Александр Бубенников
Коды жертв и убийц

Глава 1

Снова во время бессонницы он, вместо того, чтобы силой воли заставить себя уснуть, каким-то странным внутренним толчком пытался связать и понять несколько разнородных «исторических фактов», которые с некоторых пор не давали ему покоя. Два ключевых понятия и императивные глаголы – связать и понять – были в играх его бодрствующего во время бессонницы ума основополагающими, в значительной мере, парольными и кодовыми. А что давало толчок ночным бессонным размышлениям и глубокомысленным измышлениям? Так это дневные разговоры со своими учеными коллегами и наслоение современной жизненной шелухи на фундаменты человеческих судеб, так или иначе связанных с душевным и плотским здоровьем, со смертью и даже с загробным бессмертием души.

Иван Николаевич в своем желании связать и понять нечто непостижимое для заурядного разума и сознания всегда себя подстегивал или даже одергивал, когда заносило на опасных поворотах мысли: должен же быть какой-то простой или тайный смысл происходящего, со связью его с прошедшем. И даже, возможно, прорастанием того, что происходит сейчас, в быстротекущем миге, в будущее, при условии, настоящее не захиреет, не накроется медным тазом через одно-два мгновения. Легко и естественно думать о жизни, смерти и даже бессмертии призывала живая мысль, живое не затухающее ни на один миг в размышлениях сознание.

А что-то его ведь вышибало из колеи легких и естественных размышлений о здоровье и нездоровье, жизни и смерти, когда он вдруг, словно по щелчку в памяти переключался на темные истории с гибелью коллеги и родичами его институтского друга, на шесть лет старше его по возрасту, Владислава Антоновича с многозначительным замечанием:

– Психология единичного и массового сознания – дело тонкое и тёмное, где чёрт ногу сломит… Только лечение души и плоти нетрадиционными медицинскими средствами вызывает дикое сопротивление официальной науки со всеми признанными научным сообществом академиками, членкорами, докторами и профессорами… Вот у меня родичи и знакомые нетрадиционно лечились аудио-матрицами – и был результат излечения, хоть и парадоксальный. Сам вот думаю подлечиться с помощью матриц после трагической гибели Демарина, хотя и о негативных результатах «самолечения» матрицами тоже наслышан.

Отслуживший в армии три года до поступления в престижный московский институт Владислав Антонович Спорик называл себя «шестидесятником» из того поколения отряда подвижников, воспитанных на песнях Окуджавы, Высоцкого, Галича, на стихах поэтической эстрадной диссидентской плеяды, определявших лицо поколения Евтушенко, Вознесенского, Бродского. Вступив в партию ещё в армии, он был в своё время и секретарём партбюро факультета, и замдекана по старшим курсам, и до того, как стать деканом, оказался последним секретарем парткома в сорокалетней истории вуза, созданного на базе физико-технического факультета МГУ, «боевым и верным делу Ленина солдатом партии», до самого последнего мстительного указа неудачливого, недалекого, говорливого генсека Горби, распустившего коммунистическую партию своим президентским указом из-за обиды на «предавших» его партийных коллег из ГКЧП.

Владислав Антонович, также, как и Иван Николаевич, легко и естественно рассуждал о жизни и физической смерти, как о чем-то неизбежном и неприятном в невероятно быстротечной и отчасти горькой земной человеческой судьбе. Но всегда у коллег был в запасе козырный козырь в рукаве, позволявший им свысока смотреть на жизненные дрязги, временное нездоровье, потерю на какой-то срок взрывной пробивной энергетики для свершения общеполезных значимых дел, чтобы устыдиться своей текущей временной плотской или душевной немочи. Они как-то после футбольного матча ветеранов-преподавателей разных факультетов признались друг другу почти синхронно в пробуждении дремлющего потока сознания: «Какая глупость думать о смерти, занимать голову мыслями, если можно «как бы на время» отогнать надоедливую старуху-смертушку с косой от себя на какое-то время? Если можно вот так запросто и жизнеутверждающе сыграть в мини-футбол, «дыр-дыр» в зале или на снегу и на морозце, как в добрые студенческие времена».

А у Спорика был еще и запасной вариант: поздней весной и летом с осенью оттянуться от текущих забот на яхте. Благо, что яхт-клуб находился в Водниках, до которого можно было дойти пешком или две остановки на электричке. Многие в институте увлекались парусным спортом, имели разряды, были и мастера спорта, совмещающие дела большой науки с яхтовой забавой, от кандидатов до академиков, например, Володи Фортова. Но суперзвездой яхт клуба был мастер спорта, или даже мсмк Демарин, приятель Владислава Антоновича и Ивана Николаевича. А в один темный зимний вечер неизвестные жестокие бандиты убили мастера спорта по парусному спорту, победителя многих соревнований Демарина. Позарились на его шикарную турецкую дубленку, привезенную с соревнования парусников в Средиземном море, и лишили жизни. Оставили истекающей кровью, без верхней одежды суперзвезду на льду в мороз.

Нет уже на белом свете Владислава Антоновича, как и нет инициатора создания аудио-матриц и «лженаучной концепции волнового генома», после гибели восходящей суперзвезды парусного спорта Демарина, много с тех памятных лет утекло воды, многие и многих героев повествования поглотила молчаливая река под названием Лета.

Памятливый Иван Николаевич полнил свою память не тяжкими мыслями о непреложности смерти, а некими живыми и отчасти парадоксальными воспоминаниями о своем коллеге Владиславе Антоновиче, или Владике. Когда они уже перешли с излишне вежливого, официального «выкакния» на «ты», он спросил:

– Владислав Антонович, как тебя легче именовать одним именем без отчества – Владислав или Влад?

– Владик. Коротко и ясно, с вызовом мерзостям текущей реальности.

– Хорошо, – пожал плечами Иван, – Владик, так Владик… Только нет в этом, уважаемый коллега, какого-то налёта детскости и шарма подросткового?..

– А я и есть по своему неунывному духу оптимистичный подросток-хитрован, с вызывающим поведением. Разве ты, Иван, не заметил это?..

– Заметил, конечно, заметил.

– А когда заметил?..

Иван Николаевич хотел выложить свое наблюдение сразу, но решил повременить, сказал многозначительно, напуская тумана:

– Я тебе это, Владик, скажу попозже, когда отточу свои мысли на этот счёт. Не возражаешь?..

– А чего возражать-то, Иван… Подростки-хитрованы – существа мобильные и шустрые, иногда и вызывающе нагловатые, чтобы скрыть свою чрезмерную генетическую застенчивость и свои внутренние комплексы… Об этом тебя заранее предупреждаю в прелюдии зарождающейся мужской коллегиальности тире дружбы… Вижу, ты улыбаешься своим мыслям…

Как тут было не улыбаться Ивану Николаевичу, если он вспомнил, как после прослушиваний песен Высоцкого, уже после смерти барда-менестреля, Владислав Антонович, сам вставал и призывал всех присутствующих слушателей его магнитофонной ленты почтить память гениального автора. Но тут же с легким укором добавлял:

– Конечно, не все гениально у него, как говорится, где шампанское, где бормотуха, а где и вовсе политура, или смесь шампанского с политурой… Только излишнее поклонение Володе, создание культа знаковости его имени, песенного творчества лично меня бы поставило в неловкое положение… Когда все будут вставать в честь его памяти после прослушивания песен, я бы тогда продолжал бы оставаться диссидентом… И не вставать со всеми, не идти строем под знаменами поголовного признания барда, всегдашний диссидент в моем лице знает о политуре в творчестве гениального Володи и его сильнейшей алкогольной и наркотической зависимости и недостойном желании «грести деньги лопатой» под себя…

Иван Николаевич тогда жестко с напором спросил:

– О смеси шампанского с политурой ты сам додумался, или этот образ откуда-то позаимствован?.. Источник есть?.. Откуда ноги растут у него?..

Тот скривился, застенчиво покраснел, но прервал затянувшееся молчание тяжело давшимся ему вынужденным признанием:

– Какой-то хмырь по «Свободе» так выразился общо и зло о творчестве Высоцкого… после его смерти или до – вот этого я уже не помню… Но суть уловлена точно с присутствием политуры для алкашей… Секретарю партбюро фака трудно признаться, что в его лице подтверждается действенность поговорки о пользе русской богатырской интеллектуальной забавы: «Ночная забава есть на Руси слушать «Свободу» и «Би-Би-Си».

А еще Иван Николаевич неожиданно вспомнил другое парадоксальное, душещипательное признание Владислава Антоновича: «Я – не эгоцентрист, а подкаблучник». Они тогда были ещё кандидатами наук и доцентами. И вспомнил обстоятельства сказанного при путешествии с женами на малую родину свою в дом своей бабушки – с ночевкой – и на шашлыки на битых «Жигулях» Ивана Николаевича. Удивило его, что жена институтского коллеги, Римма, всё время предлагала ему за рулем ириски из кулечка. Он вежливо отказывался, намекая на то, что не хочет отбивать аппетит перед шашлыками. Ведь надо было заехать к хорошо знакомому директору мясокомбината, чтобы купить там парной говядины – и оттуда прямиком на речку для приготовления на костре шашлыков…

Говядина была закуплена. Машина была остановлена у деревенского магазинчика, где продавались отменные сухие красные болгарские вина «Мельник» и «Гымза». В решительный момент оплаты за полдюжины бутылок «Красницкого» Иван Николаевич выразительно глянул на коллегу: мол, нет ли у того желания разделить финансовую нагрузку на легкий алкоголь на паритетных началах?

Тот замялся, почему-то показал свой пустой кошелек с копеечной мелочью и признался:

– Римма с первого дня женитьбы ограничила мою финансовую свободу, намекнув, что в моей новой семье все деньги, заработанные мужем, должны находиться в руках у его новой жены с пасынком на руках… А старые порядки должны быть похерены отчимом категорическим образом…

– Это как – похерены старые порядки, зачем, в силу чего?..

