Вилен Веенг
Кровник

Глава 1. Жизнь аула Хаккой

Давно в Чечне отгремели выстрелы и лязги большой войны, тридцать лет, как кончился имамат Шамиля. Уже многие годы этот прекрасный и суровый край, населённый гордыми и независимыми людьми, пребывал в относительном покое. Но земля эта, спокон веков жившая лишь своими законами, оставалась неподвластной никому. Хотя многие жители этой дивной земли и сложили шашки с винтовками, чтобы те непримиримо блестели на стенах, дожидаясь своего часа, или бездельно пылились в углах, всё же многие удальцы не находили покоя в мирной жизни.

Как раз к таким удальцам когда-то принадлежал один зажиточный горец. Его звали Асхаб, он был сыном Абдуррахмана, происходившим из тейпа Пхамтой, рождённым и прожившим всю жизнь в ауле Хаккой, что в горах на юге Чечни. В годы большой войны он на пару со своим отцом славился свирепостью в бою, но своевременно смирил огонь в сердце, обзавёлся семьёй и всего себя посвятил её прокормлению. К своим пятидесяти пяти годам помимо богатого боевого опыта он имел и зажиточное хозяйство: стадо овец в две сотни голов, десяток лошадей, мельницу и большую пасеку, в которой насчитывалось несколько сот ульев. Мёд его славился на всю окрестность. Но главное его богатство обреталось в сакле близ родового аула: драгоценная жена Зезаг, дочери Аймани, Асет и Медни.

На страже его богатства стояли сыновья: упрямый и своенравный Зелимхан восемнадцати лет, молчаливый и рассудительный Салман на год его младше, а ещё четырнадцатилетние близнецы – Хас-Магомед и Мансур, неотличимые как две капли воды, но совершенно разные по своей сути. Хас-Магомед был шаловлив, но ни одна его шалость не была направлена кому-нибудь во вред. Хаккоевские старики говорили, что он отличался от братьев и друзей угрюмою наружностью, непреклонной волей, любознательностью, гордостью и властолюбивым нравом. Во всякую погоду летом и зимой ходил с босыми ногами и с открытой грудью. Мансур – напротив, был уступчив и легкомыслен, но всячески старался подражать близнецу, который был старше на несколько минут.

Было лето, светало рано. С гор спускался приятный холодок, проникающий через окно в саклю. Асхаб проснулся рано, ещё до восхода солнца. Наружность его была мощно изваяна, черты лица, резкие и грубые, выдавали одновременно и величие, и суровость его души. Он разбудил сыновей, неспешно разостлал большой ковёр и когда первые лучи солнца пали на гладко вымазанную и чисто выбеленную стену, вместе они совершили намаз.

– Намаз двух людей, совершающих его вместе, лучше намаза одного человека, а намаз трёх людей лучше, чем намаз двух. И чем больше людей, тем это любимее Аллахом, – повторял Асхаб своим сыновьям по окончании. Те благодарно кивали.

Тем утром он должен был отправляться на ярмарку в соседний аул, продавать мёд со своей пасеки. Для перевозки и торговли ему нужны были помощники, и потому он взял старшего Зелимхана, не раз уже составлявшего компанию отцу, и среднего Салмана, которого уже следовало приобщать к семейному делу.

– С овцами справитесь? – спрашивал Асхаб, высокий, кряжистый и грузный, глядя из-под густых чёрных бровей на Хас-Магомеда и Мансура.

– Справимся, отец, – отвечал Хас-Магомед, покуда мысли Мансура витали где-то за окошком.

– Смотрите, если хоть одна пропадёт… – начал было отец, но нарочно не докончил, сверля младших сыновей ястребиным взором и демонстрируя свои огромные руки.

– Ни одна не пропадёт, даю слово, – обещал Хас-Магомед.

Асхаб кивнул и пошёл на улицу, запрягать волов. Горный воздух был по-утреннему чист и свеж. С домашнего порога аул и окрестности виделись ему, точно на ладони – тесно притулившиеся друг к другу сакли с глиняными трубами, курившими душистым кизячным дымом, минарет мечети, горные вершины, чей вид невольно манил к себе глаз своим простором и далёким, высоким небом. Издали эти возвышенности походили на ворота, меж которых выливалась речка, чтобы дальше сделать колено под крутой лесистой горой, оканчивавшейся утёсистым пиком.

Бурая пыль дорожки, уже раскалённая солнцем, взвивалась под колёсами гружёной арбы. Волы шли мерно, Асхаб правил ими умело. На дороге из села Асхабу с сыновьями встречались знакомые женщины с корзинами на головах, закутанные и покрытые, здоровались с ними сдержанно – лишь поднятием руки, а те опускали глаза. Через две версты встретился и добрый приятель Бехо, и сердечно поприветствовал соседа и юношей:

– Ас-саляму алейкум уа-рахматуллахи уа-баракятух!¹

– Уа алейкум ас-салям уа-рахматуллахи уа-баракятух!² – ответил Асхаб, остановив волов. То же повторил и Зелимхан. Салману же, как несовершеннолетнему, полагалось пока молчать.

– Как ты, дорогой мой брат? – спросил Бехо, обращаясь к Асхабу.

– Аль-Хамду лиЛлях, всё хорошо, а ты как поживаешь?

– Аль-Хамду лиЛлях³, все в доме здоровы. На ярмарку?

– В Шатой, – утвердительно наклонил голову Асхаб, оглаживая густую с проседью бороду.

– А отара?

– Хас-Магомед и Мансур будут пасти.

– Тогда прощайся с отарой, – рассмеялся Бехо. – Хоть медку мне отложи на дорожку.

– Всё, что не уйдёт с прилавка – твоё, – улыбаясь, проговорил Асхаб.

– Баркалла⁴! – смеялся Бехо. – Мне как всегда достанутся объедки! Ну, доброй дороги!

– До вечера, брат! – крикнул Асхаб. Арба тронулась дальше.

Хас-Магомед и Мансур тем временем вели отару овец по старой тропинке, вытоптанной ещё при их прадедушке. Она забирала в гору, где ширились лесные просеки, глубокие лога, покосы сочной густой травы, и пестрели цветы. Те места были особенно любимы овцами, и потому Асхаб велел сыновьям пасти скот именно там, где юношам следить за ним было проще всего.

Хас-Магомед шёл с ярлыгой⁵ в руке, осторожно вглядываясь своими быстрыми чёрными глазами в морду всякой овцы, боясь не досчитаться. Пересчитывал он их чуть ли не каждую минуту, под сердцем у него всё время ныло от тревоги и боязни упустить хоть одну. И подогревало эту тревогу раздражение, которое всю дорогу разжигал в нём брат-близнец; Мансур всё время отвлекался, хватал палку или ветку, валявшуюся на пути, и то и дело размахивал ею, взрезая воздух, добиваясь звучного свиста. Когда «бои на палках» наскучили ему, Мансур стал клянчить ярлыгу у Хас-Магомеда.

– Отстань, – отмахивался от него брат.

– Ну да-ай! – просил Мансур.

– Не дам. Не заслужил, – грубо отвечал Хас-Магомед.

– А ты заслужил?

– Заслужил, – гордо поднял голову Хас-Магомед.

– Это чем же? – ехидно улыбался Мансур.

– Я делом занят, а не бегаю кругом, как болван.

– Сам болван!

– Молчать! – грозно насупился Хас-Магомед. – От тебя хлопот ещё больше, чем от этих овец!

На время непоседливый Мансур затих, но когда они поднялись к пастбищу, выпалил:

– Хас-Магомед, давай поборемся!

– Отстань, – бурчал брат.

– Ты боишься бороться со мной, потому что знаешь – я сильнее!

– Нет, – угрюмо отвечал Хас-Магомед.

– Называл меня болваном, а сам – трусишка! – корчил рожи и тыкал пальцем Мансур, раззадоривая брата.

– Я не трус, – бормотал Хас-Магомед, силясь не замечать Мансура, потому что он мешал очередному пересчёту овец.

– Трусишка, трусишка! Трус! – повторял Мансур, кружа вокруг брата.

– А ну отстань, говорю! Не мешай, не то оба получим от отца! – покраснел Хас-Магомед. Он содрогался от одной лишь этой мысли.

– Ты просто боишься, что поборю тебя! Боишься, боишься!

– Как ты мне надоел, – злостно переводя дыхание, проговорил Хас-Магомед.

– Боишься, боишься! – продолжал без остановки Мансур. – Трусишка, трусишка! Боишься, боишься!

– Сейчас я тебе этой палкой по башке ударю, если не умолкнешь! – сжал со всей силы ярлыгу в руке Хас-Магомед, будучи уже доведён близнецом до бешенства.

– Давай бороться! – зазывал его Мансур, уже изрядно запыхавшийся, но не теряющий задора. – Давай, давай! Или ты боишься?

– Я не боюсь! – прерывающимся голосом пророкотал Хас-Магомед, отбросил ярлыгу в сторону, наскочил на Мансура и повалил на спину, прижав к земле. Тот вцепился брату в грудь, перекинул через себя и резко вскочил на ноги. Хас-Магомед кувыркнулся, вспрыгнул и через секунду нырнул в ноги близнеца, вновь опрокинув того наземь. Крепко обнявшись, они перекатывались по земле, валяя один другого в пыли, покуда не скатились вниз по склону.

– Ну и дурак же ты, – хохотал Хас-Магомед, поднимаясь с брата. – Разве ж это борьба?

– Ты боролся нечестно, – обиженно проговорил Мансур, стряхивая с одежды пыль.

Хас-Магомед сиял, он очень любил побеждать. Однако довольная улыбка скоро сошла с его румяного от борьбы лица – он вспомнил про овец и бросился опрометью вверх по склону, на пастбище.

– Да никуда не денутся твои овцы! – кричал ему вслед Мансур, лениво отряхиваясь.

Сердце Хас-Магомеда отчего-то тревожно заныло с ещё большей силой, чем прежде. Он почувствовал, что в его отсутствие с овцами что-то приключилось.

Асхаб, Зелимхан и Салман вернулись на заходе солнца истомлённые и несговорчивые. Судя по облегчению арбы, торговля прошла удачно. Разгрузили оставшийся мёд, спрятали в кладовую, распрягли волов и отправились в дом. Вошли в саклю, их встретила мать семейства Зезаг и сёстры – все были одеты в молитвенные платья, значит, уже совершили вечерний намаз. Муж с женой ласково поприветствовали друг друга, затем Асхаб спросил Зезаг:

– Хас-Магомед и Мансур с овцами уже вернулись?

– Ещё нет, – ответила Зезаг.

– Ясно. Ужин готов?

– Всё готово, садитесь, когда посчитаете нужным.

– Сперва возблагодарим Аллаха за плодотворную поездку, – сказал Асхаб и кивком головы позвал сыновей за собой.

После омовения постелили ковёр и совершили намаз. Только после этого, без всякой спешки, прошли к столу и, произнеся «Бисмиллях⁶», приступили к еде. Ужин представлял собою набор простых, но сытных блюд. На тарелках дымилась жижиг-галнаш⁷, а рядом – черемша, побеги горного лука. Ели спокойно, хотя и были голодны с дороги.

Спустя некоторое время под окнами зашумело. Раздались шаги. Асхаб оставил еду и приподнялся на скамье. В дверях уже стояли Хас-Магомед и Мансур, не решаясь переступить порог. В глазах и движениях близнецов читалась тревога. Асхаб понял, случилось что-то нехорошее.

