Григорий Шансов
Человек из пропавшей страны

Глава 1. Начало

“Союз нерушимый республик свободных…” – вразнобой пели ученики первого сентября на линейке перед школой. Была такая традиция, которая затем канула в лету – петь гимн страны в начале учебного года. Традиция обычная, как и в других странах. Поешь, гордишься и чувствуешь превосходство. И в то солнечное утро сердце пятиклассника Марата Сафарова переполняла гордость. За страну, за космонавтов, за науку и ядерное оружие, за светлое будущее. Гордость и счастье, потому что родился в СССР, а не где-нибудь в Америке, где люди настолько бедны, что спят прямо на улицах. После гимна выступала директор школы и говорила про хорошую учебу, покорение космоса и все остальное.

По окончании линейки дети зашумели и хлынули в здание школы. Марат с трудом протиснулся в коридор и поднялся в кабинет, где сидели одноклассники, которые не ходили на линейку и не пели гимн. Они весело поглядывали на тех, кто торчал на улице и слушал формальную болтовню директора.

– Так, кто еще не получил учебники, идите в библиотеку! – скомандовала учительница, когда собрались почти все. Она была не в духе.

Марат свои учебники получил еще летом, и даже успел просмотреть самые интересные с картинками.

– Завтра все приходим в рабочей одежде на отработку! – стучала деревянной указкой по столу Валентина Владимировна, их классный руководитель.

Это еще одна традиция. В начале учебного года ученики помогали Родине "наполнять закрома" – две недели или даже месяц работали на уборке картошки, морковки или на овощехранилище. В целом довольно веселое времяпрепровождение на свежем воздухе. Еще час они сидели в классе, галдели и делились новостями, пока учительница решала вопросы то с одним, то с другим, а потом всех отпустили.

Вечером Марат с энтузиазмом принялся за подготовку к завтрашнему дню.

– Мам, а где у меня рабочая одежда? Мне завтра на отработку.

Его мать сложила на диване стопку старой одежды.

– Вот, это наденешь. И покушать возьми, я тебе соберу.

Марат примерил рабочую одежду и практически был готов. Мальчик не знал, где у Родины “закрома”, но дело должно быть серьезное.

Утром ученики опять собрались перед школой. Многих из класса не было. Кто-то просто филонил, у кого-то даже справка от врача. Но Марат горел желанием помогать своей стране и поэтому самый первый запрыгнул в автобус, подъехавший к школьному крыльцу. Следом приехали еще два. Скоро автобусы наполнились, учителя пересчитали своих, все расселись, и сопровождаемые неизменным детским галдежом, отправились в никому неизвестные места.

Это был колхоз. Им так сказали. Но ни домов, ни построек поблизости не наблюдалось. Автобус высадил их на поле, по которому прошел трактор, выкопав картошку и побросав ее прямо на землю. В разных местах стояли контейнеры, которые им и предстояло наполнить доверху. Учеников распределили на классы, чтобы никого не потерять, и группы рассредоточились. Классу Марата достался самый край поля с большой кучей соломы у дороги. Стогом ее не назовешь, такая огромная бесформенная куча, которая стала ориентиром. Все положили свои сумки с обедами к этой куче и поплелись на поле. Высоко светило нежаркое солнце, в небе щебетали птицы, а забавные разноцветные фигурки детей занимались полезным делом.

Марат принялся за работу. Быстро наполнял ведро, тащил по рыхлой земле к деревянному контейнеру и сыпал картофель в него. Сначала клубни падали на доски, которые постепенно скрылись, затем набралась половина. Марат присел отдохнуть на пашню и стал прикидывать, сколько ведер поместится в контейнер. Выглянуло солнце из-за облачка, будто приглашая поработать еще. Сафаров поднялся, отряхнулся и вдруг заметил, как одноклассник втаптывал выкопанные картофелины обратно в землю, чтобы меньше таскать. Понаблюдав еще, он понял, что так делают все. Детьми завладел лихой антиэнтузиазм. Недоумевая, он подошел к учительнице.

– Валентина Владимировна, а наши картошку закапывают.

Учительница неспешно собирала в свое ведро. Даже не взглянув на подошедшего мальчика, она совершенно спокойно произнесла:

– Ну да, лентяи растут.

– Но ведь они вредят стране! Картошку вырастили, выкопали, осталось собрать! Если все так будут делать, то что станет?

Учительница молча продолжала работать. Неподалеку сидела группа ребят. Марат заметил, как самый щуплый из компании, с большими ушами, по кличке Рыжий Лопоух, что-то шепчет им всем, глядя на Марата. Похоже он все слышал. Ребята с хитрым прищуром посмотрели в его сторону, переговариваясь недовольными ртами. Учительница пошла собирать ближе к девочкам, и Марат направился к своему контейнеру.

