Александр Комов
А потом перемены заметили нас

А что потом? Фильм второй

Проросшие корнями куски земли и глины летели в сторону. Сапёрная лопатка в достаточно сильных руках снова и снова врезалась в грунт. Наконец, из-под глины показался угол бетонной плиты. Олег подкопал под плитой и осторожно, непривычной к грязной работе рукой, вытащил из-под неё полуистлевшую сумку-планшет на ремне.

Он сел у дерева на траву, смахнул капельки пота с лица и перевел дух. Отдышавшись, положил планшет себе на колени, едва касаясь поверхности, провел ладонью по изъеденной временем коже и, чуть помедлив, с волнением открыл сумку.

Старые тетради были исписаны мелким почерком с рисунками и знаками на полях. Листая пожелтевшие страницы, Олег пробегал по заголовкам: «Рудра и Маруты»; «Ор и Кли»; «Пуруша и Пракрити»… С этим он разберется потом, а пока… Вот, из глубины сумки он достал золотой медальон, на аверсе которого был нанесен знак Тайцзи и восемь триграмм по кругу. Олег сжал медальон в кулак, прислонился к дереву и закрыл глаза.

***

Мальчик лет десяти, беззаботно размахивая походным котелком, спустился к устью горной реки, впадающей в море. На нем слегка испачканная футболка и шорты. За спиной на ремне через плечо болталась плоская сумка-планшет.

Темнело. Ветер усилился, и уже явно пахло грозой. Мальчик посмотрел на мрачное чернеющее небо, сполоснув котелок, зачерпнул воду и, стараясь не расплескать, торопливо потопал по крутому склону наверх. Там, за кустарником, на небольшой полянке у костра, суетился его отец.

– Принес? – услышав шаги, не оборачиваясь, спросил отец.

– Принес, – прозвучал в ответ хриплый мужской голос.

Отец повернул голову и получил удар ножом в горло. Пытаясь подняться в рост, он грузно, вздымая искры и пепел, повалился в костер. Всполохи молний осветили его широко открытые глаза, перекошенный рот и залитое кровью последнее слово…

«Беги!» – кричали глаза. Мальчик не мог шевельнуться. «Беги!» – содрогнулась земля под раскатистым громом. Ноги подкосились, стиснутый ужасом крик застрял в пересохшем горле. Сердце рвалось и сжималось: «Беги! Беги же! Беги!»

Котелок выпал из рук, глухо шаркнул о камень и, расплескивая воду, покатился по склону.

Мальчик бежал, не разбирая дороги, впереди всё тряслось и мелькало, ветки деревьев, терзаемые порывистым ветром, больно хлестали его по щекам, колючки цеплялись к одежде и царапали в кровь. Прорываясь сквозь густые заросли, он споткнулся, повалился на кустарник, кустарник отбросил его на землю. Мальчик вскочил и шагнул к обрыву.

Там, внизу, угрожающе штормит морская бездна. Мощная темная сила с отливом седины на гребне, вздымаясь, бросилась на скалистый берег.

Мальчик отпрянул, попятился, метнулся назад и замер. Тяжелое дыхание надвигалось на него из темноты. Под чужим сапогом будто хрустели кости, ветки кустарника раздвигались, уступая сильной руке, хриплый надсадный кашель сменился громовым раскатом.

Бежать было некуда, но жизнь повелевала – жить! Мальчик отчаянно рванулся к обрыву и прыгнул вниз. Вода сомкнулась над головой, наступивший мрак резанула ослепительная вспышка молнии.

***

Олег медленно погружался в глубину. Вода давила на виски, острая боль в онемевшей ноге исказила лицо. «Только без паники!» – приказал себе Олег и сжал зубы. Он согнул ногу в колене и торопливо массировал голень, затем, превозмогая боль, потянул на себя ступню и запрокинул голову: там, высоко-высоко, сквозь синеву перламутра сияло солнце. Пробив толщу морской воды, солнечный луч больно ударил по глазам. «Дыша-ать!» – закричало всё тело, и, невзирая на боль в онемевшей ноге, Олег рванулся наверх.

Вынырнув на поверхность, он жадно глотал воздух, встряхнул головой и осмотрелся.

Яркие блики дружелюбно плескались в соленой воде. На горизонте небольшие волны открытого моря слегка покачивали одинокую белоснежную яхту.

***

Там, вдали от скалистого берега, на солнечной палубе молодая симпатичная Катя пыталась наслаждаться жизнью. Дневной бриз ласкал её кудри, развевая легкое, подвязанное на груди парео. Ласковое солнце, слегка подернутое перистыми облаками голубое небо, крики чаек и нежный, похожий на шелест плеск лазурной волны создавали особую тишину морского простора, тишину, которую хочется слушать.

***

В свои тридцать пять лет Олег был полон сил, и казалось, что плыть он мог вечно. Главное, упорядочить дыхание и держать размеренный темп, но ни то, ни другое не удавалось. Волны захлестывали со всех сторон, приходилось плыть суетливо, хаотично преодолевая хаос. Впереди сквозь мелкие соленые брызги белым пятном на волнах покачивалась яхта.

***

Кружась по палубе, Катя подхватила со стола бокал и подняла его к небу, приглашая солнце поиграть лучами с вишневым соком.

Всё было романтично, благостно и скучно.

***

Олег хорошо сложён и плавал неплохо, но боль в ноге ещё не унялась. Мелкие беспорядочные волны сбивали дыхание, намокший рюкзак давил и подтапливал тело, мышцы, скованные мокрой одеждой, теряли эластичность, деревенели, и с каждой минутой нарастала усталость, а расстояние до яхты сокращалось мучительно медленно. Он плыл уже час, полтора или два, плыл торопливо, сил не жалел, и силы покидали его.

Взор постепенно угасал, пытаясь как-то оправдаться, слабела воля. Ведь угасает всё на этом свете. И даже звёзды гаснут, падая с небес.

И всё-таки, всё-таки есть нечто странное в том, как сгущается тьма вокруг яркого света, и в равнодушной серой пелене стихают все ненужные слова, потом сойдут на нет особые приметы и прочие случайные черты. Уже не слышен пульс, и нет необходимости дышать. И что?

И всё! Всё хорошо, никогда ещё не было так хорошо. Спешить больше некуда, видимо, время пришло, и можно обо всём забыть, оставить в прошлом все труды и дни, прилечь куда-нибудь в траву или устроиться под деревом в тени, раскинуть руки, а может, просто сложить на груди, закрыть глаза, расслабиться, уснуть и слушать, как струится всех примиряющий покой.

Прохладный ветерок, покой и тишина. В итоге к этому стремится всё живое. А что будет дальше, потом?

Потом, когда море наотмашь хлестнуло соленой волной, Олег встрепенулся, встряхнул головой и задышал неровно так, порывисто, жадно и часто. В груди с каким-то бешеным упрямством забилось сердце.

«Вперед, вперед, не смей уставать, только вперед и не стонать». Остатки воли и сжатые от злости зубы отбросили все мысли о покое. И через не могу, и через не хочу он плыл вперед, туда, где белым пятном на волнах слегка покачивалась яхта.

***

Катя с подчеркнутым эстетизмом опустила в бокал кусочек льда. Пригубив вишневый сок, кончиком языка собрала остатки вкуса с верхней губы, поставила бокал на стол и откинулась на диван. Она закрыла глаза, понежилась и задремала.

***

Когда Олег подплыл к яхте, в глазах уже троилось и темнело. Он ухватился за поручни, тяжело дыша, поднялся по кормовому трапу, пошатываясь, опустился на колени, скинул рюкзак и ничком упал на палубу.

***

Клонящееся к закату солнце из-под тента заглядывало в лицо спящей Кате. Яхта слегка покачивалась, и тент над диваном то открывал, то прикрывал Катю от солнечных лучей.

***

Почти без чувств Олег пролежал больше часа и вроде бы немного отдохнул, но когда проснулся, всё ещё устало и с трудом встал на ноги, прихватил рюкзак, тяжело по ступеням поднялся на солнечную палубу и посмотрел на спящую.

Катя повернулась на спину, сладко прогибаясь, глубоко вздохнула и склонила голову к плечу.

Олег медленно приближался к ней.

ГЛАВА 1

Дверь гостиной распахнулась настежь. Кипящая от злости Катя торопливо пробежала по коридору и ворвалась в свою комнату. Она лихорадочно кидала вещи в дорожную сумку, ненужные отбрасывала на пол.

Там, в просторной гостиной, которую только что покинула Катя, семейная ссора перешла в напряженную тишину. Виктор Николаевич стоял у большого панорамного окна. Елизавета Петровна собирала с пола осколки вазы в кухонный фартук. Взглянув на мужа, всё так же смотрящего в окно, Елизавета Петровна поднялась, нервно стряхнула собранные осколки обратно на пол и выбежала из гостиной.

Катя с дорожной сумкой в руке и ридикюлем на плече спускалась по лестнице. Елизавета Петровна догнала её в холле.

– Катя, стой! Стой, говорю! – Порывисто дыша, она ухватилась за Катину сумку. – Подожди, – сказала Елизавета Петровна, – давай поговорим!

– Хватит, наговорились уже. – Катя рванула сумку, но тщетно. – Идите вы к чёрту! – сказала она и, закинув на плечо сползающий ремешок ридикюля, пошла к выходу.

– Катя! – крикнула Елизавета Петровна, беспомощно глядя ей вслед.

Катя со всей силы хлопнула дверью. Елизавета Петровна вздрогнула, пальцы разжались, и сумка выпала из её рук.

– Возможно, это лучшее, что мы можем сделать для неё, – спускаясь по лестнице, сказал Виктор Николаевич, – по крайней мере сейчас, – добавил он.

– Что сделать? – не поняла Елизавета Петровна.

– Отпустить, – сказал он и обнял жену за плечи.

– Зачем ты купил ей машину…

– Научится, – сказал Виктор Николаевич, – всему научится.

***

Когда Катя за рулем своего внедорожника выезжала за ворота, легкий вертолет уже опустился на площадку, и Семён Семёнович – пожилой поджарый мужчина, излучающий жажду жизни и постоянную готовность к действию, бодро сбежал по трапу. Нисходящий ветер трепал его волосы, грозя разорвать свернутую пополам толстую газету, которую Семён Семёнович прижимал к телу левой рукой. По-армейски широко размахивая правой, он энергично шагал к дому по выстланной природным камнем аллее.

У входа его встретил Виктор Николаевич. Они поздоровались и прошли в беседку. Семён Семёнович бросил газету на стол.

– Вот, полюбуйся! – сказал он.

– Слушай, Сёма, мне надоело читать тексты, в которых ничего не написано, – раздраженно сказал Виктор Николаевич.

– Это не тот случай, – сказал Семён Семёнович.

Елизавета Петровна уже принесла им кофе.

– Елизавета! Ты… как всегда! Спасибо! – присаживаясь за стол, поблагодарил Семён Семёнович.

Елизавета Петровна поставила перед ним поднос, не сказав ни слова, круто развернулась и пошла обратно в дом. Семён Семёнович, взявшись за кофе, посмотрел ей вслед.

– Что-то не так, Виктор? – спросил он.

– Всё не так, – вздохнул Виктор Николаевич.

Семён Семёнович перевел на него взгляд, пригубил кофе и медленно поставил чашку на блюдце.

***

Выехав из дома, Катя сразу позвонила Наташе, нужно было окончательно утвердить план дальнейших действий.

Идея сбежать из-под родительской опеки посетила Катю как-то вдруг, и она в шутку поделилась с подругой. Наташка неожиданно поддержала эту безумную мысль, хотя почему неожиданно, она же с детства была авантюристкой. Наташка всегда за любой кипеж, а это же настоящее приключение, если налегке автостопом прокатиться хотя бы по Европе! Возможно, придется ночевать в дешевых отелях! Может, где-то придется идти ночью пешком! Вероятно, там будут всякие встречи, да мало ли что там будет возможно! Наташка была в восторге!