– Проходите, садитесь за стол, рассказывайте, – невозмутимо произнёс Асхаб, приглашая сыновей.

– Потеряли, – сразу признался Хас-Магомед, пряча дрожащие руки от отца. – Не досчитались четырёх. Всю округу оббежали, нет их.

Асхаб не смотрел на сына, молчал, будто ждал чего-то ещё.

– Это я виноват, не доглядел, – закончил Хас-Магомед, умолчав о легкомысленном поведении Мансура, которое привело к потере овец. Мансур держался отстранённо, не проронил ни слова от страха перед отцом и внутренне благодарил брата за то, что тот взял слово.

Асхаб выдержал долгую паузу, после чего вновь пригласил сыновей к столу. Те переступили порог, но к столу подойти не решились. Отец вздохнул и промолвил:

– Ты честен и открыто признаёшь свою вину, Хас-Магомед. Это намного важнее овец. Проходите же и садитесь ужинать. День был длинный, вам надо поесть.

– Как? – возмутился старший, Зелимхан, хорошо помнящий отцовскую порку. – И всё? Они овец загубили, а ты их не накажешь?

– Нет, – коротко ответил Асхаб, одобрительно глядя на Хас-Магомеда. – Не накажу.

– Меня ты и за меньшие проступки казнил! – вскочил из-за стола Зелимхан. – И мне признание никогда не служило откупом!

– Тебе в их возрасте я и не доверял овец, – ответил Асхаб. – Сядь.

– Сяду, отец, но Хас-Магомед должен понести наказание!

– Это ещё почему? – удивился отец. – Почему ты считаешь, что виноват он, а не Мансур? Ведь он молчит и не сказал бы мне всей правды, а Хас-Магомед прежде всего проявил уважение ко мне.

– Он старше Мансура! – ответил Зелимхан.

– На несколько минут, – усмехнулся Асхаб, не любящий, когда сыновья ему перечат, но, всё же, он хотел выслушать и Зелимхана.

– Сначала накажи его, а потом я признаю, что ты одинаково справедлив ко всем нам!

– Я вижу, что между вами назрела неприязнь, – задумчиво проговорил Асхаб. – Так бывает у братьев. Но если ты не прекратишь говорить поперёк меня, то берегись. Выясните свои вопросы после, а сейчас пора ужинать.

– Накажи его! – повторил старший сын.

– Сядь, – огрызнулся Хас-Магомед. – Слушай, что тебе отец говорит!

– Молчи, малявка! – крикнул Зелимхан.

– Не повышать голос в доме, – стукнул кулаком по столу отец. Однако он понимал, что сыновья вошли в тот возраст, когда обуздать их нрав тяжелее всего.

– Сам без мозгов, ещё и меня судишь! – рыкнул Хас-Магомед.

– Я старше, а тебе надо знать своё место и слушать, что старшие говорят! – ещё больше разгорячился Зелимхан.

– Если бы уважал тебя, то слушал!

– У тебя нет выбора, ты должен и будешь меня слушать!

– Не буду! – топнул ногой младший. – Ты мне – не пример, сам без мозгов, ещё и меня учишь!

– Что ты сказал?! – вскинулся старший брат.

– Ну, подойди сюда, а то тебя из-за стола плохо слышно! – ухмыльнулся младший.

– Сейчас подойду! – засучил рукава Зелимхан, поднимаясь из-за стола.

– Мальчики, не надо!.. – хотела было вмешаться Зезаг, но Асхаб остановил мать семейства, решив, что сыновьям давно пора выяснить всё между собой.

– Выйдите на улицу, – сказал им отец.

Но уже было поздно. Вспыхнула суматоха: у всех сердце упало, особенно у матери. Бросились друг на друга, точно дикие, размахивая кулаками куда попало, поднялась ругань и настоящая драка. На обоих братьях не было человеческого образа, бились беспощадно, опрокидывая один другого, катая по полу, осыпая ударами.

– Разними, разними их! – умоляла Зезаг.

– Сами одумаются, – тихо произнёс Асхаб, мрачно сведя брови. Он уже решал, кого из них накажет первым.

– Убьют же друг друга! – почти плакала мать.

– Не убьют, – отстранил её отец. – Не позволю.

Вскоре на обоих братьях уже не было ни одного живого места – всё синяки и ссадины. В какой-то момент Зелимхан зашатался, и Хас-Магомед, воспользовавшись этим, кинулся на него, сбил с ног, повалил и стал бить с ещё большей жестокостью, уже в нос и в зубы. Зелимхан стал беспомощен, лежал с окровавленным лицом.

– Хватит! – воскликнул отец, мигом оказавшийся в гуще схватки, и одним мощным рывком отодрал Хас-Магомеда от Зелимхана. Несмотря на всю силу, какой обладал плечистый и грузный Асхаб, это оказалось на удивление непросто – младший вцепился в старшего бешеной хваткой.

Асхаб швырнул младшего сына в сторону, он отшатнулся, а старший тем временем утирал окровавленное лицо, по-прежнему лёжа на полу.

– Ты слишком далеко зашёл, Хас-Магомед, – угрожающе холодно произнёс Асхаб, не любивший повышать голос. – Нам предстоит долгий разговор с тобой, но сначала извинись перед братом, матерью и сёстрами.

– Перед ним не стану! – скрипя зубами от злости, ответил Хас-Магомед.

– Тогда пошёл вон! – указал ему на дверь отец.

– Пойду! – вырвалось из груди Хас-Магомеда внезапно и неожиданно для него же самого.

– Тогда уходи. Но если вернёшься – пожалеешь, – тихо и оттого вдвойне неумолимее и страшнее прозвучал голос Асхаба.

Через мгновение Хас-Магомед выбежал на улицу и растворился в ночной темноте. Зезаг закрыла лицо руками. Горло её сдавило, хотелось плакать навзрыд, но непререкаемый характер мужа не позволял расплакаться, и от этого ещё больше давило и болело в материнской груди.

– Догони его, Асхаб, догони, – просила Зезаг.

Асхаб перевёл дыхание, постоял некоторое время у двери. Затем, не глядя ни на кого, в полном безмолвии сел за стол и продолжил ужинать. Сыновья и дочки, утирая слёзы, последовали его примеру. Больше в тот вечер он не произнёс ни слова, лишь когда взглянул на избитого до крови Зелимхана, скупо обронил:

– Пойди, умойся.

Глава 2. Одиночество

Хас-Магомед бежал долго, не щадя ног, обуреваемый и горькой обидой, и стыдом, и злобой. Всё перемешалось в его сердце, как в пьяном забытьи. Он остановился, вдохнул измученной грудью свежесть леса и без сил припал к земле, в гущу высокой травы. Ночь была тепла и непроглядна, а сам он всё это время будто бесконечно плыл в чёрной тьме. Наконец, глаза привыкли к темноте, над головой простёрлась бледная луна и бездна звёзд, а между ними и древесным морем – зубчатые громады гор, тянущиеся неровной грядой. Недалеко, в овраге, спускавшемся из лесу, по каменистому ложу скакала кипящая речка.

Хас-Магомед лежал недвижно, дышал почти бесшумно, а в голове не появлялось ни единой ясной мысли, словно всё его сознание растеклось в ночной черноте лесов, в шуме чащи, по ступеням скал, ущельям и вершинам. Воздух постепенно сгущался, веяло наступающей грозой. Звёздное небо помутнело, его завлекало пеленой, а на горизонте уже громоздились тучи, надвигалась злобная буря. Всё во мраке ему казалось враждебным и грозящим.

Хас-Магомед то шёл, то полз, то карабкался. По счастливой случайности он обнаружил маленькую пещерку в горе и немедленно в ней же укрылся. Через час вдалеке уже слышались страшные раскаты грома, мерцали молнии, освещая на мгновения всю местность. Сердце сжимала ледяная рука ужаса. Снаружи заблестел ливень и под его мерные звуки Хас-Магомед забылся тревожным сном в своём убежище.

Утром, когда солнце осветило леса, у Хас-Магомеда исчезло ощущение тесноты и опасности. Всё стало просторным и будто даже приветливым: зелёные бездны внизу, зубья гор вдалеке, высокое небо. После отдыха всё это более не вызывало смуты в его сердце, наоборот, тянуло и зазывало. И только в этот миг Хас-Магомед осознал, что он никогда прежде не уходил так далеко от родного аула, но это более не страшило его. Вместо ледяного ужаса в сердце сохранилась лишь ноющая боль. И всё же возвратиться домой он не смел.

Спустившись из своего укрытия к ущелью, Хас-Магомед собрал грибов и ягод. Дядя Алибек, брат отца, давно научил его отличать полезные грибы и ягоды от дурных. Они насыщали не так, как тёплая домашняя еда, но и за них юноша благодарил милостивого Аллаха. После короткого завтрака он продолжил спуск и дошёл до самой реки, которую завидел ночью. Она помогла юноше утолить жажду, в ней же он и искупался.

Изучение местности заняло у него весь день, затем он вновь поел ягод и ушёл обратно в своё убежище. После нескольких таких ночёвок и вылазок, юноша совсем уже приспособился к новому образу жизни. Первое время он так и питался ягодами да грибами, но скоро принялся искать новые способы пропитания. Сперва он стал ловить рыбу в близлежащей реке, однако её вкус быстро надоел ему. Тогда Хас-Магомед научился добывать мелкую дичь, мастерить разнообразные ловушки, подбирать приманку. Когда же и этот способ охоты перестал удовлетворять его, юноша нашёл подходящий камень, заострил его и вырезал им себе из крупной ветки дубину. Забивать ею проворного зверька не всегда удавалось, да и к тому же это портило пищу. Тогда он избрал наиболее изящное и точное орудие – нашёл ветку подлиннее и потоньше своей дубины, выровнял, заострил конец и получилось небольшое копьё. Хас-Магомед овладел им в совершенстве – мало какая дичь, попав в его засаду, могла избежать меткого и твёрдого удара острого оружия.

Через несколько месяцев, счёт которым юноша давно потерял, он стал хозяином местности. Хас-Магомед твёрдо знал все прямые и окольные пути, где и какой зверь водится, как его добыть, где можно сорвать нужный плод, как без лишнего промедления добраться в ту или иную часть долины, которую юноша отныне считал своим владением. Пещерка его превратилась в настоящее жилище, пусть и со скромными удобствами – из дерева Хас-Магомед соорудил себе табурет, обустроил кровать из шкур и листвы, приноровился к разведению костра, готовки на нём и согреванию с его помощью. В реке он стирал одежду, оттуда же набирал воду и часто гулял по её каменистому берегу. Иногда в ущелье по ночам заливались воем шакалы. Со временем Хас-Магомед привык и к ним и больше не боялся встречи с ними, ибо теперь полностью мог положиться на своё умение владеть копьём.

Шли месяцы. Солнце становилось скупым на ласку, дни таяли всё скорее, а ночи ожесточались и растягивались. Горы меняли платья, вязь лесов наливалась золотом и багрянцем, воздух наполнялся мёдом. Высоко в чистой и безоблачной вышине всё чаще показывались стаи перелётных птиц, а их оперённые тени изящно скользили по долине.