Приближалось время обеда. Валентина Владимировна крикнула всем, и школьники потянулись к соломенной куче. Работы оставалось еще много, контейнеры не заполнились и наполовину. Марат подошел к соломе и поискал свою сумку. Ее нигде не было. Сумка самодельная – матерчатый мешок синего цвета с ручками. Марат обошел кучу со всех сторон, потом снова поискал, но сумка исчезла. Другие дети доставали свои обеды, разворачивали газетки и мешочки, жевали с довольным видом. Так и ходил Марат вокруг соломенной кучи, не зная, что делать. Наконец он нашел ее. Да, это была его сумка, под пыльной соломой, вывернутая наизнанку и пустая.

Его мать собрала добрые бутерброды, которых хватило бы на двоих, налила сок в банку, а на дне сумки лежал его складной ножик – мечта любого мальчишки тех времен. Нож подарил ему отец, когда приехал из далекого рейса. С двумя лезвиями и черной ручкой. Им можно было заострить палку, подковырнуть крышку бутылки лимонада, разрезать все что угодно, от яблока до веревки. Но теперь сумка пустая.

Марат отряхнул ее от соломы, свернул и положил в карман куртки. Обидно за подарок отца, за бутерброды матери, словно чьи-то грязные руки протянулись над чем-то светлым.

– Ты хоть поел? – спросила его учительница.

– Да, поел, – ответил он, глотая слюну. А вокруг все жевали и галдели.

– Эй, ты, бабай, иди сюда, – его звал один из мальчишек по имени Миша. Даже не оборачиваясь Марат знал, что звали именно его. Его иногда называли “бабаем”, когда хотели унизить, потому что был не русский. Не зная, что делать в такой ситуации, он послушно подошел к группе мальчишек. Его отвели за кучу соломы. Миша был крепкого телосложения. Он пришел в класс недавно, вместе с Васей. Двое хулиганов. Курили, пили, матерились. За пару дней они запугали весь класс. Даже спортивные и крепкие мальчишки оробели. Оказалось, что обычная безбашенность побеждает добрую силу.

Миша встал сзади и взял Марата за плечи. Вася подошел спереди. Его черные-черные глаза, словно без зрачков, смотрели дерзко.

– Стукач! – презрительно сказал он хриплым голосом и сплюнул.

– Я не стукач, – пробормотал в ответ Марат.

– Стукач! Коммунист!

– Я просто хотел как лучше…

– Твой обед мы взяли, бабай, – Вася схватил его за рубашку одной рукой, отводя другую назад. Сердце Марата забилось, как у котенка. Он напрягся и тихо сказал, почти взмолился:

– Ножик складной отдай, мне его папа подарил.

Вслед за этим раздался хохот и прилетел удар в голову. Земля ушла из-под ног, зазвенело в ушах. Марат упал и словно сквозь туман услышал: “Пожалуешься – убью!”

Этими словами более сильный как бы заключает сделку в одностороннем порядке. Теперь сама жертва будет виновата, если ей вздумается позвать на помощь.

Марат сел на пыльную солому. Вокруг никого. Все ушли доделывать работу, потому что скоро приедет автобус. Мальчик ощупал лицо. Левая сторона распухла, глаз заплыл, а щека изнутри оказалась рассеченной об зубы. Он сплюнул кровь и заплакал. От досады и бессилия. Слезы, впрочем, быстро высохли, а в душе закипела ненависть. Лютая ненависть к обидчикам. Ему казалось, будь они рядом, эти двое – Миша и Вася, он бы разорвал их голыми руками. Если бы мог, конечно же. Однако скоро пыл поутих. Их двое и Сафаров боялся. Он еще никогда не дрался. Просто потому, что драться неправильно. Их так учили в школе. Однако в школе происходило и то, чему там не учили. Что делать в таком случае, Марат не знал.

Дождавшись, когда приедет автобус, Сафаров вышел из-за кучи соломы. Учительница сделала вид, что не заметила его распухшее лицо и синяк. Вроде бы она, как взрослая, должна была первой прийти на помощь, но правда жизни в ее лице учила настоящему: “помощи не жди”. А в автобусе всю дорогу мальчишки вполголоса шутили над ним, говоря: “Бабай упал глазом на картошку”.

Глава 2. Разговор с отцом

Вечером перепуганная мать мазала синяк мазью, приговаривая:

– Вот какие мальчишки не воспитанные, куда только учитель смотрела. Я завтра же пойду и буду разбираться со всеми. Я к директору пойду.

