Елена Живова
Сон гинеколога

© Живова Е.В., 2021

* * *

Илья

Ильюша Душенькин был самым невысоким ребенком в классе. Он был ниже всех, ниже мальчиков и ниже девочек. Кроме того, Илья всегда был честен и бескорыстно добр. Наверное, поэтому за ним прочно закрепилось прозвище «Ильюшенька-душенька».

Илья переживал из-за своей низкорослости и смешной фамилии но, был натурой деятельной. Справедливо рассудив, что слезами горю не поможешь, он, перейдя во второй класс, записался в детскую спортивную секцию.

К своему великому сожалению, результатов от бесконечных тренировок Илья не увидел – расти он не начал.

Но однажды, будучи уже в пятом классе, неожиданно выяснил для себя, что тренировался не зря. Это случилось зимой, в январе, после уроков. Илья вышел из школы, спустился по ступенькам и пошёл по хрустящему, только что выпавшему снегу, в сторону дома. Всё было белым, как чистый лист бумаги: школьный двор, несколько машин превратились в огромных белых жуков, а контур забора и деревья, казалось, были нарисованы простым карандашом. Серые, выстроившиеся в ряд пятиэтажки смотрели на улицу тёмными квадратами окон, и Илье хотелось скорее попасть домой, в тепло – туда, где будет тихо до самого вечера, пока с работы не вернётся мама. Приходя с работы, мама Ильи обычно включала надоедливый, то уютно воркующий, то то истерично вопящий телевизор.

Несмотря на сугробы, Илья решил сократить дорогу, проскользнув в щель в заборе, из которой торчал кусок арматуры. Он постоянно цеплялся то за карман его короткого клетчатого пальто, то за пуговицу. Возле забора стоял мальчуган из параллельного класса, бойкий Лёня Кусков. Сегодня он получил двойку по городской контрольной, и от этого, видимо, пребывал не в духе – ни за что и ни про что Лёня взял, и саданул Илью по голове ранцем. Реакция Ильи была неожиданной для него самого: Лёня, на две головы выше Ильи, получил профессиональный апперкот. Он упал на снег и, морщась от внезапного «сюрприза», процедил сквозь зубы:

– Ты чего? Сдурел, что ли?

– Не лезь ко мне. У меня шапка новая, – сказал Илья, поправляя растянутую чёрную рукавицу, смягчившую удар.

Дурацкую кроличью шапку-ушанку, подаренную мамой в прошлом месяце на День Рождения, Илья невзлюбил сразу. Но огорчать маму, которая с лета копила деньги на подарок единственному сыну, не хотел. Он послушно надевал шапку каждое утро, глядя в зеркало, висевшее в коридоре, и шёл в школу.

С тех пор Илью никто не трогал.

До шестого класса мальчик оставался низкорослым, а потом вдруг, за каких-то полтора года, превратился в Илью Муромца: стал самым высоким в классе.

Однажды у учительницы по географии пропала ее любимая, подаренная покойным мужем, авторучка. Галина Петровна так безутешно плакала, что Илья решил разобраться в случившемся.

Проблема выглядела в его глазах настолько простой, что он, недолго думая, отпросился с урока «в туалет», и через 7 минут торжественно вручил пропажу Галине Петровне.

– Как же ты нашел ее? – спросила она, с восторгом глядя на мальчика.

– Петренко из 7 «А» любит всё мелкое. Авторучки постоянно дома забывает, просит запасные у всех, разбирает их на уроках, как маньяк. Вечно из его карманов что-то сыпется. К тому же, он у девчонок заколки таскает. Их класс как раз сейчас на физкультуре. Я зашел в раздевалку, проверил его карманы, и точно. Нашёл, – пожал плечами Илья.

С тех пор Илью называли не иначе, как «мент».

Школьные хулиганы во главе с Лёней Кусковым его не любили, и даже побаивались. Илье же было безразлично, как к нему относились: он был таким, какой есть. Был самим собой. Не старался казаться лучше, не искал ни уважения, ни поклонения.

Блестяще, с золотой медалью окончив школу, Илья поступил в юридический. Ведь к кличке «мент» он привык – она не угнетала его так, как «Ильюшенька-душенька».

22 сентября 2014. 20:53

Оперуполномоченный городского управления уголовного розыска Илья Анатольевич Душенькин сидел за столом, глядя в компьютер покрасневшими от усталости глазами.

«Глинская Лариса Фёдоровна, 1967 года рождения. Место рождения – город Москва. Адрес: Малая Волокитинская, дом 24, строение 2, квартира 8. Место работы: женская консультация № 4. Профессия: акушер – гинеколог. Найдена мертвой 18 сентября, в 21:40.»

Убита по дороге домой, шла с работы, мимо старых ржавых гаражей.

Вспомнив разговор с Палычем, судебным патологоанатомом, Илья совсем загрустил: никаких зацепок!

Лариса Федоровна была банально задушена, обычными, абсолютно новыми капроновыми колготами. Такие продаются в огромном количестве в торговых центрах, и на «развалах» у каждой станции метро.

Раздался вой сирены. Жена Ильи, Светлана, которая вечно упрекала мужа за то, что он никогда не бывает дома, установила ему на мобильный телефон этот звонок – сирену.

Илья воспринял это спокойно. Вернее, ему было безразлично, какой у него звонок – похоже, он этого даже не заметил.

Взяв трубку, Илья вздохнул – так и есть, Светлана.

– Привет, Светуль.

– Привет, лапуль. Ты скоро? Ты мои сообщения, вообще, читаешь? Мы с Геной котлет нажарили, – сказала Света, как всегда, обиженным голосом.

Илья, сглотнув (знает, ох знает жена, чем заманить мужа), успокоил:

– Сейчас выезжаю.