Однажды в такую пору Хас-Магомед вышел поохотиться на зайца. После дождя, бодро шедшего всю ночь, зверька следовало искать в открытых местах, в траве и на лугах, поскольку в лесу его пугали падающие с деревьев капли.

Охоту юноша начал с раннего утра, ибо осенний день стал короток. С самого рассвета он прочёсывал свои угодья. Для того, чтобы поднять зайца с его лёжки, юноша шёл неторопливым шагом и часто останавливался. Перелинявший в зимний наряд зверёк хорошо был виден на потемневшем фоне земли и прелых листьев, но, убегая от охотника, умело прятался в кучах хвороста, среди кустов.

Хас-Магомед выследил свою добычу на полянке, стал двигаться под углом, как будто проходя мимо, не выпуская зверя из виду. Напоённая влагой земля смягчила шаги и позволила охотнику приблизиться. Заяц вытянулся, почуяв, что его нагнали. Хас-Магомед затаил дыхание, прицелился, приготовился к тому, чтобы метнуть дротик, как вдруг заяц внезапно сорвался с места и бросился наутёк. Терпение юноши лопнуло, и он кинулся в погоню. Для того, чтобы выследить жертву, ему и так пришлось изрядно отдалиться от привычных для охоты местностей, а теперь заяц увлекал его ещё дальше – на восток, куда Хас-Магомед заходил нечасто.

Опускались сумерки. Зверь уже был упущен. Тоска и злость подкатили комом под горло. Теперь необходимо было как-то выбираться из той неведомой чащобы, в которую заяц коварно завёл Хас-Магомеда. Когда совсем стемнело, юноша брёл почти на ощупь. Совсем нехорошо. Он понимал, что слишком далеко ушёл от своих владений и совершенно заблудился. Когда рядом забила вода, Хас-Магомед обрадовался – вышел, наконец, к реке. Теперь оставалось лишь следовать ей.

Вдруг, сверху с утёса, послышался протяжный, жалобный, леденящий душу вой. Хас-Магомед было решил, что поблизости опять рыскают шакалы. Но нет. Шакалы так не воют. Этот зверь был намного отчаяннее и опаснее. Юноша встрепенулся. Ноги подкосились, стали ватными. Дрожащими, непослушными руками Хас-Магомед потянулся к каменному охотничьему ножу – он всегда держал его на поясе.

И вот в тени блеснул оскал клыков, раздался хриплый рык. Показалась грязная серая шерсть – издёрганная, изорванная, стоящая дыбом. Это был горный волк; тощий, скукоженный, с торчащими рёбрами, измотанный ранами. Голодные глаза зверя, стоявшего на маленькой крутой возвышенности, мрачно сверкали.

Зашипел зловещий ветер. Хас-Магомед выдержал свирепый взгляд хищника, крепко сжав рукоять ножа, висевшего на поясе. Волк резко рванулся со склона. Он сделал это с быстротой молнии и тотчас оказался над головой Хас-Магомеда, рыча и раскрывая смертоносную пасть. Зверь кинулся на грудь юноши, одновременно с тем, как тот выхватил нож из-за пояса.

Через мгновение высокие и мускулистые лапы крепко впечатали Хас-Магомеда в землю, но в том секундном полёте, прежде чем волк успел совершить свой страшный укус, устремлённый в плечо, юноша направил нож и молниеносно, глубоко вонзил лезвие в горло противника. Волк захрипел, пасть у него пошла кровавой пеной, и вместе они опрокинулись в бездну, скатываясь в смертельном объятии.

Глава 3. У реки

Хас-Магомед с трудом открыл слипшиеся от крови веки. Сплетясь с юношей, рядом лежал его поверженный враг с неподвижным взором глаз, подёрнутых мёртвой дымкой. Из горла его торчала чёрная и скользкая рукоять ножа. Этот изгнанник, изнурённый голодом и горьким одиночеством, не сумел показать в бою всю свою мощь, но встретил смерть достойно. Хас-Магомед с сожалением отвёл от него взгляд и приподнялся, выбираясь из его объятий.

В темноте журчала река. Хас-Магомеду немедленно захотелось приблизиться к ней. Ему мечталось поскорее сбить металлический привкус крови и противную сухость в горле, напиться бегущей рядом пресной воды. Волочась без сил по крутому каменистому ложу, падая и царапая колени, юноша чувствовал, как силы оставляют его. Потом добираться пришлось ползком. Хас-Магомед сделал последнее усилие при помощи рук, затем припал к краю берега и прильнул иссохшими губами к свежей влаге. Одним большим глотком он напился вдоволь, хотел было вновь приподняться на руках, но голова тяжело упала на грудь, он обмяк всем телом и провалился в черноту полного беспамятства.

Утром к этой же реке спустилась набрать воды молодая девушка из близлежащего аула. Завидев на берегу юношу, лежащего щекою в реке без чувств, она замерла от испуга. Ведёрко выскользнуло у неё из рук и с дребезгом прокатилось по камням. Девушка побежала домой звать на помощь. Через несколько минут, бросив все дела, к берегу примчались старик-отец с тремя крепкими сыновьями. Они обступили тело юноши. Отец склонился над окоченевшим Хас-Магомедом, ощупал у того сердце и запястья.

– Мёртвый? – спросил один из сыновей, выглядывая из-за плеча отца.

– Живой ещё, – сказал отец, осматривая беднягу. – Много крови потерял.

– Кто ж его так? – прошептал второй сын.

– А ты посмотри, – отец указал ему на распластавшегося под скалой волка.

– Боец, – заключил второй сын, глянув на убитого зверя.

– Надо его в дом нести, пока не поздно, – сказал отец. – Не стойте, помогите мне!

Вместе они отнесли Хас-Магомеда в саклю, обмыли целиком, переодели, промыли раны, перевязали и уложили в постель.

Девушка по имени Айшат, которая нашла юношу на берегу, его ровесница, каждодневно меняла ему повязки, поила водой из кувшина и целебными отварами, ими же промывала раны. Отец её, пожилой чабан Заур, позволил ей это, поскольку лишь она в семье умела ухаживать за больными с тех пор, как не стало матери. Братья так же помогали – придерживали больному голову, переворачивали его при необходимости, носили воду.

На четвёртый день Хас-Магомед пришёл в себя. Он проснулся как раз тогда, когда Заур вернулся домой с выпаса. Скрипнула лёгкая дверь в саклю. Вошёл чабан, высокий, седобородый, сожжённый солнцем, сухой и мудрый старик. Он разулся, снял с себя бурку, белую папаху из овчины и повесил их на гвозди, рядом с висящей на стене старой винтовкой. Прошёл внутрь, мягко ступая по земляному полу, и остановился. Хас-Магомед удивлённо уставился на него своими чёрными, как спелая смородина, блестящими глазами. Хотел встать при виде старшего, но сразу рухнул обратно от нехватки сил.

– Ас-саляму алейкум, – доброжелательно улыбнулся Заур.

– Уа алейкум ас-салям, – растерянно ответил Хас-Магомед.

– Айшат! – громким сильным голосом позвал дочку Заур. – Джигит очухался, неси подушки!

– Почему ты меня так называешь? – вопрошающе смотрел на него юноша.

– Сам убил горного волка, а теперь ещё и спрашиваешь? – улыбался Заур. – Да, силы тебе не занимать, раз одолел такого противника.

– Он был ранен, – сказал Хас-Магомед, считая, что победа досталась ему по счастливой случайности.

– Израненный и голодный волк куда более страшен и непредсказуем, чем здоровый и сытый, – многозначительно проговорил чабан. – Уж я-то знаю, ты мне поверь. А впрочем, на всё воля Аллаха…

Хас-Магомед провёл рукой по своей правой щеке и почувствовал свежий бугристый рубец – теперь во всю длину, от виска до подбородка, вдоль щеки у него тянулся шрам.

– Как я здесь оказался? – спросил Хас-Магомед, оглядывая небогатое, но ухоженное помещение.

– Аль-Хамду лиЛлях, Айшат нашла тебя у реки. Она тебя выхаживала, спасла тебе жизнь. Мы с сыновьями только помогали ей.

Из внутренней двери вышла молодая, тонкая и изящная девушка необычайной красоты, в красном бешмете на жёлтой рубахе и синих шароварах, неся подушки. Завидев Хас-Магомеда, она, как и полагается, опустила глаза. Хас-Магомед сделал то же самое, пусть ему и очень хотелось рассмотреть свою спасительницу.

– Сядешь? – предложил Заур. Юноша кивнул.

Айшат разложила подушки для сидения у передней стены и удалилась.

Хас-Магомед приподнялся на своём лежбище, но мигом рухнул обратно.

– Помочь? – спросил Заур, порываясь к юноше.

– Вы и так помогли, – ответил Хас-Магомед, поднялся самостоятельно и сел против хозяина дома.

– Ты наверняка очень голоден.

Юноша лишь слегка наклонил голову, стесняясь ответить прямо.

– Айшат! – вновь позвал дочку Заур. – Накорми нас, моя хорошая!

Через минуту в руках Заура и Хас-Магомеда дымились горячие сырные лепёшки. Ели в тишине. Потом пожилой чабан спросил юношу:

– Как тебя зовут?

Юноша замер на несколько мгновений. Много месяцев он не слышал собственного имени и сам же не произносил его, будучи совсем одинок.

– Хас-Магомед, – с тенью сомнения назвался он, – сын Асхаба.

– Я Заур, сын Турпала. Моя семья живёт здесь, в Наурлое, уже много поколений, разводим и пасём овец. Живём скромно, но не голодаем, Аллах милостив. Это моя дочь Айшат, с ней вы уже знакомы. Ещё у меня три сына: Дзахо, Турпал и Аслан. Загоняют овец, скоро придут. Скажи мне, откуда ты? Где твои родные? Что привело тебя одного в наши края?

Сердце Хас-Магомеда вновь заныло от тоски. Заур нашёл ответ на свой вопрос в печальных глазах юноши, словно устремлённых в прошлое.

– Я из Хаккоя, но мне больно сейчас говорить о том, что привело меня в твой дом, Заур, – честно признался Хас-Магомед.

– Понимаю, – наклонил голову старик.

– Я не задержусь в твоём доме надолго. Не хочу злоупотреблять гостеприимством…

– Я намного старше тебя, прожил жизнь и потому имею право дать совет: никогда не говори с уверенностью: «Я сделаю то или это». Во всём нам надлежит уповать только на нашего Господа. Ты проведёшь здесь столько времени, сколько тебе потребуется, – твёрдо произнёс Заур. – А как только почувствуешь в себе силы – пойдёшь туда, где считаешь нужным быть, Инша’Аллах⁸.

Глаза Хас-Магомеда увлажнились от чувства благодарности и преклонения перед благородством души пожилого чабана.

Так и жил Хас-Магомед в доме Заура. Когда здоровье его поправилось, то он счёл обязательным помогать по хозяйству. Через некоторое время стал прогуливаться по местности – очень уж затосковал юноша по своей вольной и независимой жизни, манил и не отпускал его свободный дух гор, широких лесов и глубоких оврагов.

Местность, в какой обретался чабан Заур со своими детьми, больше относилась к предгорью, а потому возвышенностей там имелось мало. Ровная гладь угнетала Хас-Магомеда, теснила. Не хватало ему простора на равнине, хотелось охватить взором всю округу, но не получалось – редко виделось что-либо дальше соседнего куста. Душа его стремилась вернуться в горы.