Кате не хотелось ни дешевых отелей, ни тем более ночью пешком, но она стала думать об этом всерьез и, в конце концов, решилась.

Теперь нужно было согласовать маршрут, но за полчаса разговора они никак не могли прийти к единому мнению.

– Нет-нет. Берлин, Прага, – убеждала Катя. – Да ты послушай! Берлин, Прага, Вена, затем Цюрих, Женева и Париж. Вот так, зигзагом, поняла? А потом уже в Лиссабон и на корабль. Короче, самолет на вечер готовь. … Я уже еду! Чего ждать, Наташа? Что за дела?! … Что, визы? Какие визы? … О, Боже! Ещё и визы! Ладно, приеду – позвоню.

Так, значит, сегодня она уже никуда не едет – печалька. Визы, конечно, нужны визы. Как она могла забыть? А что она могла помнить?!

Она хорошо и с удовольствием играла на скрипке, виртуозно играла на рояле, иногда пыталась сочинять. До некоторых пор музыка поглощала её целиком и полностью. Нет, были, конечно, и развлечения, и даже романтические приключения, в которые её увлекала Наташка, но это было мимолетно, коротко и в пределах Садового кольца. Катя считала себя девушкой без комплексов и сама не понимала, как получилось, что за двадцать пять лет жизни она никуда не выезжала, хотя говорят, что в детстве, да, и фотографии есть, но Катя ничего не помнила из этих поездок. Почему-то самые яркие воспоминания из детства были связаны у неё с обычным городским парком.

Карусель стремительно несла её над землей, ветер трепал её волосы, порывисто врываясь в грудь, перехватывал дыхание. Она щурилась от восторга и ветра и весело-весело смеялась, безудержно и взахлеб. И солнце радужно слепило глаза, и бесконечный восторг! Восторг! Это чудесное ощущение любви ко всему на свете плескалось в груди и яркими брызгами звонкой радости разлеталось повсюду. Полет, свобода и счастье!

Нужно будет обязательно сходить в этот парк. Прокатиться на карусели, погулять. Сегодня, да и, видимо, завтра она уже никуда не едет. Значит, время будет.

***

Городской парк был довольно большой. Аттракционы, фонтаны, рестораны и кафе неплохо вписывались в ландшафтный дизайн, который хорошо сочетал ухоженные насаждения с дикой растительностью, особенно у извилисто текущей через весь парк реки.

Вход был бесплатный, и горожане с удовольствием проводили здесь время.

В этот летний солнечный день людей было, как всегда, много, но из всех гуляющих двое пожилых мужчин невольно выделялись каким-то особым стилем. Опытный взгляд по одной только выправке без труда определил бы, что это люди из бывших. Скромная неприметность и даже небрежность в одежде выглядела как с иголочки и не могла скрыть внутренней сборки и человеческого достоинства. Легкая полнота одного из них только подчеркивала статус, второй был выше среднего и обходился без лишнего веса. Им было чуть за шестьдесят. Покровский Павел Николаевич, это тот, что повыше, и Юрий Иванович Саргин, который полнее, неспешно, прогулочным шагом шли по боковой аллее, усыпанной мелким гравием.

– Да уж, Юрий Иванович, – сказал Покровский. – Видимо, давненько ты не выбирался в город, одичал в своем логове. Завидую, конечно, но хоть бы радио слушал!

– Павел Николаевич, – сказал Саргин, – помнишь, как раньше назывался этот парк? – спросил он и сам же ответил: – Парк культуры и отдыха. А сейчас что написано на входе? «Парк развлечений!» Чувствуешь разницу? – Он лукаво посмотрел на Покровского и добродушно усмехнулся. – Ну и кто из нас одичал? А уж по поводу радио я лучше промолчу.

– Я же сказал, что завидую! – оправдался Покровский. – Но ситуация такова, что в двух словах и не расскажешь.

– У меня сосед хорошо информирован, – сказал Саргин, – и к тому же прекрасный собеседник, как-нибудь познакомлю.

– Мещерский Леонид, – сказал Покровский. – Тридцать семь лет. Доктор наук. Волосы русые, глаза голубые.

На вскинутую бровь собеседника, Покровский улыбнулся.

– Я с ним знаком, – сказал он, – по группе.

– По группе?

– Есть такая площадка, – пояснил Покровский, – мы называем её просто группа. Всё расскажу. Но что касается радио, кто и как нам промывает мозги, надо знать!

– Надо, надо, – согласился Саргин.

– Нам туда.

Покровский указал направление, и они повернули к обнесенному частоколом дворику.

На входе их встретил высокий сорокапятилетний мужчина спортивного телосложения.

– Добрый день, Юрий Иванович! – сказал он.

– Как я рад тебя видеть, Глеб! – сдержанно воскликнул Саргин, пожимая руку.

– Я тоже, Юрий Иванович, очень рад. Проходите, располагайтесь. У нас уже всё готово, – сказал Глеб и вопросительно посмотрел на Павла Николаевича.

Покровский кивнул, и Глеб спешно покинул дворик. Друзья присели за массивный деревянный стол. Официант принес тарелку с нарезкой овощей, графин с прозрачной жидкостью и два граненых стакана. Саргин снял очки.

– А что Глеб? – спросил он, протирая дымчатые линзы.

– Очень много дел, Юрий Иванович, Глеб сейчас за троих, да и у меня в сутках двадцать пять часов, и не хватает!

Потерев ладони, Покровский потянулся к графину и на всякий случай посмотрел на партнера.

– Юрий Иванович, ты как?!

– А как же! – одобрил Саргин и надел очки.

Покровский налил грамм по пятьдесят. На столе появилась большая тарелка с бараниной.

– Так вот, о деле, – поднимая стакан, начал было Павел Николаевич, но сразу осекся. – Нет, за встречу, конечно, за встречу, Юрий Иванович!

Закусив огурчиком и отведав баранины, Саргин поднял взгляд на Покровского.

– Не тяни, Павел Николаевич, о деле так о деле.

– Да, – сказал Покровский. – В общем, ты там, в логове, а тут аресты, губернаторы, министры… – Он налил по второй. – Зубов арестован! Потянется ли ниточка… это, конечно, еще вопрос, но… Шеф во все структуры наших расставляет. Глеба ты видел, новых много. В общем, в определенных кругах, похоже, осознали, что время собирать камни.

– Осознали или, похоже, осознали? – с легкой усмешкой спросил Саргин.

– Я думаю, на симуляцию шеф бы нас не призвал.

– Поздно, – угрюмо сказал Саргин.

– Юрий Иванович, мы с тобой что, тля капустная? Мы же ещё живы, так? Или как?

Покровский внимательно посмотрел на старого друга, который задумчиво покрутил стакан по столу и крепко сжал его всей пятерней.

– За встречу! – сказал он.

***

Катя мчалась по трассе к свободе. И хотя знакомство с миром немного откладывалось, она уже могла дышать полной грудью. «Но то ли ещё будет!» – думала Катя и, не чувствуя скорости, поджимала педаль акселератора.

Она промчится по миру, как вихрь, меняя города и страны, континенты, острова и океаны, она впитает все запахи, она всё увидит своими глазами, ко всему прикоснется своими руками. Наберется впечатлений и почувствует настоящий вкус жизни. Свобода! Это сладкое слово – свобода!

Пытаясь включить приемник, Катя склонилась к большому дисплею на передней панели, и пока разбиралась, куда и что нажать, джип покатился в сторону встречного потока. Услышав длинный сигнал клаксона, Катя взглянула на дорогу и, перехватив дыхание, судорожно бросила джип вправо.

***

Рванув дверь, полковник полиции Захаров решительно вошел в приемную прокурора. Не обращая внимания на протест секретарши, он прошел в кабинет и агрессивно двумя руками опёрся на прокурорский стол.

– Я что-то не вкуриваю, как понять? – грубо спросил он.

Прокурор Федор Алексеевич спокойно откинулся на спинку рабочего кресла.

– Ты о чем, родной?

– Не гони, Федя! Дурака не валяй! Если Зуб сегодня не будет на свободе…

– То-о… что? – поднимаясь, протянул Федор Алексеевич и так же агрессивно двумя руками опёрся на стол.

– Соскочить решил? Спрыгнуть? – горячился Захаров. – Смотри, Федя…

– Пошел вон! – с холодным гневом сказал Федор Алексеевич.

Лицо Захарова перекосилось, раздулись ноздри, и от злости заскрипели зубы.

***

Раздражённо, почти с размаху Катя ударила по дисплею всей ладонью. Уже отчаявшись, она попала в какую-то нужную точку, и система ожила. Приёмник наконец-то заработал. Из динамиков зазвучало адажио Альбинони в вокальном исполнении. Катя откинулась на спинку сиденья и успокоилась. Она уже никуда не спешила, ехала в правом ряду и слушала адажио.

Буквально через несколько аккордов к глазам подступили слезы, перехватило горло, и по телу побежала дрожь. От этих незамысловатых звуков щемило в груди. Пронизанная тихим светом мелодия удивительным образом откликалась в душе всей необъятной полнотой бытия. Через щемящую боль очистительная сила вздымала над суетой и возносила к небу. Там, за незримым пределом, из глубины иного, словно сама судьба, сожалея о несовершенстве, с грустью смотрела на Катю. И от этого взгляда слезы с надеждой полились рекой, сопровождая печаль и тоску, и беспомощность перед величием рока.

Все замыслы о том, чтобы с размахом прокатиться по планете, вдруг разом потускнели.

Наташка права, это всё не то, ложный порыв смутных желаний, мерцающий обман, иллюзия. Но и Наташку влечет непонятно куда. Сначала она была готова ломануться в любую авантюру, потом передумала, сейчас вроде бы не против, но в общем, ей всё равно. Чего она хочет, вообще не понять. Что значит: «Не забыть бы застрелиться перед сном». Разве так можно шутить? Зачем она так любит говорить о смерти?

А ведь только что она, Катя, могла разбиться насмерть. Прямо сейчас её жизнь могла закончиться, так и не начавшись. Хотя смерть, это же где-то там, далеко.

Лет десять назад, когда едва повзрослевшая Катя, хотя нет, конечно, это было раньше, пожалуй, что гораздо раньше… Когда Катя едва подросла и в какой-то момент поняла, что она тоже смертна и обязательно умрет, она словно прозрела, и до глубины души, до боли в сердце ей стало жаль себя. Кому тогда достанется её рояль и скрипка. Для кого этот вид из окна, и яблоня в саду, и солнце на восходе и закате, и звёзды, мечтающие в небе по ночам, будут мечтать без неё. Всё в мире будет без неё. Она целыми днями лежала в постели и плакала, и ничего с собой поделать не могла – всё было бессмысленно, всё было зря. Зачем жить, зачем чего-то хотеть и к чему-то стремиться, если её, Кати, не будет.

Она с невыносимой, отчаянной болью смотрела на отца и мать, не понимая, как можно жить и делать вид, что ничего не происходит. Они же знают, что она скоро умрет. Они же точно знают, что и сами они… Ведь они тоже умрут. Тогда зачем всё это? Зачем вообще весь этот мир, если когда-нибудь всё закончится.

Мысли о смерти вконец обескровили Катю, истерзали, измучили и отступили. Потом постепенно как-то и вовсе ушли. Катя понемногу оправилась. У неё появилось другое ощущение, даже убеждение. Да, люди умирают, это очевидно, это естественно, но с некоторых пор Катя точно знала, что её это не коснется, вернее, что на этом ещё ничего не заканчивается. Смерть ещё нескоро, и самое главное, что это ещё не конец.