Марат лежал на диване и молча страдал. Боли почти не было, но раны в душе кровоточили от обиды и позора. Поздно вечером пришел отец. Он редко приходил трезвым, только если на завтра в рейс. Так и случилось в тот вечер – пришел трезвый. Осмотрел сына, усмехнулся и спросил:

– Подрался?

Слово “подрался” прозвучало с неким уважением, и Марат это почувствовал. Захотелось сказать, что так оно и было, но все же правда оставалась другой – его ударили за “донос”. Услышав правду, отец призадумался. На следующий день Марат остался дома. И на следующий тоже. Всю отработку его не было. Мать не пустила, да и у самого желание наполнять “закрома” куда-то пропало.

Однажды вечером пьяный отец сидел на кухне. На столе – полупустая бутылка водки, на измазанной газете – разодранная селедка, рядом покоились изломанная булка хлеба, головка лука со следами зубов, грязные тарелки и стакан остывшего чая.

– Сын! – крикнул он громко, так что его грубый голос был слышен во всех комнатах.

– Иди, папа хочет поговорить, – сказала мать, – трезвый никогда не разговаривает.

Марат пришел на кухню и сел на табурет. Отец посмотрел на него мутным взглядом, налил себе еще водки и поставил рюмку рядом.

– Это последняя, – торжественно объявил он сыну, затем вытер руки о майку и еще раз посмотрел на него. – Запомни одно: если тебя бьют – бей в ответ. Понял, сына?

Марат утвердительно кивнул.

– Если тебя бьют – бей в ответ, – повторил отец, словно прислушиваясь к своим словам. – Всегда бей. А еще лучше – бей первым. Бей так, чтобы не встал.

Он посмотрел на полную рюмку, отодвинул ее и снова уставился на Марата.

– Стукачом не будь никогда. Таких не любят. Я сам никогда не был стукачом и не буду. Если видишь что-то, не твое это дело.

Марат почувствовал, как внутри рос протест. Он боялся пьяного отца, но тут не мог промолчать:

– Но ведь они вредили стране, они губили урожай! Как тогда мы построим светлое будущее, если люди так делают?

Рот отца растянулся в пьяной безнадежной улыбке. Беззвучно смеясь, он закачал головой. Затем в его глазах появились слезы, самые настоящие.

– Эх, сына, сына, – он открыл рот и с горечью прикусил свой огромный кулак. Из крупной ноздри показалась смачная капля. Отец с шумом втянул каплю назад, ударил кулаком по столу и с пафосным надрывом крикнул. – Мы никогда не построим светлое будущее!!!

Голос отца сотряс побеленные стены "хрущевки", а на столе зазвенели тарелки. Марат округлил глаза:

– Как? Почему? Нас ведь этому учат в школе!

– Учат в школе, – голос отца потеплел. – Мало ли чему учат в школе. Правда, сын, она другая, – он хотел снова стукнуть по столу, но вместо этого протяжно застонал, завыл словно волк на свою долю, – Э-э-э-х.

В коридоре появилась мать и с тревогой заглянула на кухню.

– Понимаешь, – продолжил отец, – как ни старайся, а сверху окажутся самые гадкие. Приспособленцы, лизоблюды, карьеристы, наглецы. И поставят они на важные посты своих тупых сынков, жен и любовниц. И так будет при любом раскладе, любой идеологии. Так что, сына, про лучшую жизнь – брехня.

Рюмка водки, мозолившая глаза отцу, оказалась в его руке и опорожнилась в бездну раскрывшегося рта. Отец поморщился, понюхал лук, снова нашел глазами сына и пробормотал:

– Это последняя, сын, последняя. Бр-р, какая гадость. Никогда не будь таким, как я.

Затем он замычал понятную только ему мелодию, голова брякнула об стол и захрапела. А Марат сидел и смотрел на отца, думая о том, что услышал: “Мы никогда не построим светлое будущее”.

Глава 3. Щуплый Вася

В школе никто не напоминал Марату случай у соломенной кучи. Прошла осень, зима, наступила весна и приближались летние каникулы. Это случилось на уроке русского языка. Учительница дала задание и на время отлучилась. Царила атмосфера свободы, ученики гуляли по классу, выходили в коридор, галдели, и только некоторые добросовестно выписывали себе что-то в тетрадь. Дверь в класс отворилась и послышались шаркающие шаги. В следующий миг Марат, сидя за партой в первом ряду, ощутил крепкий удар по затылку чем-то твердым. В голове зазвенело. В сторону отлетел ключ от амбарного замка. Таких больших ключей Марат еще не видел. Не понимая, что происходит, он встал с места и огляделся. Внутри закипела злость. Неконтролируемая, спонтанная, чистая.

