички на улицах и в переходах «Осторожно, в супермаркетах работают карманники», объявления по телевидению и радиоточкам, кошмарные ночные сирены и вой собак. Надо было сразу тебя повесить!

– Не говорите, граф, я рос таким подонком!

– Кстати, ведь тогда еще постоянно пропадали ведра. Как сейчас помню: манехинские воруют ведро у трухинских, трухинские тырят в Бертолетовке, а местные – снова у манехинских… Когда они успевают украсть и зачем, непонятно… Уже по десять ведер у каждого в запасе, а они все воруют. Коллекционеры… И ужасно довольны своими подвигами! Да, были времена – сколько рук поотрубали!

– О времена, о нравы! Помните, граф, у Вийона:

Когда ни вера, ни закон ни впрок,

Когда ты – вор, слывешь совсем пропащим,

Куда несешь ты золота мешок?

В таверну, прямо к девочкам гулящим.

При воспоминании о «гулящих девочках» глаза графа шаловливо блеснули. Он вспомнил, как в Марианских Лазнях он гулял как раз с такой… Тогда он еще стибрил в отеле изящную дверную карточку с двумя надписями. На одной стороне было написано «ПРОШУ НЕ БЕСПОКОИТЬ», на другой значилось «ПРОШУ УБРАТЬ КОМНАТУ». Вывешивая ее на наружной стороне двери кабинета, Головкин таким образом регулировал во дворце поток посетителей.

– Наверное, просьба убрать комнату у тебя должна вызвать профессиональное любопытство… Так и тянет зайти в опустевший гостиничный номер? Или ты, как и отец, грамотой не владеешь?

– Увы, ваше сиятельство, с трудом могу я отличить женскую туалетную комнату от мужской. Только по юбочке или панталонам. А на табличках с просьбой об уборке, как правило, рисуют пылесос или служанку с пипидастром, – Печорин скромно промолчал, что владеет не только русской грамматикой, а знает еще и английский, и итальянский жаргонами. – При воровском обучении важнее поставить каллиграфию рук и ног. Впрочем, голова – вещица тоже не лишняя.

– И где же ты обучался, негодник? – сказал граф, указывая на «Зубровку». Вор налил и нарезал яблоко.

– Сбежав из домашней одиночной камеры, я поступил в школу мелких карманников в Дважды-Дванте. Когда арестовали нашего директора, я в Трижды-Тринте продолжал учение. После получения красного воровского диплома меня без экзаменов пригласили в престижный мафиозный колледж на Пять-ю-Пятце. Факультативно прошел курс МБА «Семью семь для медвежатников». И сейчас подумываю о диссертации.

– Ха-ха-ха, шуточки будешь шутить?

– Простите, граф, грешен. Как говорил один из моих учителей, веселый джентльмен Фейгин, даже в самые трагические времена с Олимпа частенько раздавался божественный хохот. В его лондонской шайке я научился курить трубку и чуть не пристрастился к джину, но самое главное – стал блестящим карманником. Тем более, что других вариантов не существовало: посредственных учеников Фейгин нещадно порол. А если и порка не помогала… Вы сами знаете, каким бывает воровской конец!

– Знаю, несчастный, как и все жители деревни. Танцы под виселицей – их любимое развлечение, – и граф кивнул на картину с сорокой, на которой крестьяне весело отплясывали в ожидании шоу. – И что же, после скучного сырого Лондона тебя потянуло на родину? К русскоязычным девочкам из баллады?

– Меня потянуло на юг, ваше сиятельство. В Фуоригротте, близ Неаполя, как раз открыли колледж для воров. И начальником этого заведения назначили знаменитого Винченцо Перуджу, похитителя «Джоконды».

– Что-то припоминаю…

– Конечно, вы не могли не слышать, дорогой граф! Благодаря мастерству наставника наша школа чрезвычайно процветала. Скоро число краж в Неаполе достигло устрашающих размеров.

– Вот-вот, вспомнил. Тогда-то и украли мой бумажник. Правда, эта неприятность произошла в Лувре.

– Простите нас, сэр, – потупился Печорин, – зачастую нашего шефа прямо-таки ностальгически тянуло назад к «Джоконде». Обычно его сопровождали ученики или, как он привык нас называть, адепты. А проживание в Париже недешево. Там я попался в первый раз…

– И поделом – каждый труд требует награды. А как бы ты прославил свой малопочтенный род, если бы тебя повесили в самом Париже!

– Что вы, ваше сиятельство, французам больше по сердцу гильотина. Правда, последние годы она ржавеет без пользы – там, как и в Британии, отменили смертную казнь. Что же касается моих грешных дел, я в полной мере оценил церемонию награждения через римские каменоломни. И решил больше никогда не попадаться. С тех пор держу слово!

– Я меня таких глупых запретов нет, и ничего попусту не ржавеет, – заверил его граф и сделал такое выражение лица, словно собирался объявить новый политический курс. – Могу казнить столько, сколько хочу и кого хочу, а могу проявить снисходительность. Конечно, в разумных пределах. Это право – одна из пяти отличительных черт настоящего аристократа.