Однажды утром, набрав в медный кувшин холодной воды из наурлоевского родника, Айшат шла домой и вдруг остановилась, увидев Хас-Магомеда. Юноша стоял, словно зачарованный, не сводя с неё глаз. Айшат тоже молчала, опустив голову. Тогда ею впервые овладело это странное и незнакомое чувство, в сердце её ворвалась сладкая тревога. Долго и безмолвно стояли они в то утро у родника, пусть и хотели многое сказать друг другу.

Испугавшись, что из-за его промедления девушка вот-вот уйдёт, Хас-Магомед взмолился:

– Айшат, подожди! Позволь мне ещё посмотреть на тебя…

И она стояла молчаливо, пряча глаза, волнуясь, шевеля носком изящного чувяка маленькие камушки, валявшиеся под ногами.

– Отец увидит, что ты смотришь на меня и разозлится на нас обоих, – сказала девушка.

– Ещё минуту, Айшат, ещё минуту, – просил Хас-Магомед, не думая даже касаться её, даже приближаться к ней, лишь бы она была рядом, у него на виду.

Так простояли они ещё не одну минуту. Потом юноша проводил её к дому, а сам отправился гулять дальше, думая о горах и об Айшат. Затем он стал думать о том, как прекрасно было бы поселиться в горах не одному, а с ней.

Чабан Заур не позволил Хас-Магомеду уйти, пока не кончатся зимние холода. Почти полгода провёл юноша в Наурлое. Он свёл крепкую дружбу с сыновьями Заура, с Дзахо, Турпалом и Асланом. Вместе они уходили пасти овец, водили отары через пургу, метели высоко в горы. В такие дни возвращения на вершины Хас-Магомед чувствовал себя по-настоящему живым, счастливым, несмотря на ужасный мороз, царивший там зимой.

Потом они ездили в равнинные сёла, продавали овечью шерсть. Из неё жители равнин обыкновенно производили сукно, бурки и паласы.

Жизнь как будто бы налаживалась, но с каждым днём усиливалась тяга Хас-Магомеда к Айшат. Это было сладостно и больно для них обоих. И терпеть это становилось невыносимо.

Одним весенним утром Хас-Магомед проснулся и осознал, что так не может более продолжаться, и он не имеет права дальше злоупотреблять гостеприимством доброго Заура. Он собрал свои пожитки, каких было у него немного, и объявил всем о том, что настал час прощания.

Когда Заур услышал, что юноша собирается уходить, то не стал отговаривать, зная, что теперь это бесполезно. Он предложил ему в помощь молодого Дзахо, прекрасно знавшего те края и подрабатывающего иногда проводником, но Хас-Магомед вежливо отказался, душевно простился со старым чабаном и его семейством, а в конце сказал:

– Баркалла. Я никогда не забуду вашей доброты. Всю жизнь буду помнить.

– Тебе всегда рады здесь, Хас-Магомед, не забывай сюда дорогу, – ответил ему Заур, крепко обнял юношу и протянул мешок с припасами в дорогу.

– Клянусь, не забуду. И обязательно вернусь, – после этих слов Хас-Магомед украдкой взглянул на Айшат, стоявшую поодаль, не находившую себе места.

Затем он отправился туда, откуда пришёл – на юг.

Всю ночь Айшат тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, мокрую и холодную от слёз. Никогда она не плакала так сильно, как в ту ночь.

Глава 4. Али-Умар

Желанное одиночество, свобода. Желанное ли? Проведя почти полгода в обществе людей, Хас-Магомед вновь приобщился к родной для него стихии – дикой и необузданной природе. Но жизнь в доме чабана Заура изменила его и даже посеяла сомнения. Возвращение в свои владения, в долину, к своему жилищу в пещере – этого ли он хотел на самом деле? Куда возвращаться, если там, куда он шёл, не было ничего, кроме воспоминаний о собственной лихости и самодостаточности? Самодостаточность это была или дикость? После долгой разлуки с людьми и жизни в пещере гостеприимство Заура изнежило и избаловало Хас-Магомеда, размыло и стёрло какое-либо понимание, куда же ему теперь податься.

Он скитался по лесам, ночевал то под сенью деревьев, то под чистым звёздным небом. Скитался бесцельно, не видя отныне в этом никакого смысла, сознавая, что окончательно запутался и в этих лесах, и в самом себе.

Когда начало смеркаться, Хас-Магомед принялся искать место для ночлега. И не придумал ничего лучше, кроме как расположиться у большого дерева на краю крутого утёса. Ему понравились толстые корни этого дерева, меж которых удобно было разостлать тулуп на мягкой траве, прилечь, а его кроны укрыли бы путника от возможного ночного ненастья.

Хас-Магомед почти не спал, больше находился в полудрёме. Тело просило отдыха, но воспалённый ум не давал покоя, нагоняя всё более и более мрачные мысли. Иногда он отчётливо видел Айшат, иногда – размытое лицо матери, которая плакала и звала его.

Где-то внизу, у подножья утёсистого холма, раздалось ржание коней и человеческий говор. Поднялся душистый запах костра, дыма и жареного мяса. Этот исчезающе слабый, отдалённый запах, а вместе с ним набор звуков, почти теряющийся среди болезненных, лихорадочных видений, разбудил Хас-Магомеда, а вернее, вырвал из полусна, в котором он панически барахтался, словно погружённый в бездонную холодную топь, висящий между дном и поверхностью.

Хас-Магомед вскочил на корень дерева, взобрался вверх по стволу, на одну из его могучих ветвей. Его охватила росистая свежесть лунной ночи. Он посмотрел вниз – там, на поляне под утёсом, горел огонь и, словно призраки, бродили людские тени. Слышались переговоры. Кто ещё мог выбрать себе в качестве ночлега лесную чащу? Хас-Магомедом обуяли необъяснимая отвага и любопытство. Он знал, что может поплатиться за это, но, всё же, решился подойти поближе и выяснить, кем были его нежданные соседи и чего от них ждать.

Хас-Магомед спустился с холма. Ступая мягко и бесшумно, ловко пробираясь через кусты и густые заросли, он скоро подобрался к той самой поляне, озарённой багровым пламенем костра. Удалось разглядеть шестерых мужчин: четверо спали на коврах и бурках на земле, пятый, в папахе, сидел у костра с винтовкой, а шестой, оправив пистолет за спиной, подошёл к товарищу и, запихивая полы черкески, присел рядом на пенёк. Внятного разговора между собой они не вели, лишь изредка обменивались рваными фразами и грубыми шутками. Большую часть их слов выхватывал ночной ветер. Помимо двух вооружённых дозорных и четырёх спящих, Хас-Магомед насчитал семерых коней. Где же находился седьмой наездник?

Почуяв недоброе в этих людях, Хас-Магомед хотел было повернуть назад и уйти подальше, в холмы, но вдруг один из дозорных услышал шорох в кустах, вытянулся, поднял винтовку и прогремел суровым сиплым голосом:

– Эй, там, в кустах! Не прячься, выйди на свет!

Хас-Магомед обернулся к костру и пожалел о том, что приблизился к ночной стоянке этих подозрительных людей.

– Я тебя вижу, – громко произнёс человек в папахе, нацелив винтовку точно в сторону Хас-Магомеда. – Ещё одно лишнее движение и я прострелю тебе голову. Если ты нохчо, то клянусь Аллахом, тебе нечего бояться, выйди на свет!

– Я нохчо, не стреляйте! – отозвался Хас-Магомед.

Услышав родную речь, человек в папахе опустил оружие и ответил:

– Тогда подойди сюда!

Юноша осторожно вышел к костру. Удалось, наконец, разглядеть человека в папахе – он был красив собой, с чёрной остроконечной бородой и подстриженными усами. Второй, в черкеске, поправлявший пистолет за спиной, на вид был обыкновенный бандит – маленького роста, тощий, с чёрным лицом и злым выражением в глазах, фигурой напоминал обезьяну.

– Садись, погрейся от костра, отужинай с нами, – радушно пригласил человек в папахе, убирая винтовку в сторону.

Юноша сел у костра и человек в папахе протянул ему тарелку с горячей жареной бараниной, после чего представился:

– Меня зовут Али-Умар, я сын Ахмада, родом из Шали. Рядом с тобой Саид, мой кунак.

– Ас-саляму алейкум, – наклонил голову обладатель бандитской наружности.

Али-Умар продолжил:

– Те, что спят, тоже мои кунаки: Байсангур, Якуб, Рамзан и Батуко. Одни называют нас разбойниками, другие – джигитами. Мы абреки. Теперь и ты назовись.

– Я Хас-Магомед, сын Асхаба, родом из Хаккоя, – ответил Хас-Магомед, прежде чем укусить дымящуюся баранину. Он давно не вкушал мяса, ел с аппетитом, а потому не сумел скрыть от абрека того, насколько сильно оголодал.

– И всё? – удивился Али-Умар, озарившись доброй улыбкой.

– Всё.

– Даже не расскажешь, как оказался здесь и куда держишь путь?

– Мне бы не хотелось говорить об этом, – сказал юноша.

– Вот как, – внимательными, проницательными и спокойными, широко расставленными глазами смотрел на него абрек, излучая понимание. – Хорошо. Хочешь хранить свою тайну – храни. Ответь мне всего на один вопрос: ты знаешь, куда идёшь?

В воздухе повисла пауза. Хас-Магомед ел молча. Али-Умар понял, что у юноши нет ответа на его вопрос.

– Вот что я тебе скажу, Хас-Магомед, – продолжил Али-Умар. – Мы находимся в розыске, головы наши стоят нынче дорого. Мы доим, как коз, нечестивцев, считающих, что они имеют власть над этой землёй. Мы грабим их, дабы силой вернуть то, что насильно было отнято у нашего народа. Мы защищаем истинный закон. Недавно мы освободили Саида из-под конвоя русских, его хотели судить за убийство. В пылу погони и короткой перестрелки мы потеряли одного из наших людей. Он был славным воином. Теперь нас осталось шестеро, а коней по-прежнему семь. Для одного дела нам как раз нужен такой молодой парень, как ты. Если пожелаешь, этот конь станет твоим, – Али-Умар указал юноше на прекрасного чёрного кабардинца, стоящего привязанным к дереву.

– Что нужно делать? – спросил Хас-Магомед. Юноша подметил, что после беседы с Али-Умаром, тот казался ему не чужим, а давно знакомым приятелем.

– Лечь спать. Завтра мы тебе всё не только расскажем, но и покажем. Инша’Аллах.

Сон Хас-Магомеда был теперь крепок. Полный желудок и тепло костра благотворно повлияли на его самочувствие.

Ранним утром он проснулся от монотонного шипения и свиста железа по камню. Джигиты оттачивали свои шашки и кинжалы, пересматривали и готовили винтовки с пистолетами. Все обрадовались пробуждению новоиспечённого товарища – Али-Умар уже объяснил им, что в отряде произошло неожиданное пополнение. Джигиты встретили Хас-Магомеда тепло и доброжелательно: накормили, напоили, выдали шашку и тёплую бурку, пусть и слегка великоватую юноше.

Вскоре появился и сам Али-Умар. Он уходил к реке и вернулся с двумя вёдрами воды для омовения. После осмотра оружия они вместе совершили утренний намаз.

Когда тушили костёр, Али-Умар спросил Хас-Магомеда:

– Умеешь ездить верхом?

