Вера Ландышева
Пламя мечты

Кресло, в котором я сидела, было белым, как и все вокруг. Белые стены, белый свет флуоресцентных ламп, тихо гудящих под потолком, белый же потолок. Даже плитка на полу была девственно белая. Ни одного яркого оттенка. Редкие цветы на подоконниках кажутся блеклыми. Просто. Уныло. Безлико. Хотя какая разница? Те, кто сюда приходят, редко обращают внимание на то, что их окружает.

Говорят, белый цвет успокаивает, приносит ощущение комфорта, надежду, что за черной полосой в жизни всегда следует белая. Может и так, да только у меня этот цвет вызывает совершенно другие чувства. Это цвет больниц, цвет, которым маскируют страх, боль и отчаяние. Цвет, стирающий человеческую индивидуальность.

Я всегда любила все яркое. Могла прийти в школу в ярко-желтом свитере и пурпурных вельветовых джинсах, и мне было абсолютно комфортно. Я обожала футболки с красочными принтами и покупала их по десять – пятнадцать штук за раз, что порой приводило маму в ужас. Пестрые платья, даже джинсы у меня были цветастые. Иногда я давала волю фантазии и разукрашивала одежду специальными маркерами. Рисую я так себе, так что иногда получалось что-то совсем непонятное. “Что за чертовщина на тебе надета?” – с ужасом восклицала мама, пытаясь стянуть с меня очередную футболку с “художеством”. Она никогда не понимала моей любви к цветам. Как не понимала и того, почему я вечно хожу в бесформенной одежде, которая к тому же, выглядит не очень презентабельно. Сама она всегда одевалась в однотипные блузки пастельных тонов и неизменную юбку-карандаш или строгие брюки. И то, и другое – черного цвета. В вопросе вкуса в одежде наши с мамой взгляды различались диаметрально, из-за чего нередко вспыхивали “мини-ссоры” как их называл папа. Он всегда вставал на мою сторону, обычно говоря:

– Оль, ребенок так самовыражается. Подростки сейчас все сплошь и рядом такие, ты же знаешь. Скажи спасибо, что у нее татуировок с пирсингом нет.

– Еще чего! – От слов “татуировки” и “пирсинг” у мамы всякий раз глаза на лоб лезли. – Не вздумай! Увижу на тебе это уродство – на гитаре играть больше не будешь! – мама грозила мне пальцем, словно нашкодившему малышу и удалялась с видом оскорбленного достоинства.

На самом деле моя мать вовсе не мегера. Просто так получалось, что практически все вещи, которые нравились мне, мама не одобряла. И это неодобрение в большинстве случаев выражалось очень бурно. Исключением стал, пожалуй, только случай с гитарой.

Когда в преддверии десятого дня рождения родители спросили меня, что я хочу в качестве подарка, я без всяких колебаний сказала, что хочу гитару. Услышав об этом, мама нахмурилась и с плохо скрываемым осуждением в голосе сказала:

– Доченька, ты уверена? Хорошая гитара – удовольствие недешевое. И играть на ней вот так сразу ты не научишься, на это нужно время и регулярные занятия. Ты можешь мне обещать, что ты не забросишь это занятие в первый же день и инструмент не будет потом стоять где-то в углу?

Я понимала, что, если я сейчас скажу “да”, мама моим словам все равно не поверит. Это очень хорошо было видно по ее лицу. Но где-то в глубине души я четко знала, что обязательно научусь играть на гитаре. Я не представляла свою жизнь без музыки. Я обожала петь. Могла начать напевать что-то прямо во время контрольной, причем не замечала этого, пока на меня не шикали одноклассники или не одергивал учитель. Наша учительница по музыке, Мария Валерьевна, как-то раз сказала, что я очень хорошо пою и у меня абсолютный слух, и предложила мне поступить в музыкальную школу. Но мама была против. Она была твердо убеждена, что музыка – это не то, чем нужно заниматься в жизни. Право, экономика, математика – вот что по ее мнению, действительно стоило внимания, вот чему нужно было посвящать себя. А не всякому там “бренчанию” и “песенкам”. Как мы с папой ни старались, на каждый наш аргумент “за” у мамы находилось два “против”. Но в тот день судьба, наверное, решила меня пожалеть. Поздно вечером, лежа в кровати, я слышала голоса родителей, которые тихо что-то обсуждали на кухне. Недостаточно тихо для моего чуткого слуха. Я слышала почти все:

– Скажи, что плохого в том, что ребенок будет заниматься тем, что ему правда нравится? – устало спрашивал папа. Если ты будешь вечно ее критиковать и вечно ей что-то запрещать, она будет действовать тебе назло. Хорошо, если это будет что-то безобидное вроде гитары, – тут папа усмехнулся, – а ведь гитара у нее все равно когда-нибудь будет… – следующих слов я не разобрала, но что бы папа не произнес, он явно вообще не хотел об этом говорить. – Просто разреши ребенку быть самим собой. Не пытайся делать из нее кого-то еще. Что-то мне подсказывает, что гитара ей однажды очень поможет…

– Как гитара может помочь? – мама произнесла это так, будто ей вдруг сказали, что земля плоская.