– Кто!? – спросил он. Ученики молча озирались. Вдоль парт, не сбавляя хода, размашистой походкой моряка шел Васек, громко топая ногами. Мятые брюки выбились из-под ремня, рубашка висела почти до колен, карман пиджака держался на честном слове, лохматые волосы падали на грязный лоб. Когда он прошел мимо, Марата обдало сигаретным перегаром. В этот миг Марат понял, кто бросил со всей силы амбарный ключ. Не понял только зачем.

Васю боялись все. Если тронуть Васю, получишь от Миши. Но Сафаров не думал об этом. Он решительно вышел из-за парты, в два шага догнал Васю, одной рукой прижал его неожиданно щуплое тело к себе и, не разворачивая, ударил кулаком куда-то в область лица. Попал по губам. Вася охнул и присел на колено. На пол закапала кровь. Сафаров вернулся за парту и продолжил писать, как ни в чем не бывало. Злополучный ключ лежал в углу. Ученики затихли, думая, что теперь будет. В класс зашел Миша. Сафаров положил ручку и крепко сжал кулаки. Миша прошел мимо, поднял Васю и молча повел в туалет.

Марат не узнавал себя. У него абсолютно не было страха, руки не тряслись, даже кулак не поцарапался. Злость еще кипела в нем. Теперь осталось выдержать то, что последует – крепкий Миша всегда бил тех, кто тронет щуплого Васю. Или не бил? Может, просто у всех складывалось такое впечатление, что будет бить? В класс забежал Лопоух и сообщил: “вся раковина в крови”. Мишки и Васьки в тот день больше не было на занятиях. После урока ученики расходились с предчувствием страшного, и Марат ловил на себе взгляды сочувствия.

Но на следующий день не случилось ровно ничего. Миша не трогал его. И на следующий тоже. И когда Вася залечил губу, Марата никто не тронул. И больше не называли “бабаем”. Называли конечно, другие, постарше, но не в классе.

Глава 4. Драка с Глухаревым

Прошло лето, снова первое сентября и снова гимн на линейке перед школой. Но уже не пелось шестикласснику Марату так, как раньше. Да и весь напускной энтузиазм исходил только от директора с завучем. Остальные вяло подчинялись порядку, открывали рот, глядя пустыми глазами, в которых не было ни капли осознания гордости за свою страну. Уныло и тускло. Фальшь и ложь. Приписки в статистике и показуха. Если бы в фонограмме не звучали голоса хора, исполнение учеников могло запросто умалить значимость песни. Что-то было не так во всем этом.

Как-то теплым сентябрьским днем на последнем уроке в класс зашел старшеклассник. Зашел и просто сел на свободное место, ухмыляясь. Вся школа его знала, как неисправимого хулигана. Его звали Димка Глухарев. Что восьмиклассник делал на уроке 6 класса осталось загадкой. Учитель, пожилая женщина, попросила его покинуть помещение. Димон “включил игнор”. Учитель с возмущением высказалась в адрес нарушителя порядка, но старшеклассник продолжал сидеть, улыбаясь ей в лицо. Очевидно она сама его боялась. Что-то снова переклинило в душе Марата, стало жутко обидно за пожилую женщину. Но ничего толком не придумав, он просто вслух обозвал его “глухарем”. Вырвалось. И хотя Марат тут же осознал свою глупость, слово вылетело. Назад его не спрятать, не стереть из памяти, не сделать вид, что ничего не произошло. Димон Глухарев встал, подошел к его парте, сел рядом, положил руку на вздрогнувшее плечо и прошептал, глядя по сторонам: “После школы получишь…”, затем вышел и учитель продолжила урок.

Что делать мальцу, когда старший угрожает? Бежать к директору? К старшим ребятам? Собирать толпу? Он смутно представлял себе, что будет дальше, но решил не прятаться и не бежать из школы окольными путями. “Все равно найдет,” – подумал он. После уроков ребята из класса сочувственно шли рядом, робко давали советы, поддерживали. Марат же их не слышал. В душе трепетал подленький страх. Они еще шли по школьному двору, как Димон нагнал их.

Его тяжелая рука легла на плечо Марата, и они продолжали идти дальше. Со стороны казалось, что два приятеля, один крупнее, а другой помельче, разговаривают о приятных вещах.

– Так кто я? – спросил Глухарев.

– Слушай, извини, я не прав, – промямлил Марат.