У Ильи была единственная слабость – он любил поесть. Хорошо поесть, плотно. Именно тогда у него, как он выражался, «начинал варить котелок».

– Знаю я твоё «сейчас». Давай скорее, а то Генка всё слопает! – предупредила Света.

Девятилетний Геннадий был настоящим сыном своего отца – он очень любил поесть. Но, к сожалению, пока еда впрок ему не шла: как и папа, Гена был самым маленьким в классе.

Нажав «отбой», Илья, взглянул на часы в телефоне, и удивился: почти девять вечера!

Уже подводя курсор мыши к «завершению сеанса», он услышал сигнал: пришло письмо.

Обреченно вздохнув, Илья открыл его.

– Длинное, зараза… а дома котлеты, – тихо сказал он, и, подумав секунду, добавил:

– Ну, ничего. Я тебя распечатаю, а дома прочитаю. После ужина.

22 сентября. 22:40

Послушав за ужином воркование Светы об оценках сына, о его успехах и неудачах в спортивной школе, Илья, наконец, уединился – телефонный звонок от подруги жены раздался очень вовремя, и Светлана убежала секретничать по телефону со своей лучшей подругой Кариной, у которой почему-то никак не складывалась личная жизнь. Опять у нее что-то случилось? Ох, эти женщины… а у этой, Людмилы Федоровны, что произошло, интересно? Кто ее убил, и почему?

Илья открыл папку и вынул письмо. Он был профессионалом по раскрытию самых сложных дел именно потому, что ни на секунду не забывал о работе: думал, анализировал, искал ответы. Искал везде. В воздухе. В осенней листве. В музыке.

В тех же котлетах…

Котлеты. Хорошие были котлеты. Наверное, фарш Светлана купила свежий. Фарш. Почему-то это слово пришло ему на ум и навязчиво засело в его голове.

Прочитав письмо, Илья задумчиво почесал подбородок и нахмурился.

Писал его коллега, из Тушино. Сегодня утром у них был обнаружен труп женщины. Задушенной колготами. Женщина работала в больнице. В гинекологическом отделении. Акушером-гинекологом.

Неожиданно влетела Света, и обняла Илью:

– Лапуль, кажется, Каринка выходит замуж!

– Светуль, кажется, у меня серия, – ответил Илья, глядя на пустую тарелку, где еще недавно лежали вкусные котлеты. Из свежего фарша.

– Хочешь, сварю кофе?

– Да, и покрепче. Это уже третье дело, где в качестве орудия убийства фигурируют женские колготы, – задумчиво прошептал Илья.

25 сентября 2014. 12:30

– Илья Анатольевич?

Илья поднял голову. В дверях стоял Трошин. Этого молодого человека, сына полковника Сергея Петровича Трошина, Илья невзлюбил сразу. Трошин младший был наглым выскочкой, к тому же, он разговаривал время от времени на каком-то непонятном сленге по телефону, что чрезвычайно нервировало Илью. Проработавший в отделе всего четыре месяца, Трошин имел вид генерала. Он был дотошным, хотел всё знать, везде бывать, и его рассуждения порой доводили спокойного Илью до белого каления: то он предполагал, что 93-х летний старичок, муж старушки, умершей от пневмонии, страдавший болезнью Паркинсона, виновен в её смерти; то искал «убийц» удавившегося алкоголика-самоубийцы, то остервенело пытался раскрыть изначально гиблое дело об ограблении подвальчика, откуда, кроме бензопилы, болгарки, ящика с шурупами и перфоратора ничего не вынесли.

– Илья Анатольевич!

– Чего тебе? – буркнул, наконец, Илья, и, повернувшись к нему спиной, достал из тумбочки помятую упаковку с чайными пакетиками.

– Новости есть?

– Уже четыре! – Герасин встал из-за стола, и торжествующе потряс перед носом Ильи внушительной папкой.

– Что четыре? – не понял Илья.

– Гинеколога, – громко и важно произнёс Герасин, и положил на стол папку.

– Ты обнаружил ещё двух? – удивился Илья.

Занудный Трошин младший медленно приблизился к столу, взял папку и молча открыл её.

– Да. Главный врач, акушер-гинеколог коммерческого Центра Красоты и Здоровья Вера Игоревна Лебедева и заведующая гинекологическим отделением клинической больницы номер 4 Эмилия Ашотовна Геворкян, – отчитался Герасин.

– Тоже колготами? – задумчиво уточнил Трошин.

– Да! Чёрными! – сообщил Герасин.

Задрав подбородок, он важно взирал на Илью, и от гордости у него шевелился кадык.

Илья покраснел – Герасин прав, с этой текучкой он пока не успел проверить, сколько гинекологов задушены колготами за последнее время.

– Это всё?

– Пока всё, – Герасин сделал акцент на слове «пока», от чего Илья тяжело вздохнул, покачал головой и достал пакет с сушками – все его напарники курили, а он предпочитал что-нибудь погрызть. Что-нибудь, что громко хрустит, чтобы, как он выражался, «очистить мозг от ненужных мыслей». По его словам, это было необходимо для того, чтобы в голове осталось самое важное, что можно «разобрать» и «разложить по полочкам».

– Хотя, подожди. Помню, было что-то ещё, очень похожее, – сказал Герасин, и наклонился, перебирая папки на нижней полке стеллажа.

– Ты о чём? – спросил Трошин.

– О колготах. Помнишь, несколько месяцев назад Сидоров рассказывал, что у них была задушена девушка, причём, задушена собственными колготами?

– Да, точно! Вчера вечером как раз вспоминал о том висяке. Возможно, он имеет отношение к серии, – кивнул Илья.