Не знаю… – папин голос звучал устало и как-то рассеяно. – Оль, давай купим Ане гитару. Она уже достаточно взрослая, чтобы понимать, чего она действительно хочет. Все, пойдем спать, поздно уже. – послышался скрип стула, а затем папины шаги в коридоре.

Из кухни не донеслось ни звука. У мамы не нашлось возражений.

Раздался резкий звук открывающейся двери. Все еще погруженная в мысли, я встала с кресла и хотела было зайти в кабинет… но вдруг во что-то врезалась. А точнее, в кого-то. Этим кем-то оказался высокий, спортивного телосложения парень со слегка вьющимися каштановыми волосами до плеч и карими глазами. На нем были черные джинсы с множеством заклепок, ярко-красная футболка, на которой был изображен дракон, а под ним надпись, стилизованная под языки пламени: “Не прикасайся ко мне, если не хочешь обжечься”, и черные кеды. На внутренней стороне предплечья левой руки я увидела татуировку. Это точно была какая-то дата, но я не смогла рассмотреть, какая именно. У него что, фантазии не хватило набить что-то поинтереснее?

Все это я уловила за пару секунду, прежде, чем парень скривился, как от боли и с силой втянул воздух через нос.

– Смотри, куда идешь, – прошипел он мне с таким ядом в голосе, как будто я только что прилюдно его оскорбила.

– Сам смотри куда идешь, если такой умный! – не осталась в долгу я. – Проход не загораживай, – я стала протискиваться мимо него в кабинет и только тут заметила, что парень опирается на трость. Набалдашник серебряный, в виде головы льва с открытой пастью.

Видимо, я смотрела на льва дольше, чем полагалось, потому что парень противно усмехнулся и сказал:

– Он тебя не сожрет. А вот я вполне могу, – то, что в его понимании, наверное, было улыбкой, больше походило на гримасу.

Я уверенно посмотрела ему в глаза и ответила:

– Это вряд ли. Я у тебя в горле застряну.

Вместо того, чтобы нагло ухмыльнуться и продолжить провоцировать, парень очень серьезно на меня посмотрел, словно впервые увидев. Вполне возможно, так оно и было. Без едкой ухмылочки он выглядел гораздо лучше. И еще казался немного беззащитным. Таким, его наверное, видят немногие. На людях он маскируется под агрессивного, готового дать отпор как словами, так и силой парня. Я почти не сомневалась, что несмотря на трость, он может с легкостью уложить пару хулиганов на улице.

И конечно, этот его взгляд. Притягивающий и давящий, так что тебе кажется, будто тебя засасывает в водоворот. Ты барахтаешься, пытаешься выбраться, но тебя засасывает все глубже… Пути назад нет, и вскоре тебя несет могучий поток, а ты не можешь ничего сделать. Да и не хочешь.

Хотя стоп, подождите. Еще секунду назад его взгляд именно таким и был – могучий, холодный водоворот без начала и конца, стихия, над которой ничто не властно. Но теперь его взгляд изменился. Теперь он стал настоящим: я видела в карих глазах недоверие, боль, гнев, страх, отчаяние, ненависть. Как можно чувствовать все это одновременно?

“А разве ты не чувствуешь то же самое?” – вопросом на вопрос ответил мне внутренний голос.

Парень чуть склонил голову набок, продолжая меня рассматривать. Он выглядел очень мило, а у меня вдруг возникло ощущение, что я увидела что-то, что мне видеть не полагалось. Уголок души, в который практически никому не бывает входа. А потом в его глазах зажегся какой-то странный огонек. Он разгорался и разгорался, выражение лица вновь изменилось, а я все пыталась понять, что происходит.

Узнавание. Парень посмотрел на меня так, будто узнал во мне давнего друга, который очень сильно изменился, и теперь непонятно: он это или нет? Словно ступая на тонкий лед, который в любой момент может под ним провалиться, он спросил:

– Ты – Девушка, Которая Поет?

Нужно спрятаться за дверью. Отгородиться от этих слов. Им больше нет места в моей жизни. Не в той ее версии, которая происходит сейчас. Словно со стороны я услышала свой голос – неестественный, холодный и абсолютно безжизненный:

– Ты ошибся. Я больше не пою.