– Какой же человек в наших краях не умеет? – вопросом на вопрос ответил юноша.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнул абрек. – С шашкой или ружьём обращаться умеешь?

– Только с шашкой.

– Ничего, стрелять мы тебя быстро научим, время на то есть. А теперь слушай, что нам предстоит делать…

Прошли две недели. Из Грозненского филиала государственного банка выехал фаэтон, – лёгкая коляска, – в которую счетовод и кассир положили два тюка с сотней тысяч рублей. С ними ехали два казака, а следом шёл ещё один фаэтон со служащими безопасности банка и двумя вооружёнными винтовками солдатами. В хвосте колонны двигались несколько конных казаков: охрану усилили из-за предупреждения о возможном нападении. Сделано это было по причине того, что путь конвоя лежал в Тифлис через горы южной Чечни, а именно – через аулы Шатой, Борзой и Итум-Кали. Согласно донесениям заведующего особым отделом, именно в этих местах орудовала и укрывалась в настоящее время банда абрека Али-Умара, прославившаяся дерзкими ограблениями дилижансов, похищениями чиновников и вооружёнными нападениями на казённые учреждения.

Саид, Рамзан и Батуко ждали сигнала в придорожном заведении близ Итум-Кали, владелец которого был грузин. Это был постоялый двор, принимавший путников, торговцев и военных – всех, кто направлялся в Грузию через горную Чечню перевалами. К постоялому двору примыкали ещё несколько жилых домов и магазинчиков, образуя кольцо вокруг небольшой площади с колодцем.

Один торговец армянин, завсегдатай постоялого двора, зашёл пропустить стаканчик и поговорить с хозяином, своим старым другом. Он выпил вина и собирался было уходить, как вдруг его остановил чеченец грозного вида и с исключительной вежливостью предложил ему остаться, отведать ещё закусок и вина. Армянин насторожился, переглянулся с хозяином постоялого двора. Тот кивнул. Он давно понял, что его заведение захвачено, но не мог сказать об этом. Чеченцы впускали людей внутрь, но назад не выпускали – двое стояли у дверей вооружёнными, третий следил из окон за тем, что происходит на площади.

Когда на дороге с севера показался конвой, то Хас-Магомед, стоящий на углу, махнул им рукой. Это стало сигналом для находившихся в заведении Саида, Рамзана и Батуко. Они высыпали на улицу и рассредоточились по площади, скрылись в закоулках между домами. Минутой позже на площадь въехал фаэтон, в котором сидел мужчина в форме кавалерийского офицера – это был переодетый Али-Умар, побрившийся на соответствующий манер. Он как будто бы случайно перегородил путь конвою перевозчиков денег, заставив его сбавить скорость, когда тот приблизился к грузинскому постоялому двору.

Происходящее почему-то не заставило охрану взяться за оружие. Никто не почуял подвоха. Между тем по очередному сигналу Хас-Магомеда, на вид ничем не примечательного сельского юноши, Саид, Рамзан и Батуко открыли огонь из закоулков по охранникам. После недолгого грохота выстрелов, трое казаков свалились убитыми. Байсангур и Якуб, взявшие в заложники дочь хозяина заведения, стреляли из окон жилых домов под ноги конвойным лошадям. Поднялась суматоха.

Взбесившиеся лошади понесли фаэтон с деньгами вперёд. Хас-Магомед, до того изображавший перепуганного сельского парнишку, не растерялся и бегом бросился наперерез лошадям и догнал фаэтон в конце площади. Не раздумывая, не заботясь о себе, он запрыгнул в коляску, застрелил кучера и лошадей.

Люди кругом бежали без оглядки, прятались в дома и подвалы. Кареты и повозки уносились в разные стороны. Стрельба кончилась, охранники распластались на земле ранеными или убитыми.

Али-Умар, переодетый офицером, заграждавший конвою путь своим фаэтоном, подъехал к Хас-Магомеду – юноша закинул ему в кузов оба тюка с деньгами, а сам бросился на задние дворы. Всё это произошло в считанные минуты.

Али-Умар помчался на север, прямо на военно-полицейский экипаж вместе с ротмистром: те, заслышав выстрелы, мчались на подмогу. Завидев ротмистра, Али-Умар остановил лошадей, поднялся, и, указав на тюки, без тени чеченского акцента доложил:

– Господа, деньги спасены! Скачите на помощь, необходимо срочно задержать бандитов!

Быстро отдав честь, ротмистр пришпорил коня, и полицейские с казаками понеслись к постоялому двору. Таким образом гружёный фаэтон и полицейский отряд разошлись в разные стороны, а Хас-Магомед и остальные джигиты скрылись с места событий, оседлав своих коней, спрятанных до того на задних дворах. Ротмистр, когда узнал, кого он упустил, свёл счёты с жизнью, не выдержав насмешек товарищей по службе.

После столь удачного налёта, Али-Умар и его кунаки опять укрылись в горах. Когда они почувствовали, что преследователи сбились с их следа, джигиты стали выезжать в близлежащие сёла и раздавать награбленное нуждающимся землякам. Свою часть денег джигиты Али-Умара употребили на покупку боеприпасов и еды. Оставшиеся деньги захоронили в тайниках.

Так и стал жить Хас-Магомед, почти как прежде: бродить по заброшенным лесным тропам, питаться случайно добытой пищей, ночевать в горах под открытым небом. Только ко всему этому теперь ещё прибавились лихие братья по оружию, налёты и защита селян от произвола приставов. Теперь приходилось настороженно вслушиваться, не хрустнет ли ветка под ногой врага, укладывать на ночёвках рядом с собой острый кинжал да заряженное ружьё, скрываться от погони.

Прошло шесть лет, и на всю округу прославились неуловимый абрек Али-Умар и его джигиты, а вместе с ними – бесстрашный юноша, скачущий на своём чёрном кабардинце. Он в совершенстве овладел шашкой, пистолетом, ружьём и конной ездой. За это время Хас-Магомед изменился и внутренне, и внешне. Всё в его внешности было ладно и словно бы прочно скроено: широкие плечи, могучая грудь, точёная талия и тонкое, опалённое солнцем и ветрами лицо с длинным шрамом, и размашистая волчья повадка в движениях. Разговаривая, он всегда смело глядел в глаза, не отводя пронзительного взгляда. Ему к тому времени был всего двадцать один год, но выглядел он намного старше своих лет.

Когда приставы или любые другие представители властей притесняли жителей близлежащих аулов, те всегда знали, к кому идти за справедливостью – к Али-Умару. Со своими джигитами он мог пробраться в любую крепость и покарать её коменданта, отбить всякого несправедливо осуждённого селянина из-под стражи, вернуть всё, что было незаконно отобрано у честных горцев. Али-Умар и его джигиты были любимы и почитаемы, а после убийства продажного и деспотичного начальника Веденского округа подполковника Суворова, главного врага крестьян и пастухов, обложившего простых горцев непосильными налогами и штрафами, они и вовсе стали народными героями, а потому везде находили поддержку и убежище от своих преследователей.

Однажды, когда Али-Умар со своими друзьями скрывался в горах близ Шароя после получения выкупа за нескольких состоятельных заложников, об их присутствии узнали местные жители, но не выдали властям. В лагерь абреков пришёл юноша из соседнего аула, сын муллы. Он рассказал Али-Умару о том, как царские солдаты чудовищно обошлись с его благочестивой сестрой и опозорили её. Суд не признал за обидчиком вины, а тот со своими товарищами только посмеялся над муллой и его семейством. После долгих уговоров измученный мулла дал сыну согласие на то, чтобы тот пошёл искать правосудия у Али-Умара.

– Они лишили твою сестру чести? – прямо спросил абрек.

В ответ юноша задрожал от гнева и отчаяния, затем съёжился.

– Мы вам поможем, – металлическим голосом произнёс Али-Умар, так, словно бы это его сестра была опозорена. – Те, кто обидел её, ответят за своё чёрное дело. Скажи нам только, знаешь ли ты их имена и где их искать?

Юноша с радостью поделился с абреком всем, что знал. Обидчиками были некий поручик Васнецов и трое его прихвостней. Всех их нашли на привычном месте – кутящими в кабаке неподалёку от гарнизона. Следующей ночью они были доставлены Али-Умаром и его джигитами к ногам муллы, затем – к ногам его дочери.

Они стояли на коленях, оборванные и растрёпанные, слёзно молили о прощении и обещали выплатить мулле денежную компенсацию. Исполненный омерзения, мулла даже не стал слушать мерзавцев и попросил абрека увезти их куда-нибудь подальше. Их увезли. И там же, в ущелье, куда их увезли, они были застрелены. Когда мулла узнал об этом, то поначалу ужаснулся, но потом лично прибыл в лагерь Али-Умара и протянул ему кошель денег. Абрек отказался от награды и вернул её старому мулле, не желая даже объяснять своего поступка.

– БаракаЛлаху фика⁹! – не сдерживая слёз, дрожащим голосом произнёс мулла. – Но я боюсь, что теперь власти будут искать тебя ещё тщательнее, ибо поручик этот имел родственные связи с влиятельными людьми…

– Все мы во власти Аллаха, – отмахнувшись, без раздумий ответил ему Али-Умар.

Глава 5. Встреча

Разгоралось восходящее солнце, согревая высокий Хаккой и его окрестности. Всё кругом было хорошо: однообразно трещали цикады, не умолкали заунывные песни лягушек у прудов. Глухо шумела вся живность у дороги, а в деревьях заливались птички.

В ауле стояла тишина. Эту тишину разорвал чистый и звонкий голос муэдзина – с вершины минарета мечети звучал протяжный, красивый и пронзительный азан, призывая всех правоверных на утреннюю молитву:

– Аллаху акбар, Аллаху акбар! Аллаху акбар, Аллаху акбар¹⁰!

Весь аул мгновенно оживился, улочки его заполнились селянами, и все они стекались в мечеть воздать хвалу Господу Миров. Конечно, среди них был и шестидесятилетний Асхаб со своими сыновьями. На пути к мечети он различил в толпе односельчан лицо своего давнего приятеля Бехо, они встретились взглядами. По окончании утреннего намаза, когда все жители аула высыпали из мечети и разошлись обратно по домам, Асхаб и Бехо вновь увиделись, уже у выхода.

– Ас-саляму алейкум! – горячо приветствовал Асхаб старого приятеля.

– Уа алейкум ас-салям! – живо улыбался Бехо.

Долго ещё стояли они у крыльца мечети, крепко обнимались и обменивались новостями. Они не виделись несколько месяцев, так как Бехо разъезжал тогда по торговым делам, продавал мёд и овчину, взяв пример с Асхаба и заведя собственную пасеку.

– Как идут твои дела, брат мой? – расспрашивал Асхаб.

– Аль-Хамду лиЛлях, – вознося глаза к небу, отвечал Бехо, – дела мои хороши. А как поживаешь ты, Асхаб? Как сыновья?

– Аль-Хамду лиЛлях, брат, они – моё подспорье! – гордо отвечал Асхаб.

– Хас-Магомед не объявлялся? – спросил Бехо.

– Нет, – покачал головой Асхаб. – Не объявлялся. Как и полгода, и год, и два года, и шесть лет назад. С чего ему объявиться сейчас?

– Странно, – задумчиво произнёс Бехо.

– Почему странно? – удивился Асхаб. – Чего же странного в том, что как не было его, так и нет до сих пор?