Вот тогда-то и впервые прозвучало загадочное определение тайны:

– Я – не эгоцентрист, а подкаблучник… Вынужденный подчиниться обстоятельствам… Детали после шашлыков Римма сама тебе разъяснит…

Специалистом по процессу изготовления шашлыков на природе, разведению костра с требуемой интенсивностью пламени, он был первоклассный. Может быть, Римма считала, что труды узкого специалиста-повара по части изготовления шашлыков тоже надо учитывать в качестве пая в компании потребителей шашлычного мяса и сухого вина?.. После окончания трапезы Римма подошла к Ивану Николаевичу и сказала на чистом голубом глазу, что подкаблучником она сделала мужа только по одной причине: тот должен оплачивать алименты на ребенка в старой семье и поддерживать уровень достатка новой семье. Вот отсюда корни «режима экономии», задействованного даже во время их авто-путешествия на природу. «Я же заметила, что вы принципиально не берёте ирисок. Этим вы как-то подчеркиваете свою высокую эстетическую независимость от быта и наше сложное положение с финансами». Иван Николаевич грустно покачал головой и сказал в ответ: «Ничего я не подчеркиваю. Просто ирисками «золотой ключик» в детстве насытился досыта, вот и всё…»

– «Возьмите хоть одну ириску, всего одну ирисочку, Иван Николаевич, ради бога, уважьте даму…»

«Вот какая странная навязчивая жена у институтского коллеги, – мелькнула у него в голове обжигающая мысль, – считает, что пай одной ириской и трудами специалиста по шашлыкам покрывается, но это вряд ли». Он сказал со сдержанной улыбкой: «Спасибо, как-нибудь в другой раз. Не берите в голову, Римма, главное, что шашлык с сухостоем удался. Иначе ночлег на новом месте будет отягощен неприятными сновидениями».

Почем-то Владик притягивал к себе коллег – ведь он знал поименно всех преподавателей института – несмотря на клеймо подкаблучника, которым заклеймил себя сам? Наверное, потому, что был открыт для общения, невероятно контактен и естественен, и об этой тайне «подкаблучника» он поведал только одному человеку. Может быть, какие-то тайны своей судьбы он поведал каким-то другим людям, но ничего этого Иван Николаевич знать не мог. Ему достаточно было знать только одну тайну, и этого было достаточно, чтобы не врубаться в водоворот других тайн и неприятностей Владика, которому хватало выдержки преодолевать с непроницаемым лицом все барьеры-препятствия и неприятности в жизни. Он часто по делу или просто от хорошего настроения повторял девиз, которому следовал неуклонно по жизни: «Если я сформулировал цель, вижу и чувствую ее, как никто другой, то не замечаю препятствий, а неприятности – по боку».

Футбольным болельщиком он был более азартным, нежели футболистом, играющим на уровне второго-третьего юношеского разряда, причем из-за своих украинских корней истово и бесповоротно болел за «Динамо» Киев и персонально за уникальных скоростных форвардов Блохина и Беланова, с которыми, по его словам, иногда перезванивался по телефону. Владик с гордостью сообщил Ивану, что даже в качестве «подкаблучника» приучил Римму к тому, что в святое время трансляций матчей киевского «Динамо» та его не тревожила никакими домашними хлопотами и семейными обязанностями. Мол, его нервные клетки, нейроны мозга нуждаются в интеллектуальной отдушине, на что он имеет право.

– Это почище любого самолечения и вызовов семейных докторов-шарлатанов. Футбол по телеку, а лучше с трибуны стадиона – это мое все…

А когда его переспрашивали, что это «мое все», он на пределе искренности отвечал: «Надо сильно постараться, чтобы найти достойный эквивалент стимулятору клеток футбольного болельщика Киевского «Динамо», чтоб эта психотерапия стала вторым «моим все».

Потом через какое-то время увлекающийся по жизни многими, если не всеми блиц-тайнами живой и неживой материи Владислав Антонович ошарашил Ивана Николаевича удивительным сообщением о создании каким-то кудесником-энтузиастом звуковых образных матриц, которые за умеренную плату тот рассылает на дисках и даже по электронной почте всем заинтересованным лицам. Можно послать таинственному экспериментатору соответствующий биоматериал или даже свою фотографию в детском или юношеском возрасте. Плати за заказ и получай аудио-матрицу психотерапии. Слушай, релаксируй и выздоравливай по мере сил и возможностей, продлевай жизнь и свои физические и интеллектуальные способности.

– Ты, что посылал свои фотографии и биоматериал, – спросил недоверчиво Иван Николаевич, – ведь это как-то корреспондируется с телевизионными сеансами Чумака и Кашперовского, то ли кудесников, то ли шарлатанов… Что у тебя, старик на входе и выходе эксперимента?

– Нет, не посылал пока ничего, ни фото, ни биоматериалов… Помнишь, Чумак заряжал по телеку воду и кремы?.. Кашперовский тот, вообще, что-то внушал и желал укрепления здоровья… Но я не об этом… У меня одна родственница послала свои биоматериалы кудеснику на предмет стабилизации сердцебиения и омоложения, тот откликнулся, за малую мзду прислал ей электронный диск, потом продублировал посылку – по электронной почте нужную аудио-матрицу… Пожилая женщина в семьдесят лет стала слушать матрицу, и эффект превзошел все ожидания. У нее прекратились приступы сердцебиения, восстановился только пульс со ста до шестидесяти ударов в минуту… Но помимо стабилизации ритма сердца у нее неожиданно для нее восстановился нормальный менструальный цикл…

– И это достоверно?..

– Да, достоверно, об этом я узнал и от самой родственницы, и от ее супруга… И он тоже решил послать кудеснику, только не биоматериалы, а сначала свое детское фото… Условие приема кудесника были достаточно жесткие: на фото должен был изображен юный субъект в единственном числе и обязательно на природе, желательно, рядом с деревом…

– И нашли такую фотографию?

– Представляешь, нашли фото мальчиковое из детства этого мужа-родича и выслали по указанному адресу конторы «Рога и копыта».

– А на что жаловался супруг твоей родственницы, обратившийся за спасением в «Рога и копыта»?

– Вот именно, за спасением, как ты правильно выразился. Мужику за семьдесят, точнее семьдесят семь, интерес к женщинам притупился, почти угас, лет десять уже как член не вставал вообще никогда и ни на кого. А у супруги с налаживанием менструального цикла вдруг сильное либидо проснулось, о чем та и поведала своему давно потерявшему эрекцию мужу из-за постоянной борьбы того с зеленым змием. Разумеется, змий всегда побеждал, постоянно клал её непутевого мужа на лопатки. Супруг, между прочим, списался с сотрудниками фирмы «Рога и копыта», спросил: можно ли совместить старое испытанное временем пристрастие к алкоголю, дающее расслабуху, и улучшение эрекции?

– И что ответили из «Рогов и копыт»?

– Сложно, но можно – по двойному тарифу из-за противоречивого заказа: одновременности эффектов полной алкоголизации и качественного секса. Хозяин – барин, ваш заказ за ваши деньги, закажите и получите аудио матрицу. Оплатил дед двойной тариф и ждал. Начальные осечки деда не смутили. Собрал биоматериал, то есть свою сперму, наряду с другим детским фото и отправил по рекомендации эксперта новой бандеролью на адрес фирмы. Там оперативно подобрали новую аудио-матрицу…

– С увеличением тарифа?..

– Нет, по-прежнему тарифу. Надо им отдать должное, не заламывают цены, как некоторые… И вдруг радость, сексуальные осечки прекратились. У деда наладилась нормальная половая жизнь, как у молодых с женами. Медовый месяц родичи переживали тогда, между прочим.

– Так ведь через этого кудесника смогут зачать дитя, как библейские персонажи, которым было от ста до тысячи лет… – Усмехнулся Иван Николаевич и хотел тут же спросить имя этого кудесника из «Рогов и копыт», но насторожило, что Владик говорил о деде в прошедшем времени. – Как звать-то этого кудес…

Но Владик без улыбки перебил его на полуслове «кудесника»:

– Дед не долго радовался, быстро сгорел… Умер на боевом посту, во время выполнения ежедневных супружеских обязанностей… Родственница жива и здорова, только уже своим обильным месячным не шибко радуется… Каждый раз во время месячных, по ее рассказам, супруг ей снится по ночам и грозится ей с небес кулаком и кричит: «Загнала меня все же, ненасытная сексапильная курва». А та каждый раз с мстительной улыбкой отвечает во сне: «Не надо было совмещать секс с алкоголем и куревом. Слушал бы более дешевую матрицу и кончал бы себе на здоровье до ста лет. Зачем секс с алкоголем и табаком мешать?..»

Он задумался, покачал головой, словно чему-то потаенному удивляясь, и не дурачась, вспомнив деталь и вопрос коллеги, совместил все в одной фразе:

– Деду кудесник, кстати, запретил курево в комбинации с сексом, и алкоголем, но дед втайне от всех покуривал и к тому же «Виагру» тайно глотал, а кудесника, о котором ты спрашивал, зовут Петр Петрович Караев…

Иван Николаевич непроизвольно вздрогнул от упоминания имени Караева, с которым он познакомился на московской научной конференции по нейрокомпьютерам в середине 1990-х. Караева ему представил организатор конференции старый знакомый, коллега-профессор Александр Иванович Галушкин в перерыве пленарного заседания, причем по просьбе самого Петра Петровича.

– Знаю Караева. Он мне две свои монографии о волновом геноме подарил с дарственными благодарственными надписями.

– Дашь почитать…

– Пожалуйста, в любой момент… Я книги его только пролистал поверхностно, на глубокое чтение, как всегда, времени не хватает, а надо бы.

– И мне, Иван, тоже кое-что надо, нет, просто необходимо выяснить у Караева…

– По поводу излечивающих аудио-матриц?

– Не только… Ты ведь знаешь не только мое увлечение яхтами, стал даже перворазрядником по парусному спорту, авторитетом в яхт-клубе на Водниках, но и мое старинное увлечение хиромантией… Мы же в этом увлечении древней хиромантией с тобой два сапога – пара… Обратил внимание, что я у многих наших знакомых-коллег, опять же по их просьбе смотрю линии судьбы на правой и левой ладонях… – Видя, что его собеседник согласно кивнул головой, Спорик понизил голос и заговорщицким голосом, переходящим в шепот, произнес. – А теперь время блиц-тайн людских судеб, человеческих геномов и нейронных мозговых сетей на частных примерах. И всему есть только один живой свидетель и независимый экспериментатор-исследователь – это я… Я исследовал незадолго до их смерти левые и правые ладони двух разных людей, не знакомых друг с другом, нашего мастера-подвижника парусного спорта, чемпиона Демарина и заурядного алкаша и курильщика, фаната Виагры мужа моей родственницы. И у них на линии жизни я обнаружил знаки гибели, причем на обоих руках… Несмотря на разницу в возрасте, они фатально погибли в один и тот же день, возможно, даже в один и тот же час. И они по знакам судьбы, на линии жизни должны были умереть примерно в одно и то же время… Понимаешь, они были фатально обречены от разных фатальных причин внезапности ухода из жизни. Просто раньше я не мог заметить по их ладоням, которые исследовал незадолго до их смерти, что они могут погибнуть с разницей в несколько месяцев, дней, возможно, предупредил бы, чтобы им соломки подложить в нудное время и в нужном месте… Вот так-то, Иван… Есть о чем задуматься и загоревать шибко: человек многое задумывает и полагает, а нечто или Некто жизнью и судьбой располагает – и внезапная гибельность была написана у двух указанных людей на их руках… Только смог ли я их спасти свои предупреждением о потенциальной угрозе жизни?.. Они бы меня на смех подняли бы или на три буквы послали – иди лесом… Вот так, знать, смертен человече, несмотря на все планы и намерения, мгновенно и внезапно естественно… Нет, противоестественно, как будто часы жизни Некто останавливает в нужный для Него или ненужный для живого сумбурно-бесстрашного субъекта момент, ибо смертен мистически внезапно, а бессмертен без пресловутой мистической внезапности смертности грешного человече…

– Любопытно… Запиши все это подробно… И знаки на линии жизни и прочие этих двух объектов исследования отобрази на листе формата А4… Весьма интересно, более чем интересно, а таки завораживающе… Ты же знаешь, я тоже немного поднаторел в этой странной обоюдоострой и опасной науке хиромантии, не признанной, как и астрология и прочее, официозом… Много размышлял об уникальности узоров на ладонях и на пальцах человека, а также уникальности клеток ДНК у людей, отличающихся друг от друга…

– Знаю… То-то ты мне сам ладони рук не показываешь… А я, пожалуйста, смотри… – Он со смешком вытянул вперед две своих ладони, но тут же прервал свой дурашливый тон. И спросил серьёзно и со значением. – После прочтения двух подаренных тебе книг Караева могу я на тебя сослаться в доверительных контактах с ним вербально, если ты его чем-то заинтересовал, и он заинтересованным сам пошел на контакт с тобой?