Волосы на его макушке слегка зашевелились, и он бодро приказал:

– Срочно звони Сидорову, поднимайте материалы!

Он похлопал Герасина по спине, и повернулся к Трошину:

– Хочешь, наверное, поехать со мной беседовать со свидетелями, – сквозь зубы пробурчал Илья, не глядя на Трошина.

– Не особо, – хмуро ответил Трошин, но Илья скомандовал:

– Вперёд!

Яков Михайлович Пчелинский
Несколько лет назад

– Яша, ты пришёл? Не ставь туфли на полку! Пусть сначала стекут на коврике. И не забудь раскрыть зонт и поставить его в угол. А то сейчас на вешалку его повесишь, а он ведь совсем мокрый! Вода намочит обои, они отойдут, и снова придётся их переклеивать…

Сквозь какую-то пелену он слушал голос Регины, а в ушах всё ещё переливалась, дрожа, мелодия телефона Эмилии. Её телефон зазвонил в самый неподходящий момент.

Повесив плащ на вешалку, он подошёл к Регине и чмокнул её в тщательно прокрашенную макушку, из-под которой виднелась розовая кожа. От роскошной шевелюры Регины не осталось, наверное, и трети. Когда они познакомились, Регина была стройной девушкой с каштановой косой по пояс, толщиной с её лодыжку.

– Рина, у меня голова раскалывается. Я пойду в душ, а потом прилягу.

– Яша, сколько раз я тебе говорила, не ходи под дождём! У тебя хронический фарингит и тонзиллит, как промокнешь – сразу начинается ангина!

Он закрыл дверь ванной на задвижку, включил воду в раковине и с облегчением вздохнул – вода заглушила голос Регины.

Теперь ему плевать на ангину. После того, что случилось сегодня, ему было безразлично абсолютно всё. Он включил горячую воду и с наслаждением встал под душ. Ему отчаянно хотелось согреться, но противная, мелкая дрожь продолжала пронизывать всё тело и он трясся, как беспомощная марионетка, которую, привязав за верёвочки, брезгливо потряхивала чья-то холодная, жестокая рука.

Сегодня он узнал всё. Узнал, почему его перевели, а потом сократили. Почему не взяли в долю. Сволочи! Сволочи… Он верил ей, своей Эмили, он был её мальчиком на побегушках, несмотря на то, что она была моложе его на целых десять лет.

Они стали близки в первую же неделю знакомства, когда он, уставший после ночного дежурства, сидел и курил на узенькой кушетке, едва умещавшейся на угловом балконе. Он обожал этот балкон за единственную возможность уединиться, потеряться в зарослях старых тополей, почувствовать на секунду, что он один на целом свете. Этот маленький, неправильной формы балкон на втором этаже гинекологического отделения старой московской больницы был для него своеобразным убежищем от реальности, в его собственную, личную реальность, туда, где можно было почувствовать себя геологом. Он всегда мечтал стать геологом, но за компанию с другом Ромой зачем-то поступил в медицинский. С Ромой они перестали общаться ещё на втором курсе, когда Рома женился и уехал с молодой женой куда-то в Забайкалье. А он как был, так и остался ведомым: вместо Ромы появилась Регина, которая намертво вцепилась в него, скромного интеллигентного романтичного парня, и ему ничего не оставалось, как доучиваться вместе с ней.

Яков никогда не был бабником, в подростковом возрасте его не мучили ни женские образы, ни похотливые желания. Регина стала его первой женщиной, когда ему уже исполнилось девятнадцать. Профессию, кажущуюся всем такой пикантной, он получил потому, что Регина вскоре забеременела. Он с нежностью и интересом следил за развитием своего ребёнка, и потому решил стать гинекологом. Ведь это чудо, самое удивительное чудо, и только ради этого можно было продолжить обучение в ненавистном, опостылевшем меде. Что может быть прекраснее новой жизни, такой таинственной, такой маленькой, но маленькой до поры до времени, ведь это целая жизнь, целый мир, целая вселенная! Крохотная точка во вселенной, спрятавшаяся глубоко внутри, будто затерявшийся в тайге человек, один на один с собой, один на один с природой, с неизвестностью… Беременность протекала хорошо, и в начале третьего курса у них с Риной родился сын. Регина оставила институт, и впоследствии так и не восстановилась.

Он обожал сына, но с появлением ребёнка характер жены испортился основательно: хроническая усталость, истерики, растяжки на животе, невозможность реализовать себя превратили милую худенькую девушку в вечно недовольную женщину с отёкшим лицом. Она никогда не высыпалась, она постоянно хотела отдыхать, она никогда не успевала убираться, стирать и готовить. Она не подпускала к сыну свекровь, которая хотела помочь, скандалила с ней, и через какое-то время мать и отец Якова не выдержали и переехали жить на дачу, благо дом был крепкий и пенсия отца, в прошлом военного, позволяла им существовать относительно безбедно.

Став хозяйкой двухкомнатной квартиры, Регина за короткий срок основательно запустила её. От былого уюта не осталось и следа: исчезли милые семейные фотографии в рамочках; сшитые мамиными руками белоснежные накрахмаленные шторы стали серыми и безжизненно висели вдоль окна; ковры потускнели, цветы на подоконниках завяли; и даже стекло на оранжевом абажуре в прихожей треснуло. Несколько лет он честно пытался быть хорошим отцом и заботливым мужем, но с каждым днём это получалось у него всё хуже и хуже. Но совсем невыносимо стало ещё через несколько лет, когда Регина родила дочку, Анфису. У малышки без конца то болел живот, то резались зубы, она всё время кричала, а Рина без конца плакала, жаловалась и ругалась. Ему отчаянно не хотелось возвращаться домой после работы – туда, где стоял детский визг, а под ноги постоянно попадалась то машинка, то пустышка, то крошки от печенья.