– А странно то, – охотно ответил Бехо, – что я видел его совсем недавно и надеялся, что скоро он заглянет домой, проведает вас!

– Где? – побледнел от этих неожиданных слов Асхаб. – Дорогой мой брат, где? Где? Где ты видел Хас-Магомеда?

– Ты можешь ещё тысячу раз спросить меня «где», но дай же сказать!

– Говори! Говори, мой дорогой Бехо, говори же! – быстро проговорил Асхаб.

– Был я проездом в Хал-Келое, там и видел твоего сына. Да только был он не один – с Али-Умаром и пятью его джигитами. Слыхал о таком?

– Да кто ж не слыхал об Али-Умаре? – взметнулись руки Асхаба. – Но что он делал? Он у них в плену?

Бехо расхохотался:

– Он с ними, Асхаб. Судя по тому, что я заметил – с Али-Умаром они очень дружны, почти неразлучны.

– Когда это было?

– Да пару дней назад.

– Как считаешь, они ещё там?

Бехо пожал плечами.

– Тогда я поеду и узнаю, – решил Асхаб.

Когда он возвратился домой, то немедленно поведал всем домашним эту прекрасную новость.

– Живой! Хвала Аллаху! – схватилась за голову Зезаг, смеясь и плача. Каждый день ждала она вестей от сына, вставала с восходом, глаза отдала тому краешку земли, за которым он растворился.

– Жив! Жив! Жив! – радостно щебетали сёстры, а потом дружно заплакали вместе с матерью.

Братья, Салман и Мансур, подбежали к отцу и стали его расспрашивать:

– Как же с ним увидеться? Где его искать? Придёт ли он?

Лишь Зелимхан оставался безмолвен и даже угрюм. Ещё крепко помнил он свою обиду на брата.

– Со мной поедете, – сказал Асхаб. – Нам нужно поторопиться, ибо одному лишь Аллаху известно, застанем ли мы его на месте!

– Тогда я побегу запрягать волов? – спросил Мансур.

– Каких волов? – раскатисто рассмеялся Асхаб. – Седлай коней! К полудню мы обязаны быть в Хал-Келое!

И действительно, к полудню верные кони домчали их в Хал-Келой. Долго искал Асхаб со своими сыновьями человека, который поделился бы с ними, где находится Али-Умар. Все расспросы оказались безрезультатны. Селяне никому не верили, опасались, что к абреку подослали шпионов, а потому не желали выдавать местонахождение своего защитника. Лишь один старик, к которому обратился за помощью Асхаб, дал ему ответ, но сперва уточнил:

– Что за дело у тебя к Али-Умару?

– С ним мой сын, Хас-Магомед, я ищу его уже много лет и, наконец, вышел на след! – с готовностью изрёк Асхаб.

– Раз помыслы твои чисты, я скажу: Али-Умар сейчас с джигитами гостит в сакле Беслана, своего давнего друга. Скачи туда. Беслан живёт тихо и уединённо на противоположной стороне горы. Изложи ему причину своего приезда, иначе тебя могут заподозрить, как лазутчика, присланного властями. Будь учтив с ним.

Асхаб от всего сердца отблагодарил старика и тотчас поскакал с сыновьями к указанному месту.

Они подъехали к дому Беслана. Это была врытая в полугоре сакля со свежесмазанной глиняной трубой. Под навесом подле сарая сидел хозяин – статный и загорелый мужчина тридцати лет с опрятной бородой, ладил соху для завтрашней пахоты, неподалёку от него сынишка чинил дышло для упряжки быков.

– Ас-саляму алейкум! – проговорил Асхаб, с трудом скрывая своё волнение.

– Уа алейкум ас-салям, – ответствовал Беслан.

– Скажи мне, добрый человек, ты Беслан?

– Да, это я, – похлопал себя по груди хозяин.

– Могу ли я видеть Али-Умара?

– Зачем он тебе? – насторожился Беслан. – Беда случилась, нужна его помощь?

– Нет, не беда, а радость. Меня зовут Асхаб, я сын Абдуррахмана, родом из Хаккоя. Я ищу моего сына Хас-Магомеда и знающие люди подсказали мне, что сейчас он находится вместе с Али-Умаром в твоём доме. Могу ли я видеть его?

Хозяин помолчал некоторое время, затем окликнул своего сына. Мальчик лет пятнадцати вытянулся, отложив починку дышла. Беслан дал ему указание:

– Передай Али-Умару, что к нему посетитель – некий Асхаб, сын Абдуррахмана, родом из Хаккоя. Назвался отцом нашего Хас-Магомеда. Спроси, можно ли ему войти.

Мальчик побежал внутрь. Через минуту он вернулся и доложил:

– Али-Умар сказал, что можно его впустить!

– А можно ли мне войти с сыновьями? – спросил Асхаб.

Беслан взглянул на Асхаба, потом перевёл взгляд на его сыновей и одобрительно кивнул.

Асхаб, Зелимхан, Салман и Мансур слезли с коней, прошли под навес, а оттуда попали в саклю. Войдя, они увидели ломящийся от угощений и напитков стол. За ним сидели Али-Умар, Хас-Магомед, Саид и Батуко, все развеселённые вином, а остальные джигиты сладко и протяжно храпели за стенкой, заснув пьяным сном.

Хас-Магомед, едва завидев отца, тяжело поднялся из-за стола, покачиваясь, уважительно потупил голову, но тотчас спрятал своё лицо и смущённо отвернулся, не желая, чтобы отец учуял густую струю винного перегара, исходящую от него.

– Садись, Асхаб, будь нашим гостем, – радушно пригласил Али-Умар, румяный и благостный от вина.

Асхаб поблагодарил и сел напротив сына. Подле него расселись и сыновья.

– Сядь и ты, Хас-Магомед, – попросил абрек.

Тот осторожно опустился на своё место, боясь промазать и сесть мимо табурета.

Асхаб долго и внимательно рассматривал сына. За всё это время он не проронил ни слова. Только смотрел, изучал его.

– Какой позор! – возмущался Зелимхан разгульному образу жизни младшего брата. – Какая наглость! Отец вошёл, а ты пьяный, как свинья! Где ты был все эти годы? Что ты делал? Пьянствовал вволю и сладко спал, пока отец с матерью ждали тебя и мучились каждый день! Чем ты кормился, негодяй? Разбойничал, да? Разве так ты воспитан? Разве этому тебя отец с матерью учили? Пить, жрать, как свинья, да постреливать? Ты – чёрное пятно на имени нашего отца, ты подлец, порочащий нашу фамилию!..

Гневную речь Зелимхана оборвал отец:

– Молчи, Зелимхан! Молчи сейчас!

Зелимхан умолк и злобно насупился. Салман и Мансур посмотрели на него с осуждением. Тогда Асхаб, обратившись лицом к Али-Умару, вопросил:

– Я так понимаю, ты и есть знаменитый Али-Умар. Ну, расскажи мне о сыне. Расскажи, какой он?

Али-Умар улыбнулся самой лучистой улыбкой и с удовольствием ответил:

– Что мне тебе рассказать? Нет, я не стану ничего рассказывать тебе о сыне. Ты возьми коня, Асхаб, объезди округу. Расспроси людей в близлежащих аулах. Спроси у них, кто такой Хас-Магомед, и тогда всё поймёшь

Хас-Магомед потянулся было к жареной говядине, как вдруг у него из-под бешмета выскочил и громко, вызывающе бряцнул по земляному полу пухлый кошель. Узлы на нём разорвались, и из него высыпались горсти монет. Молодой абрек мгновенно протрезвел, под сердцем у него похолодело, он нырнул под стол и быстро собрал деньги обратно, стыдливо убирая мешочек прочь с глаз отца. Зелимхан взорвался:

– Вот как ты живёшь, бандит! Грабишь, скрываешься в доме добрых людей, отъедаешь брюхо, покуда всё наше семейство честно трудится, терпит лишения!..

– Молчи, Зелимхан! – схватил его за грудь отец и притянул к себе, пылая лицом. – Ни тебе, ни мне таких денег в жизни не заработать! Разве мало ты сделал для того, чтобы он стал таким, каким ты его сам называешь? Оставь это раз и навсегда!

Зелимхан покраснел и смиренно склонил голову. Тогда отец отпустил его.

– Сколько вы ещё пробудете здесь? – спросил Али-Умара Асхаб.

– До завтрашнего утра, не больше, – сказал абрек. – Вы успеете вернуться.

– Тогда в путь, – встал Асхаб.

– Куда мы? – спросил Мансур.

– А сам как думаешь? – ухмыльнулся Салман. – Поедем узнавать у людей о Хас-Магомеде.

– Да, – подтвердил Асхаб и вышел из сакли, а следом за ним и сыновья.

Объехав окрестные аулы и расспросив селян, Асхаб с сыновьями вернулся в Хал-Келой на восходе солнца. Подъехав к сакле Беслана, он застал Али-Умара и его джигитов уже в сёдлах. Хас-Магомед стоял на крыльце в черкеске, в полном вооружении. Он был готов уже сесть на своего чёрного кабардинца, но когда на горизонте показались отец с братьями, повременил. Асхаб приблизился к крыльцу, сошёл с коня и, подойдя к сыну, промолвил:

– Я узнал о тебе всё, что хотел, – строго начал отец, но на самом деле он говорил так не от суровости, а от усталости. – Пусть я и не одобряю то ремесло, которым ты кормишься, однако горжусь тем, что когда ты уходил из дома, то был мальчишкой, а сейчас, хоть и прошло мало времени, ты – мужчина.

Скрепя сердце, Хас-Магомед сказал:

– Мы оба не привыкли к тому, чтобы показывать свои чувства, но ты открылся передо мной. Теперь и я хочу. Скажу прямо – не было ни дня, чтобы я не пожалел о том, что ушёл тогда из дома.

– Почему же не вернулся? Ты боялся меня?

Губы Хас-Магомеда задрожали то ли от улыбки, то ли от испепеляющей душу горечи. Он плакал лишь в далёком детстве, но сейчас слёзы лились сами собой от нестерпимой боли и вместе с нею радости.

– Потому что хотел сохранить твёрдость. Хотел быть похожим на тебя.

– Хас-Магомед, – понизил голос Асхаб.

– Да, отец? – сын быстро смахнул солёные капли с лица. Отец не должен был видеть его таким.

Вздохнув, Асхаб приблизился к сыну, окинув его таким странным взглядом, в котором уживались как-то и сочувствие, и осуждение.

– То, что мы пережили с матерью после твоего ухода, не сравнится ни с какой раной, которую ты мог получить в своих странствиях.

– Но я лишь хотел…

– Молчи, – оборвал его отец.

В тот миг они смотрели друг на друга почти враждебно.

– Всё, что ты хотел мне доказать, ты доказал, – продолжал Асхаб. – В этих краях никто не подвергнет сомнению твою удаль. Но пришло время вернуться домой. Женись, обзаведись семьёй. Ради меня, ради матери и ради Аллаха.

С этими словами он обнял сына, и глаза их потеплели.

– Позволь мне переговорить с Али-Умаром. Пусть он и не отец мне, но мы стали очень близки, – попросил Хас-Магомед.

– Хорошо, – ответил Асхаб.

Случайно расслышав часть их разговора, Али-Умар спешился. Он и Хас-Магомед приблизились друг к другу.