Но всё-таки надо жить быстрее, нельзя ничего откладывать на потом. Вот Наташка ничего не откладывает – живет.

Катя почему-то сразу представила Наташку в роскошной постели, усыпанной лепестками роз. Она лежала в нежном траурном убранстве, такая молодая, красивая, мертвая.

В памяти вновь зазвучала печаль Альбинони, и Кате опять стало грустно до слез. Что она будет делать, когда останется одна. Но это ещё нескоро, и лучше об этом не думать. Жаль, что последние годы они редко встречались, но теперь они будут вместе, и лучше бы им вообще не расставаться.

«Хорошо, что в мире есть Наташка», – подумала Катя и улыбнулась.

***

Ещё ничего не началось, а Наташа уже скучала. Зрители неспешно рассаживались по своим местам, некоторые, прихватив из фойе, держали в руках бокалы с игристым напитком. Ожидая начала премьеры французского фильма, любители кино с привычным удовольствием поедали попкорн, тем самым всё больше и больше раздражая Наташу, которая с растущим нетерпением поглядывала на выход.

***

В фойе параллельно проходила выставка живописи, посетители которой переходили от картины к картине, запивая впечатления шампанским. У одной из картин Олег беседовал с молодым человеком в темном шелковом кашне поверх рубашки навыпуск. Со стороны могло показаться, что это художник, но это был не художник, это был следователь одной из спецслужб при администрации Сергей Ильич Кузнецов. С Олегом они были ровесники и не то чтобы друзья, скорее, просто приятели.

– Тема сошла на нет, – сказал Олег, – это значит, что генерал Зубов скоро будет на свободе. Помяни моё слово, к этому идет, а Захаров вообще сухим вышел.

– Посмотрим, – равнодушно сказал Сергей.

– Посмотрим?! – удивился Олег. – Я не ослышался? Ты сказал: «Посмотрим»? – Олег вручил ему флешку с логотипом EG на кожаной вставке. – Держи, зритель! – сказал он и, явно недовольный разговором, ушел.

Кузнецов сунул флешку в карман и обратился к висящей на стене картине. Он хорошо помнил этот «Кровавый виноград». Перезрелые грозди лежали на изрезанном глубокими трещинами подоконнике. Из лопнувших ягод сочилась кровь, она заполняла трещины и стекала с подоконника на пол, образуя там целое озеро. За разбитым, подернутым паутиной окном виднелся храм, который находился в тени высоких деревьев и как-то терялся в осенних красках пейзажа. Пробившись сквозь чернеющие облака, яркий луч невидимого солнца пронизывал черные спелые ягоды и, видимо, отражаясь от чего-то в комнате, слегка подсвечивал озеро на полу. Кузнецов только сейчас заметил мохнатого паука, что притаился у облезлой рамы и держал свои лапы на тонких нитях паутины, ожидая добычу.

Картина была конфискована у того самого генерала, о котором говорил Олег, и проходила по делу как вещественное доказательство наряду с другими предметами роскоши и антиквариата, наряду с многочисленными объектами недвижимости, наряду с десятью миллиардами наличных рублей, с полутора миллиардами долларов и миллиардом евро.

Вещественное доказательство спокойно висело на выставке, интересно, где сейчас всё остальное. Это было как минимум странно, впрочем, Сергей Ильич Кузнецов уже ничему не удивлялся.

***

В это время на сцене зрительного зала французский режиссер представлял свой новый фильм. Его речь переводила стоящая рядом стильно одетая девушка.

– Этот фильм, – говорил он, – можно было бы назвать «Странствие» или «Обретение», но я назвал его «Свобода, ведущая народ». И хотя речь идет о чисто французской истории, я надеюсь, что этот тернистый путь к свободе будет понятен и близок российскому зрителю. Тем более, что главная героиня, по воле судьбы оказавшись во Франции, испытав все тяготы, лишения и невзгоды, испытав всю суровость жизни на чужбине, главная героиня… – режиссер на секунду замолчал и продолжил: – Впрочем, знакомьтесь! – сказал он.

Обращая внимание зрителей на девушку-переводчика, он поднял руку и перешел на русский язык: – Главная героиня фильма – легенда французского сопротивления – русская девушка Яна!

Под бурные аплодисменты Яна кокетливо сделала книксен. Скучающая в первом ряду Наташа вяло похлопала в ладоши и под шумок вышла из зала.

***

В фойе, чуть осмотревшись, она подошла к сервировочному столику, подхватила бокал с шампанским и сделала глоток. Один из любителей живописи показался ей знакомым, и Наташа без всякого предлога подошла к нему.

– А я вас знаю, – сказала она. – Вы приходили отнимать деньги у моего соседа, у генерала, – уточнила Наташа и улыбнулась.

– Конфисковывать, – поправил Кузнецов.

Он заочно знал эту девушку, знал её имя, неоднократно видел её, она действительно была понятой при обыске в квартире генерала Зубова. И ещё она была дочерью человека, с которым у следователя Сергея Кузнецова были… не то чтобы старые счеты, хотя можно сказать и так, в общем, Павел Янович был мошенник с большим стажем и связями. Добраться до него и воздать по заслугам было для следователя Кузнецова уже чем-то личным. Но дочь за отца не отвечает, и сейчас Сергей удивлялся тому, что он ни разу не видел, как она улыбалась. Может, просто не заметил? Это и было странно, ведь она очень красиво улыбалась.

– Вы любите живопись? – спросила Наташа.

Она сделала ударение на слове «живопись», будто следователь Кузнецов мог любить всё что угодно, но только не живопись.

– Вас это удивляет? – встречным вопросом ответил Сергей.

Наташа пожала плечом и посмотрела на картину.

– Я знаю этого художника, – сказала она. – У меня уже есть пара его работ. Говорят, что он живет где-то в горах, как отшельник, и за мешок картошки или коробку красок у него можно выменять две-три картины. Как вы думаете, почему храм в такой глубокой тени? Из винограда течет вино, а на полу уже целая лужа крови. Почему я думаю, что это кровь? Может, просто густая бордовая краска стекает с холста. Похоже, что дух уже покинул храм, а из винограда уходит жизнь. Мне иногда кажется, что на Земле остались только одни мертвецы, и сама я, словно вампир с ненасытным кровавым оскалом, – рассуждала Наташа, продолжая разглядывать картину. – Но художник забыл закрасить небо черным, поэтому больно глазам и что-то щемит в омертвелой душе.

«Актриса», – подумал Кузнецов и спросил:

– Почему вы ушли с фильма?

– Вы за мной следили! – воскликнула Наташа и повернулась к нему. – Это даже приятно. Надеюсь, не с целью конфискации?

– С конфискацией, – сказал Сергей, – я, кажется, опоздал.

Наташа на секунду опустила взгляд. «Это уже похоже на флирт», – подумала она и сказала:

– Фильм ужасный, вернее, о том, как ужасна жизнь. Ещё он очень длинный – три часа! И я его уже смотрела.

Наташа обаятельно улыбнулась и, не сводя глаз с Кузнецова, пригубила шампанского.

– Знаете, – сказала она, – я, пожалуй, куплю.

Будто сомневаясь, она ещё раз посмотрела на картину и внимательно обвела её взглядом.

– Да, куплю, – решила она. – Поможете мне донести этот шедевр до дома? Здесь недалеко, вы же в курсе.

Наташа вновь улыбнулась, легкомысленно повела головой и вскинула левую бровь.

***

Катя давно уже выключила приемник, уже высохли слезы, но в сердце ещё звучало адажио Альбинони, и на душе было тягостно и светло, и задумчиво грустно.

Вслед за десятком машин она остановила свой джип на светофоре. Загорелся зеленый, но машины продолжали стоять. Впереди на перекресток выходили люди, их становилось всё больше и больше.

Катя знала о демонстрациях и митингах, по телевизору они её не волновали, но сейчас ей нужно было проехать, просто проехать и всё, а ей говорят – нет! И вот это уже очень раздражало.

Водители, нервно сигналя друг другу, хаотично разворачивались. Следуя их примеру, Катя лихо развернула машину, да так, что едва не столкнулась с прущей навстречу махиной с брандспойтом.

– Дебил! – крикнула Катя, объезжая махину, за которой к перекрестку бежали гвардейцы.

Катя надеялась объехать толпу по параллельной улице, но на следующем перекрестке ей не дал повернуть полицейский. Катя высунулась в окно.

– Как мне туда проехать? – крикнула она, недовольно скривив губы.

– Никак, – буркнул полицейский и обернулся на звуки выстрелов.

– Там что, стреляют? – спросила Катя.

– Проезжайте, проезжайте! – Полицейский раздраженно взмахнул полосатым жезлом.

В плотном потоке машин, проклиная всё на свете, Катя позвонила подруге.

– Да, дорогая, ты приехала? – прозвучал из динамиков бодрый голос.

– Наташка! Тут трындец какой-то! К тебе никак не прорваться, кружу пока… не знаю…

– Да, я сама обалдеваю, кругом народ, конец света! – весело сказала Наташа.

– Конец света, – с усмешкой повторила Катя. – Конец связи, – поправила она и добавила: – Ладно, созвонимся.

Восторженный голос подруги в момент снял раздражение, вернул уже забытый задор авантюризма и спортивную злость, с которой Катя выехала из дома.

По ходу движения, чуть в стороне, справа, Катя увидела вывеску HOTEL «EDEN PARK». Это было очень кстати. Она уже немного устала и очень хотела пить, да и вообще, раз такое дело, неплохо было бы снять номер и поваляться на кровати. Гостиница была как раз вовремя. Но как туда проехать, Катя не поняла и поэтому свернула на тротуар, затем по ступенькам, раздвигая прохожих, обогнула фонтан и по пешеходной аллее выехала на площадь к отелю.

***

Ресторан на первом этаже этой гостиницы был превращен в дискуссионную площадку. Зрители сидели перед эстрадой плотными рядами, как на концерте или в кинотеатре перед экраном. В проходах находились телекамеры, и лишь у барной стойки, напротив входа, несколько свободных столиков напоминали о бывшем ресторане.

Внимание публики было сосредоточено на локально освещенной трибуне, за которой стоял Леонид Мещерский. Он говорил напористо, эмоционально и страстно:

– Справедливость – это понятие о должном, содержащее в себе требование соответствия деяния и воздаяния, – напомнил он публике. – Почему мы сегодня говорим о справедливости? Да потому, что перед нами вплотную стоит вопрос выживания. Физического выживания! Справедливость – это социальный инстинкт коллективного выживания!

Катя вошла в гостиницу и, услышав страстный голос из ресторана, с интересом заглянула в зал.

– Допустив невероятное расслоение, – продолжал Мещерский, – правящий класс допустил чудовищную несправедливость! Мы уже находимся в состоянии национального бедствия. Мы на пороге гибели российской цивилизации! Я еще буду говорить об этом подробнее, а пока хочу сказать, что неспособность правящего класса держаться определенных рамок справедливости – это есть неспособность решать задачи выживания страны. Эта неспособность, очевидным образом, ведет к катастрофе. Так же очевидно, что спасение от катастрофы – это революция! Древний Рим, утопая в роскоши, коррупции и разврате, не был спасен революцией, он просто позорно исчез! И сегодня у нас один выбор – революция сверху или революция снизу! Этот вопрос стоит на повестке дня, этот и только этот!

Зал бурно аплодировал, что-то кричал, шумел, возмущался и топал ногами.

Катя отметила модельную внешность симпатичного оратора, ей даже показалось, что она видела этот брутальный образ на обложке журнала или по телевизору, или, может, ещё где, но однозначно где-то видела. Катя перебралась к бару, заказала коктейль и уселась на высокий табурет у стойки.