В то утро, когда после ночного дежурства он уединился на балконе, Эмилия зашла к нему и нагло села рядом. Она практиковала уже год до того, как была переведена в их больницу. Эмилия изо всех сил старалась быть похожей на популярную в то время Мерилин Монро, и это у неё почти получалось. Лишь узкий подбородок и длинный нос с небольшой горбинкой выдавали её – Эмилия была вовсе не наивная милашка, а самая настоящая хищница. Чёрные от природы волосы были обесцвечены до золотисто-рыжеватого оттенка, большие, миндалевидной формы тёмные глаза смотрели из-под полуопущенных век внимательно и слегка презрительно. Лицо Эмилии было покрыто тонким слоем светлой, почти белой пудры, и казалось маской из-за ярко-алой помады, которой был обведён большой чувственный рот. Он отвернулся – цвет крови был ему неприятен. К тому же, не прошло и получаса с тех пор, как он постанывал в объятиях весьма пухленькой, но очень нежной медсестры Инночки. Что его особенно удивило, это не было секретом для Эмили, но она всё же сидела рядом. Был конец октября.

– Простудитесь, – сказал он, надеясь, что она уйдёт и даст ему возможность побыть наедине с тополями ещё несколько минут.

Но вместо этого она бесстыдно прижалась к его бедру своей ногой, обтянутой полупрозрачными колготами. Подол юбки поднялся высоко, но это его не смутило, ведь в то время почти все носили короткие, открывающие колени юбки.

Посидев ещё минуту, она резко поднялась. Он решил, что Эмилия уходит, но она села к нему на колени и поцеловала его. Он не сопротивлялся. Не то, чтобы она ему очень нравилась – нет, тогда она была ему безразлична, как были безразличны почти все окружавшие его женщины, молодые и не очень, красивые и обычные, здоровые и больные – он был приветливо-равнодушен со всеми, не брезгуя, впрочем, тем, что он называл «быстрый секс». Сексом он не только не брезговал – он без него уже не мог жить. Он вполне отдавал себе отчет в том, что то спокойное время, когда он механически-холодно выполнял свою работу, прошло. Он помнил тот день, когда во время аборта сорокалетняя пациентка, находясь под наркозом, была сильно возбуждена. Она податливо двигалась навстречу кюретке и сладко постанывала. Это было чудовищно – мать получает удовольствие во время убийства своего собственного ребёнка, но это завораживало! Её рот был слегка приоткрыт, мягкий живот трепетал, соски под тонкой рубашкой затвердели. Медсестра придерживала её полноватые дряблые колени, а он вынимал по частям её ребёнка. Во время того аборта он возбудился, и от этого стал сам себе омерзителен. В тот день он ушёл пораньше домой и набросился на жену так неистово, что испугал её, но удовольствие, которое он получил, было ярким, как никогда. А некоторое время спустя он понял, что для интима в любой момент можно найти безотказную коллегу. Вскоре секс на работе стал для него привычным делом. Он был симпатичным, хорошо сложенным молодым блондином, с крепким прямым носом, широкими бровями и трогательной ямочкой на подбородке, и без труда заводил вялотекущие романы с медсёстрами, а однажды он сблизился со статной и весьма горячей, любящей жёсткий секс пожилой дамой, хирургом. Они встречались лет пять, пока она не ушла на пенсию, и не уехала с мужем в Вильнюс.

Как ни странно, после того, как Яков начал изменять жене, его отношения с Риной потеплели. Всегда уставшая, каждый вечер норовившая отказаться от близости чтобы поспать подольше, она радовалась тому, что муж стал менее навязчивым, зато более спокойным и внимательным. Ей и в голову не могло придти, что её закомплексованный Яша изменяет ей. А он играл с Риной, как кошка с мышью, и наслаждался её наивностью, невинно целуя жену в макушку – этого маленького проявления нежности ей хватало, чтобы поверить в то, что муж её любит.

Яков знал женщин, можно сказать, изнутри. Он помнил их виноватый, подавленный вид и взволнованный взгляд до аборта, и каждый раз поражался какой-то дерзкой, злой весёлости и неистовой дурашливости после того, как они отходили от наркоза. В женщинах, избавившихся от ребёнка, появлялось что-то новое, неведомое, необъяснимое. Звериное. Бесстрашие, безжалостность, что-то ещё, чего нельзя передать словами. Он чувствовал, что женщина, пройдя через аборт, безвозвратно утрачивала что-то чисто женское, нежное, словно вместе с сердцем плода он вынимал из лона несостоявшейся матери её сердце. Особенно отчетливо он наблюдал эту метаморфозу у женщин, переживших первый аборт.

Его многолетний роман с Эмили не был похож на беззаботные, ничего не значащие отношения с другими женщинами. Эмилия расслабляла его не только физически, но и душевно. С ней можно было посмеяться, пошутить, она всегда умела выслушать, она всегда была доступна, раскована в сексе, и любила экспериментировать, в отличие от вечно уставшей жены. Они подолгу бродили по маленьким дворикам вдоль Садового кольца, целовались, забегали в их любимую закусочную, где подавали самые вкусные на свете сосиски с горчицей, а потом шли к ней домой, и неистово занимались сексом. В её комнате, на дне шкафа, где висели её платья, Якова всегда ждала бутылка коньяка, конфеты или приторно-сладкий ликёр, который прекрасно сочетался с крепким кофе. Кофе Эмили умела варить так вкусно, как никто другой. Он искренне привязался к ней, баловал её подарками, но её намёки по поводу того, что ему пора бы развестись, всерьёз не воспринимал. С ней было комфортно, ей можно было доверять, она была его боевой подругой, но иных отношений он не желал. Зачем? Чтобы снова упасть в омут опостылевших семейных проблем? Новые дети, маленькие, орущие, писающие и какющие, а рядом – не весёлая подруга, а невыспавшаяся непричёсанная баба, которая уделяет всё своё время не ему, а детям. Поцелуи – детям, объятья – детям, нежности, вкусности, покупки только детям, детям, детям. Его просто тошнило от детей, этих паразитов, тихо притаившихся внутри до поры до времени, которые, рождаясь, становились божками для своих родителей, бабушек и дедушек.