– Скажи еще раз, как ты меня назвал, – угрожающе сказал Глухарев.

– Извини, прости, пожалуйста, пожалуйста не бей меня, прости, прости, – Марат в эту секунду испытывал необъяснимую гамму чувств, от страха до Стокгольмского синдрома, какую-то даже братскую любовь к этому превосходящему по силе человеку. Словно он пытался поговорить с диким животным и готов был отдать ему все ради примирения. В какой-то миг он показался ему отличным парнем, не будь этого инцидента.

Они остановились. Глухарев встал напротив и ткнул Марата кулаком в лицо. Не сильно, почти незаметно. Затем еще, но сильнее.

– Все, все, хватит, я понял, – лепетал Марат, не обращая внимания на собственное унижение.

– Как ты меня назвал? – Глухарев ткнул кулаком его под дых. У Марата перехватило дыхание, он согнулся пополам, держась за живот. Перед глазами появился кед Глухарева, который шмякнул по лицу.

– Я же попросил прощения, – скорчившись, хрипел Марат. – Я же извинился.

– Как ты меня назвал? – словно не слыша его, продолжал Глухарев. Ему нужно было услышать то самое слово, чтобы ударить со всей силы. Но Марат не говорил его, вот только злость снова закипела в нем.

– Я же извинился! – он резко выпрямился и набросился на Глухарева. Дальше все было как во сне. Пропало осознание. Какие-то образы, обрывки событий. Марат бил со всей силы, со страхом и ненавистью. Бил как попало и куда попало. Как учил отец. Кулаком, локтем, коленом, пяткой, снова кулаком. Сбил с ног, уронил на пыльную дорогу и вертелся вокруг него коршуном. Дыхание обжигало легкие, глаза заливало потом, но он бил, словно боялся, что Глухарев встанет и тогда убьет его. Он чувствовал, как удары поглощает мягкая плоть, как отскакивает голова от колена, как скользят по крови кулаки, и бил, бил, бил…

Вдруг что-то сильное и быстрое свалило его с ног, перевернуло в воздухе и придавило к земле. Как сквозь туман он услышал мужской крик: “Хватит, прекрати, остановись!” Из горла в ответ вырывались хрипы и стоны. Это был физрук. Увидев потасовку, он прибежал с другого конца стадиона и оттащил Марата. Мальчишки, сопровождавшие его, стояли, раскрыв рты. На земле шевелился Глухарев.

– Успокоился, Рэмбо чертов? – физрук крепко держал его.

– Да, все, все я больше не буду, хватит, – хрипел Марат, сплевывая кровь. Глухарев, скорчившись, лежал на земле и тихонько стонал.

В больницу попали оба. По злой иронии в соседние палаты. Глухарев получил разбитое лицо, сотрясение мозга и разрыв селезенки. А у Марата оказался сломан нос, лучевая кость правой руки и разбита бровь. Кажется, он какое-то время дубасил Глухарева уже сломанной рукой. На руку наложили гипс, а нос попытались исправить.

В палату заходили два милиционера, мужчина средних лет и женщина пенсионного возраста, а с ними заплаканная мать. Сухим тоном они спрашивали о случившемся, записывали что-то себе в бумаги, затем спешно собрались и вышли.

Потом приходил отец. Трезвый. Он посмотрел на лежащего сына с тревогой. Опухший нос, синяки, швы на брови, гипс на руке. Затем присел на край кровати, поставил на тумбочку сверток с фруктами и негромко спросил:

– За что дрался?

– Не знаю, – еле различимо произнес Марат и отвел глаза, – за правду, а может и нет.

– За девчонку, наверное? – отец хитро прищурился. Сын вяло улыбнулся и покачал головой.

– Ты здорово уделал его, – в голосе отца звучала гордость. – Он старшеклассник, выше тебя.

– Он курильщик, и бьет слабо, – отмахнулся Марат.

Когда отец ушел, он еще долго лежал, смотря в белый потолок и размышлял, что же произошло. Он "уделал" Глухарева! Тот оказался не так уж крепок. Что теперь будет? Глухарев убьет его? Наверное да, так просто не оставит. И зачем он вляпался в эту историю? Ведь это он сам обозвал Глухарева и за это должен был получить. С другой стороны, Марат заступался за правду. Правда. А кому она нужна, эта правда? И тогда, на поле картошки, и сейчас. Стало лучше кому-то? Может равнодушие учителей, это и есть лучшая реакция на несправедливость? Не зная ответов, Марат смотрел в потолок, а в голове звучали слова отца: “Мы никогда не построим светлое будущее!”