– Конечно, он заинтересовался моими изобретениями новых формальных нейронов, гораздо эффективней старых моделей Маккалока-Питтса… А еще – работами по созданию нейрокомпьютера и даже сверхбыстродействующего искусственного интеллекта на кремниевой пластине при ее индивидуальной технологической обработке перспективной наноэлектроники. А он мне настойчиво пытался открыть глаза на волновые тайны ДНК и геномов, несмотря на мой скепсис. Но я, честно говоря не предполагал, что он уже лепит горбатого с аудио-матрицами, излечением… Так быстро и парадоксально со скоростью кудесника-шарлатана…

– Видишь, у тебя свой интерес… А у меня свой корыстный интерес любопытства с тайнами судеб двух близких индивидуумов с индивидуальными кодами жизни, на фоне человеческих геномов – материальных и волновых – и нейросетей живого и искусственного мозга…

Собеседник Спорика, решив закончить беседу на шутливой весёлой ноте, с серьезным выражением лица, без всякого подобия шутовства в голосе, спросил:

– Слушай, Владик, а у тебя случайно не сохранились дактилоскопические отпечатки твоего родича, ставшего жертвой аудио-матрицы, да и Демарина случайно? Вдруг тебе удастся первым приблизиться к тайне дактилоскопии ДНК и отпечатков пальцев и ладоней?

– Что ты имеешь в виду? Извини, не врубился как-то в тему дактилоскопии…

– Помнишь, у твоего любимого после Высоцкого поэта строки: «Стоишь, черты спитые…»?

Спорик просиял и продолжил:

– …На блузке видит взгляд всю дактилоскопию малаховских ребят… Конечно, помню скандальные стихи Вознесенского из его «Антимиров» на сцене Таганки… – И он радостно хлопнул себя по лбу. – Выходит, образно говоря, молодой Андрей видел наяву дактилоскопические отпечатки пацанов на блузке то ли девицы легкого поведения, то ли проститутки, что «чище Беатриче сбегает на перрон». Вот это поворот… У меня такого дара, к сожалению, нет: видеть всю дактилоскопию на одежде и очищать своими стихами проституток… Но ты меня натолкнул на мысль… Идея твоя: совместить хиромантию с дактилоскопией, может, и в дактилоскопии есть гибельные знаки… А развитие мое… Мне ничего не стоит найти отпечатки пальцев погибших, поскольку я могу зайти в гости к своей родственнице и вдове нашего зарезанного яхтсмена, дабы увидеть и зафиксировать на носители их дактилоскопию на посуде и прочем… Жди новых результатов… Не быстро, конечно, но в обозримой перспективе, между прочим, у меня есть и собственные наработки по узорам пальцев и их связи с идентификацией личности – в настоящем, а также прошлом и будущем…

Он церемонно раскланялся и подал собеседнику руку без толики снисходительности руку. И еще вдобавок философически, немного мечтательно заметил:

– Можно еще присобачить к нашей проблеме априорной гибельной внезапности человека уникальную и единственную в своем роде радужную оболочку глаз людей, но для этого надо быть офтальмологом с банком фотографий глаз. Это сложно, практически не реализуемо… Ограничимся пока хиромантией и дактилоскопией из внешнего мира и человеческим геномом и нейронами мозга живого, не искусственного интеллекта…

Глава 2

У него был стародавний живой интерес к макромолекуле дезоксирибонуклеиновой (ДНК) кислоты, обеспечивающей вместе с рибонуклеиновой кислотой (РНК) и белками долговременное хранение и оперативную передачу из поколения в поколение генетического кода развития во времени человеческой жизни. Более того, ещё до пика своей изобретательской деятельности новых физических структур, элементов, схем и систем полупроводниковой электроники, им была сформулирована мечта исследователя и нетривиальная научная идея: живые клетки мужского и женского организма (попросту говоря спермы со сперматозоидами-живчиками и женскую яйцеклетку овуляции) исследовать чисто и корректно электронными и радиофизическими средствами. Это было элементарно поместить мужские и женские клетки в биочипы с входными и выходными контактами и исследовать их на предмет проводимости через подачу внешних электрических токов и электрических и магнитных полей: получив представление об их проводящих, изоляционных свойствах, возможно комбинированных, как у полупроводников, и прочих свойствах. А дальше исследовать электрические, электромагнитные, оптические спектральные и шумовые свойства ДНК мужских и женских клеток в широком диапазоне частот. От предельно низких частот до средних, высоких и сверхвысоких частот (СВЧ). То же самое сделать для оплодотворенной женской яйцеклетки живчиком – ведь все это элементарно в рамках развитой измерительной техники, «измериловки», которая была всегда под руками опытного экспериментатора, физика-электронщика Ивана Николаевича.

И еще ему ужасно, из чисто человеческого любопытства хотелось самому не на картинке а «вживую» увидеть в микроскоп – электронный, туннельный, какой угодно, самый современный, хоть на основании рентгена – структуру живой ДНК макромолекулы человека, или ее след. Увидеть и удостовериться, что макромолекула ДНК имеет вид двойной спирали и как-то подивиться чудной совокупности наследственного материала, заключенного в клетке живого человеческого организма, или генома человека. Иван Николаевич вспомнил времена, когда он вел краткие дискуссии о человеческом геноме с одним специалистом-генетиком, кандидатом физмат наук Олегом Борисовичем Цариным, обещавшего, между прочим, показать ему в своем академическом институте общей генетики имени Вавилова двойную спираль макромолекулы ДНК на каком-то уникальном зарубежном электронном микроскопе-«мелкоскопе».

Собственно через этого генетика Олега Борисовича, сына профессора кафедры катодной и вакуумной электроники (где ранее работал Владик), Иван Николаевич много чего интересного узнал об основоположнике в 1920 году термина «геном» для галоидного набора хромосом немецком биологе, профессоре ботаники Гансе Винклере.

Именно от Олега Борисовича любознательный по жизни Иван Николаевич узнал, что у человека весь наследственный материал его соматической клетки представлен 23 парами хромосом, находящихся в клеточном ядре, а также клетка обладает множеством митохондриальных ДНК (Мт-ДНК). Пары хромосом представлены 22 парами аутосом, одинаковых у мужских и женских организмов и одной парой половых хромосом с хромосомным определением пола организма. Мт-ДНК человека содержат 3099734149 пар азотистых нуклеотидов на комплементарных цепочках нуклеиновых кислот, соединенных с помощью водородных связей. Есть природная стройность в материальном воплощении генетического кода человека в виде последовательности азотистых нуклеотидов – органических молекул, состоящих из нуклезоида и фосфата – служащих мономерными единицами полимеров ДНК и РНК, биомолекул живых земных организмов.

От того же Олега Борисовича Иван Николаевич впервые узнал, что первые четкие снимки рентгенограмм структуры ДНК – «секрета жизни» – методами рентгенографического дифракционного анализа получила в 1950-1951-х годах Розалинд Франклин. А нобелевские лауреаты 1962 года Крик и Уотсон, предложившие в 1953 году красивую модель структуры двойной спирали ДНК на основании рентгеноструктурных данных Розалинд Франклин и Уилкинса, просто обязаны быть стать соавторами Франклин. Но 16 апреля 1958 года Франклин в возрасте всего 37 лет скончалась от злокачественной опухоли яичников, поэтому не могла быть нобелевским лауреатом через четыре года в 1962 году. Законное место не вовремя почившей в трио нобелевских лауреатов (четырех номинантов на Нобеля быть не может) занял ее коллега по лаборатории долгожитель Уилкинс.

Почему-то в памяти Ивана Николаевича плотно засела фраза Олега Борисовича о несчастном биологе Франклин, не дождавшейся вручения ей вместо Уилкинса нобелевской премии: «Не повезло великой биологине Розалинд, ибо в ее англо-еврейском роду почти все женщины умирали от рака, причем большинство в фертильном возрасте, поскольку заболеваемость «женским раком» невероятно высока среди молодых высокообразованных и родовитых евреек-ашкенази».

Самое примечательное в истории с генетиком Олегом Борисовичем было то, что он со многими коллегами из их вуза, включая Владика, был на защите докторской диссертации Ивана Николаевича на академическом научном совете по комплексной проблеме «Кибернетика», который возглавлял ректор-академик Олег Михайлович. Не исключено, что на Олега Борисовича произвела блестящая защита Ивана Николаевича с отменным научным и прикладным выходом, с внедрением результатов работы во многие организации и публикациями в престижных научно-технических журналах. Впечатлило и достижение высочайшего технико-экономического эффекта, и огромное количество положительных отзывов по результатам внедрения результатов докторской диссертации в ходе многолетних НИР и НИОКР во многие организации – производства, институты и фирмы Союза.

Ещё до утверждения диссертации в ВАКе Олег Борисович стал частенько захаживать по вечерам на кафедру к Ивану Николаевичу и всегда находил в нем заинтересованного собеседника по проблематике ДНК-чипов, «генома человека», общей и радиационной генетике. Он был наслышан от разных источников, что Ивану Николаевичу сразу же после защиты несколько академиков, директоров академических институтов и членов ученого совета предложили возглавить отделы и лаборатории. Несколько раз Олег Борисович подкидывал вопрос, не смог ли бы Иван Николаевич в организуемую академическую лабораторию перетащить с перспективной темой исследования ДНК и РНК электронными и радиофизическими методами и его, генетика-кандидата наук в качестве ключевого исполнителя и носителя базовых знаний о человеческом геноме.