Он жил от отпуска до отпуска – только тогда он мог съездить к родителям на дачу хотя бы на несколько дней. Его мечтой было вернуться в детство, выспаться, отдохнуть, наестся маминых оладушек. Он мог пойти один на дикий пруд, находящийся в глубине лесного массива, и часами, в одиночестве исступлённо нырять, не боясь никаких советов, вопросов и упреков.

Возвратившись от родителей весёлым, посвежевшим и загорелым к жене и детям, он получал новую порцию обид и претензий: как же, ведь он бросил их и поехал отдыхать! Никакие объяснения и уговоры на Рину не действовали: отпускать детей с мужем к бабушке с дедушкой или ехать с ними на дачу она не желала категорически. Ей хотелось, чтобы муж был постоянно при ней, возил её по магазинам, гулял на детской площадке с ней и детьми, стоял вместе с ними в очередях в поликлинике. А Яков смертельно устал от всего этого. Он ненавидел Рину, ненавидел быт, иногда ему даже казалось, что он ненавидит своих собственных детей с густыми, как у жены, каштановыми волосами.

Илья
25 сентября 2014. 15:45

Дозвониться удалось только до дочери Эмилии Геворкян. Она жила в районе Садового, в Княжьем переулке. Голодный и невыспавшийся Илья, уставший от текучки и бесконечных пробок, широко зевал, а Трошин младший сидел рядом и ел шоколадный батончик, методично потряхивая головой. Из его ушей торчали маленькие ядовито-зелёные наушники.

Илья покосился на батончик. Чем, интересно, порадует его сегодня Светлана? Вяло ползущая впереди машина вдруг резко тронулась, и Илья, надавив на газ, тяжело вздохнул. Он понимал, что сегодня вряд ли поужинает раньше полуночи.

25 сентября 2014. 16:20

– Можно нам чайку? – нагло спросил Трошин, глядя на огромную конфетницу, возвышающуюся над плоским блюдцем с печеньем.

– Да, конечно, – растерянно ответила женщина лет двадцати пяти. Она подошла к плите, зажгла газ и поставила ярко-оранжевый, как огонь, чайник на плиту.

Илья, с благодарностью посмотрев на Трошина, попросил:

– Продолжайте, пожалуйста.

– Как я уже говорила Вашему сотруднику, в тот день мама была на дне Рождения у одного из коллег. Мы с ней не созванивались, подробностей я не знаю, – сказала женщина и, поджав губы, вытерла набежавшие слёзы.

– Можно я ещё раз осмотрю её комнату?

– Пожалуйста, – кивнула дочь потерпевшей, ставя на стол две большие белые чашки с чёрной каймой по краям и огромными круглыми ручками, чем-то напомнившие Илье тазы. Или ночные горшки. Поежившись от такого сравнения, он встал и пошёл по длинному коридору, в конце которого располагалась огромная, больше 30 метров, комната неправильной формы. Илья взялся за ручку двери, и тут его взгляд упал на небольшую старинную этажерку, стоящую в углу. Она была завалена пыльными старыми журналами. На нижней полке Илья увидел кипу ярких буклетов, и, протянув руку, зачем-то взял один из них.

«Аборт – это убийство», – прочитал он. Оторвав взгляд от буклета, Илья задумчиво посмотрел куда-то в сторону, нахмурив светлые, но очень красивые выразительные брови.

– Илья Анатольевич!

Трошин опять помешал ему углубиться в раздумья и поймать за хвостик мысль, которая то и дело мелькала, каждый раз проносясь мимо. Илья недовольно вздохнул и сказал:

– Подожди!

– Идите пить чай, Илья Анатольевич! – выкрикнул из кухни назойливый Трошин, который до сих пор так и не понял того, что недопустимо отвлекать Илью, когда он работает.

Пить. Чай. Илья, сглотнув, развернул буклет и поморщился – на маленьком белом судне, которые держали руки в окровавленных перчатках, лежало маленькое детское тельце. На другой фотографии Илья увидел кровавое месиво, в котором угадывались крохотные ручки, ножки и расплющенные головки.

Это судно чем-то напомнило Илье чашки, которые поставила на стол дочь потерпевшей.

Он хотел уже пойти на кухню, но что-то не давало ему уйти. Это чувство он знал давно, оно было проверенным – его личное шестое чувство, которое всегда подсказывало ему, что нужно непременно искать улики в том месте, где родилась мысль, или была найдена хоть какая-то зацепка. Илья присел на корточки и увидел кончик полиэтиленового пакета, заваленного женскими журналами. Он потянул его, и неожиданно из пакета высыпались крохотные резиновые куклы размером с мизинец. Но они не были похожи на кукол, а скорее, на тех человечков, что на картинке, изображённых на буклете против абортов.

– Илья Анатольевич! – нетерпеливо крикнул Трошин.

– Иду, – пробурчал Илья, доставая из кармана визжащий телефон.

Звонил Герасин.

– Илья Анатольевич, я дозвонился до Семёна Павловича Головина! – сообщил он, – и договорился, что вы будете у него через сорок минут.

– Перезвоню, – вздохнул Илья.

Он отключил телефон, вошел на кухню, и встретил напряженный взгляд Трошина.