Только сейчас она обратила внимание на два офисных дивана, что стояли справа и слева в едва освещенной глубине сцены. К одному из них направился выступавший, а со второго поднялся тоже молодой и тоже симпатичный человек и, видимо, ожидая, пока успокоится публика, неспешно закатывал рукава.

«Как же они похожи друг на друга, – подумала Катя. – Не то чтобы внешне, хотя и внешне тоже, но дело не в этом».

Катя не смогла определить, в чём именно было их сходство, возможно, они ей просто понравились оба.

Тем временем Олег закатал рукава и подошел к микрофону.

– Согласен, – сказал он, – положение очень серьезное. Где же выход? Каждого из нас волнует падение уровня жизни. Хаос революции в разы усилит это падение! Только политическая конкуренция может обеспечить баланс для свободного развития. О какой революции идет речь? Социалистической? Социализм ликвидировал частную собственность, ликвидировал конкуренцию, лишил возможности активных граждан воплощать свои идеи, улучшать качество товаров и услуг и тем самым обрек себя на гибель.

Наши отцы и деды еще помнят советскую бытовую технику, одежду и обувь в советских магазинах – их это не устраивало. Они были против. И мы должны понять, что нет у нас никаких особых путей, и хватит с нас всяких сомнительных экспериментов. Наелись, достаточно – хватит!

При этом Олег с какой-то внутренней злостью ударил кулаком по трибуне так, что микрофон разнес силу удара по залу.

***

Оскалив острые клыки, огромный ротвейлер бросился на решетчатую дверь вольера, которая едва не слетела с петель от удара его мощных лап.

Миска с мясом из рук Никиты полетела на землю. Вчерашний морпех рефлекторно отпружинил и суетливо достал пистолет.

– Замочу гада! – сказал он и передернул затвор, но чья-то крепкая рука остановила его вскинутую руку.

– Разве он не один из нас? – прозвучал хрипловатый мужской голос.

Никита удивленно посмотрел на внезапно возникшего Гию, внешний вид которого как нельзя лучше соответствовал образу солдата удачи. Впрочем, все обитатели этого коттеджа-базы выглядели примерно так же.

– Что? Не видишь?! – Никита кивнул в сторону вольера. – Жанна сказала, если что – мочить.

– Как его зовут? – спросил Гия, глядя на злобно рычащего пса.

– Гарри.

– Чей зверюга?

– Погиб хозяин.

Гия шагнул к вольеру и по-звериному втянул запах. Гарри щетинился и рычал, оскалив свои острые клыки.

– Сидеть! – скомандовал Гия, поднимая руку. – Сиди тихо, и я не причиню тебе зла. Сидеть!

Напряжение ушло из тела зверя, он как бы прислушался. Гия поднял вторую руку, показывая открытые ладони.

– Смотри, Гарри, я безоружен, – сказал он, – но я убью тебя, если хочешь умереть. Если хочешь жить, я буду делиться с тобой едой.

Гарри, глубоко вздыхая, зевнул, клацнул зубами и неожиданно сел.

– Во-от. Вот так, – одобрил Гия, ногой двинул миску с мясом к вольеру, затем открыл задвижку и осторожно потянул на себя скрипучую дверь.

Гарри встал, насторожился. Гия опустился на одно колено и в упор посмотрел ему в глаза. Гарри принюхался.

– Запомни мой запах, Гарри, а я запомню твой, и, может быть, мы станем братьями.

Гия поставил миску с мясом за решетку. Гарри, перебирая передними лапами, склонил голову.

– Ешь! – сказал Гия, закрыл дверь и спокойно пошел к дому.

Никита спрятал пистолет и с удивлением смотрел то на уходящего Гию, то на жадно глотающего куски сырого мяса Гарри.

– Никита! – крикнул Зураб, выскочив из дома.

Прыгая со ступенек, он споткнулся и, пытаясь удержаться на ногах, ухватился за Гию.

– Никит-ты кто? – не опознав в «новобранце» Никиту, спросил Зураб. – Новенький? Оп! – Сделав подсечку, Зураб свалил Гию с ног.

Решётка вольера содрогнулась от мощного удара злобно рычащего пса.

Падая, Гия зацепил ногу Зураба, другой ногой ударил его под колено. Вскрикнув, Зураб рухнул на спину, и тут же в его щеку уперся ствол, а горло, прижимая к земле, сдавила крепкая жилистая рука Гии.

– Слушай, урод, – сказал Гия, – я не новенький – ты не старенький. Твоя мать ещё в девках ходила, а я уже воевал на всех континентах, и то, что я еще не разнес тебе башку – чудо!

В кармане у Никиты зазвонил телефон.

– Алло, алло! – сказал он. – Ага, ага, открываю. – Никита сунул мобильник в карман и поспешил к воротам, на ходу вполголоса бросил лежащим: – Жанна!

Гия отпустил Зураба, встал, спрятал ствол, отряхнулся. Следом, потирая горло, поднялся Зураб.

Автоматические ворота отползли в сторону, и черный «Хаммер» въехал во двор. Из-за руля вышла одетая в камуфляж Жанна – властная женщина лет тридцати пяти.

– Познакомились? Хорошо, – направляясь к дому, сказала она.

За ней, выскочив из машины, засеменила молоденькая Настя. Проходя мимо Гии, Жанна небрежно ткнула его в плечо и сделала знак рукой, означающий, что Гия должен следовать за ней. Она поднялась на крыльцо и, пропустив Настю вперед, вошла в дом. Гия, поправив воротник, нехотя побрел за ними.

Никита нажал на кнопку, автоматические ворота поползли обратно.

***

Обсуждая дискуссию, люди тянулись к выходу из отеля.

– Зубочистки – и те китайские! – возмущался мужчина в белой рубашке.

– А всё почему? Потому что массовое производство всегда дешевле, – объяснял ему собеседник, – при сокращении производства на двадцать процентов себестоимость растет почти на пятьдесят! – говорил он, когда они проходили мимо стойки регистрации, где Катя, держа в руке несколько пятитысячных купюр, объяснялась с портье.

– Послушайте, я же плачу! – убеждала она. – Наличными!

– Сожалею, но мы не можем. – Портье отрицательно покачал головой. – Таковы правила, – сказал он и развел руками.

Катя раздраженно отошла от стойки регистрации, положила деньги в кошелёк и достала сигарету. К ней сразу подошел администратор.

– Девушка, зал для курения там, пожалуйста, – вежливо сказал он.

Катя прошла в довольно просторную комнату с хорошей вентиляцией, мягкими стульями и пепельницами на столах. «Действительно, целый зал», – подумала она и, сунув сигарету в зубы, уселась за столик. Когда она в поисках огня открыла сумочку, с другой стороны стола кто-то щелкнул зажигалкой и молча предложил ей прикурить. Катя прикурила и лишь затем подняла голову. Перед ней стоял молодой человек, который только что выступал со сцены.

– А-а, – сказала Катя. – У вас что тут, баттл? Хорошо хоть без рифмы.

Олег присел напротив.

– Вам понравилось? – спросил он, разминая сигарету.

– Вы смешные! Какая революция? Двадцать первый век! – Катя небрежно стряхнула пепел. – Там, вообще-то, стреляют. – Она затянулась, тонкой струйкой выпустила дым и вспомнила о несговорчивом портье. – Здесь тоже не лучше, – со вздохом сказала она. – Сплошной маразм! Они не хотят поселить меня без паспорта. Им не нужны деньги! Вы когда-нибудь видели такое?

– Ну так и пойдемте, посмотрим! – предложил Олег. – Заодно и решим вашу проблему. – Так и не прикурив, он сунул зажигалку в карман, оставил сигарету на столе, встал и, видя недоверие в глазах Кати, повторил: – Решим-решим.

Катя еще раз оценила Олега в рост, затянулась и не спеша ткнула сигарету в пепельницу.

В холле к ним сразу подошел администратор.

– Евгений Петрович, проводите девушку… Хотя нет, я сам, спасибо, – сказал Олег и посмотрел на Катю. – Где ваш багаж? – спросил он.

– Багаж? – переспросила Катя.

– Понял. Нам туда, – сказал Олег и указал направление.

Скоростной лифт доставил молодых людей на самый верхний этаж. Они вышли на площадку, прошли коротким коридорчиком в небольшой холл с единственной дверью. Олег достал из кармана карту-ключ.

– Это ваш номер? – спросила Катя.

– Это мой отель, – сказал Олег.

Он приложил карту к электронному замку, и они вошли в апартаменты. Катя остановилась в прихожей, Олег прошел в гостиную.

– Там кухня, там спальня для гостей, санузел, ещё одна спальня. – Он бегло указывал на расположение комнат и помещений. – Там сауна, бассейн под открытым небом… с подогревом.

– Годится, – перебила Катя.

Сделав круг по гостиной, Олег вручил ей карту-ключ.

– Располагайтесь, – сказал он и посмотрел на часы. – К сожалению, я должен идти.

– Не задерживаю, – сказала Катя.

Выйдя из номера, Олег остановился.

– Да, чуть не забыл, меня зовут Олег, – склонив голову набок, представился он.

– Через порог не знакомятся, – отрезала Катя и захлопнула дверь.

– Разве? – удивился Олег. – Ну что ж, ну да.

Олег прошел по коридорчику и нажал на кнопку вызова лифта.

Его кабинет находился в другом крыле здания, по сути, это были разные высотные здания, блокированные рядом малоэтажных строений и соединенные длинным коридором на первом этаже, через который Олег прошел в административный блок и снова поднялся на последний этаж. Через несколько минут Олегу предстояло провести неприятные переговоры с конкурентами. Он должен был сосредоточиться и, прежде чем зайти в свой кабинет, остановился в холле у окна.

Павел Янович попросил о встрече и даже выразил готовность приехать к Олегу в офис. Это было очень странно. Обычно Яныч приглашал контрагентов к себе, и не приглашал, а вызывал, по сути, на ковер. «Иден групп», конечно, другое дело, но чтобы попросить, а не назначить… К тому же едет сам, вернее, уже приехал, и, скорее всего, речь пойдет о разработке платиноидов. «Что ж, – подумал Олег, – в любом случае, что бы ни предложил Яныч, какую бы соломку ни стелил, падать будет больно, поэтому необходимо отказать. Но как? Вот в чём вопрос». – И словно в поиске ответа Олег посмотрел в окно на площадь.

***

Площадь перед комплексом зданий холдинга «Иден групп» была небольшая. Митинги обычно проходили чуть дальше, и то, что здесь стал собираться народ, было неожиданно, но не для всех. Полиция была здесь раньше, и полиции было здесь больше. Стихийный митинг не состоялся.

Затемненное стекло, разделяющее салон «Мерседеса», опустилось, и генерал полиции Борис Широков мощной ладонью хлопнул по плечу водителя.

– Дружище, сбегай за яблоком, возьми пару штук.

– Каких? – спросил водитель.

– Зеленых, – рявкнул генерал.

Водитель вынырнул наружу. Широков через лобовое стекло посмотрел на редеющую толпу митингующих.

– Расходятся… а на душе тошно, – сказал он и устало откинулся на спинку сиденья.

– Еще бы, – подхватил сидящий рядом полковник Захаров, – выселять людей на улицу, с детьми!

Заметив кого-то в толпе, он вскинул оснащенный мощным объективом фотоаппарат.

– Грех не наказать гаденыша, банкиришку-мерзавца, – делая снимки, сказал он и перевел взгляд на Широкова. – Или это после вчерашнего?

– Не смешно, – сказал генерал. – Чует мое сердце, добром не кончится.

– Ну, мы-то свое возьмем, – заверил Захаров и сунул фотоаппарат в портфель.