Через неделю его выписали домой, а Глухарев лежал в больнице еще месяц, потом долечивался дома. Глухарева прооперировали, и доктор назначил ему колоть обезболивающее. Три раза в сутки какой-то медицинский наркотик. А кололи только один раз. Две другие дозы списывались на его имя и исчезали. Медсестры дозы продавали наркоманам, которые стаями кружились около больницы.

Глава 5. Мрази

В школе Марат появился с гипсом на руке и искривленным носом. Про их драку с Глухаревым ходили легенды. В школе к нему стали относиться с уважением. Особенно в первое время. Ну мало ли?

Спустя пару дней Марата вызвали к директору прямо на уроке. Удивленный, он зашел в кабинет. Директор школы – добрая и улыбчивая женщина, встретила его с болезненной скорбью на лице. Не властная, сердечная женщина. За столом в форме буквы “Т”, напротив директора, сидела пожилая милиционерша, с погонами на покатых плечах. Марат видел ее раньше. Это она приходила к нему в больницу. Он сел на предложенный стул, решая, к кому нужно повернуться больше, к милиционерше или директорше. Сидеть лицом к обоим одновременно не получалось.

– Вот, Сафаров, к тебе из милиции, – незаконченным жестом директор указала на женщину в погонах. Та взмахнула тонкими выщипанными бровями – так в ту пору было модно, плюхнула на стол кожаный портфель, вынула стопку бумаг и, не глядя на Марата, официальным тоном произнесла:

– Сафаров Марат, – ее глаза, подернутые дымкой власти, взметнулись на него, и Марат догадался, что это был вопрос.

– Да, – ответил он.

Она полистала бумаги, каждый раз с удовольствием облизывая подушечки пальцев.

– М-да, Сафаров, – милиционерша продолжала перебирать страницы, и Марат напрягся. По спине пробежала капля пота. Наконец блюстительница порядка оторвалась от бумаг и вперила в него пронзающий взгляд. Даже самый строгий учитель в школе не смотрел на него таким взглядом. Даже завуч. Это был взгляд из другого незнакомого мира.

– За твое плохое поведение ты попал на учет в детскую комнату милиции, – четко произнесла она.

Казалось, что у нее в глазах лазеры. За большим окном светило солнце, чирикали воробьи, на крышке стола извивалась красивыми линиями фактура дерева, но все это сейчас ничем не могло помочь ему. Директор тоже молчала и боялась дышать. Даже пыль в кабинете замерла, опускаясь медленно, в надежде остаться незамеченной.

– Однако, у тебя только положительные характеристики. От учителей, классного руководителя, соседей, из детского сада, – с досадой произнесла милиционерша. – Чем ты занимаешься в свободное время?

– Ничем, – выдавил из пересохшего горла Марат.

– Совсем ничем? По улице гуляешь?

– Ну… гуляю.

– А в “кружки” не ходишь?

– В авиамодельный.

– Ходишь в авиамодельный?

– Ходил.

– А теперь?

– Перестал.

– В бокс или борьбу не ходишь? Каратэ?

– Нет.

– Раньше ходил?

– Нет.

Марат почувствовал, как милиционерша перестала смотреть на него, снова уткнувшись в бумаги, и незаметно выдохнул.

– Он у нас хороший мальчик, исполнительный, по классу помогает, поведение всегда отличное, – заступилась директор. – Ну подрались, с кем не бывает. А этот Глухарев, вот с ним у нас постоянные проблемы. Он сам всех и задирает, драчливый такой, семья у него неблагополучная.

– Ну с Глухаревым мы разберемся, а Сафаров… Я сейчас напишу тебе бумажку, завтра явишься с кем-то из родителей. Адрес и время там указаны. От уроков ты освобожден.

– Зачем? В тюрьму? – Марат посмотрел на нее обреченно и скорбно, и это понравилось милиционерше. Она была убеждена, что только страх способен навести порядок. С высоты ее опыта – это аксиома. Довольно небезосновательная.

– Возможно, посмотрим на твое поведение. Свободен, – она махнула рукой в сторону двери.

Марат машинально встал и вышел, споткнувшись о порог. Добрел до своего класса, остановился и с тоской посмотрел в окно, на школьный двор, на турники, на асфальтированную площадку, где все вместе недавно пели гимн. В душе царила такая жуткая тоска, что стало горько дышать. Его посадят в тюрьму? За что? Зачем?

Прозвенел звонок и из класса выпорхнули ученики. Увидев удрученного Сафарова, они обступили его, расспрашивая, как прошел разговор с директором. Услышав, как все было, они погрустнели.