– Что это у Вас?

Трошин взял из рук Ильи маленького человечка, потом буклет, и нахмурил лоб.

Илья машинально, не глядя, положил в чашку четыре куска сахара и достал из блюдца маленькое круглое печенье. Он взял ложку, чтобы размешать чай, посмотрел в чашку, и к его горлу внезапно подступила тошнота. В белую чашку был налит красный чай каркадэ. Лепестки плавали на дне, напоминая фарш, или кровавое месиво, в которое превратились убитые абортами эмбрионы, чьи фотографии он только что видел на буклете.

– Илья Анатольевич! Вы думаете, это имеет отношение к нашему делу? – спросил Трошин.

– Пока не знаю, – честно ответил Илья, и, повернувшись к женщине, спросил:

– Откуда это у Вас?

– Впервые вижу. Наверное, мама с работы принесла, – пожала плечами она.

– Если Вы не против, мы заберём это и это, сказал Илья, и положил на стол буклет, а поверх него – муляж эмбриона.

Он откусил кусок печенья, но к чаю так и не притронулся.

25 сентября 2014. 17:00

– Ну кто тебя дёрнул договариваться на сегодня? – сердито пробурчал в трубку Илья, поворачивая ключ зажигания.

– Так ведь это совсем недалеко, Илья Анатольевич! – виновато ответил Герасин.

– Недалеко, но пробки! – проворчал Илья, не спуская руки с коробки передач.

– Туда можно дворами, а потом на набережную, – предложил Герасин.

Илья, вздохнув, резко повернул руль.

Через двадцать минут они уже были на месте. Семён Павлович Головин находился на дежурстве, но подойти не мог – недавно привезли больную с кровотечением.

– Начавшийся аборт, срочно ушёл делать выскабливание, – сказала медсестра.

– Выскабливание? – переспросил Трошин.

– Операцию, – сказала молоденькая медсестра, кокетливо глядя на Трошина.

– Начавшийся аборт? А его что, остановить нельзя? – спросил Трошин.

– Не знаю, – пожала плечами медсестра. Вроде, там отслойка плодного яйца.

– Понятно, – как-то недобро ответил Трошин, глядя куда-то в окно, поверх старых тополей, окружавших больничный двор.

– Присядьте, он скоро подойдёт.

– Как скоро? Это же операция. Надолго.

– Что Вы, это быстро. Минут десять, – ответила медсестра и, вынимая из кармана зазвонивший телефон, скрылась в ординаторской.

Илья с недоумением посмотрел на Трошина:

– Что это с тобой?

– В смысле? – удивился Трошин.

– С каких это пор ты гинекологией интересуешься?

– Так. Просто спросил, – ответил Трошин, глядя в пол сузившимися глазами.

Вскоре к ним подошёл невысокий плотный мужчина.

– Семён Павлович Головин, – представился он, протянув руку Илье, и, повернувшись к Трошину, спросил:

– Мы знакомы?

– Не думаю, широко улыбнулся Трошин.

– Кажется, я Вас где-то видел. У меня хорошая память на лица, я несостоявшийся скульптор, – мечтательно сказал Семён Павлович.

– Мы Вас надолго не задержим, у нас несколько вопросов, – сказал Илья, садясь на неудобную кушетку, стоящую у окна.

– Пожалуйста, я на дежурстве, никуда не тороплюсь, – приветливо ответил Семён Павлович.

– В день убийства Вы общались с потерпевшей? Заметили ли что-то необычное в её поведении?

– Она немного нервничала в последнее время, – кивнул Головин.

– В чём причина, как Вы считаете? – спросил Илья.

– Без понятия, – развёл руками Семён Павлович.

– Где у вас туалет? Я отойду на несколько минут, – тихо сказал Трошин.

– Пожалуйста, по коридору налево, вторая дверь направо, – махнул рукой Головин и, посмотрев вслед быстро скрывшемуся за поворотом Трошину, добавил:

– Точно помню – где-то я его видел!

– Скажите пожалуйста, может быть, кто-то приходил к ней? Кто-то, кого Вы не знаете?

– Нет, не было никого. Только пациенты и их близкие. Правда, как-то раз ребята зашли. Молодые. Эти точно никак не были связаны с пациентками.

– Почему Вы так решили? – уточнил Илья.

– Пациенты и их родственники ведут себя иначе, – покачал головой доктор, – а эти спорили, что-то доказывали, причём, весьма эмоционально.

– Сколько их было? – спросил Илья. Крылья его носа затрепетали.

– Два парня и девушка, – Головин, задумавшись, наморщил лоб.

Тут из ординаторской раздался дребезжащий голос анестезиолога:

– Семён Палыч! Вас Иван Андреич к городскому телефону!

– Одну минуточку, – вежливо попросил Головин и быстро зашёл в ординаторскую.

У Ильи возникло знакомое чувство, будто бы рыба соскочила с крючка.

Пискнул телефон – пришло смс. Он вынул телефон из кармана и прочитал сообщение жены. На ужин сегодня его ждал салат, картофельное пюре и запечённая рыба.

Через несколько минут вышел Головин и снова повторил, что, в сущности, ничего необычного в последние недели и месяцы жизни Геворкян не происходило.

– Вы говорили, что приходили молодые люди. – напомнил ему Илья.

– Да, но я этих ребят я не запомнил, потому что они стояли ко мне спиной, – махнул рукой Семён Павлович, но сейчас припоминаю, что Эмилия Ашотовна рассказывала кому-то по телефону, что приходили молодые люди и принесли несколько листовок. Может быть, это были те самые молодые люди? Видимо, они хотели, чтобы мы разрешили разложить листовки у нас в холле, на стойке информации.