– Увы, ваше сиятельство, настоящие воры, в отличие от графов и баронов, редко бывают снисходительны. Но и у нас есть свои правила: мы придерживаемся целибата и стараемся не грабим население с низким прожиточным уровнем жизни. В былые времена запрещалось воровать пищу у животных, но теперь, когда хищение предметов роскоши стало обычной практикой, эта норма устарела. А, простите, что еще выделяет знатного аристократа в обычной толпе? Ношение крупных бриллиантов?

– Это китч, позерство! Истинного аристократа отличают превосходная родословная, подтверждаемая документами и артефактами, подагра и утонченная, несколько женственная лодыжка. А последнее время прибавилась и бедность. Но не думай, что ты получишь возможность откупиться. И не надейся!

– Тогда предлагаю вернуться к снисходительности, – попросил Славик, покосившись на картину с виселицей. Потом он налил в квадратные бокалы виски, что не вызвало возражений графа.

– Моей милости заслужить непросто, – взглянув на портрет адмирала, горделиво отчеканил Головкин. – Ты хвалился, что высочайший мастер своего дела. Как, примеру, Марадона или китайский теннисисты. Я имею в виду, конечно, пинг-понг.

– Скромно промолчу, ваше сиятельство. Хотя у аргентинца, кроме ног, была еще и божественная рука, а у меня обычные крестьянские лапы.

– Так вот, я собираюсь тебя испытать. И если ты докажешь свое мастерство, то вольному воля. А если оконфузишься, то познакомишься с моим палачом, у него как раз дочка на выданье. И будет у тебя незабываемая свадьба и целых три дня веселья. В первый день – китайская казнь. Это когда тебя расфилеют на тысячу кусочков, но не до конца. Надо же оставить что-то на следующие дни…

– Дорогой граф, так хорошо сидели, и на тебе! После поговорим про свадебные торжества, давайте лучше перейдем к делу, – обиженно сказал вор, беря в руки бутылку оливкового оттенка с односолодовым виски «Jura». – Как будто я отказываюсь… Что за задания вы для меня выдумали? Только давайте самые трудные, иначе мне после Лувра будет неинтересно.

– Прекрасно! – и граф поднес бокал к губам, ощутив тончайший аромат оленьего навоза. Его отец, почетный член земского комитета по скотоводству, обожал запах коровьего «повидла». По его распоряжению вентиляционную трубу провели из хлева непосредственно в спальню. Спустя сорок дней после смерти родителя Головкин заткнул вытяжное отверстие, но с годами его охватывало желание снова ощутить забытые запахи из детства: сладковатый душок от камешка карбида кальция или «мокрый» запах болотной пиявки. Поэтому и любил граф посидеть у камина с односолодовым виски, вспоминая отца, который здесь же в гостиной сушил сапоги, залитые кровью жертв первой осенней охоты…

– Для начала ты должен украсть из конюшни, которую крепко охраняют мои спецы, «золотую» лошадь. В следующий раз поручу тебе принести обручальное кольцо моей любимой жены – женщины строгой и добродетельной. Хотя и со странностями, – граф поежился, словно от холода. – В перспективе я планирую возвести ее в сан святых. Осталось соблюсти некоторые формальности: подобрать свидетелей ее чудес, уволить пастора, который вздумал мне возражать, составить список гостей священной церемонии…

– Граф, я все понял. Но хочу предупредить, что чудеса и пастор не относятся к моей компетенции.

– Догадываюсь, висельник, как ты относишься к духовным вопросам, и не собираюсь тебя утруждать. Ты бы лучше третьим заданием обеспокоился. Но я решил, что последнее поручение ты получишь только в том случае, если благополучно справишься с первыми двумя. И я смогу тебе доверять. Хотя до чего я договорился – приблизить к себе прожженного вора?!

– Да ладно, ваше сиятельство, не стоит беспокоиться. Ешь пирог с грибами да держи язык за зубами, как говаривал сеньор Перуджа. Хотя по-итальянски звучит не совсем в рифму, у них принято выражение «с трюфелями».

– Недели тебе хватит, мафиози?

– Что вы, обожаемый граф, за пару ночей управлюсь. На посошок?

4

Источником ценных сведений всегда служили деревенские кабаки, и воровских дел мастер припарковал свой автомобиль у трактира «Рога и хвост». Как всегда, в вечерние часы он был забит разношерстной публикой, которая за даровую выпивку готова была выложить любую приватную информацию о местном бомонде. К слову сказать, граф не был сторонником ограничений свободы слова, что однажды послужило поводом для чистосердечного доноса одного оппозиционера, почитателя Павлика Морозова, в метрополию.

Первый же собеседник Печорина, бертолетовский почтальон по прозвищу «Всегда звонит дважды» похвалил безупречный вкус графа, который в числе научно-популярных журналов «Maxim», «Игромания» и «Вокруг света» выписывал и «Скаковую газету». Вместе с тем, он чуть-чуть дулся на Илью Гавриловича за то, что тот отказался записать его на курс «Школа верховой езды». Поэтому почтальону по-прежнему приходилось развозить почту на стареньком мопеде.