Дома снова переполох. Мать не спала всю ночь. Утром позвонила на работу и отпросилась. Отец был в рейсе, и на утро Марат с матерью отправились по адресу, небрежно написанному на бумажке. Это оказалось недалеко от дома. Он и не знал, что тут, поблизости, во дворах, где они с друзьями знали каждый бугорок и куст, за невзрачной обшарпанной дверью находилась детская комната милиции их Правобережного района.

Мрачный коридор, дежурный за стойкой, скрипучий облезлый пол, испачканные известью светильники. Мать подошла к нужной двери, прочитала надпись на ней и шепнула:

– Ее зовут Галина Николаевна, не забудь.

Марат кивнул и тут же забыл. Они вошли в темный и тесный кабинет. За столом сидела та самая женщина в погонах. Напротив стоял пустой стул. На стул светила яркая настольная лампа.

– Вы подождите в коридоре, – повелела она матери.

Мать проворно исчезла за дверью:

– Да, да, конечно.

– Садись, Сафаров, – скомандовала Галина Николаевна.

Перед ней на столе лежали бумаги. Минуту в кабинете стояла тишина, нарушаемая ее сопением и скрипом старого лакированного стула, противостоящего весу женщины. Свет слепил глаза. Марат один раз только посмотрел в сторону Галины Николаевны и снова уставился в безопасное место – в пол.

– Я же тебя насквозь вижу, – резко сказала она и Марат от неожиданности вздрогнул.

– Хочешь в тюрьму, Сафаров? – ее голос звучал, как приговор в зале суда. – Там нет мамы, плохо кормят и бьют каждый день. А, хочешь? Если не хочешь, тогда слушай меня внимательно. Ты сейчас на учете в милиции. Это очень и очень плохо.

Она пронзила его взглядом, как и тогда в школе. Но голос был жестче. Здесь ей некого опасаться. Хозяйка кабинета, хозяйка положения, наделенная полномочиями от самого государства, а перед ней очередной шалопай.

– Если вдруг ты еще раз подерешься с кем-то, Сафаров, то я тебя лично засажу в детскую колонию, а это та же тюрьма, только хуже взрослой.

Она злобно улыбнулась.

– Все вы сначала такие тихие паиньки, сидите вот на этом стуле, крокодиловые слезы проливаете, а как выйдете на улицу, так готовы друг другу головы оторвать, – произнесла она угрожающим тоном. – Хулиган! Ты будущий малолетний преступник! Как только тебя земля носит? Ты подумал о матери, Сафаров? Каково ей? Она тебя вот здесь, под сердцем носила, а ты ей такое преподнес! Что в твоей дурной башке было, когда ты драться полез?

Марат молчал, потому что совсем не помнил свои размышления в тот момент.

– Ненавижу, ненавижу вас всех, твари собачьи! Горе своих матерей! Толку от вас никакого! Ни стране, ни семье толку нет от вас! Ненавижу, скоты! Мрази! Убила бы, будь моя воля! Не возилась бы с вами ни дня, сволочи!

Марат молчал, словно прибитый к полу словами человека от власти. Кажется, ему стала понятна фраза, часто произносимая учителями: “От стыда готов сквозь землю провалиться”. Вот бы сейчас действительно провалиться. В темноту и сырость. Все равно там, наверное, лучше, чем в этом кабинете. Однако, как ни напрягался Сафаров, никак не мог понять, почему он сразу, вот так без разбора, попал в разряд “мразей” и преступников? Эта тетка была, кажется, не права. Неужели взрослые такие же болваны, как и их дети, только у них больше власти?

– Что молчишь, Сафаров? Язык проглотил? Хулиганить все вы мастера, а как отвечать, так молчим? Из-за таких, как ты, мы, нормальные люди, не можем отпустить своих детей на улицу. Не можем быть спокойны за будущее страны, – она размахивала короткой рукой с оттопыренным вверх указательным пальцем. – Но мы не дадим вам спокойной жизни. Всех посадим куда следует. Итак, слушай сюда, Сафаров. Если еще хоть раз кто-то мне на тебя пожалуется, хотя бы разок, я с тобой буду разговаривать по-другому. Ты теперь должен быть просто шелковым, просто паинькой, иначе – смотри у меня!!!