– Взять-то возьмем, унесем ли?.. – задумчиво сказал Широков.

В машину вернулся водитель и протянул генералу бумажный пакет с яблоками. Затемненное стекло, разделяющее салон, поползло вверх.

– Давай свою бурду, – сказал Широков.

Захаров достал бутылку коньяка, разлил по рюмкам, и пока закрывал бутылку, Широков уже заглотил коньяк, крякнул и закусил яблоком.

– Поехали! – сказал он.

– Куда? – удивился Захаров. – Яныч же ещё не вышел, – робко возразил он.

Широков перехватил у него бутылку и глотнул из горлышка.

– Плевать, поехали! – повторил он и вытер губы рукавом.

Черный «Мерседес» бизнес-класса с маячком на крыше выехал из ряда полицейских машин.

***

В просторном кабинете президента холдинга «Иден групп» переговоры между конкурентами приближались к развязке. За несколько последних лет «И-группы», как их называли в различных кругах, поделили рынок и жили мирно. Но пришло время, и возникла необходимость поговорить. Обсудив все возможные варианты, они быстро зашли в тупик.

– Не надо мудрить, – откинувшись на спинку стула, прервал молчание основатель и владелец «Интер групп» Павел Янович. – Что может быть лучше вдохновенного совместного труда?! – Он вальяжно закинул ногу на ногу, тлеющая сигара в правой руке, как всегда, помогала ему говорить. – Плечом к плечу! Снизим риски, опять же время!

– Вы согласовали проект наверху, – добавил его сын, заместитель и помощник Анатолий, – а мы обеспечиваем лояльность местного населения.

– Ваши действия по обеспечению лояльности – за гранью фола, – не без сожаления произнес президент холдинга «Иден групп» Олег Атманов.

– Победителей не судят, – напомнил Павел Янович.

– Да, но… победителей! – уточнил Олег.

– Сомневаетесь в очевидном? – с легкой ухмылкой спросил Павел Янович.

– Более чем, – равнодушно ответил Олег.

– То есть мы не договорились?! – то ли спросил, то ли сделал вывод Павел Янович. – Что ж, не будем терять время.

Он подался вперед, ткнул сигару в пепельницу, и все встали. Не прощаясь, гости направились к выходу.

– Павел Янович, – окликнул Олег, когда они уже подошли к двери.

Павел Янович обернулся.

– Я не сказал «нет», – простодушно произнес Олег, невинно приподняв брови.

В молодости Павел Янович всегда предпочитал сначала бить, потом говорить, но, приближаясь к семидесяти годам, стал всё чаще думать о душе и, как ни странно, о людях. Почему они не хотят жить в согласии? С ним в согласии, с кем же, с ним, конечно, и не хотят! «Почему?» – думал он, глядя на Олега, который всё так же стоял с широко открытыми невинными глазами, высоко подняв брови. Стоял и молчал.

Павел Янович отвел взгляд и вышел из кабинета. Анатолий последовал за ним.

Четвертый участник переговоров, вице-президент холдинга «Иден групп» и, по сути, управляющий всеми делами Альберт Затулин, шагнул за ними, словно пытаясь сказать: «Куда же вы? Подождите, вы не так поняли!» Но гости уже ушли, и двери закрылись. Альберт был хороший хозяйственник. Он хорошо знал производство от снабжения до сбыта. Благодаря ему все предприятия холдинга работали, как единый механизм швейцарских часов. А вот конкурентную борьбу он не любил. Сделав пару шагов к двери, Альберт остановился и медленно опустился на стул.

– Мы не перегнули? – спросил он. – Это всё-таки «Интер».

Олег молча стоял у окна и смотрел вниз. Митингующая толпа бездельников уже разошлась, последняя тройка зевак, так и не поняв, что к чему, направилась к ближайшему супермаркету, вслед за ними покинули площадь гвардейцы. К центральному входу подъехали три черных джипа, подождали хозяев и в сопровождении двух полицейских машин, пересекая гонимую ветром полосу черного дыма, выехали на проспект. Площадь полностью опустела.

***

Ерзая на заднем сиденье, Павел Янович пытался подавить раздражение.

– Что это было в конце? – спросил он сидящего рядом Анатолия.

– Это было как-то неприятно, – сказал Анатолий и брезгливо поморщился.

– Подключи Захара, всех! Займись немедленно.

– Захар уже работает.

Павел Янович с прищуром посмотрел на сына, пытаясь понять, что значит «уже». Разве он давал распоряжение?

– Хорошо, – сказал Павел Янович и отвернулся.

***

Проводив гостей взглядом, Олег открыл окно и посмотрел на другое крыло здания, где на последнем этаже находились его апартаменты, и, хотя на улице ещё не стемнело, в окнах уже горел свет. «Значит, через порог не знакомятся, – вспомнил он. – Что ж, будем знакомиться ближе». Порывы ветра донесли до него отощавшие клубы черного дыма.

– Что там горит? – спросил Олег. – Дышать нечем.

– Должники покрышки жгут, – пояснил Альберт.

Он подошел к Олегу и указал на горящие, кем-то сваленные в кучу автомобильные покрышки, от которых по площади гулял черный дым.

– Кому должны? – нехотя поинтересовался Олег.

– Всем должны, нам в том числе. Приставы работают. Народ протестует. Митингуют.

– Понятно, – сказал Олег и закрыл окно. – Все хотят на халяву. Странные люди. – Передернув плечами, Олег направился к выходу.

– И все-таки, «Интер»… Мы не перегнули? – вновь спросил Альберт. – Что ты имел в виду в конце?

Открыв дверь, Олег остановился и взглянул на Альберта.

– По-моему, было красиво, разве нет? – сказал он и вышел из кабинета.

***

В большой гостиной, уже порядком захмелев, Катя с Наташей обсуждали прожитый день. Перед ними, на журнальном столике, стояли две бутылки шампанского, ваза с конфетами и большая тарелка с клубникой.

Одетая в фирменный халат отеля, Катя с ногами забралась в кресло. Она уже рассказала обо всех своих злоключениях и теперь слушала Наташу, которая, расположившись на диване, вертела в руке спелую ягоду.

– Ну и пока он там автографы раздавал, то да сё, я и вернулась. – Наташа закинула в рот ягоду, наспех облизнула пальцы. – Потом в аэропорт, проводила и к тебе. Так что уехал мой режиссер-французик… улетел. А прокурор… скучный какой-то, но… что-то в нём есть…

– Прокурор? Ты говорила – следователь! – пыталась не потерять логику Катя.

– Какая разница, – махнула рукой Наташа.

– А эта… твоя подружка, как её?..

– Ну какая подружка, Катя! Эта гусеница мне глубоко… – Наташа хотела сказать «противна», но это было не то слово, и она воздержалась. – Он же её сюда на премьеру притащил, и… улетели, хотя в порту её не было.

Наташа задумалась и глотнула шампанского. Действительно, почему её не было в порту? Да ладно, хрен с ней. Наташа сделала ещё глоток и закусила ягодой.

– Он с ней кино… – вскинув брови, сказала Катя, – прилетели, улетели… Ты как вообще?

– Да никак, – уверенно сказала Наташа. – Ты о чем?! Где я, а где это чудо в перьях?

– Ты говорила, симпатичная, – напомнила Катя и, глотнув шампанского, облизнула губы.

– Ну какая она симпатичная, так себе, пушистая такая, я же тебе говорю, как гусеница, которая больше всего на свете обожает зелень. Никчёмный она человечек, Катя, жалко её. Боже, ты бы видела, какой она была на первом курсе – смотреть и плакать! Потом да, похорошела. И вообще, Кать, на кой мне этот француз? Я кроме Испании вообще бы никуда… Испания! Энсьерро! – Наташа оживилась и сверкнула глазами. – Поехали бегать с быками!

– Я что, совсем?! – возмутилась Катя.

– Да, ты совсем не про это, – с грустной усмешкой сказала Наташа. – Тогда давай махнем в Австралию!

– А там что?

– Там кенгуру, и там я ещё не была.

– Я вообще нигде не была, – с печалью в голосе сказала Катя и поставила бокал на столик. – Слушай, у меня же… я же без паспорта, – вспомнила она. – Как ехать?

– Привет! И куда ты собралась без паспорта? Без паспорта скоро уже и в метро не пустят.

– Ты бы съездила к моим, надо как-то решить.

– Я-то при чем? Ты же торопишься! Поезжай завтра, и… Время терпит.

– Не могу я, и так уже со скандалом… Еле вырвалась! Невыносимо, Наташ, почему я всё время чего-то должна? Оставьте меня в покое!

– Ну и правильно, – сказала Наташа. – Мы свободные люди. Сколько можно, Кать, так и просидишь всю жизнь за роялем. Я с уважением к твоим предкам, но, если они чего-то там… это их проблемы. Да, я тоже должна, и что? Пару раз заеду к отцу на ужин, и всё, он доволен. – Наташа подняла бокал. – Катюх, давай за нас! Грех жаловаться. Мы – молодые, красивые, живем! За нас!

Они сдвинули бокалы. При попытке выпить до дна у Кати раздулись щеки. С полным ртом, не справляясь с пузырьками, она соскочила с кресла, замахала руками и брызнула шампанским. Смеялись до слез! Наташа завалилась на диван. Катя в три погибели топталась на месте, пытаясь удержать равновесие.

– Пойдем в бассейн! – едва успокоившись, сказала она.

– Я уже плыву. – Шумно вздохнув, Наташа закинула ноги на спинку дивана, расслабилась и закрыла глаза.

– Ты не забыла, что ты любишь перед сном? – хихикнула Катя.

– Нет, нет, нет, ещё не вечер, две минуты и пойду.

– Куда? Оставайся!

– Не могу, дела, ла-ла…

– Зови сюда, посидим!

– Кать-ка! – Наташа посмотрела на часы.

– Ну и ладно, – вздохнула Катя, – тогда я пойду, посмотрю на небо и, глядя на звёзды, утоплюсь перед сном, – сказала она и, прихватив полотенце, ушла в бассейн.

– Валяй. Две минуты, и я на выход. – Наташа вновь посмотрела на часы и услышала стук в дверь. – Ох! Покоя нет на этом свете, – проворчала она, вставая с дивана.

Встряхнув головой, Наташа глотнула шампанского, прошла в прихожую и открыла дверь. На пороге стоял слегка удивленный Олег.

– А-а, – сказала Наташа, – вы, видимо, тот самый, проходите, располагайтесь. – Она указала ему на кресло, сама плюхнулась обратно на диван и размашисто закинула ногу на ногу.

Олег беглым взглядом окинул комнату и невольно спросил:

– А где?.. – имени девушки он так и не узнал, поэтому прервал вопрос на первом слове.

– Вы имеете в виду Катю? – уточнила Наташа и, положив ягоду в рот, ответила: – Она утонула. – И тут же, нарочито вытягивая губы, пояснила: – Шучу. Скоро придет, – сказала она и, понизив голос, представилась: – А я – Наташа, зашла к подруге.

– А я – Олег, зашел познакомиться.

– Что же вы, знакомиться и с пустыми руками.

Олег подошел к барному шкафу, достал початую бутылку виски, налил себе в бокал и поставил бутылку на столик.

Наташа поднялась торжественно выпить за знакомство, но её немного повело в сторону, она удержалась.

– Оп-п… Я, кажется, готова… – сказала она, поправляя юбку. – Всё, домой.

С замотанным на голове полотенцем в гостиную вернулась Катя. Наташа хлопнула Олега по плечу и направилась к выходу.

– Катюх, пока-пока! Я всё!

– Наташ!? – возмущенно воскликнула Катя.

На выходе Наташа обернулась и погрозила пальцем.

– Не забудьте познакомиться, – сказала она и вышла из номера.