– Али-Умар, – обратился к нему Хас-Магомед. – Отец просит меня оставить абречество, вернуться домой и построить семью. Я не знаю, как мне поступить.

Али-Умар посмотрел на воспитанника весёленьким взглядом, положил руку ему на плечо и коротко ответил:

– Довольство Аллаха в довольстве родителей.

– Тогда я поеду.

– Поезжай.

Они сердечно простились, крепко обнявшись.

Через два месяца до Хас-Магомеда дошли вести о том, что Али-Умар, потеряв большую часть своего отряда, ушёл в лес, а затем был окружён русскими близ родного ему села Шали и застрелен в ходе непродолжительного боя.

Глава 6. Возвращение

Когда Хас-Магомед вернулся в Хаккой, то опасался, что столкнётся там со стеной непонимания и холода, что родные и близкие отвыкли от него и не примут таким, каким он стал. Однако опасения эти оказались напрасными. Он ощутил это, когда спустя шесть лет разлуки переступил порог родного дома и заключил в объятия свою прекрасную мать. Зезаг не могла нарадоваться сыну, то и дело касалась его плеч, гладила его возмужавшее лицо, покрытое теперь короткой бородой и белым шрамом, и трепетно, нежно повторяла:

– Какой ты стал, какой ты стал!..

Сам он при этом думал: «Мама ни капельки не постарела, ни одной морщинки не прибавилось. Всё так же прекрасна. А вот отец изрядно поседел».

Сёстры тоже изменились – вытянулись, похорошели. Старшая Аймани уже была посватана за Джамбулата из Макхет, сына Джамбека, давнего друга Асхаба, Асет лишь готовилась выйти замуж, ей искали достойного жениха, а самая младшая, Медни, ещё даже не помышляла о подобном.

Всё в Хаккое шло своим чередом. Те же лица, что и прежде. Те же друзья и родственники – все были счастливы возвращению Хас-Магомеда. Он прослыл в ауле лихим воином, многие были наслышаны о его подвигах в отряде Али-Умара, далеко шла его слава. И никто не удивлялся тому, что после дерзких налётов, ограблений и погонь Хас-Магомед вернулся не таким уж богатым человеком. Все знали, что, будучи абреком, он не стяжал богатства, а отдавал их, потому пользовался в родных краях большим уважением и любовью.

Хас-Магомед, помня старую привычку, принялся охотиться в родных горах. Часто он брал с собой на охоту и брата-близнеца Мансура, учил его разнообразным премудростям, которые постиг в лесной жизни. Мансур стал собраннее, увереннее и внимательнее за эти годы. Будучи когда-то неразлучны, они быстро восстановили прежнюю связь и доверие между собой.

Однажды, забредя совсем глубоко в чащу, они сделали стоянку у реки и решили задержаться там, порыбачить. Из наловленной рыбы они варили уху на костре, находясь в том настроении, когда всё казалось прозрачным, одухотворённым, когда на сердце было чисто, легко и не было иного желания, кроме как желания думать. Они пришли к такому взаимопониманию к тому времени, что могли долго молчать друг с другом и никого из них это не стесняло. Напротив, в такой тишине ещё больше крепла братская дружба.

– Отец говорит, что мне пора жениться, – вдруг нарушил тишину Хас-Магомед.

– Женись, – хохотнул Мансур. – Есть кто-то на примете?

Хас-Магомед долго не отвечал, а потом стал тихо и заунывно напевать песню о девушке, которая встретилась юному воину у реки, покорила его сердце, затем исчезла из его жизни. Он странствовал и ни на минуту не забывал о ней, поминал её в каждой молитве и просил у всемогущего Аллаха, чтобы она была счастлива и чтобы однажды они вновь встретились. Песня кончилась так же внезапно, как и началась.

– Её зовут Айшат, – объяснил Хас-Магомед. – Я сочинил эту песню для неё.

– Так почему же поёшь мне, а не ей? – полюбопытствовал брат.

Хас-Магомед задумался и решил, что Мансур прав. Пришла пора спеть эту песню Айшат.

– Инша’Аллах! – резко воскликнул Хас-Магомед, сорвался со своего места, встал во весь рост, накинул бурку, вскочил на своего чёрного кабардинца и помчался в направлении, известном лишь ему. Мансур остался доедать уху у костра в одиночестве и смятении.

Хас-Магомед заехал домой, тепло простился с отцом и матерью, сообщив, что его зовут срочные дела, и скрылся из виду, несясь вдаль. Родители не знали, что и думать в тот вечер.

– Опять ушёл, – печально проговорила Зезаг, глядя вслед сыну, страшась, что предстоит прождать ещё шесть лет до следующей встречи с ним.

– Он скоро вернётся, – обнял её Асхаб. – Я чувствую, что нам больше не следует бояться за него.

– Я всегда буду бояться. И ждать, – ответила жена.

– Знаю, – вздохнул Асхаб.

Всю ночь скакал Хас-Магомед, спеша поспеть к утру. На рассвете он уже был в Наурлое. Нашёл саклю старого чабана Заура и прилёг в тени у дерева, дав отдых и верному коню.

Уже распевались птицы. Солнце начинало припекать. Прошёл примерно час, и случилось то, чего Хас-Магомед так томительно ждал – показалась хрупкая фигура Айшат вдали. У Хас-Магомеда всё упало внутри, сердце замерло, ноги подкосились от волнения. Девушка вышла на двор с кувшином. Ребяческий страх на секунду овладел им, но юноша сумел смирить его, вспомнив о том, что не боялся отправляться в самые опасные набеги, а значит, ему не следовало бояться встречи с девушкой. Ему стало и смешно, и стыдно.

Не дожидаясь, пока Айшат выйдет за ограду, Хас-Магомед опередил её и уже пробрался окольными путями к наурлоевскому роднику, укрытому тихой рощей. Когда она приблизилась, юноша решил – сейчас или никогда, всё или ничего, и вместо долгих размышлений и тяжёлых вздохов тотчас ринулся навстречу ей. Через мгновение он уже стоял подле неё. Она успела к тому времени набрать воды. А когда собиралась назад, обернулась и увидела Хас-Магомеда. Она чуть не выронила от испуга полный кувшин. Он стоял, не сводя с неё горящих глаз.

– Кто ты? – отшатнулась Айшат и побледнела, ибо не ожидала встретить у родника кого-либо, тем более молодого человека столь грозного вида.

– Я Хас-Магомед, – напомнил ей юноша, значительно изменившийся за шесть лет. – Ты не узнаёшь меня?

– Ты… ты вернулся? – едва вымолвила девушка, чувствуя, что земля уходит у неё из-под ног.

– Я дал слово, что вернусь, и я здесь. Из-за тебя.

– Ты приехал за мной? После стольких лет ты не забыл меня?

– Ты спасла меня, Айшат, исцелила. Я никогда не забывал о тебе. Я приехал не красть тебя, а просить твоей руки. Из уважения к тебе и к твоему благородному отцу я не сделаю ничего, что противоречило бы нашим древним адатам¹¹. Скажи мне, согласна ли ты стать моей?

Айшат стояла в растерянности, не зная, что ответить и в то же время изучая новый облик когда-то спасённого ею мальчика. Это был уже не тот мальчик. Это был настоящий волк, порывистый и решительный, грозный и прекрасный.

– Клянусь Аллахом, – вновь заговорил Хас-Магомед, – я никогда не причиню тебе зла. Моя семья зажиточна, мой отец, как и твой – благородный и твёрдый человек. Я и сам не беден, я могу очень многое, но дело даже не в деньгах. Если ты согласишься, то я сделаю всё, чтобы осчастливить тебя и чтобы твоя семья забыла о всякой нужде. Если тебя терзает хотя бы тень сомнения, если ты не чувствуешь ко мне того же, что годы назад, то я сейчас же уеду и больше не побеспокою тебя. Лишь дай мне ответ. Сейчас.

– Я тоже не забыла тебя, Хас-Магомед, и знала, что этот день наступит. Я выйду за тебя.

Её ответ окрылил Хас-Магомеда, вдохнул в его грудь новую жизнь. Он немедля простился с Айшат и отправился обратно в Хаккой, дабы сообщить семье о своём решении и согласии возлюбленной.

Прибыв в родной аул, Хас-Магомед застал в доме свою любимую сестру Аймани. Она приехала тогда со своим мужем Джамбулатом навестить семью.

– Где ты был, брат? – спросила она его.

– О, Аймани, – радостно вздохнул Хас-Магомед. – Как я рад видеть тебя! Как же хорошо, что я застал дома именно тебя!

– Почему же? – недоумённо улыбнулась сестра.

– А потому, милая Аймани, что мне потребуется твоя помощь. Я вскоре женюсь и хочу, чтобы ты сказала об этом матери.

– Женишься? Так скоро?

– Да, сестра, женюсь. Сам я, как ты понимаешь, не могу сказать родителям прямо, это противоречило бы всем обычаям. Передай матери, а она пусть скажет отцу.

– Я сделаю, как ты просишь, – согласилась Аймани, радуясь возможности помочь брату. – Но кто она, твоя избранница?

– Она – та, что вытащила меня из лап смерти. Благодаря ей я стою сейчас перед тобой. Не говори никому, кроме матери! Даже Джамбулату!

– Пусть он и муж мне, а сплетничать я с ним не собираюсь! – засмеялась Аймани.

На следующий день, когда Аймани осталась наедине с Зезаг, то шёпотом поведала матери о намерении Хас-Магомеда жениться на дочери чабана из Наурлоя. Мать передала эту весть отцу.

– Жениться на дочери бедного чабана из Наурлоя? – округлились глаза Асхаба. – Какой странный выбор. Чем же этот союз полезен ему?

– Её зовут Айшат, это ей мы должны быть благодарны за то, что наш сын вернулся домой живым, – объясняла Зезаг. – Вот и вся польза.

– А её отец, чабан… как, говоришь, его зовут? – спросил Асхаб, разглаживая окладистую седую бороду.

– Кажется, его зовут Заур, он сын Турпала, – промолвила жена. – Семья у них небольшая: он, три сына и дочь. Матери их давно нет на свете, сам он человек уже в летах.

– Тогда я понимаю, о ком идёт речь. Лично с ним не знаком, но я знал его младшего брата Асланбека, мы вместе сдерживали натиск русских, когда те наступали на Ведене. Немало дней провели с ним под пулями, не раз делили хлеб. Имам Шамиль его очень ценил. Судя по рассказам Асланбека, могу отметить, что Заур – очень добрый человек. Что ж, значит, если на то воля всемогущего Аллаха…

По старому обычаю Хас-Магомед в это время старался избегать встреч со старшими мужчинами своего рода. Он охотился в лесах вместе с Мансуром, коротал дни до тех пор, пока семьи не познакомятся друг с другом и пока отцы семейств не дадут свои благословения на женитьбу.

В отсутствие Хас-Магомеда и Мансура Асхаб собрал в доме Зелимхана, Салмана и зятя Джамбулата, мужа Аймани.

– Поезжайте в Наурлой, в дом чабана Заура. Познакомьтесь с его семьёй, передайте от нас наилучшие пожелания, узнайте, как они живут. Постарайтесь узнать о невесте побольше, только не переусердствуйте, держите себя достойно, – отчеканил Асхаб, подчёркивая каждое важное слово.

– Сделаем, как ты просишь, отец, – почтительно склонил голову Зелимхан.