– Ничего еще не определено по той уважительной причине, что я и сам еще не определился… – отшучивался Иван Николаевич. – Да и диссертация в ВАКе не утверждена. Выходит, и к академикам нужно идти после утверждения, к тому же еще неизвестно, придется ли ко двору академических институтов электронного профиля туманная тематика… А почему бы здесь в вузе не начать или продолжить перспективные исследования по ДНК и РНК в рамках хоздоговоров?..

– Здесь ставок нет на кандидатов и докторов-исследователей, да и договора не заключишь – вот почему, – отвечал грустно коллега, – а вам для избрания в членкоры моя помощь пригодилась бы с новой перспективной тематикой на стыке биофизики, биоэлектроники и генной инженерии…

Вспомнилось почему-то Ивану, как Олег, когда они уже перешли «на ты», после ряда его вечерних посещений и душеспасительных дискуссий стал просить дать почитать «на недельку» диссертационный талмуд-кирпич, к тому же еще не утвержденный в ВАКе. Иван Николаевич удивился:

– Зачем тебе, генетику, это?

– Я же по общему образованию, инженер-физик, писал диплом на кафедре «катодной и вакуумной электроники», где работал отец. Отцу как-то не с руки было оставлять меня аспирантом на своей кафедре, вот и пришлось идти в аспирантуру в академический институт генетики. Душа-то всегда к генетике и изучению ДНК лежала… А сейчас возвращаться на отцовскую кафедру проблематично, у декана и нового заведующего кафедрой с отцом в его последние годы жизни испортились отношения.

– А чего тебя, Олег, сейчас на интегральную электронику и моделирование технологий, приборов и схем потянуло? Неужели что-то, действительно, в моей диссертации тебя остро и глубоко заинтересовало, старик?

– Самый общий подход применения уравнений математической физики к проблематике технологического и приборно-физического уровня. Мне это показалось архиважным… Вдруг и мои объекты исследования можно описать подобными уравнениями и моделями и далее использовать численные методы расчета.

– А что ДНК и РНК макромолекулы никто не пытался промоделировать? Не обязательно с помощью уравнений математической физики, через другой формальный аппарат линейной алгебры, систем дифференциальных уравнений… Как-никак аналитические модели спиралей, двойных и тройных винтов в пространстве и времени сопрягаются теорией многомерных пространств – и что математики не вцепились блеснуть в этой теме?..

– Какие-то попытки были – у нас в математическом институте Стеклова, в Штатах, Англии – но без должного эффекта научной сенсации… Ну, даешь мне прочитать твой диссер?..

Тогда Иван Николаевич решил схитрить, совместив просьбу с неким элементом удовлетворения любопытства, сказал на чистом голубом глазу:

– В принципе, с диссертацией ты можешь ознакомиться в нашем ученом институтском совете, и в том совете, где я защищался. Ведь диссертация имеет гриф «ДСП», так что тебе придется читать работу в библиотеку, под расписку… Но я тебе могу посодействовать, чтобы тебе в ученом совете дали «кирпич» на какое-то время «на вынос», для спокойного домашнего чтения… Могу позвонить ученому секретарю академического совета с уважительной просьбой… Но…

– Что – но, Иван?

– Ты мне обещал когда-то показать на электронном микроскопе вживую молекулу ДНК – помнишь? Или ее тень, образ, как у Розалинд…

– Понятно, ты мне – я тебе, попробую убить двух зайцев сразу, но не гарантирую…

– А какие трудности с «мелкоскопом» у тебя? Ты сам имеешь доступ к нему, Олег?

– Раньше имел, а сейчас надо договариваться… Но попробуем, как-то решить эту проблему…

Иван Николаевич решился позвонить своему первому официальному оппоненту академику Камилю Ахметовичу, мол, как, уважаемый директор института, не отдадите ли рецензируемую вами работу назад в руки будущего доктора наук? Академик высоко оценил труд соискателя. Самое главное, официально предложил соискателю возглавить лабораторию в его престижном академическом институте, перейдя в него со своей небольшой научной группой, и по совместительству стать заместителем базовой кафедры, тем более, по личной рекомендации ректора-академика Олега Михайловича. К тому же оба сильных и авторитетных академика, Олег Михайлович и Камиль Ахметович были первыми заместителями академика-секретаря Евгения Павловича в образованном отделении информатики, вычислительной техники и автоматизации АН.

Только на аккуратную просьбу вернуть взятый талмуд-кирпич диссертации до ее утверждения академик Камиль Ахметович отреагировал странно и неадекватно:

– Приходите ко мне сразу после утверждения работы в ВАКе в качестве доктора наук… Тогда и поговорим об организации вашей лаборатории, утверждении вас в качестве замзава базовой кафедры, которую я возглавляю… Все-таки я помню высокую рекомендацию и лестную для вас характеристику Олега Михайловича… Тогда и свою выдающуюся, так сказать, диссертацию заберете…

Олегу Иван рассказал все, как есть и, как ему показалось, ничем не удивил генетика. Тот ухмыльнулся и пожаловался:

– Тяжелые люди эти академики… Тебя, насколько я наслышан от знающих людей, скоро будут двигать в членкоры на ближайших выборах… Видишь, лаборатории, отделы в академических институтах предлагают… А наш тяжелый академик собирается сокращать наш институт, не дает, видите ли, генетика достойного вклада в народное хозяйство… Как бы и меня в институтский балласт не записали и не вычистили по первое число…

– Давай, Олег, устрой доступ к твоему «мелкоскопу», хочу полюбоваться на ДНК и РНК…

– Придется тебе допуск по первой форме оформлять в первом отделе… – отрезал Олег. – У нас старый мелкоскоп списали, а новый, купленный за бугром, возможно, по неофициальным каналам, требует ограничения доступа к нему и допуска по первой форме…

– Не шутишь, чего его «секретить», раз мелкоскоп не вами разработан? Ты об этом раньше не говорил… Но игры с мелкоскопом стоят сожженных свеч и хлопот. Без проблем, хоть со второй формой, хоть с первой опасной формой.

Олег Борисович посмотрел на Ивана Николаевича с удивлением и спросил упавшим голосом:

– Даже с оформлением первой формы у тебя не будет проблем?

– Даже с первой, Олег, мне уже приходилось повышать уровень допуска к госсекретам по потребностям научно-производственной необходимости – без проблем… Между прочим, я договорился по телефону с ученым секретарем научного совета… Подъезжай, читай, на один день тебе могут дать кирпич на вынос, с подачи соискателя…

Так и не узнал Иван Николаевич, прочитал ли Олег Борисович его диссертационную работу. По факту было одно: к «мелкоскопу» для просмотра вживую молекул ДНК он не приглашался. Олег куда-то надолго исчез из поля зрения Ивана. От Владика он узнал, что Олега в академическом институте сократили. Как говорится в подобных случаях: «Не до мелкоскопов и прочих радостей жизни». Олег потом, через значительный промежуток времени, чуть ли не через девять-десять лет появился снова перед глазами доктора, профессора Ивана Николаевича…

Причем тогда Олега чуть ли не за руку привел в лабораторию Ивана Николаевича Владик. Оба были встревожены не на шутку. Первым начал разговор Владик:

– Представляешь, Иван, вот какая петрушка выходит… Когда бандиты убивали Демарина, Олегу в те мгновения передалось какое-то необъяснимое внутреннее мозговое волнение, связанное со страданием, злодейским убийством, исчезновением живой человеческой личности…

– Передалось Олегу? – ошарашено спросил Иван. – Как, каким образом… В тот же самый день убийства Демарина?..

– Да в тот же самый день… Даже в тот же час… Даже в ту же минуту исчезновения жизни… – Сказал исказившимся голосом Владик. – Я же перед этим справился у судмедэкспертов о времени убийства Демарина… Это время практически одно и то же, что по данным судмедэкспертов, что по данным Олега… Был контакт живой души, мозга Олега с душой, мозгом умирающего от ран бандитских доцента …

– Времена совпадают, – кивнул поседевшей головой Олег. – Через такие мистические совпадения седых волос шибко прибавляется… Этот жизненный опыт мне тяжело дался, мужики… Чего-то внутри души оборвалось от контакта душ в предсмертном стоне умирающего…

– Он был знаком с Демариным, даже ближе был с ним, накоротке, в отличие, например, от меня и тебя… – пробурчал под нос Владик. – Олег, вообще, тонкая натура, даром что ли, генетик, спец по формам и развитию земной жизни…

– Бывший генетик, но желающий стать и настоящим и осознать, промоделировать свой мистический опыт… – Вот для этого я и здесь, чтобы во всем разобраться… И в своих ощущениях, абсолютно достоверных тоже…

– Это не шутка, – сказал серьезным голосом Владик. – Я перепроверил данные в милиции, у судмедэкспертов.

– Какая там шутка, когда после этого седеешь на полголовы, если не на целую голову… – Горько кивнул Олег. – Это серьезная научная проблема, требующая своего решения как обретения смысла жизни…

Когда они остались наедине вдвоем, Иван Николаевич спросил Владислава Антоновича:

– Слушай, Владик, а у тебя было в жизни нечто подобное, что испытал Олег во время гибели Демарина?..

– Было, – тихо ответил Спорик, – когда умерла мать, – я это почувствовал остро, мощно и жутко… Что-то внутри содрогнулось, когда потрясение достигло сердца, души… волна, передалось волнение, тревога за жизнь близкого человека… А потом опустошение, потому что пришло понимание, что я ничего не в силах изменить… – Он задумался надолго, а потом спросил. – А у тебя было такое?