Оставшись без подруги наедине с незнакомым мужчиной, Катя на секунду растерялась, затем решительно сдёрнула полотенце с головы, встряхнула влажные волнистые волосы, подхватила свой бокал и вызывающе посмотрела на Олега.

– Слышал? Давай знакомиться!

Олег подошел ближе. Катя шагнула к нему, и они как-то особенно, будто впервые, посмотрели друг на друга. Не отводя глаз, Катя медленно, неловко и замысловато устроила переплетение рук, и они выпили на брудершафт.

Поцелуй неожиданно затянулся, после чего Катя грубовато отстранила Олега от себя и неуклюже завалилась в кресло.

– А ты симпатичный! – сказала она, прикуривая сигарету. – А я – Катя.

***

Ночь была по-летнему теплой, тихой, без малейшего ветра. У костра, обрамленного камнем, сидя на скамейках, стилизованных под неотесанные бревна, старые друзья вертели над огнем нанизанные на шампурах кусочки хлеба. Дров было достаточно, костер горел живо, играючи, дыша теплом и светом, как и прежде, устремленный к небу, поддерживал беседу на земле. Разговор был дружеский и нервный.

– Не нравится мне эта распутица, – сказал Семён Семёнович, недовольно скривив губы. – Заканчивать надо с этим, заканчивать как можно быстрее.

– Распутица – это распутство, – сказал Герман Петрович. – Неопределенность и стратегическая растерянность, умноженная на пресыщенность сверх всякой меры, всё это, знаете ли, чревато очень… – Не закончив мысль, он закинул в рот кусочек поджаренного хлеба и небрежно захрустел.

– Сытая растерянность скоро пройдет, – усмехнулся Виктор Николаевич.

Семён Семёнович воткнул шампур в землю.

– Сама что ли пройдет?! Всюду какая-то самодовольная пляска на костях! Какой-то тупой гедонизм!

Герман Петрович поднял голову.

– Веселие и пляски вокруг Диониса всегда заканчиваются трагедией, – сказал он. – А трагедия, Сёма, это песня козлов. Чего же ты хочешь от них? – Герман Петрович поправил свои круглые очки и опустил взгляд на костер. – Беда в том, что трансформация сейчас возможна только через катастрофу, – печально подытожил он.

– Никакой катастрофы не будет, – сказал Виктор Николаевич. – Система довольно устойчива, всё под контролем.

– Под чьим? – спросил Герман Петрович.

– Это другой вопрос, – сказал Виктор Николаевич.

Герман Петрович откинулся на спинку скамейки, вальяжно закинул ногу на ногу и задрал голову к небу.

– О, Древний Рим периода упадка, – устало произнес он, опустил голову на грудь и продолжил: – В душе от скуки нестерпимо гадко, а говорят, на рубежах бои?.. – Взглянув на Виктора Николаевича, он нарочито равнодушно поднял бровь.

– Вот-вот, – подхватил Семён Семёнович. – Третий Рим. Где этот Рим, первый, второй и третий? Да о катастрофе сейчас не говорит только ленивый! Послушай радио, почитай газеты!

– Читал, Сёма, – сказал Виктор Николаевич, – каждое утро когда-то читал. С тех пор ничего не изменилось.

– Не те газеты читал, Виктор, а ведь так уже было, совсем недавно было! – Семён Семёнович вытащил из кармана тонкую, пожелтевшую от времени брошюрку. – Вот послушайте, – сказал он и прочитал: – «России грозит неминуемая катастрофа. – Он на секунду поднял взгляд, вздохнул и продолжил: – Об этом говорилось уже во всех газетах бесчисленное количество раз. Неимоверное количество резолюций, в которых признается, что катастрофа неминуема, что она надвигается совсем близко, что необходима отчаянная борьба с ней, необходимы «героические усилия» народа для предотвращения гибели и так далее. Все это говорят. Все это признают. И ничего не делается.

А между тем достаточно самого небольшого внимания и размышления, чтобы убедиться в том, что способы борьбы с катастрофой и голодом имеются, что меры борьбы вполне ясны, просты, вполне осуществимы, и что меры эти не принимаются только потому, исключительно потому, что осуществление их затронет неслыханные прибыли горстки помещиков и капиталистов». Горстки жуликов и мошенников, добавлю я от себя, – сказал Семён Семёнович.

Он обвел присутствующих взглядом и продолжил читать:

– «Происходит повсеместный, систематический, неуклонный саботаж всякого контроля, надзора и учета. И нужна невероятная наивность, и сугубое лицемерие, чтобы прикидываться не понимающим, – откуда этот саботаж исходит, какими средствами он производится.

Игра в контроль, оттяжки всяких деловых и практически-серьезных шагов, создание необыкновенно сложных, громоздких, чиновничье-безжизненных учреждений, которые насквозь зависимы от капиталистов и ровнехонько ничего не делают, и делать не могут.

Спрашивается, чем объяснить эту поразительную слепоту меньшевиков и эсеров? Следует ли считать их государственными младенцами, которые по крайнему неразумию и наивности не ведают, что творят, и заблуждаются добросовестно? Или обилие занятых местечек министра, товарищей министра, генерал-губернаторов, комиссаров и тому подобное имеет свойство порождать особую, «политическую» слепоту?

Если бы действительно наше государство хотело деловым, серьезным образом осуществлять контроль, если бы его учреждения не осудили себя, своим холопством на «полную бездеятельность», то государству оставалось бы лишь черпать обеими руками из богатейшего запаса мер контроля, уже известных, уже примененных в других странах. Правительству достаточно было бы декретировать осуществление главнейших мер, назначить серьезное наказание тем, которые бы обманным путем стали уклоняться от контроля, и призвать само население к надзору за добросовестным исполнением постановлений, – и контроль был бы уже давно осуществлен».

Семён Семёнович с досадой захлопнул брошюру и замолчал.

– Ты вот это сейчас к чему нам прочитал? – спросил Виктор Николаевич. – Спасибо, конечно, что напомнил текст столетней давности, но этот отчаянный призыв и тогда не дал результата, и сейчас бесполезен. Этот призыв к кому? К чиновникам, которые столько сил положили, чтобы устранить этот самый контроль. Взывать к населению, которое, Сёма, даже бюллетень в урну не способно опустить. Взывать без всякой надежды на отклик, это безумие вопиющего в пустыне.

– Тогда что? Нищета, отчаянье и бунт! – возмутился Семён Семёнович.

– Никакого бунта не будет, – сказал Виктор Николаевич. – Нравы лавочников сделались общими. Герман прав, трансформация возможна только через катастрофу, а вот катастрофу сейчас нам допустить никак нельзя.

– Послушайте, – сказал Семён Семёнович, – нельзя просто сидеть и ждать! Я против, слышите, я против! И если противостоять этому маразму – безумие, то я за безумие. В конце концов, так движется история.

Семён Семёнович кипел от желания разрубить гордиев узел. Не в силах больше ждать, он страстно жаждал видеть вновь величие страны и действовать немедленно, сейчас.

Виктор Николаевич вздохнул и посмотрел на Германа.

– Что скажешь? – спросил он.

Герман Петрович отломил кусочек поджаренного хлеба, захрустел и помотал головой.

– Сплошной эрзац, – сказал он. – Даже хлеб не тот… вкус не тот.

– А по существу? Как там твои китайские друзья?

Герман Петрович закончил с сухариком и повел головой.

– Если мы перестанем позволять грабить свою страну, Китай начнет нас уважать. – Он помолчал и добавил: – Тогда и с Европой у нас проблем не будет. И с Америкой тоже проблем не будет. Поворачивать надо и, конечно, вытаскивать народ из мещанского болота. Ох, нелегкая эта работа, из болота тащить бегемота. Народ терпелив и ждет перемен. Народ ждет справедливости. А что это значит? Для подавляющего большинства – это достоинство достатка за добросовестный труд, скорый суд и расправа над бесчисленными жуликами и ворами. Всё это необходимо, но недостаточно. Раскрепощать, пробуждать, тащить из болота – вот задача на перспективу. Но для этой цели необходимо адекватное управление, то есть адекватное правительство. Наш народ способен на многое и достоин лучшего.

– Каждый народ достоин своего правительства, – сказал Виктор Николаевич.

– Да, – согласился Герман Петрович, – но не каждое правительство достойно своего народа.

В кармане у Виктора Николаевича зазвонил телефон, он поднялся и отошел в сторону.

– Она остановилась в отеле «Иден Парк», – сообщил голос в трубке.

– Хорошо, спасибо, – сказал Виктор Николаевич и вернулся к костру.

– Конфискация народу понравится. А кто пикнет… Да я сам с автоматом… Побегут, как тараканы, – убеждал Семён Семёнович.

– Эксцессы, конечно, будут, – сказал Герман Петрович, – не без этого… Ненависть уже зашкаливает. Жертвы, конечно, но… сатисфакция.

Виктор Николаевич вертел шампур над огнем. «Побегут-то, побегут, – думал он, – а останется кто? Кто собирать будет и как? Каленым железом и кровью? Или, как завещал поэт, – любовью?! Это в наше-то время, когда кругом, действительно, сплошная ненависть, распутица и бездорожье».

Он аккуратно вертел над огнем шампур, на котором кусочки хлеба уже давно превратились в уголь.

ГЛАВА 2

Утреннее солнце слепило глаза и отвлекало от работы. Прокурор Федор Алексеевич задернул штору, прошелся по кабинету, достал из сейфа дело генерала Зубова и вернулся за стол.

После визита полковника Захарова он принял меры по разрыву связки Широков – Зубов и через третьих лиц уже довел кое-какую информацию до Широкова. В случае успеха он упрячет парочку Зубов – Захаров далеко и надолго. Такую наглость прощать нельзя.

Федор Алексеевич взял дело генерала Зубова под личный контроль и был серьезно озадачен. Оказалось, что на Захарова в деле не было вообще ничего, да и на генерала Зубова – не густо. Протоколы и показания, а также опись изъятых вещественных доказательств исчезли, как и сами вещественные доказательства. Как такое могло быть? Впрочем, Федор Алексеевич прекрасно знал, как такое могло быть.

Пока за арестом генерала стоял полковник Заринский из аппарата спецслужбы при администрации, всё шло как по маслу, но под обломками своего сгоревшего дома Заринский погиб, и дело Зубова практически развалилось. Держать его за решеткой он больше не мог, к тому же это было небезопасно, но и выпустить его он тоже не мог, это было опасно вдвойне.

Видеоматериалы, добавленные следователем, впечатляли, но при определенной поддержке в суде адвокаты разнесут всё это на раз-два, то есть получено незаконным путем, изображение нечеткое, идентифицировать со стопроцентной гарантией не представляется возможным и так далее, и так далее. По сути, генералу Зубову предъявить было уже нечего, значит, из-под стражи нужно выпускать.

Надежду вселял тот факт, что заметно активизировалось Управление «ЕС», в этом деле они были, конечно, союзники, правда, статус этого Управления пока не совсем ясен, хотя люди там, без сомнения, серьезные.

Всю первую половину дня Федор Алексеевич взвешивал все «за» и «против», колебался вплоть до тех пор, пока к нему в кабинет не вошел следователь Сергей Ильич Кузнецов. В этот момент прокурор принял, как ему показалось, соломоново решение. Если Кузнецов продолжит следствие и будет ходатайствовать о продлении сроков ареста, то при поддержке Управления «ЕС» дело пойдет, и Захарова туда он уж точно прицепит. Если поддержки не будет, то в любом случае он как прокурор вроде бы и ни при чём. А когда Зубов выйдет на свободу, то у него неминуемо разгорится конфликт с Широковым, и Захаров утонет в этом конфликте вместе с Зубовым. Так или иначе, но вчерашнюю выходку Захарова без последствий он не оставит.