Я развернулась, заходя в кабинет. В спину мне донеслось:

– Почему?

Ха, как будто для него это и правда имеет значение! Вместо ответа я с силой захлопнула за собой дверь.

***

Варвара Павловна, мой психотерапевт, поприветствовала меня с милой улыбкой, которая, будто приклеенная, всегда была у нее на лице, что бы ни происходило.

– Ну и как мы сегодня? – этот вопрос, произнесенный сладким жеманным голосом, каждый раз заставлял меня скрипеть зубами и вгонял в еще большее уныние. Как я себя чувствую? Меня гоняют по чем зря к психиатру, который совершенно ничем мне не помогает, а только пытается влезть в мою личную жизнь да дает бесполезные советы, как себя вести и что делать, чтобы “как можно скорее выйти из этого ужасного и очень опасного состояния беспросветной тоски”. Это Варвара Павловна так характеризует депрессию. Причем каждый раз, вместо того, чтобы называть вещи своими именами, она придумывает кучу разных цветистых и трагичных описаний данного диагноза.

– Слово “депрессия” слишком просто и обыденно, оно не передает всей гаммы чувств, которые испытывает пациент, всей опасности ситуации, в которой он находится, героизма, который он проявляет, сражаясь с недугом! – эти слова врач готова повторять с горящими глазами и одухотворенным выражением лица хоть сто раз на дню.

Вам нужна гамма чувств? Да ради бога: всепоглощающий гнев, который стирает все мысли и чувства, когда прорывается наружу; боль, которая разрывает душу, так что каждую секунду ты должен собирать себя по кусочкам и напоминать себе, что нужно дышать; жгучая обида, потому что тебя предали самые близкие люди, те, кому ты безоговорочно доверял; отчаяние – ты потерял очень важную часть себя и не знаешь, как без нее жить; страх – больше всего ты боишься никогда больше не обрести эту часть и остаться с зияющей на ее месте дырой в душе.

Вот только ни о чем таком Варваре Павловне я никогда не говорю. Если начать рассказывать о своем состоянии, она обязательно вскоре сменит тему на городские сплетни: кто у кого что украл, кого зарезали поздней ночью на улице, в каком доме произошел взрыв бытового газа и так далее и тому подобное. Ей бы в журналисты уйти или в криминалисты. Так нет же, она решила “нести светлую миссию исцеления” – это тоже ее собственные слова – а на деле ее разговоры способны разве что только сильнее в депрессию вогнать.

Я прошла к небольшому креслу напротив стола врача (белому конечно же, как и все остальное в кабинете) и уселась в него, отключившись от словесного потока Варвары Павловны. Это поначалу, на первых сеансах, я пыталась ее слушать. Но когда поняла, что функцию психотерапевта она выполняет процентов на десять, быстро научилась абстрагироваться от ее болтовни, лишь изредка поддакивая для видимости. Ей это, впрочем, было не особенно важно. Она ни разу даже не заметила, что я на самом деле ее не слушаю. А меня такая ситуация вполне устраивала.

Я мысленно вернулась к сцене в коридоре. Интересно, тот парень – мой подписчик на YouTube или просто увидел где-то видео какой-то из песен? Но если он просто видел запись, вряд ли бы он так точно запомнил меня. Или запомнил бы? Черт его знает. На мгновение я представила, как он сидит в своей огромной комнате с навороченной стереосистемой, монитором, занимающим полстола, постерами рок-групп, развешанными по стенам, и на огромном ЖК телевизоре смотрит клипы с моими песнями. Картинка меня позабавила. “Ага, мечтай больше!” – прошептал назойливый внутренний голос. “Заткнись” – приказала я ему а заодно и разгулявшемуся сегодня воображению.

Создать канал на YouTube и выкладывать туда записи песен мне предложила пару лет назад лучшая подруга Света. Так она хотела “приучить” меня к вниманию аудитории.

– Ты же собираешься когда-нибудь выступать на сцене, – сказала она тогда. И это был не вопрос, а утверждение. – Твои песни должны увидеть мир, их нельзя прятать! – когда Светка начинала разговор на эту тему, у нее всегда загорались глаза.

По-хорошему, песни были не моими, а нашими. Обзаведясь гитарой, я действительно вскоре выучилась на ней играть. Она ни дня не стояла без дела. Мне всегда удавалось выкраивать время для занятий, так что вскоре я чувствовала, будто играю на гитаре всю жизнь, а мама, сначала недовольно поджимавшая губы при виде инструмента, стала улыбаться и – только представьте себе – просить иногда что-нибудь ей сыграть и спеть.