– Было… Когда умирал дед, тоже подступила волна ужаса… Потом жуткое сердцебиение, частота пульса зашкаливала… А когда умирал утром отец утром, я проснулся от сильного толчка в сердце весь в ледяном поту… И еще были подобные случаи, только я барьеры на них в памяти поставил…

– Наверное, у меня тоже был ледяной пот и сердцебиение, но это потом, а я просто остолбенел с вырубленным сознанием, как будто свет вокруг погасили… Но при гибели Демарина я ничего не почувствовал… Кстати, наш Олег недалеко живет от того места, где убили Демарина…

– А в ранней спортивной юности, в свои пятнадцать лет, я остро почувствовал собственное душетрясение, когда за тысячи километров от меня разбилась на своем мотоцикле одна мою подруга-сверстница, потрясающе одаренная девушка, к тому же мастер спорта по мотогонкам. Её мать, врачиха рассказывала нам, что при отсечении шейных позвонков подопытных кроликов вблизи умирающих живых существ происходила окраска бесцветных жидкостей-индикаторов в черный и густо-бардовый цвет. Вот такой эффект распада жизни, гибели мозга, души кроликов… А еще был обнаружен страшный эффект мультиплицирования смертной энергии гибели людей, когда массовая гибель людей у инков и в концентрационных лагерях фашистов приводила к тому, что умирающие тела, мозг, душа генерировали мощную энергию распада, пронизывающую окружающее пространство… С сильнейшим воздействием на живые человеческие организмы, принимающие живые поля, волны гибнущих массово и страшно сородичей по разуму и крови…

Глава 3

– Вот доктор Петр Петрович Караев просил познакомить его с вами, профессор Иван Николаевич, что я делаю с превеликим удовольствием. А теперь у меня куча дел по организации секционных заседаний, оставляю вас наедине для плодотворного контакта…

Так профессор Александр Иванович Галушкин на руководимой им всероссийской нейрокомпьютерной конференции познакомил Ивана Николаевича с Караевым, о существовании которого Иван до этого дня не знал и не догадывался, как говорится, ни слухом, ни нюхом. Казалось бы, что все шито белыми нитками, если Галушкин, представляя одного своего приятеля и старого знакомца и другому приятелю-знакомцу, говоря о том как о «докторе». В те достопамятные времена и докторов, и кандидатов каких-то наук остроумцы-профессора именовали с высоколобых позиций на англо-саксонский манер: PhD или сокращенно «доктор». Только Иван Николаевич знал и другую особенность великого оригинала Александра Ивановича называть полное наименование представляемого доктора: например доктор технических наук такой-то, доктор физмат наук имярек и так далее.

В перерыве между заседаниями Караев предложил Ивану Николаевичу пройти в какую-нибудь пустующую аудиторию «на десяток минут приватной беседы». Начал беседу куртуазно, но все же парадоксальным образом:

– Александр Иванович рассказал мне о вашем успешном проекте создания минифаба наноэлектронных УБИС с индивидуальной обработкой кремниевых пластин. Вы уже сделали ТЭО и защитили его… Я впечатлен… А тут еще слухи о том, что ваш университетский научно-учебный центр высоких технологий, директором-организатором которого вы являетесь, получил от правительства Москвы около трех гектаров земли от московского правительства. А курировать направление биофизики и молекулярной биологии в вашем центре будет академик Мирзабеков, отечественный руководитель программы «Геном человека». Которого мне приходилось безуспешно просвещать по многим проблемам генома и не знающего, кстати, ответ на вопрос: как много информации памяти содержится в клетке ДНК и человеческого организма. А вы об этом знаете что-то, Иван Николаевич?

– В общих чертах, как ни странно, имею представление, если стартовать от базиса, что в клетке ДНК содержится от одного до двух гигабайт памяти. В организме человека примерно 40 триллионов клеток ДНК и полтора триллионов нейронов в мозгу человека… Перемножаем и получаем…

Караев пылко перебил его:

– Мирзабеков больше химик, чем биофизик, как-никак выпускник института тонкой химической технологии имени Ломоносова… Вот и мою теорию и прикладные аспекты волнового генома принял в штыки: не удивительно: химик не понял биофизика, выпускника биофака МГУ, носящего то же имя гениального Ломоносова… Вот тогда я в отместку ему и предложил задачку для первокурсника: сколько генетической информации содержится в одной клетке ДНК и правильного ответа – примерно полтора гигабайта – не услышал…

– Неужто Андрей Дарьевич этого не знал… – Иван Николаевич сделал небольшую паузу, вспомнив, что с подачи их ректора и по совместительству Председателя ВАК Николая Васильевича, он должен скоро контактировать с директором института молекулярной биологии имени Энгельгардта, заведующим их базовой кафедрой. Важно получить у Мирзабекова твердые гарантии стать научным руководителем биофизического направления центра высоких технологий в новом московском корпусе недалеко от руководимого им академического института молекулярной биологии. – Ведь это элементарно применить привычную для всех двоичную Булеву систему исчисления…

– Да Булева система нулей и единичек понадобится нам для того, чтобы кодировать все количество информации в битах или байтах, которая содержится в геноме человека. – Караев всплеснул руками. – Вам как физику-электронщику это знать совсем не обязательно, но на жаргоне биофизиков последовательность макромолекулы ДНК кодируется методом чередования четырех видов молекул, которые обозначаются буквами A (аденина), T (тимина), G (гуанина) и C (цитозина). Каждая из этих букв, в свою очередь, может быть кодирована двумя двоичными битами – 00, 10, 11, 01. В том случае, когда эти два бита умножаются на 6 миллиардов – а именно такова длина генетического кода – и потом делятся на 8, то в итоге получается искомый объем генома, 1,5 гигабайтам… А дальше, как вы верно заметили: в среднем в организме насчитывается 40 триллионов клеток. Исходя из этого, информации в организме человека составляет примерно 60 зеттабайт.

– Да, этот объем памяти впечатляет, к числу 6 справа добавляется 22 ноля. – Усмехнулся Иван Николаевич. – Но мне гораздо интересней в моих будущих симбиозных полупроводниково-биологических УБИС и наноэлектронных системах на пластинах распорядиться набором макромолекул ДНК с объемом памяти генома в полтора гигабайта. Меня интересует проблема записи и считывания информации в ДНК не методами редактирования генома генной инженерии с включением, удалением или перемещением фрагментов ДНК с помощью биофизических «молекулярных ножниц», а чисто электронными средствами подачи сигналов напряжения, управления токами, электрическими полями с использованием частот разного диапазона. От инфранизких и низких до ВЧ и СВЧ, даже радиационных средств, в случае необходимости при разработке космических радиационно-устойчивых схем и систем…

Караев живо подхватил тему редактирования генома:

– Вот «молекулярными ножницами» в институте Андрея Дарьевича владеют в совершенстве с использованием специальных и специфически спроектированных средств эндонуклеаза. Эти инструментальные средства нуклеазы создают сайт-специфичные двухцепочечные разрывы в ДНК в определенном участке генома. А далее индуцированные разрывы репарируются в процессе рекомбинации, что позволяет получать направленные мутации…

– А как насчет мутаций ДНК, считывания и записи информации чисто электрическими средствами, токами, напряжениями, частотами и…

Караев, словно не расслышав вопрос заинтересованного в ответе собеседника, продолжал монотонным голосом ментора:

– Еще один метод перспективного редактирования генома основан на создании непатогенных вирусов для доставки генетического материала вглубь клетки… – Потом, словно вспомнив заданный вопрос, задумчиво покачал головой. – Вопросы записи и считывания информации электромагнитным полем в том или ином частотном диапазоне меня интересовали давно. Но я не догадывался, что это так актуально сейчас в вашей проблематике создания плотноупакованных УБИС и систем на пластине для земных и космических систем…

– Ну, предположим, не сейчас, а в обозримой перспективе, – аккуратно поправил Караева Иван Николаевич.

– Перед тем, как подарить мою книгу «Волновой Геном», я хотел бы выразить надежду на сотрудничество с вами, Иван Николаевич, и вашим подразделением центра высоких технологий, который будет развиваться под руководством блистательного академика Андрея Дарьевича, руководителя отечественной программы «Геном человека». – И дальше с заметной иронией в голосе. – Доставшейся ему по наследству от великих бессмертных академиков Баева, Энгельгардта… Между прочим, для осознания величия проблематики информации в ДНК, мозге и всем человеке необходимо знать данные прогноза, что к 2020–2025 годам общее количество всей цифровой информации, которую к этому времени создаст все мировое человечество, составит всего примерно 40–45 зеттабайт. А это к радости или сожалению значительно ниже объема клеточной информации ДНК только одного человека…

– А знаете, что самое смешное в проблематике «Геном человека», возглавляемой у нас непробиваемым для новаций академиком РАН Мирзабековым Андреем Дарьевичем?

– Нет, не знаю, – честно признался Иван Николаевич.

– Отлично… Это тупиковое мировое направление науки, потому что выход от традиционных биофизических исследований человеческого генома – с тестовыми информационными биочипами для диагностики здоровья людей во всех странах, богачей и бедняков, как бы это помягче сказать, нерезультативно… Знаете почему? – Караев свысока поглядел на собеседника и, не ожидая от него немедленного или скорого ответа, сам ответил. – По старинке геном человека исследовать и интерпретировать нельзя, экономически порочно… Затраченные средства на исследование в мире проблемы «генома человека» обернутся пустошью, блефом только по одной немаловажной причине… – Он сделал глубокомысленную паузу и продолжил изменившимся в тембре голосом. – По той уважительной или неуважительной причине, что 99,9 процента всей генетической информации абсолютно одинаково у всех людей на нашей планете. А это в свою очередь означает, что геном человека содержит в себе лишь одну тысячную часть той уникальной информации, которая и отвечает за то, что конкретный человек становится неповторимым…

Иван Николаевич именно тогда почувствовал, как у него сильно забилось сердце, когда он благодаря последней фразе Караева сформулировал для себя проблему «уникальности дактилоскопии ДНК», через отпечатки пальцев и узоры на ладонях человека. «Неповторимость человека, его идентификация заключена в крохотном объеме информации ДНК, что она может поместиться на магнитной дискете размером в три с половиной дюйма. – Промелькнула в голове пытливая мысль, как уколола мозг. – Но как извлечь эту информацию, отредактировать, что изменить жизнь и судьбу человека, увеличить, или укоротить его пребывание на цветущей или угасающей земле?»

Честно говоря, Иван Николаевич дальше слушал Караева рассеянно и, как говорится, в пол-уха, тем более он уже держал в своих руках его многостраничный труд в твердом переплете «Волновой геном, 1994-го года издания, подписанного моложавым симпатичным, среднего роста, спортивного сложения автором-очкариком. У Ивана Николаевича не было никакого желания «осадить» или, как говорил герой Шукшинского рассказа «срезать» биофизика Караева. Ведь тот слышал его доклад по нейронным сетям в полупроводниковом исполнении на формальных нейронах, с линейной комбинацией «весовых» входных сигналов пороговыми элементами на сумматорах и вычитателях. Скепсис был очевиден, ведь мозг оперирует ансамблем в 10¹⁰ нейронов, а при нынешней микроэлектронной технологии можно от силы произвести нейронную сеть из десятков, сотен нейронов, от силы тысячи…

Мысленно рассуждая о тайнах живого организма мозга в 10¹⁰ нейронов, Иван Николаевич с удивлением заметил, как его мысль передалась Караеву, заметившему с тонкой улыбкой на губах:

– Читал, читал ваш учебник для вузов по численному моделированию полупроводниковых технологий, приборов и схем. Мысленно вам аплодировал, как герой книги Богомолова «Момент истины, в августе 1944-го», когда в сноске петитом прочитал что эффективность труда мозга, состоящего их десяти в десятой степени нейронов, и удивительной экономии потребляемой энергии до десяти ватт стоила по ценам МОГЭС парадоксально мало, десятую долю копейки, по советским ценам за электроэнергию.