Фёдор Алексеевич предложил Кузнецову присесть и вернул ему флешку с логотипом «EG» на кожаной вставке.

– Я посмотрел и скопировал, конечно, впечатляет, но… – сказал он и озабоченно постучал пальцем по папке с уголовным делом генерала Зубова. – Всё это хорошо, но к делу не пришьешь, Сергей Ильич, сам понимаешь. – Он открыл папку и перелистнул несколько страниц. – Подвисает дело. Испарилась такая сумма… наличными! Не иголка в сене. Ни протоколов, ни показаний… Знаю, что было, знаю, кто изъял, знаю, но… Бумага есть бумага, так что… – Фёдор Алексеевич закрыл папку и вновь постучал по ней указательным пальцем. – Подкреплять надо дело, – сказал он.

В кабинет заглянула Секретарша.

– Федор Алексеевич, я на обед, разрешите?

Он кивнул и продолжил:

– У меня тут есть кое-что по Марьино, – сказал он и подтянул к себе другую папку. – От земли надо подкопать, Сергей Ильич, снизу. Поскольку ты начинал, тебе и расхлебывать. Направь ребят, а лучше сам съезди, проветрись. Торчат там эти уши во весь рост. Ты прихвати их по мелочи, а я поддержу. – Фёдор Алексеевич хлопнул по папке и двинул её ближе к Кузнецову.

– Я подумаю, – вставая, сказал Кузнецов.

Он взял папку, взвесил её в руке, прошел к выходу и открыл дверь.

– Сергей Ильич! – окликнул его прокурор. – Вернись на секунду.

Кузнецов вернулся к столу. Фёдор Алексеевич открыл боковой ящик.

– В качестве совета… и личной просьбы, – сказал он. – Перед отъездом… вот возьми-ка визитку…

Пока он перебирал бумаги в боковом ящике стола, за спиной Кузнецова, из приоткрытой двери, появился ствол пистолета с глушителем. Пуля попала точно в висок. Фёдор Алексеевич повалился на стол, и по зеленому сукну поползло кровавое пятно.

Кузнецов обернулся – никого. В приемной – никого. Он выбежал в коридор – никого.

***

Через десять минут на столе руководителя Управления «ЕС» зазвонил телефон. Покровский поднял трубку. Выслушав короткий доклад, Павел Николаевич опустил руку с телефоном.

– Алексеич убит, – сообщил он. – Кузнецов арестован.

Юрий Иванович Саргин сидел за столом в другом конце кабинета. Зарывшись в бумагах, он освежал в памяти дела бывших «пациентов», добавлял и классифицировал новых.

– Та-ак, – сказал он, снимая очки. – У нас уже труп.

– Федя-Федя… – с досадой произнес Покровский. – Вообще-то он к нам так и не пошел, всё сомневался, лавировал.

– Кто такой Кузнецов? – спросил Саргин, протирая линзы.

– Это из федералов, он вел дело генерала Зубова. Чуть сам не пошел как стрелочник, пришлось вытаскивать, мы воткнули его в Центральный аппарат. Глеб с ним в контакте, надо бы и нам познакомиться. Он должен работать по Янычу. Алексеича я сориентировал, и вот… – Щелкнув языком, Павел Николаевич встал из-за стола, в раздумье подошел к окну. – У себя в кабинете, – подумал он вслух, – дерзко, нагло. Как же всё запущено!

Масштаб предстоящей работы Покровского вдохновлял, но спотыкаться на каждом шагу ему не хотелось. Сверху постоянно притормаживали, призывали к осторожности. Да и сил для решительных действий пока не хватало.

***

Время приближалось к обеду. Катя спала и просыпаться не собиралась. Она легко проспала бы до вечера, но странный кошмарный сон разбудил её, правда, ненадолго. Вздрогнув, она открыла глаза, приподнявшись на постели, мутным взором окинула спальню и, ничего не поняв, упала на подушку.

Кошмарный сон сменился чем-то манящим, глубоко бархатным, нежным и приятным. «Вот бы всегда так», – засыпая, улыбнулась Катя.

***

Олег покинул Катю ещё в девять часов утра. В кабинете его уже ждали юристы. Олег подписал контракты на поставку и обслуживание карьерной техники для разработки месторождения платиноидов. Поручил Альберту переговорить с поставщиками и лично проверить готовность ангаров и складских помещений в Вышегорском районе. Затем созвонился с партнерами в Цюрихе и попросил организовать встречу с главой фонда Alp Invest. Партнеры обещали помочь, но без гарантий.

Ровно в 14:00 Олег открыл дверь ресторана с табличкой CLOSED, прошел через зал к единственному посетителю, поставил портфель рядом с точно таким же портфелем на стул и сел напротив ещё жующего Марченко.

У стола сразу появился официант.

– «Сан Пеллегрино», – не глядя на него, заказал Олег.

Официант тут же исчез. Марченко тщательно пережевывал пищу, медленно и качественно. Это очень важно, если хочешь избежать негативных последствий для желудка, к тому же это позволяет в полной мере наслаждаться вкусом, и организм полностью усваивает все полезные вещества. Марченко всегда тщательно пережевывал пищу, не спеша, качественно и со вкусом.

На столе появился бокал с водой, и Олег сделал глоток. Марченко удовлетворенно положил на тарелку вилку и нож. Хотя после еды вроде бы нежелательно употреблять какую-либо жидкость, но аромат свежего чая всегда был столь велик, что Марченко никогда не мог удержаться.

– Твой проект пока на паузе, – сказал он только после того, как выпил полчашки. – Обстоятельства таковы, что надо подождать. – Марченко допил чай, промокнул губы салфеткой. – Свои выступления на ТВ прекращай, рейтингом не вышел, – дружелюбно усмехнувшись, сказал он и уже серьезно добавил: – Тебе бы сейчас… не оступиться.

– В каком смысле? – не понял Олег.

– С Янычем решай сам.

Марченко бросил салфетку на стол, встал и, прихватив принесенный Олегом портфель, не прощаясь, ушел.

Олег проводил его взглядом, сделал глоток и подумал о Кате. Вообще-то он думал о ней с той поры, как покинул постель, где слегка загорелое юное женское тело, небрежно укрытое тканями чистого шелка, беспечно раскинувшись, нежилось в сладостной неге.

Быть может, она до сих пор ещё спит, распахнув или напрочь откинув одеяло. Он думал об этом, когда подъезжал к ресторану, он думал о ней, о неопытной, смелой, застенчивой, наглой и нежной…

А что сказал Марченко, то до конца, в полной мере, он так и не понял.

Олег ещё сделал глоток «Пеллегрино». «Быстро закончить дела и немедленно к ней», – решил он, вставая.

***

Приятная, нежная сладость истомы с цветами лучистого райского сада исчезла, и Катя проснулась. Поднявшись с постели, она лениво накинула халат, слегка пошатнулась и замерла. В голове с тупой пульсирующей болью будто что-то треснуло, потемнело и с тяжким эхом разнеслось по спальне. «О, боже», – подумала Катя, прижала ладони к вискам, немного постояла и, приоткрыв глаза, осторожно вышла в гостиную.

На журнальном столике стояли две пустые бутылки шампанского, пустая бутылка виски, остатки клубники на большой тарелке и полная окурков пепельница.

Голова раскалывалась на куски воспоминаний о вчерашнем. Зачем она пила виски?!

На кухне ей пришлось открыть все шкафы, прежде чем она нашла пакет кофе в зернах. Кофемолка противно затарахтела. Катя недовольно сморщилась и вернулась в гостиную.

Она долго искала сумочку, которая почему-то валялась за креслом. Нагибаться было некомфортно, держась за подлокотник, Катя подняла сумку, ойкнула и, не разгибаясь, завалилась в кресло.

Кофемолка затихла, а голова продолжала шуметь. Мысли путались, но кажется, что всё было довольно забавно, временами даже весело. Всё-таки не надо было пить виски. Ну да ладно. Катя достала телефон и позвонила Наташе.

– Алло, – прозвучал в трубке сонный голос подруги.

– Привет! – сказала Катя. – Как ты?

– Разбудила, – проворчала Наташа. – Ничего не соображаю.

– Я тоже. Как мне сегодня? Что, куда? Какие планы?

– Планы? Сегодня… – зевая, пыталась сообразить Наташа. – Ой, у меня же встреча, рандеву…

– А мой паспорт? – спросила Катя.

– Завтра съездим, о'кей?!

– Значит, я побоку, – с упреком вздохнула Катя. – Понял, вычеркиваю.

– Ты-то как, как прошло? – поинтересовалась Наташа.

– Вычеркиваю, – повторила Катя, сбросила вызов и, вставая, небрежно опустила телефон в кресло.

Наполнив рожок молотым кофе, она установила его в гнездо, включила кофеварку и вышла в гостиную. Когда через минуту вернулась с сигаретой в зубах, то поняла, что забыла подставить чашку под кофе, но было уже поздно.

– Дебильная железяка! – сказала Катя и, шлепнув кофеварку, вышла на балкон с сигаретой, но без кофе.

Прикурив, она увидела, как внизу, на площади, к зданию банка подъехал черный «Мерседес», из которого вышел Олег.

***

Олег еще не успел выйти из машины, как тут же следом подъехал такой же черный «Мерседес», только с маячком на крыше, водитель которого, выскочив из-за руля, шагнул к Олегу.

– Олег Владимирович, Вас на минутку…

Водитель открыл заднюю дверь, из салона выглянул полковник Захаров.

– На пару слов, Олег Владимирович, – сказал он, – на минутку.

Олег присел на край сиденья и на всякий случай оставил дверку открытой. Полковник раскрыл перед ним удостоверение и представился:

– Захаров Андрей Денисович. Главное управление по борьбе и противодействию… – Он сунул удостоверение в карман и протянул Олегу руку.

– Очень приятно, – сказал Олег. – Чем обязан?

– Мы с вами, Олег Владимирович, почему-то еще незнакомы, – начал Захаров. – Даже странно. – Он замолчал и опустил взгляд на портфель Олега.

Олег мельком посмотрел на панель приборов, его внимание привлек вставленный ключ зажигания, на котором висел брелок-медальон со знаком Тайцзи.

– Хороший портфель, – продолжил Захаров, – знакомый. А мы с вами нет, странно… Сразу скажу, никаких претензий к вам нет, никаких, наоборот, у нас к вам предложение тире просьба, пустяковая… Там, у вас в банке, человечек, ему миллионов триста-четыреста. Он хоть и не музыкант, но тоже человек хороший. В кредит, Олег Владимирович, в кредит, как положено. Всё вернется сторицей, так сказать, с лихвой, с процентами, вы уж поверьте. Я только о том, чтобы не затягивали, знаете, бюрократия там и всё такое… Может, коньячку?

– Нет, спасибо.

– Рад был познакомиться, Олег Владимирович, очень рад, – Захаров протянул руку. – Вы уж извините, что так, на ходу, в спешке. Время такое, сумасшедшее время.

Пожав Захарову руку, Олег ещё раз взглянул на брелок и вышел из машины.

Он заочно знал этого полковника как одного из группы генерала Зубова. Генерал был ещё за решеткой, но группа работала, и появление Захарова означало, что Павел Янович выбрал силовой вариант.

***

Тем временем в кабинете управляющего «Иден банком» улыбчивый и очень разговорчивый, если не сказать болтливый, Посетитель уже пожимал руки собеседникам.

– Всего доброго! – прощался Посетитель. – Всего. Рад знакомству. Хорошо, когда расширяются связи. Если что, звоните, всё, что нужно, что необходимо. Вы нам, а мы вам, так сказать, с лихвой, умножаем. Общее дело делаем, возможности растут, и ваши, и наши, вин-вин, как говорится, так что не стесняйтесь, всегда рады помочь. Сработаемся. До свидания! – Посетитель раскланялся и ушел в хорошем расположении духа.