По словам местного доктора Ионы Ионыча, который регулярно получал в трактире водку, пиво и прочие медикаменты в долг, ему приходилось неоднократно осматривать лошадей в конюшне графа. Их было около десятка, но какая из них могла быть золотой и как ее отличить от остальных, он не разбирался. Когда Печорин попросил Ионыча набросать план постов охраны по периметру конюшни, тот отказался, сославшись на слабую память и незначительное познания в картографии. В целом доктор дал высокую оценку графскому интеллекту: о каких бы тонких материях не заходил разговор, он всегда мог поддержать его. Шла ли речь о подагре и средствах ее лечения, Головкин легко переходил с латыни на суржик, проявляя редкую осведомленность в народной медицине. А если речь заходила о лошадиным заводе, то он запросто говорил и о лошадиных заводе и пристрастиях.

Проститутка Тимофевна, которая осела в местных краях с незапамятных времен, подтвердила, что в графских конюшнях «есть конь – что ни шерстинка, то серебринка, а во лбу светел месяц». Это она разузнала, когда они однажды июльской ночью купались с графом на лошадях голышом. Еще она пожаловалась, что во дворце прекратились представления французского конного театра «Зингаро», во время которых Тимофевна неплохо зарабатывала в твердой валюте. И после этого сообщения бедная женщина махнула залпом шампанское и разрыдалась.

А вот беседа с гривастым малым и, судя по заоблачному выражению глаз и огрызку карандаша за ухом, местным поэтом-компьютерщиком сложилась бестолково. Заказав жбан крепкого пива, гривастый долго рассказывал, как по ночам граф иногда катается в красивой карете, запряженная тройкой призрачных белых лошадей. И якобы любой человек, который согласится на предложение сесть в нее, бесследно исчезнет. И больше его никто никогда не увидит. В конце монолога гривастый перешел на рифмованный слог, завывая в экстремальных моментах повествования…

Уже собираясь на выход, Славик поймал внимательный взгляд из-за огороженного занавеской столика. Вначале вор подумал, что за ним ведется слежка. Достав ручное зеркальце, он узнал наблюдателя по белому лицу. Им оказался библиотекарь Кахаберыч. Интуиция подсказывала Печорину, что библиотека – это идеальное место для сбора информации. Наверняка Кахаберыч кое-что слышал о «лошадиных» тайнах графа. И вор с дурашливой улыбкой направился в сторону занавешенного столика.

– Вы с ума сошли! – испуганно остановил его библиотекарь. – Сядьте вот там. Боком ко мне.

Агентов зорко огляделся по сторонам. Вор тоже осмотрел присутствующих – до них никому не было дела. Кто, как ни он, мог бы моментально выявить скрытое наблюдение. Но Славик не стал спорить и занял место за соседним столом.

– В отличие от меня закажите кофе и пирожные, – громко прошептал Агентов и, отломив кусочек бублика, отхлебнул чай. – Разговаривайте, не поворачивая ко мне головы. Вы в большой опасности. Они никогда не убивают знакомых, а выбирают случайных людей.

– Кто?! – Печорин тоже перешел на драматический шепот. Ему и в голову не приходило, что в местной социальной среде таится столько угроз и заговоров.

– Они… Но меня эти люди не трогают, я – табу! Есть соответствующая бумага.

Вор замолчал, обдумывая ситуацию. При такой степени конспирации беседа могла потерять логику. Но он ошибался.

– Ты, приятель, собрался на скачки, раз интересуешься лошадьми его сиятельства?

– А чем тут еще заняться?

– Одобряю, хотя сам я никогда не участвую в скачках. В юности меня определили в кавалерию, мы соревновались всегда в военной форме с золотыми эполетами. Красота! Но на английском дерби в Эпсоме, где русская сборная побывали на гастролях, я сшиб насмерть суфражистку Эмили Дэвисон. Даже король был в курсе.

Он замолчал. Славик краем глаза заметил слезу на пухлой щеке Агентова.

– Ее лицо преследует меня до сих пор… Иногда появляется желание повеситься или наглотаться газу, но некогда. К тому же я никогда не теряю присутствия духа. Думаю, что я вам помогу. Моя услуга обойдется в девятьсот девяносто долларов. Деньги вперед.

Славик кивнул и достал пачку денег.

– Вы что, идиот? Не считайте деньги на виду у других посетителей, мы не уйдем отсюда живыми!

– Простите за нескромность, – вору было совсем несложно отсчитать деньги, не вынимая из кармана. Причем существовали разные способы счета: для четырех, трех и даже изящная комбинация для двух пальцев. – Сдачи не нужно.

– Все точно, – неуверенно ответил вору Кахаберыч. Он тоже попробовал пересчитать деньги одной рукой, но запутался и рассыпал бумажки.

– Первый и самый важный момент: граф испытывает особое расположение только к истинным знатокам и даже может подыграть им. И здесь есть два подпункта. Вы должны хорошо запомнить имя знаменитой кобылы Кинчем, которая одержала больше всего побед и ни разу не проиграла. Илья Гаврилович иногда просит уточнить год ее рождения. Запомните, кобыла появилась на свет в 1874 году от Рождества Христова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.