– Да, всего ноль целых, шестнадцать сотых копейки, – улыбнулся в ответ Иван Николаевич. – Выходит, вы, Петр Петрович, читали мой учебник, написанный на основе лекций, который я читал нашим студентам?

– Прочитал с восторгом, хотя в вашей полупроводниковой интегральной электронике ни в зуб ногой…

Караев надолго задумался после этих слов, и, выдохнув какую-то накопившуюся внутри грусть, глубокомысленно заметил:

– И больше всего в вашем учебнике понравилась ваша изящная сноска по нейронным сетям мозга, мол, при расценке: один киловатт-час стоит две копейки решение задач колоссальной сложности интеллектуального исследователя за восьмичасовой рабочий день стоит ноль целых шестнадцать копеек… Только заметьте работа одного ДНК суперкомпьютера имеет выигрыш в многие и многие порядки…

– Вот, видите, Петр Петрович, я знаю как на кремниевой пластине, или стопке пластин, разместить искусственный интеллект нейрокомпьютера на десять в десятой степени нейронов и больше, а вы знаете, как полезно задействовать ДНК чипы… А как насчет симбиоза искусственного полупроводникового интеллекта и живых чипов ДНК, геномов – не слабо?

– Буду думать, Иван Николаевич, буду долго у мучительно думать… Но здесь должны быть сверх-идеи и с вашей и с моей стороны… С моей стороны, это развитие идеи волнового генома для наноэлектронной полупроводниковой искусственной нейронной сети…

– А с моей стороны, коллега, трехмерные – по поверхности и вглубь кристалла – элементы и сети, не требующие многослойной металлизации, когда выход каждого элемента или нейрона, соединяется с входом соседнего элемента и нейрона. Пассивного или активного нейрона в зависимости от его возбуждения или нет при пороговом принципе функционирования.

– Без металлизации трехмерных нейронных сетей – это круто… – Покачал головой Караев. – А вы этот проект в фонд фундаментальных исследований не посылали.

– Посылал, и выиграл двухгодовой грант в фонде Володи Фортова, правда, с мизерным годовым финансированием…

– Я не столь везучий пока по части отечественных и зарубежных грантов… Но надежды юношей питают… Меня поддерживают некоторые отечественные бизнесмены… Видите, книгу помогли издать… Обещайте, что прочитаете «Волновой геном», мне интересно ваше мнение…

– Конечно, прочитаю, – Иван Николаевич пожал плечами, – только со временем у меня напряжонка, так что….

– Но я же почитал ваш труд… – И вдруг его лицо озарилось счастливой детской улыбкой. Сверкнув очками, Караев выдохнул. – А знаете, кто меня надоумил прочитать ваш учебник? Ваш и мой старинный приятель, генетик Олег Царин.

– Олег куда-то исчез с горизонта…

– Зато он все же прочитал досконально вашу докторскую диссертацию, Иван Николаевич… А исчез с горизонта по уважительной причине… Вы перешли со своей группой в институт академика, вашего шефа, руководителя аспирантской работы. А Олег, думал, что вы со своей группой перейдете в институт вашего соавтора нашумевшего обзора в «Зарубежной радиоэлектроники» академику Юрию Васильевичу… Там работа вещего Олега под руководством вашим и Юрия Васильевича была бы оправдана и эффективна… А из института общей генетики Олега вынудили уйти по сокращению штатов… Олег работал в лаборатории, возглавляемой моим университетским однокашником, вместе с которым мы вмести писали дипломы и кандидатские работы на кафедре молекулярной биологии МГУ… Чуть-чуть и моего университетского друга, завлаба не сократили, между прочим, не только одного вещего Олега…

– Вот как… И вещий Олег канул в Лету?..

– Почему же канул?.. Вашего вещего Олега перетащил в Станкин на кафедру физики, которую там возглавил профессор Гладун, трудившийся под началом вашего незабываемого Очевидного и Невероятного… Но ваш вещий Олег меня подвиг на одну нетривиальную идею – хотите расскажу?

– Конечно…

– У вещего Олега был мистический опыт осознания через пространственное волнение факта исчезновения рядом жизни: мозг убиваемого, нет, уже убитого человека выдал сигнал или волну смертельного ужаса исчезающей жизни… Мозг вещего Олега воспринял этот сигнал или волну помимо своей воли… Вот и я работаю над биофизическим генератором, где с помощью лазера на ДНК смогу передавать волну от здоровой клетки или органа, для восстановления здоровья клеток и больных органов… А можно снимать информацию с больных или умирающих органов и с помощью ДНК-лазеров передавать информацию вокруг…

– И даже убивать, Петр Петрович?..

– И даже убивать – но не невинных, а преступников-убийц, лишивших жизни человека… Олег мне рассказал, что он почувствовал сигнал, волну исчезающей жизни человека, когда его убивали… самое любопытное, у меня тоже был такой странный мистический опыт… Когда мне передавалось волнение, когда где-то, неважно рядом или на большом расстоянии внезапно исчезала жизнь дорогого мне человека, близкой родной души… Вот тогда-то и возникла в мозгу идея волнового генома, потрясения сознания мыслящего живого существа, состоящего из ДНК молекул, передающим волнение «смертельной индукции» другим мылящим существом, состоящим из подобных ДНК клеток… Но ДНК клетка не мыслит, должен быть мозг, состоящий из ДНК нейронов… Тайна живого мыслящего мозга, человеческого сознания, взаимодействия живых сознаний через вакуум, где спрятано нечто, связанное с мировым вселенским разумом… Вот и вещий Олег подтолкнул меня к оригинальному решению проблемы, которой я и сам озадачился когда-то… Только пока не знаю, насколько продвинусь скоро…

Глава 4

Иван Николаевич неожиданно для себя вспомнил то, что никогда до этого не вспоминал: о произошедшем с ним, Владиком и их проректором по учебной работе Дмитрием Александрович на спортивной базе Политехнического института под Махачкалой. Почему не вспоминалось до этого, а вспомнилось именно после знакомства с Караевым, разговоров с ним на общую опасную тему «смертельной индукции» исчезающей жизни? Наверное, из-за чувства вопиющей, некомфортной для души неловкости, стеснительности напоминания о чем-то глупом и нелицеприятном. Это же было дико и неестественно, после выступления доцента Ивана Николаевича на пленарном заседании всесоюзной конференции, над которой на правах хозяина шефствовал ректор Политеха Камиль Магомедович, выпускник их вуза и бывший заместитель заведующего кафедрой «Вычислительной математики», ректор предложил отметить в узком кругу научной успех докладчика на спортивной базе их института.

Иван Николаевич был безмерно рад, что лично Камиль Магомедович так высоко оценил его доклад, ведь тот был великим асом в вычислительных методах численного моделирования сложных процессов, первым учеником академика Олега Михайловича, многолетнего ректора и заведующего кафедрой «Вычислительной математики». Владик еще в самолете на ту конференцию рассказал, что его старинный друг Камиль защитил докторскую в их институте в 35 лет и сразу же был назначен ректором только что созданного Дагестанского политехнического института. «Представляешь первый ректор первого Политеха в Дагестане, это, возможно, покруче всей поэзии народного поэта, героя Соцтруда аварца Гамзатова… А Камиль – даргинец… Так что у аварца-героя летучие, любимые народом «Журавли» в небе, а у даргинца Камиля первая синица дагестанского Политеха в руках…» Спорик не был бы Спориком, если бы не добавил каплю инакомыслия в свой пассаж о великих сынах дагестанского народа: «Журавли никогда бы не зазвучали на аварском языке, не взлетели на музыкально-поэтический небосклон, если бы им всесоюзный и мировой взлет не обеспечила бы музыка еврея-композитора Яна Френкеля и перевод на русский язык с банально-беззубого подстрочника еврея-переводчика Наума Гребнева…»

Их командированная троица, сразу после прилета из Москвы в Махачкалу и размещения в гостинице, была приглашена к ректору Политехнического института, в роскошные домашние апартаменты. Во время застолья с изысканными многолетними коньяками договорились о том, что после окончания конференции они останутся в Махачкале на один-два дня, чтобы прочитать профессиональные лекции заинтересованным студентам соответствующих специальностей. Как говорится, без лишних проблем.

Но «реальный» доклад по программе конференции был только у Ивана Николаевича. И он сделал его уверенно и под кураж, даром, что ли, привез с собой плотно упакованный тубус с плакатами «наглядного материала» из Москвы. Легко и непринужденно ответил на множество вопросов слушателей из зала, где присутствовали не только союзники докладчики, но и соперники-оппоненты из разных научных школ со всех бескрайних просторов Союза, от Калининграда и Прибалтики, до Сибири и Дальнего Востока. Наверное, председательствующий доктор физмат наук, профессор Камиль Магомедович, потрясенный услышанным и увиденным собственными глазами, сразу после заседания предложил Ивану Николаевичу перейти «на ты» с обращением друг к другу по имени без отчества.

Камиль Магомедович во время импровизированного банкета с легкой закуской и фруктами совершенно не пил коньяк, только виноградную водку, кизлярку, потом кизиловую водку, в минимальных количествах, как дегустатор-профи. Это Иван Николаевич оценил острым наблюдательным глазом дегустатора с незабываемых аспирантских времен, когда ему открылась божественная истина дегустации: «Прекращай дегустацию, вообще потребление алкоголя, как только притупляется чувство наслаждения вином, когда вино пьётся, как обычная вода без благоговения перед солнечным напитком богов». Владик, глядя на замедлившего темп и количество потребления марочных коньяков коллеги-докладчика, тоже сбавил обороты. Лишь Дмитрий Александрович не унимался в компании заводного молодого проректора Политеха Али, поддавая жару на алкогольном фронте. Потом ректора вызвали в институт по какому-то срочному неотложному делу, тот раскланялся и быстро покинул веселую компанию.