Альберт зашагал вдоль длинного стола. Управляющий, переваливаясь с ноги на ногу, закосолапил в свое рабочее кресло.

– Хоть бы чья-нибудь гарантия… – озабоченно сказал он и, болезненно посапывая, неуклюже склонился к нижнему ящику стола.

В кабинет вошел Олег.

– Кто-то был? – глядя на Альберта, спросил он.

– Да, только что, – ответил Альберт.

Олег повернулся к Управляющему.

– Ни копейки, слышишь, ни цента!

Управляющий пыхтел, сопел и, опираясь на стол, с трудом поднимался с кресла.

– Олег, тут такое дело… – почесав затылок, попробовал объяснить Альберт.

– Я сказал, ни цента! – перебил Олег.

– Да, но… Понимаешь, – продолжил Альберт, – тут такая штука, что…

– Не забывайтесь! – жестко сказал Олег и вышел из кабинета.

– Может, он чего не понял? – с одышкой пожимая плечами, предположил Управляющий.

***

У себя в кабинете Олег достал из шкафа фотоальбом и принялся листать старые фотографии. На одной из них он остановился, внимательно рассмотрел через лупу.

На фото маленький Мальчик за рулем отцовского автомобиля. На ключе зажигания висел брелок-медальон со знаком Тайцзи. Точно такой же брелок Олег только что видел в машине этого полковника.

Отец часто повторял, что Тайцзи порождает Инь-Ян. Что он этим хотел сказать? Когда приходил дядя Сава, отец читал ему отрывки из книги, которая постоянно находилась у него на столе. «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен», – отшучивался дядя Сава, указывая на эту книгу. «Кто различает Тайцзи, тот готов к переменам», – как бы возражал отец. «Как различить великий предел в беспределе?» – смеялся дядя Сава.

Они оба и в шутку, и всерьез очень настойчиво просили Олега запомнить это и всегда внимательно слушать уцзи. Олег и сейчас не видел в этом никакого смысла, но слово «уцзи» помнил. А что это значит?

Олег задал вопрос «Алисе». Приветливый женский голос сообщил:

– В китайской философии находим представление об Уцзи, означающее беспредельное то, что предшествует возникновению Вселенной. Это невообразимое состояние, из которого возникает «Всё», имеет нечто общее с квантовыми полями современной физики. Это состояние предшествует не только пространству, движению и материи, но и времени. Уцзи – это «Ничто», в котором созревает «Нечто». Уцзи порождает Тайцзи.

Японское слово «Удзи», обычно переводимое на английский как «Бытие-Время», является ключевой метафизической идеей основателя Дзен Сото Догэна. В его эссе 1240 года под названием «Удзи», которое включено в сборник «Сёбогендзо» («Сокровищница истинного глаза Дхармы: запись услышанного»), дается несколько объяснений Удзи, начиная с так называемого «Иногда». Удзи означает: «Само время уже есть не что иное, как бытие, и бытие не что иное, как время».

Олег отключил телефон. «Да, – подумал он, – Уцзи, затем Тайцзи, Инь-Ян и так далее, то есть вот-вот что-то произойдет. Это как предел небытия, то есть начало. Кто различает Тайцзи, тот готов к переменам. Тайцзи сменяет Уцзи и порождает Инь-Ян, но что значит слушать Уцзи?» – Олег встал из-за стола и посмотрел в окно: там, внизу, из отеля вышла Катя. Ну, вышла и вышла. Сейчас он думал совсем о другом.

Но это другое почему-то быстро уступило место этой стройной девушке, которая вышла из его отеля и, возможно, сейчас куда-нибудь уйдет, и он её больше никогда не увидит. Забудет её имя, забудет её чуть курносый носик. Нет, у неё вроде бы обычный прямой нос, обычные для молодой девушки чувственные губы, приятная нежная кожа, густые волнистые волосы. Что ещё? Талия, упругая грудь, точеные стройные ноги, натуральные темные брови и, наверное, подкрашенные пушистые ресницы. Нет, носик у неё вроде бы даже с горбинкой, вполне симпатичный. Олег смотрел на Катю и пытался вспомнить, какого цвета у неё глаза?

***

Катя постояла на крыльце, посмотрела по сторонам, подумала и вернулась в холл. Дверь в ресторан была приоткрыта, и Катя заглянула внутрь.

В зале полумрак и никого. Катя прошла на сцену, встала за трибуну, скрестила руки на груди и, чуть приподняв подбородок, до предела надула нижнюю губу. Пародируя какого-то итальянского оратора, она отвернула голову от микрофона, не веря своим глазам, медленно опустила руки и замерла.

В глубине кулис, над массивной дубовой дверью, горела тусклая лампа дежурного освещения. Видимо, это был запасной выход. Но Катя впала в ступор не от этого. Там же, за кулисой, совсем рядом, стоял солидный, черный красавец – концертный «Стейнвей».

Какое-то время Катя не могла сойти с места. Полтора месяца она не прикасалась к роялю и вот теперь с каким-то неожиданным для себя внутренним трепетом подошла к нему и впервые после длительного перерыва открыла клавиатурную крышку родного инструмента. Она бережно пробежала по клавишам, слегка размяла пальцы, и в пустой зал потекли звуки первой части – Adagio sostenuto.

Катя мгновенно растворилась в скорбящей красоте, которую с легкой руки некого критика все называют «Лунной». Катя обожала эту сонату, благодаря которой она прониклась тайной особого света в ночи, что порождал в душе её бесчисленные, пока ещё не явные образы, ждущие воплощения в звуках. Она даже сочинила свою версию «Лунного света над Люцернским озером», вернее, у неё были пока только черновые наброски, но она обязательно напишет свой ноктюрн, после того как посетит Люцерн по дороге из Цюриха в Женеву. Нужно будет объехать вокруг всего озера с остановками и хорошо бы ночью посидеть на берегу.

Катя закончила вторую часть сонаты и с волнением приступила к третьей – Presto agitato.

Конечно, раньше для неё это не представляло никакой технической сложности, но после травмы она играла впервые и поэтому была взволнована дважды.

***

Выходя из лифта, Олег встретил Альберта, который по его просьбе вычислил машину Кати и сейчас молча показал ему снимок на экране телефона. На фото был автомобиль со знаком «БМВ» и номер: В 777 ЕВ 777.

– Красиво, – сказал Олег. – Пробей, пожалуйста, кто такая, откуда, куда и зачем?

Альберт кивнул, но сейчас его волновали совсем другие проблемы, и он открыл рот, чтобы озвучить ряд вопросов, требующих немедленного решения.

– Остальное потом, – перебил Олег и прошел в комнату для курения.

Недовольно вздохнув, Альберт посмотрел ему вслед, затем перевел взгляд на экран своего телефона: В 777 ЕВ 777. В этом номере явно не было ничего хорошего, и Альберт вновь тяжело вздохнул.

***

Комната для курения была необычно пуста, видимо, вся публика была уже в зале.

Подойдя к двери, ведущей на сцену, Олег услышал музыку, остановился, по привычке достал сигарету и прислушался к звукам рояля.

***

Катя справилась с третьей частью сонаты и после финальных аккордов неожиданно услышала бурные аплодисменты. Она вскочила и выглянула в зал. Там было уже многолюдно, весь зал активно аплодировал.

Катя кинулась к закулисной двери и наткнулась на Олега. Они удивленно смотрели друг на друга, словно это была случайная встреча бывших любовников после нелепой и долгой разлуки.

Катя опустила взгляд, извлекла из его рук сигарету и присела за столик. Олег щелкнул зажигалкой, она прикурила. После некоторой паузы Олег посмотрел на часы и прервал молчание.

– К сожалению, я должен идти, – сказал он.

– Не задерживаю, – ответила Катя.

Улыбнувшись, Олег встал из-за стола и скрылся за дубовой дверью.

Оставшись одна, Катя вдруг ощутила какую-то растерянность. Вчера она имела конкретную цель, у неё был план, ещё вчера она вроде бы точно знала, что делать и что потом там… А что, собственно, там?.. Катя пожала плечами и потушила сигарету.

***

На сцене Олег поздоровался с оппонентом и занял своё место в тени на диване. Зал затих. Леонид Мещерский подошел к микрофону.

– После таких божественных звуков, – сказал он, – даже не хочется возвращаться на грешную землю. Но, памятуя: «Отче наш, …да приидет Царствие Твоё», давайте спросим: придет ли? Сможем ли мы воплотить на земле заветы Всевышнего? Сможем ли устроить свою жизнь в соответствии с промыслом? Как это сделать? Вчера было сказано, что только политическая конкуренция способна там чего-то обеспечить. Да, способна, так же, как и любой инструмент способен на то или иное, порой прямо противоположное, в зависимости от цели пользователя. Политическая конкуренция – это вопрос власти. Борьба за власть имеет глубинное, природное основание. Вам нужна политическая конкуренция, добро пожаловать, под ковром – сколько угодно, да и все демократические процедуры у нас в наличии. Партии есть, выборы есть. Разделение властей тоже есть. Конкуренция, пожалуйста, на всех уровнях. Вы скажете, что всё это только формально, а по существу – издевательство и профанация. Да, но кто это сделал? Вы же и сделали!

Для чего вам нужна была власть и свободный рынок с черным ходом для своих? Чтобы набивать карманы? Ну вот вы и набили по самое не хочу, и что? Теперь боитесь, что всё отберут? Правильно боитесь. Отберут. Сначала здесь, потом там, или наоборот, всё равно отберут. О чём вы думали, когда пилили сук, на котором сидели? Ладно бы только сук, вы же всё дерево под корень пилили! Тут не об уровне благосостояния говорить нужно, какой уж там уровень, под угрозой сама жизнь!

Поэтому первый вопрос – это вопрос не власти, а цели, но раз уж речь зашла о власти, скажу ещё пару слов, коротко. Очевидно, что нас диктует прошлое и движет будущее. Прошлое – это власть традиций. Будущее – это власть стремлений. Все ли традиционные нормы хороши? Конечно, нет. В любом прошлом много ошибок, заблуждений и преступлений. Заблуждения необходимо развеять, преступления признать, ошибки исправить. А всё, что мешает двигаться вперед, всё, что тормозит развитие, необходимо отбросить. Развитие – это движение восходящее. Поэтому, когда я говорю «вперед», это значит вверх. Обратное движение, то есть разворот, разврат, падение нравов – это движение нисходящее, деградация, регресс. Это относится и к человеку, и к обществу.

Так каким вы хотите видеть человека будущего? Ни на что не способным опустившимся деградантом, бессмысленно прожигающим свою жизнь, или человеком созидательным, творческим, открывающим новые горизонты? У вас есть образ будущего, проект, который можно было бы предложить человечеству? Предъявите! Не можете?! Власть без цели, власть ради власти – это бездушная тирания, враждебная всему живому. Власть как господство, это угнетающая, подавляющая и угасающая сила самоистребления. Хотите вы этого или не хотите. Ибо на страже всех законов мироздания Суд вечности, и власть Верховного Судьи, чей приговор суров, но справедлив и неизбежен.

Катя вошла в зал, прошла мимо барной стойки и устроилась за столиком в углу. Леонид Мещерский продолжал:

– Что касается частной собственности, о чудотворной силе которой нам тут рассказывали… – Мещерский усмехнулся. – Открытый рынок, джинсы, жвачка. И без этого якобы ничего нельзя сделать. Хочу сразу всех успокоить, будет вам рынок, будет и частная собственность, будет. Только без воровства, и черный ход на рынке для скупки краденого мы закроем напрочь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.