– Ничего от тебя не скроем по возвращении, – пообещал Салман. – Всю правду доложим, какой бы она не была.

– Отправимся сегодня же! – сказал Джамбулат, желая порадовать тестя.

– В добрый путь! – обнял каждого из них Асхаб.

Трое всадников покинули Хаккой и устремились по горным дорогам на север. Они скакали весь день с редкими остановками, чтобы дать отдыха и корма коням, а самим напиться воды и отломить по куску хлеба. К ночи они уже были в Наурлое. С помощью местных жителей, отыскали бедную саклю чабана Заура. Когда подъехали к ограде, естественно слепленной из скалистых камней самой природой, то спешились. На крыльце показался мужчина лет тридцати, это был Дзахо, гостивший у отца и собиравшийся уже ехать к себе домой, где его заждалась жена с детьми. Путники поприветствовали его, спросили хозяина. Дзахо им тоже назвался и сказал, что отец внутри. Потом справился, по какому вопросу прибыли три удальца в столь поздний час.

– Нас послал уважаемый Асхаб, отец Хас-Магомеда, – взял слово Джамбулат, будучи самым старшим из посланников Асхаба. – Нам нужно видеть твоего отца, Дзахо. У нас к нему важный разговор, касающийся твоей сестры Айшат и нашего дорогого Хас-Магомеда. Сперва мы бы, конечно, пошли к вашим старейшинам, но знаем, что нет в вашей семье никого старше и почтеннее, чем твой отец – добрый Заур.

– Тогда всё ясно, – промолвил Дзахо. – Я сейчас скажу отцу, а вы проходите в дом!

Они спешились и поднялись по трём скользким, мокрым после дождя ступеням, которые вели к ветхой двери. Им навстречу вышел Заур, познакомились, он принял у гостей оружие, приказал сыновьям принять их коней и накормить.

Когда вошли, их встретили так, как и полагается встречать дорогих гостей – с вниманием и сердечностью. Несмотря на свою бедность и поздний приезд гостей, чуткий хозяин принял их в высшей степени ласково. Заур зарезал барана, накрыл большой стол, сам сел в прохладе у двери, а гостей рассадил в самых тёплых и уютных местах, поближе к огню, и они угощались до самой полуночи, знакомясь и весело переговариваясь.

Заур, соблюдая все принятые у горцев приличия, нарочно не спрашивал о женихе, только о его семье и их прокормлении. Ответ держал Зелимхан:

– Семья наша благополучна, нужды не испытывает. Отец наш имеет стадо овец в три сотни голов, пятнадцать лошадей, мельницу и обширную пасеку, в которой насчитывается несколько сот ульев. Каждый из нас принимает участие в семейных делах, а потому достаток растёт и ширится. Я и сам женат, имею крепкое хозяйство. Вот-вот моя женщина подарит мне третьего ребёнка.

– Прекрасно, – тепло улыбался старый чабан.

Но проницательный Салман обнаружил в улыбке Заура некую дипломатичность, которую обыкновенно проявляет приличный человек, когда хочет подвести разговор ближе к сути. Теперь, зная о благородстве души Заура, Салман счёл нужным рассказать ему о женихе, зная так же и то, что старик из вежливости ни за что не спросит о Хас-Магомеде сам:

– Наш дорогой брат совсем недавно вернулся домой после долгих странствий. За то время, что он отсутствовал, я и сам женился, вот-вот моя женщина подарит мне первенца. Когда он уходил, то был совсем юным, но по возвращении показал всем землякам настоящий характер горца. Из странствий он вернулся мужественным, богобоязненным и сильным человеком. Помимо незаменимых нравственных качеств, он нынче обладает пусть и небольшим богатством, но достаточным для того, чтобы построить дом, сколотить своё хозяйство и создать крепкую семью.

– Он надёжный и преданный человек, ни разу не замеченный во лжи. Хас-Магомед никогда не отступает от своего слова и всегда выручит в трудную минуту, – подтвердил сказанное Салманом Джамбулат и добавил: – Я женат на его прекрасной сестре и горжусь тем, что имею такого родственника. Спросите любого в наших краях, все вам ответят, что Хас-Магомед – достойнейший из мужей Хаккоя, не замеченный во лжи, соблюдающий адаты и всегда жертвующий беднякам. Видит Аллах, о таком родственнике можно лишь мечтать!

Пришло время говорить о Хас-Магомеде и Зелимхану, пусть он и делал это неохотно:

– У нас с братом непростые отношения. Признаться честно, он ушёл из дома именно по моей вине, и с тех пор мы ещё не объяснились друг с другом. Но я не слеп в своей обиде и готов поручиться, что Хас-Магомед никогда не оставит ближнего в беде. Он горд, упрям, остёр, но вместе с тем и верен, и щедр, и добр. Невзирая на все наши с ним разногласия, я люблю его, хотя, вероятно, никогда не скажу ему об этом открыто.

Заур внимательно слушал каждого и ни на секунду не прерывал. Старый чабан никогда не забывал этого юношу. И то, как нашёл его у реки израненным после боя со свирепым волком, и то, как Айшат выхаживала его, и то, как чудесно он жил у них, и то, что обещал однажды вернуться. От воспоминаний о тех прекрасных днях у Заура на глазах выступили слёзы.

Старик уложил гостей в самой лучшей комнате, а наутро, когда те собрались в обратный путь, сказал им:

– Я всё тщательно обдумал и не сомневаюсь в искренности чувств Хас-Магомеда к моей дочери и прекрасно могу понять их обоих. Зная, что связывает их, я не могу противиться воле Аллаха. Я знаю, что Хас-Магомед никогда не сделает Айшат ничего, кроме добра. Передайте уважаемому Асхабу, что я поддерживаю решение жениха и невесты, благословляю их и уповаю на то, что он разделит моё мнение и так же даст им своё согласие.

Зелимхан, Салман и Джамбулат душевно простились с Зауром, поблагодарили за теплейший приём, хозяин провёл их за ворота с пожеланием счастливого пути и они отправились домой. Когда они вернулись в Хаккой, то пришли к Асхабу с радостью в сердцах. Они доложили отцу семейства, что семья Заура бедна и терпит многие лишения, но затем поведали ему всю историю Хас-Магомеда и Айшат: о том, как девушка нашла его израненным, как спасла от верной смерти, вылечила и поставила на ноги, как пронесли они свою любовь через годы разлуки. Асхаб, смущённый поначалу бедственным положением семьи невесты, счёл, что выбор сына не сулит ему никаких выгодных связей, но потом смягчился и дал окончательный ответ:

– Раз уж Хас-Магомеду удалось отыскать её спустя столько лет, и она хранила о нём память, не предпочла никакого другого жениха, то их союз угоден Аллаху, а я не смею противиться его воле. Да будет так. Через три дня поезжайте вновь к Зауру и обсудите с ним размер калыма. Обязательно передайте ему, что мы – люди не скупые и не обидим спасителей дорогого члена нашей семьи.

Через три дня Зелимхан, Салман и Джамбулат вновь приехали к старому Зауру и в точности передали слова Асхаба, стали обсуждать размер калыма. Скромный, смиренный чабан пожал плечами и ответил:

– На ваше усмотрение.

Подготовки к свадьбе длились около полутора месяцев. Семья Асхаба взяла все расходы на себя, местом проведения торжества была выбрана чинаровая роща у реки близ Хаккоя. Хас-Магомед с братьями разъезжали по окрестным хуторам, приглашали всех родных и друзей, каковых имелось немало. Выбирались наряды, продумывались угощения и напитки к столу.

Наконец, когда наступил долгожданный день свадьбы и все родные и близкие стали собираться в дом Асхаба, Хас-Магомед вместе с братьями и друзьями готовились выезжать за невестой. Пришёл мулла, призванный для того, чтобы провести обряд никях¹², приехали старейшины их рода, кунаки и братья Асхаба, многочисленная родня Джамбулата и жён Зелимхана с Салманом.

Между тем, за горой послышались резвые удары копыт скачущей лошади, и вслед за тем показался знакомого виду всадник. Это скакал брат Айшат, Дзахо. Многолюдная толпа гостей и родственников расступилась перед ним.

На крыльцо выбежал Хас-Магомед вместе с Мансуром. Понурое выражение лица Дзахо посеяло смуту в сердцах. Чёрные тучи смятения надвинулись на дом Асхаба, предчувствие чего-то недоброго, печального и страшного поселилось среди всех. Неожиданный и странный приезд Дзахо не сулил ничего хорошего.

Хас-Магомед выступил вперёд к нему, Дзахо пришпорил коня, мчась навстречу жениху сестры.

– Хас-Магомед, беда! – кричал Дзахо, надрываясь. – Не уберегли невесту твою!

– Что с ней? Где Айшат? – воскликнул Хас-Магомед.

Дзахо остановил коня и срывающимся голосом промолвил:

– Её украли!

Лицо Хас-Магомеда почернело, глаза налились кровью.

– Кто посмел?! – прорычал он в исступлении. – Назови мне имя того, чьи дни сочтены!

– Это сделал Алхазур из Харачоя, презренный и двуличный разбойник, да уничтожит его Аллах! Последние полгода он не давал нашей семье покоя, приезжал со своими бандитами, донимал нас, требовал, чтобы мы отдали Айшат ему, твердил, что они давно любят друг друга, но всё это – грязная ложь! Он тёмный человек и негодяй, не чтящий ни шариат, ни наши древние адаты, он подлый змей! Он узнал о предстоящей свадьбе, и когда Айшат вышла набрать воды из родника, то подстерёг её вместе со своими кунаками у рощи и похитил! Мы с братьями пытались догнать их, остановить, но они были вооружены. Эти шакалы ранили Аслана, нам с Турпалом пришлось доставить его в дом, а затем я отправился к вам за подмогой! Не уберегли мы невесту твою, Хас-Магомед, не уберегли сестру… режь нас, руби нас, мы виновны в этом несчастии…

– Оставь это, Дзахо, – сказал ему Хас-Магомед. – Ты поступил правильно, приехав сюда. Куда этот Алхазур увёз её?

– На северо-восток, в Харачой, – отвечал Дзахо. – Мы ещё можем настигнуть их в пути, перехватить!

– Мы выезжаем немедленно! – раскатистым громом прозвучал голос Хас-Магомеда.

Ноги его задрожали, он нащупал рукой ножны, обнажил кинжал, судорожно сжимая рукоять, и, вознеся над головой, прокричал во всё горло:

– Кто поможет мне завладеть головой шакала?!

Первым вызвался Зелимхан:

– Отобьём твою невесту!

Вторым вышел отец:

– Не жить на свете этому Алхазуру!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мир вам, милость и благословение Аллаха!

Вернуться

2

И тебе мира, милости и благословения Аллаха!

Вернуться

3

Хвала Аллаху; междометное выражение.

Вернуться

4

Спасибо, Благослови тебя Аллах.

Вернуться

5

Пастуший посох овчара.

Вернуться

6

Во имя Аллаха.

Вернуться

7

Варёная баранина с галушками из пшеницы.

Вернуться

8

Если на то есть воля Аллаха.

Вернуться

9

Да благословит тебя Аллах!

Вернуться

10

Аллах велик!

Вернуться

11

Доисламские обычаи, не отражённые в шариате.

Вернуться

12

Бракосочетание.

Вернуться