Под вечер, после нового возлияния, перед отбытием ко сну, проректор Али предложил «размяться» и сыграть в мини-футбол «два на два» на мягком борцовском ковре спортзала. Себе в компанию Али взял молодого парня, борца вольного стиля, мастера спорта, а Дмитрий Александрович стал исполнять роль тренера на скамейке запасных, корректируя возгласами успешные и не очень действия своих московских институтских коллег, Ивана и Владика. Потом тренер хлопком остановил игру при победном счете в пользу Москвы и попросил Ивана и Владика «под ручки» сопроводить его до одноместного номера. Двухместный номер коллег был рядом. Перед уходом к себе Владик предусмотрительно предупредил:

– Дмитрий Александрович, в случае чего, мы рядом… В стенку постучите, если что… Только ни в коем случае не закрывайте дверь вашего номера изнутри…

– А я и не собирался закрываться на ключ… Хотел только на защелку, на крючок…

– И на крючок не надо, – Владик переглянулся с Иваном и еще раз настойчиво повторил. – В случае чего, мы рядом, имейте это в виду, не стесняйтесь…

– Спокойной ночи, футболисты, хорошо, что обыграли хозяев, на победной волне усну…

– Спокойной ночи, – дуплетом выдали Иван и Владик, приятных снов на новом месте…

– Может, и нам обломится новый сон на новом месте, – сказал Владик.

Только новый сон им не обломился, а случился форс-мажор. Иван и Владик в полной тишине проснулись одновременно, мгновенно переглянулись и рванули в комнату проректора. Тот лежал на полу, только что съехав со смятой кровати и прохрипел одно полное слово и обрывок второго:

– Сердце… Нитро… – последним условием воли показал руками на свой пиджак, повешенный на спинке стула.

– Нитроглицерин? – спросил Владик. Не получив ответа от лежащего внизу на полу проректора, рванулся к пиджаку, вытащил из его внутреннего кармана нужные таблетки. Обратился к Ивану: – Наливай в стакан воду…

Прямо на полу приподняли голову Дмитрия Александровича, заставили проглотить таблетку нитроглицерина и запить ее водой. Осторожно вдвоем возложили обессиленное тело на кровать, и замерли на мгновение-другое…

– Чего делать-то, Иван?

– Надо вызывать скорую… Но это лучше сделать через Али… Возможно, и на базе есть свой доктор среди команды борцов… Я – за Али… Придется беспокоить и будить…

Владик взял руки Дмитрия Александровича, лежащего на кровати с закрытыми глазами, то ли дремлющего, то ли временно потерявшего сознание, внимательно поглядел на обе ладони и грустно свистящим шепотом выдал:

– Смотри, Иван, на левой ладони руки налицо обрыв линии жизни, а на правой – после островка, в одном и том же месте, налицо продолжение линии жизни…

Иван Николаевич автоматически поглядел на визуальное открытие своего коллеги-хироманта Владика и побежал будить Али и вызывать врача или скорую помощь.

Как-то все обошлось и устаканилось. Али нашел доктора среди команды борцов. Тот снял кардиограмму, измерил давление, дал какие-то новые сердечные снадобья… Во время этой процедуры Дмитрий Александрович не проронил ни слова… Сидел на кровати неподвижно и морщился от того, что явился причиной неожиданного медицинского вмешательства и бытовых сложностей…

– Все под контролем, – заверил доктор, – обычный сердечный, гипертонический криз. – Вовремя криз купирован, иначе все могло бы случиться… Рекомендую на какое-то время лечь в больницу…

Когда Али и доктор вышли из номера, коллеги втроем стали совещаться – что делать? Дмитрий Александрович сказал слабым нетвердым голосом:

– В больницу не лягу, мужики… Камилю о моем кризе ни слова… С Али я переговорю на этот счет…

– Может, вам вылететь в Москву, – спросил Владик, и тут же осекся под тяжелым взглядом проректора.

– И в Москве лишние хлопоты не нужны…

– А что нужно, Дмитрий Александрович, – осторожно спросил Иван, – как быть-то?

– Вместе будем прорываться, но вы за мной приглядывайте – вот как быть надо… За лекарствами по списку доктора в аптеку сбегаете…

– Это с вами в первый раз такое, – спросил Владик, – или уже был звоночек?

– В первый раз, и хорошо, что не в последний раз… – поморщился Дмитрий Александрович. – Подумал как-то нехорошо… Мысль запустил: надо же, как это бывает все бездарно и мгновенно… Хотел стукнуть кулаком в стенку, да не смог, рука мгновенно онемела… Вот и мысль о помощи послал… Помню, что на полу оказался без сил сопротивляться старухе с косой… Но не скосила, выходит… Мысль о скорой помощи дошла до назначения… Будем выкарабкиваться как-то… Авось, выкарабкаемся…

– Конечно, все будет хорошо, Дмитрий Александрович, – заверил его Владик.

– В сухой остаток, мужики, возвращаемся вместе, в Москву никому не звонить, понятно?..

– Как скажите, Дмитрий Александрович…

– Так и скажу, мужики, фронтовиков такие бытовые трудности и болячки скосить не в состоянии… Не для этого на фронте выжили, понимаете…

– Понимаем, будем вас опекать… – сказал Владик. – До Москвы, авось опека не будет лишней…

– До Москвы, мужики… А дальше – молчок, никому, что здесь произошло… Понятно?..

– Понятно, – сказал Владик, уже вышедши из номера проректора, – мы из понятливых, не бестолковых. – И обратился к Ивану. – Я так понимаю, что мы с тобой проснулись одновременно. Твои ощущения: что нас разбудило и заставило вскочить с постели и выскочить спасать его?

– Он же сказал, что в состоянии клинической смерти, что была обозначена разрывом линии жизни на левой руке, послал последнюю спасительную мысль о скорой помощи… И я это почувствовал…

– Как почувствовал?

– Толчок, Владик, как будто меня что-то тронуло… Нет, кто-то тронул за плечо… Я это явственно почувствовал…

– И я почувствовал, Иван, и даже увидел женщину… Возможно, голограмму, фантомный образ… Только я эту женщину знаю… Это, удивительное дело, жена Дмитрия Александровича – вот, кто это…

– Я ее никогда не видел, только слышал о ней, но мне тоже показалось, что меня прикосновением разбудила какая-то женщина, точнее, образ женщины… Но я шелест платья ощутил, прикосновение, почему-то не холодное, не нейтральное, теплое. Понимаешь, Владик, теплое, а потом горячее. Я вздрогнул от прикосновения, понял, нужна помощь ему за стеной.

– А меня эта голограмма женщины, жены не тронула, разбудила взглядом, догадываясь, что я узнаю ее, и надо помогать ее мужу…

– И ты помчался первым, потому что сообразил, что у Дмитрия Александровича сердечный приступ? Ты ведь первым сообразил насчет сердечного приступа… а я шепот «нитро» перевел поначалу, как отравление нитратами… не алкоголем, а именно нитратами…

– …А у меня в голове от женского голографического присутствия звучала почему-то фраза «в доме повешенного не говорят…»

– …Не говорят о веревке?

– Нет, подсказка была другая: «В доме повешенного не говорят об инфаркте сердечном приступе». Я уже знал, что мне надо искать, какое конкретное лекарство у Дмитрия Александровича… Ведь у меня не было нитроглицерина – зачем он мне за ненадобностью?.. А дальше все ты видел сам… Если б он не подсказал, где находятся таблетки нитроглицерина, я бы сам полез в его пиджак без его подсказке… Жена-образ, голограмма жены подсказала: во внутреннем кармане пиджака мужа нитроглицерин…

Вот тогда-то во время давнишней их командировки в Махачкалу, Иван Николаевич узнал об увлечении Владика хиромантией. А научно-учебную программу они выполнили полностью: прочитали свои лекции для студентов, пригласив на них своего проректора, которому они запретили утруждать себя лекциями, только сократили время пребывание в Махачкале на один день. Разумеется, об эксцессе на спортивной базе – никому, ни слова, ни полслова. Только часто потом, сблизившись и подружившись, часто, путешествуя на купленной Иваном Николаевичем «Жигулях», обсуждали проблему «острова на линии жизни» правой ладони их проректора.

– Надо посоветовать этот остров на линии жизни профессора Дмитрия Александровича закрасить, а линию жизни на левой руке продлить, – сказал как-то Владик Ивану уже в новых временах после общения на тему геномов и нейронов с Цариным и Караевым.

– Закраска подействует?

– Возможно, просто эффект самовнушения, Иван, от этого эффект не менее значимый, чем заговор цыганки-гадальщицы, или те же аудио-матрицы гиганта мысли и отца волной геномной демократии Петра Петровича Караева…

Сказано это было, воистину, в новых временах, когда уже Дмитрий Александрович подал в добровольную отставку с поста проректора по учебной работе после того, как его под хмельком перехватила на лестнице из ректората вниз группа господ профессоров-оппонентов, возглавляемая одним деканом, тогдашним начальником Владика. Почему-то они с Владиком надолго заблокировали в памяти канал с «эффектом смерти и жизни» на ярком примере хорошо знакомой им человеческой судьбы, когда они странно и случайно спасли жизнь своего изрядно подвыпившего проректора. Выполняя его просьбу никогда и никому не рассказывать, что случилось с ними под Махачкалой на спортивной базе Политеха, ведь не только их проректор, но и сами «футболисты» были тогда поддатыми…

Но все это случится в середине запутанных перестроечных временах, когда и ректор-академик Олег Михайлович переходил из вуза в организованный им академический институт Автоматизации и Проектирования, звал к себе Ивана Николаевича со своей группой, как и звал его шеф в очной аспирантуре академик-директор Владимир Андреевич. Прежде чем принять предложение шефа Владимира Андреевича и отказать другим академикам Камилю Ахметовичу, Олегу Михайловичу и Юрию Васильевичу Иван Николаевич сформулировал для себя открытый в Дагестане и позже «эффект Смерти и Жизни» через феномены исчезающей и продолжающейся (через геном человека и ДНК) жизни и коды жизни. И вместе с пониманием чуда пробуждения и угасания сознания человека – через ускользающий биологический эффект погибели и жизненного возрождения – мистический опыт прикосновения к таинствам жизни оказывается сопряженным с судьбой независимого пытливого исследователя, где за независимость и волю к жизни всегда надо платить самую высокую цену судьбы, всегда по «высшему гамбургскому счету».

Глава 5

Только после проявленного биоэффекта погибели, на примере общего с Владиком и Олегом их знакомца и институтского любимца Демарина, Иван Николаевич заставил себя вспомнить о трагическом и отчасти трагикомическом случае в Махачкале с их проректором. Ведь тогда они с Владиком были повязаны «словом чести», данным профессору Дмитрию Александровичу: «Будем молчать, как могила. Никогда и никому». И держали слово: Владик до гробовой доски, а Иван Николаевич, не говоря об этом «никогда и никому», из чисто научно-экспериментального интереса к биоэффекту погибели, сопряженному с геномом человека, хиромантии и дактилоскопии ДНК стал собирать соответствующие разнородные факты и случаи, как говорится, валяющиеся под ногами независимого исследователя на поприще жизни, природы и технологий.