Но скоро я поняла, что не хочу быть просто исполнителем. Я хотела сама творить музыку, заставлять ее жить, притягивать людей, вдохновлять их, как она вдохновляла меня. Тогда я попробовала сочинять простенькие мелодии и вскоре поняла, что у меня это неплохо получается. Со временем они становились сложнее, я экспериментировала со звуком, ритмом, темпом и стилями. Была лишь одна проблема. Я не могла подобрать слова. Они расплывались, разбегались и ускользали, не желая собираться в строки со смыслом. Вот тогда-то мне на помощь и пришла Света. Она обожала литературу и стихи в особенности, также, как я обожала музыку. Первая наша песня получилась совсем простой – что-то про ясное солнце, синее небо и весну. А что можно было ожидать от двух одиннадцатилетних девочек? Но мы обе решили, что получилось неплохо, потом я спела эту песенку нашим родителям (у Светы с музыкой было плохо, поэтому пела всегда я), и они ее похвалили. Мы продолжили сочинять, и с каждым разом песни становились все более серьезными: слова наполнялись смыслом, музыка усложнялась. Меня немного огорчало, что Света все “лавры” отдавала мне. На вопрос, почему, она отвечала так:

– Ты – и создатель, и исполнитель. Это дорогого стоит. А я – всего лишь скромный рифмоплет.

– Но без твоего “рифмоплетства” этих песен вообще бы не было! – негодовала я. Но переубедить Светку мне не удавалось. Мы время от времени продолжали препираться на эту тему, и однажды она даже пригрозила, что не будет писать слова, если я не успокоюсь и не перестану пытаться “вытащить ее под свет софитов”, как она выражалась. Я сделала вид, что уступаю, и мы закрыли эту тему. Но мнения своего я так и не изменила.

А вот со светом софитов возникла проблема. На одном из школьных концертов, где у меня должно было быть сольное выступление, выяснилось, что я панически боюсь сцены. Едва я вышла из-за кулис и взяла в руки микрофон, как горло перехватило, колени подогнулись, и я не смогла издать ни звука. Единственным, что, наверное, слышали все в зале, было мое бешено стучавшее сердце. Я в ужасе убежала со сцены, а потом еще и получила по полной от Светки, которая совершенно не понимала, почему я так себя повела.

– В тебя будто заклинанием “остолбеней” пальнули! Ты же суперски поешь дома, здесь-то что не так? – недоумевала она, смотря на меня круглыми глазами. Это был первый раз, когда я не смогла заставить себя петь. Я вообще не думала, что мне когда-то придется заставлять себя петь. Это всегда было для меня так же естественно, как дышать. Оказалось, не совсем.

– Потому что там куча людей, и все они на меня смотрят, все чего-то от меня ждут. А если у меня не получится? Если я их разочарую?

– Ты уже это сделала, потому что только и думала, что будет, если ты их разочаруешь. Тебе не об этом надо думать. Представила бы, что ты дома, поешь свою любимую песню у себя в комнате, где только ты и твоя гитара. Ну и я еще может быть, – Светка хитро улыбнулась.

Я ее оптимизма в тот момент не разделяла. Я ведь уже начинала задумываться о выступлениях на сцене. Мне хотелось показать людям музыку такой, какой ее видела я – яркой, заполняющей собой все вокруг, обладающей магнетизмом, вдохновляющей, гармоничной, живой. Хоть на пару минут отвлечь людей от их забот и проблем, подарить им несколько мгновений спокойствия и радости, а кому-то – так необходимую надежду на то, что все будет хорошо. Но видимо, с мечтами нужно было попрощаться – страх сцены представлялся мне в тот момент непреодолимым и всеобъемлющим.

– Иди и пой сама, раз знаешь, как лучше! – окрысилась я на Свету. Мы почти поссорились – впервые за все годы нашей дружбы. Но подруга, как всегда спокойная, собранная, уверенная и оптимистичная, не дала этому случиться.

– Так, не становись, пожалуйста, обиженным ежиком. Тебе не идет. Ну-ка пошли, я знаю, что тебе сейчас нужно, – Светка отвела меня к себе домой, где вручила огромную кружку горячего шоколада, от которого мне сразу же стало лучше. Я извинилась за свою вспышку и выложила ей все свои мысли насчет сцены. Подруга слушала меня не перебивая. Она умела слушать – за это я ее очень любила, как и за то, что она всегда умела поддержать и могла в чем угодно найти что-то хорошее. Некоторое время она сидела нахмурившись, что-то обдумывая, а потом глаза у нее загорелись, а на щеках проступил румянец, как бывало всегда, когда у нее появлялась очередная “бомбическая” идея.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.