– Что за листовки? – спросил Илья.

– Буклеты против абортов, – усмехнулся Головин.

– И она разрешила?

– Нет, что Вы, – рассмеялся врач.

– Почему же? – удивился Илья.

– Ну… понимаете ли, у женщин и так стрессовое состояние. Зачем его усугублять?

– Насколько я понял, буклеты содержат информацию о том, что аборт является убийством? – спросил Илья.

Головин, тяжело вздохнув, ответил:

– Понимаете, к нам приходят пациентки с уже принятым решением, и принято оно, уверяю вас, не от хорошей жизни. Зачем действовать им на нервы?

– Процедура аборта платная? – догадался Илья.

– Аборты производятся как по ОМС, так и на платной основе, – ответил врач, и, посмотрев на часы, встал:

– Простите, в данный момент я не имею возможности уделить Вам время.

Илья тоже встал, и Семён Павлович скороговоркой проговорил:

– Если вспомню что-то важное, то непременно позвоню. Визитка Вашего коллеги, который беседовал со мной после того, как произошло это несчастье, до сих пор лежит у меня в столе.

Илья вышел на больничный двор и огляделся. Трошина младшего нигде не было видно. Он пошёл к машине.

– Илья Анатольевич, я здесь, – послышался из-за кустов голос Трошина.

– Куда пропал? – спросил Илья, открывая дверь.

– Ходил воды купить. Пить хотелось.

– В углу, напротив нас, стоял кулер.

– Да? А я не заметил, – пожал плечами Трошин, и вставил в уши наушники.

Следующие несколько дней пролетели в бешеном темпе. Илья продолжал работать по делу об убийстве гинекологов, опрашивая их близких, но никто ничего необычного не заметил. Не было никаких подозрительных звонков, новых друзей и даже гостей. Единственное – у Глинской Ларисы Фёдоровны в серванте, в хрустальной пепельнице, лежала резиновая куколка, муляж эмбриона. В точности, как у Геворкян.

В том, что необходимо выяснить, откуда эти муляжи и кто автор душераздирающих буклетов с фотографиями крошечных растерзанных детских тел, сомнений не оставалось. Вглядываясь в фотографии, Илья, повидавший на своём веку много трупов, вдруг чётко осознал, что аборт действительно является убийством. Вот маленький человечек, который прожил всего шесть недель. Илья внимательно посмотрел на него и тяжело вздохнул – его Светлана тоже делала аборт через год после рождения сына, и, кажется, именно на этом сроке.

Илья был против прерывания беременности, он хотел сохранить ребёнка, пытался спорить, но жена была непреклонна: во-первых, муж редко бывал дома, и весь быт лежал на её плечах. Во-вторых, с маленьким сыном на руках, ей было тяжело. В третьих, денег едва хватало на самое необходимое. Разбирая ситуацию, со стороны казалось, что Света была права, и Илье ничего не оставалось, как смириться, хотя в душе появилась боль, обида на жену, и какой-то неприятный холодок. К тому же, так совпало, что в то время его отдел занимался расследованием заказного убийства генерального директора крупного банка. Работы было через край, начальство трясло, и вероятно поэтому он не нашёл ни сил, ни возможности быть рядом с женой, поддержать её и уговорить изменить решение.

Жалела ли Светлана о произошедшем? Скорее всего, да. Они не говорили об этом, но в первые полгода после аборта он часто, придя с работы, заставал жену с отёкшими от слёз глазами и покрасневшим носом.

Ожила Света только после приезда двоюродной сестры Татьяны, которая приехала к ним из Тувы на несколько дней. До этого Светлана общалась с Таней редко, встречаясь в основном на свадьбах и похоронах их многочисленных родственников, но в тот раз Таня попросила разрешения пожить у них три дня – у её младшего сына подозревали какое-то сложное заболевание, и надо было проконсультироваться в Москве у профессора Синявского. Слава Богу, болезнь не подтвердилась, а Света с Татьяной стали близкими подругами. Таня настояла на том, чтобы пойти в ближайший храм, крестить Гену, и стала его крёстной мамой. После отъезда Татьяны Света сильно изменилась. Она начала ходить в церковь, и в её глазах снова появилась радость к жизни, которая так притягивала Илью в первые дни их знакомства.

Больше Света не беременела, хотя вот уже три года они не предохранялись – ей очень хотелось родить дочку.

Илья тяжело вздохнул, и посмотрел на экран монитора. Выходит, что аборт – это убийство, причём, убийство циничное и безжалостное. Убийство ребёнка собственными родителями. Убийство с отягчающими обстоятельствами, заказное. Ведь есть заказчик, свидетель и есть исполнитель: родная мать, отец, который не защитил ребёнка, и врач, по совместительству палач. Палач.

Илья кликнул мышкой на одну из посмертных фотографий Глинской. Полуприкрытые закатившиеся глаза, открытый рот. Лариса Федоровна всю жизнь проработала палачом, и была убита от рук палача, насильственно, так же как эти крошечные дети, жертвы её «работы». Они лежали в лужах крови с полуоткрытыми глазами, в которых читалась смесь ужаса и удивления – есть чему удивляться, ведь мир не принял их, хотя они ещё не успели сделать ничего плохого!

Бандиты убивают друг друга, полицейские спасают общество от воров, насильников и прочих злодеев. Как никто, Илья знал, что в подавляющем большинстве тот, кого убивают, бывает хоть в чём-то виноват. Но почему к смерти приговорены неродившиеся дети, маленькие и невинные, уютно свернувшиеся в утробах своих матерей? Получается, что убийство детей своими родителями разрешено законодательно? Быть может, тут какая-то ошибка и группа маргиналов-преступников желает навязать миру свою нездоровую модель поведения?