Уж кто-кто, а Иван Николаевич с младых ногтей исследователя знал, как никто другой, что в науке, технологиях – бери шире, в творчестве! – независимость ценится больше всего, ее так легко потерять и никогда не обрести потом, купившись на мелкие и крупные подачки и искушения, чреватые неприятностями и жестокими падениями на каждом шагу. Он часто прямо и честно беседовал с собой «тет-а-тет, лицом к лицу с совестью», спрашивая жестко и нелицеприятно: «Признайся, как на духу, есть у тебя суетные амбиционные устремления ускорить события, свершения, чтобы побыстрей добиться результатов признания твоих трудов – подвинуться, пробиться, прорваться в первые ряды корифеев своего научно-прикладного дела?» И всегда также честно, как на духу, отвечал себе глубокомысленным или наивным потоком сознания, когда мысль изреченная не является досужей ложью: «Да, хотелось бы, если продвижение, рывок, прорыв не был бы связан с потерей полной или хотя бы частичной независимости исследователя на научно-технологическом поприще. Не хотелось и не хочется укорять себя тем, что за потерей независимости, последует прогиб, желание заглядывать в глазки сильных научного мира сего, жалко прося у них черт знает чего, лишь бы далее как-то солидно существовать за какие-то лакомые коврижки, а не жить полнокровной аскетической исследовательской жизнью, не размениваясь на суету и прозябание с высокими словами о служении «общему делу» и выполнения, незнамо зачем, нечеткого общего и «личного дела жизни».

А ведь «личное дело жизни» Ивана Николаевича в какой-то момент жизни совпало с «биоэффектом погибели» студента-старшекурсника, которого Иван Николаевич собирался взять дипломником на свою открываемую новую кафедру приказом ректора. Все тогда как-то совпало и стряслось почти в один момент, хотя если вглядеться в происшедшее тогда пристальней и жестче, конечно же, было растянуто во времени и пространстве. И одна стадия растянутого момента так или иначе была связана и именем «Камиль», его двоякой расшифровкой. Ведь Камиль Магомедович, только услышав получасовой доклад Ивана Николаевича, с ходу сказал:

– Это докторская, в чистом виде. Поверь мне на слово, ты уже сейчас доктор, хоть и не остепененный, считай, членкор… Ведь имя мое обязывает говорить без околичностей и весомо, Камиль по-арабски означает «лучший, совершенный во всех отношениях». Да и по латинским правилам переводится не слабо, как молодой человек, посвященный служению богам…

Иван Николаевич стыдливо пожал плечами и спросил, переглянувшись с Владиком и Дмитрием Александровичем:

– Спасибо за комплимент, и что из всего выше сказанного следует, профессор?

– А то, что мы решением оргкомитета конференции, присвоим тебе престижный статус первого докладчика лучшего доклада…

– А вот этого не надо делать, – расхохотался Иван Николаевич, – на этот раз поверьте на слово. На своей шкуре испытал не белую зависть своих коллег по кафедре, когда мне дважды подряд вручали значок «победителя социалистического соревнования» за внедрение программных и измерительных комплексов в разные союзные предприятия…

– А чего здесь плохого: внедрил – получи награду… – удивился Камиль Магомедович.

– От третьего знака «победителя» отказался, потому что коллеги намекнули, что после третьего знака полагается государственная награда, медаль или орден…

– Раз заслужил, то радуйся награде, вот и мы наградим титулом первого докладчика, – Камиль Магомедович всплеснул руками, – ведь это же поможет продвижению защиты твоей докторской… И первым оппонентом твоей работы, конечно, должен быть мой друг Камиль, Камиль Ахметович, первый из первых в твоей области…

– Против первого оппонента ничего не имею против, но титул первого докладчика конференции ни к чему, – твердо произнес Иван Николаевич, – это только отвлечет на суету по стезе независимого исследователя жизни.

– Как знаешь, Иван, с твоей колокольни, возможно, видней, чем мне кажется, – с грустной улыбкой сказал Камиль. – Не исключено, что у тебя трезвый и правильный взгляд на суетную научную жизнь с ее соблазнами наград и званий, премий и орденов…

И Камиль с ходу почему-то перешел на рассказ о своем детстве, в котором он в силу внешних и семейных обстоятельств поздно пошел в школу, влюбился в математику, вообще, и особенно в раздел «вычислительной математики». С золотой медалью в двадцать лет, а не в семнадцать, как все абитуриенты, поступил в их вуз, стал там учеником и дипломником-аспирантом Олега Михайловича, помня всё время, что на три года отстает от талантливых «секущих» студентов…

– Стал доктором наук в тридцать пять лет, а мог бы стать в тридцать один, тридцать два… – Камиль поморщился и грустно выдохнул. – С возрастом прыть прибывает, а творческие силы убывают. – А мой знаменитый друг-татарин Камиль, сын Ахмета, уже в тридцать один год стал доктором наук, чтобы в сорок стать членкором, и скоро станет академиком… Не спешить надо, а не задерживаться в развитии, не сбиваться на разных барьерах жизни и судьбы… Вот, я о чем, коллеги… Ведь академическое звание всегда и сейчас, тем более, это как охранная грамота для исследователя… – Он зябко поежился. – Да, настоящая действенная охранная грамота, без разницы, для независимого исследователя или для зависимого исследователя на государевой или еще какой-либо службе…

Камиль Магомедович во время своих командировок в Москву всегда созванивался со своими друзьями-коллегами, Владиком и Иваном, и Иван всегда с превеликим удовольствием возил дружную компанию на своей машине на речку или в лес на шашлыки. Только ко времени защиты докторской диссертации Иваном Николаевичем, они с Владиком узнали, что их друг развелся с женой, освободил ректорское место и переходит в дагестанский академический институт проблем геотермии.

– С чего бы такие кардинальные изменения, – спросил Иван Владика, – ведь его ректорство казалось мне пожизненным.

– Шерше ля фам, – туманно намекнул сначала Владик, – влюбился ректор.

– Ну, и что, мало ли влюбленных ректоров…

– Не скажи, Иван, может быть, влюбленность ректору простили бы, но руководителю Дагестанского научного центра союзной академии, депутату Махачкалинского горсовета и депутату Верховного Совета РСФСР развод с женой влюбленного ректора там не прощают… Символ горных народов должен быть незапятнанным… Помнишь наш разговор о символах аварце Расуле и даргинце Камиле?..

– Помню…

– Человек, держащий синицу в руках, тем более, с видами, на журавля в небе, всегда под наблюдением завистливых коллег, приятелей и неприятелей… Развод шумный, сын брошенный, что на руках матери остался… И молодой, да шустрый, из ранних, проректор Али постарался…

– Тот, с которым мы в футбол играли на спортивной базе Политеха?..

– Да, тот самый… Первым бочку на Камиля накатил – по моральным принципам горца-ректора и морально разложившегося коммуниста, не могущего быть примером в быту и науке для юного поколения студентов и аспирантов… А Камиль только книгу накатал со своим бывшим дипломником, нынешним профессором Сашей, Александром Сергеевичем, будущим членкором и академиком, «Сеточно-характеристические методы»… Издание в «Науке» стильно задержалось из-за развода… Но скоро книга увидит свет, как только здоровье Камиля восстановится… Видишь, влюбленность в новую пассию, походы налево, развод, брошенные дети чреваты расстройством здоровья у самых достойных и творческих людей… Зато, Иван, представляешь, как возрадуются его конкуренты на выборах в Академию наук, на вакансию не будет претендовать самый достойный кандидат Камиль, выбывший из-за неосторожной влюбленности… Но новой актуальной книгой Камиль своего дипломника на академическую орбиту запустит, в членкоры и академики вместо себя грешного и незадачливого горца… А хитрожопый Али стервецом и предателем оказался… Пил много с нами и хорошо закусывал, а в футбол играл плохо, зато хоть помог нам с тобой Дмитрия Александровича спасти от старухи с косой – вызовом скорой… Вот и не знаешь на примере ректора Камиля и проректора Али, где найдешь, где потеряешь… Чудна жизнь и судьба человеческая… Удивляться ей и ее хитросплетениям не могу не удивляться и поражаться, как от ударов молний и громов… Камиль, Али, их проректор, наш проректор, их ректор, наш ректор в наше бурное опасное для всех безмятежно и мятежно живущих время…

Откуда было знать Камилю Магомедовичу, что его друг, только что избранный академиком Камиль Ахметович станет первым оппонентом на защите докторской диссертации Ивана Николаевича. Конечно, Камиль Магомедович пришлет свой положительный отзыв на работу его более молодого друга-коллеги, доклад которого на всесоюзной конференции он высоко оценил когда-то в Махачкале. Только, взглянув на отзыв Камиля, «совершенного и лучшего», Иван с какой-то затаенной печалью вспомнит впечатавшие в память слова горца-ректора о развилке судьбы, вынужденном промедлении темпа свершений, когда до конца не ясно, успеваешь ли ты, или задерживаешься вскочить на ступеньку уходящего, быстро несущегося в неизвестность времени поезда судьбы независимого исследователя…

Ах, это вечное соревнование студентов, аспирантов, кандидатов и докторов в науке, как ученых лошадок в забеге на сколько-то кругов ипподрома славы, забвения, а то и бесславия с поруганием научной и околонаучной общественностью. Ведь лавры «бессмертных» членов большой Академии Наук (АН), членкоров и аков достаются только избранным из избранных, любимчиков академической фортуны. Ах, недоговоренность и затаенная грусть не успевших, «засидевшихся в девках», опоздавших со стартом, спуртом по дистанции, с неудачным финишным ускорением в гонке за признание научных заслуг, в борьбе за вкусные академические коврижки…

Иван Николаевич еще на той памятной всесоюзной конференции в Махачкале отметил, переглянувшись многозначительно со Спориком, что их общий друг, Камиль Магомедович, отдающий пальму первенства в полупроводниковой электронике Камилю Ахметовичу, ставшего членкором в 1972-м, как-то без должного пиетета отзывается о своем однокашнике Юрии Васильевиче, ставшим членкором в 1979-м. Нынешний шеф Владика, заведующий кафедрой полупроводниковой электроники, членкор Юрий Васильевич был когда-то секретарем комитета комсомола их института. А Камиль Магомедович и Юрий Васильевич были одногодками по рождению, но по временам защиты двух диссертаций Юрий Васильевич имел трехлетнюю фору перед даргинцем, что давало ему повод отпустить шпильки в адрес новоизбранного членкора. «Я имел серьезные комсомольские терки с секретарем комитета, когда я ему от нашего факультетского бюро претензии выставил об авторитарном правлении. Мой друг-татарин Камиль на целых семь лет опередил Юрку в академической гонке. Кто же так шустро помог Юрке так лихо избраться в членкоры через семь лет. Наверняка, евреи поспособствовали, кто же еще… Интересно, кто из них быстрее в аки пробьется».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.