Илья потёр покрасневшие глаза и погасил ночник. Светлана мирно спала, склонив голову на плечо. Книга, которую она читала, была готова вот-вот соскользнуть с одеяла. Илья взял её, и положил ее на подоконник. Это оказалась медицинская книга «Как бороться с аллергией у детей».

– В каком возрасте дети уже не эмбрионы, а дети? Вернее, люди? Кажется, по закону Геккеля человеческое существо проходит все стадии эволюции, следовательно, на сроке, например, пять недель оно не может являться человеком. Интересно, что думает об этом современная наука? – прошептал Илья, и открыл поисковик.

* * *

Светлана, как всегда проснувшаяся на рассвете, поняла, что муж просидел за компьютером до самого утра.

– Снова не спал? Сколько можно себя изводить? Давление поднимется, и тогда совсем не сможешь работать, – вздохнула она и потянулась.

– Свет… – тихо сказал Илья и посмотрел на неё.

Взгляд мужа был какой-то погасший, он выглядел виноватым. Света знала, что вникая в каждое происшествие, Илье приходится осваивать новые профессии, а иногда проживать чужие жизни – впускать в себя и терпеть боль других людей. Это требуется для раскрытия преступления. Но сейчас Илья совсем не был похож на себя, таким подавленным она не видела его ещё никогда.

– Что случилось? – взволнованно спросила она, вскакивая с постели.

– Ты помнишь основной изобретенный Геккелем закон? Так называемый биогенетический закон, или закон эмбриональной рекапитуляции, гласивший, что онтогенез является рекапитуляцией филогенеза?

– И что? – ошарашено спросила Светлана, накидывая пушистый халат поверх белой ночной рубашки с тоненькими бретельками.

– Помнишь, в школе нас учили, что каждый организм за период своего эмбрионального развития повторяет все стадии, которые его вид должен был пройти в ходе эволюционного развития?

– Вроде да, было такое. Тебе кашу манную или овсяную приготовить?

– Свари кофе. Вспоминай: утверждалось, что каждый новый человек, как некогда все живое, начинает свое существование с одной – единственной плавающей в жидкой среде клетки, затем становится беспозвоночным существом, затем рыбкой, после чего собачкой, и лишь потом достигает стадии человека. Дарвин сразу же объявил биогенетический “закон” главным доказательством своей теории, поскольку этот закон, в принципе, был единственным доказательством его знаменитой теории.

– Не получишь кофе, пока кашу не съёшь! У тебя и так гастрит, хочешь язву заработать? – сердито ответила Светлана и сунула ноги в кокетливые розовые тапочки с невысокими серыми каблучками.

– Света, оказывается, Геккель никогда в жизни не занимался эмбриологией, но при первом же взгляде довольно легко “обнаружил” на изображении человеческого эмбриона как рыбьи жабры, так и собачий хвост, причем – одновременно. Кроме того, он сам придумал и нарисовал картинки, с помощью которых оформил свою вышедшую в 1868 году книгу. Понимаешь?

– Пока нет, – честно ответила Света, и уже, было, собралась на кухню, но Илья, ухватив её за пояс халата, продолжил:

– В среде специалистов публикация этой книги вызвала шквал хохота и бурю возмущения. Геккелю, как жителю Йены, родины наиболее точных оптических приборов предложили компенсировать проблемы со зрением при помощи изделий, выпускаемых в его родном городе, чтобы убедиться, что никакого хвоста у человеческого эмбриона нет – его позвоночник на всех стадиях развития имеет ровно 33 позвонка, понимаешь? Он лишь несколько выдается назад на ранних стадиях из-за отличающейся скорости роста. Голова у эмбриона тоже непропорционально велика, – но это не повод утверждать, что он проходит стадию слона! Также и кожные складки шейно-челюстной области эмбриона не имеют ничего общего с жаберными щелями. Сама мысль, что эмбрион получает кислород при помощи жабр из околоплодной жидкости, могла быть только совместным порождением безудержной фантазии и полной безграмотности.

– Пусти, мне в душ надо. Скоро Гена проснётся, а завтрак ещё не готов, – Светлана попыталась вырвать из руки Ильи пояс халата, но он развязался, и пояс оказался на полу. Света старалась не смотреть на мужа. Глаза её были мокрыми от слёз.

– Подожди пожалуйста, дай я закончу. Это важно. В общем, ученые впрямую обвинили Геккеля в подлоге иллюстраций и ему пришлось официально признаться, что он «несколько подретушировал картинки, потому что все так делают».

Ученый совет университета Йены официально признал идею Геккеля несостоятельной, а самого автора виновным в научном мошенничестве, и Геккель был вынужден уйти в отставку. Председатель антропологического общества, основатель патологической анатомии Рудольф Вирхов, читавший Геккелю лекции в университете, публично признался, что никогда не питал иллюзий относительно умственных способностей своего ученика.

Вот откуда взялся этот «биогенетический закон», который и по сей день входит в обязательную программу по биологии для учащихся средних школ! – закончил Илья и выключил компьютер. Он встал и потянулся. Голова гудела, шея затекла.

– Света, я прилягу. На три минуты. Разбуди меня через три минуты. Шея болит, – пожаловался он и тут же провалился в тягучий, как болото, сон.

Яков и Регина. 18 лет назад

Когда Рина сообщила Якову ему о своей третьей беременности, он попросил её, чтобы она приехала к нему после обеда. Он сам хотел сделать ей УЗИ.

На экране весело двигались, жили своей жизнью два маленьких тельца, две вселенные. Четыре ручки, четыре ножки, две непропорционально большие, но вполне нормальные для срока девять недель головки. Два младенца. В два раза больше крика, в два раза больше пелёнок, в два раза меньше сна…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.