Голос Галины Николаевны звенел в ушах. Ее маленький рот с тонкими поджатыми губами, мертвецки бесцветными, открывался скупо и с сухим треском выплевывал короткие фразы, словно пулемет из амбразуры, стреляя короткими очередями. Марат больше не понимал ни слова. Не слышал. Он только чувствовал нутром, что так быть не должно. Это жутко несправедливо. Безоблачный мир, нарисованный в его воображении с малого возраста, воспитанный на хороших мультфильмах, детских книгах и пропаганде, теперь сгорал напрочь, оставляя только жирный летающий пепел вокруг. Словно теперь ему открывалась та сторона сцены, где расставляются декорации, где видны механизмы, расположены тросы и обнажена обратная сторона театра. Их в школе учили смотреть на фасад, а на чем он держится – умалчивали. Словно этого нет. Но дети намного умнее, чем думают взрослые. Вот только выводы им приходится делать свои собственные.

– Свободен, – сказала она и добавила, – позови маму сюда.

Он очнулся от ступора только в коридоре, когда увидел страдающие глаза матери.

– Как ты? Все хорошо? – она пригладила ему торчащий вихор на голове.

– Тебя зовет, – пробормотал он.

Мать на цыпочках прошла в кабинет, стараясь не шуршать одеждой. Дверь закрылась.

Хмурый Марат прислонился спиной к стене. Перед ним висел советский плакат, на котором рабочий огромным молотом разбивает бутылку водки и надпись: “Пьянству – бой”. На соседнем плакате крепкий дядя разгружает тачку и подпись: “От жаркой работы тает твой срок!” Второй плакат Марат не понял. Он вдруг почувствовал, как на него дует из замочной скважины. Сквозняк. Через отверстие Марат увидел плечо матери. Оглядевшись, он прислонил ухо к скважине. Оттуда доносился голос милиционерши, но слов не разобрать. Марат ухватил только “…и смотрите, не пожалейте потом, что не сделали аборт…”

Спустя пару минут из кабинета вышла бледная мать и со словами: “Пошли отсюда”, повела его домой. Так они шли по улице. Мать с бледным лицом и хмурый сын с непослушным вихром на затылке. Подходя к дому, Марат спросил маму:

– А что такое аборт?

Мать остановилась и с ужасом посмотрела на сына:

– Ты все слышал?

– Нет, только “аборт”, – пробормотал он.

– Ты подслушивал? – ужас на ее лице сменился злобой. – Нельзя подслушивать, когда взрослые разговаривают!

Мать отвесила ему крепкий подзатыльник. Веселый денек! Вообще-то это был первый и последний раз, когда его ударила мать.

Потом их знакомые посоветовали родителям Марата дать Галине Николаевне “на лапу”, чтобы их сына не ставили на учет в милиции. Мол, все так делают и решают подобные дела. Но сам Марат такого разговора не слышал и как поступили родители, не знал. Зато у него была тетя, которая носила брюки-клеш, рубашки с закатанными рукавами, курила, пила водку и крепко выражалась. Работала тетя водителем автобуса. Мать строго наказала не разговаривать с ней, поскольку тетя у них “плохая”. Но Марату нужно было только один вопрос узнать: что такое аборт. И тетя рассказала.

Они сидели на лавочке во дворе. Рядом громко и противно скрипели качели. Маленькие детишки ковыряли песочек. Старая бабуля вынесла еду для котов и к ней потянулись грязные и ленивые комки шерсти.

– Понимаешь, – сказала тетя и выпустила в небо облачко дыма, – когда женщина не хочет рожать ребенка, а он у нее в животе уже есть, туда засовывают такие железные щипцы и раздавливают ребенку голову. Хрясь! Отрывают и по кусочкам его оттуда всего достают. Вот и все, тут ничего хитро-мудрого.

– А ему больно? – Марат не знал, смеяться сейчас ему или плакать.

– Ну, вот если бы тебе башку раздавили, тебе было бы больно? – она обхватила его голову своими огрубевшими ладонями, словно тисками в мастерской автобазы, и сдавила. Было больно. Тетя у Марата – что надо.

Глава 6. Пока, враг

Прошло два месяца, настала снежная зима. Как-то в класс забежал Лопоух и крикнул:

– Глухарь в школе!

Ребята переглянулись. Марат нахмурился, вышел в коридор и сел на подоконник, хотя сидеть на подоконниках категорически запрещалось правилами школы. Все дни он ждал этой новости, каждый день жил в напряжении. И вот – случилось! Бойся или не бойся, а теперь нужно выруливать. Глухарев где-то рядом. Рано или поздно они встретятся.

Это случилось на перемене. Глухарев стоял с приятелями в коридоре у стены, а Сафаров шел в кабинет географии.

– Эй, ты, псих! – окликнул его Глухарев.

Марат остановился. Среди парней прокатился смех. Все они стояли в ожидании. Сафаров подошел. Улыбочки стали терять былую уверенность.

– После уроков на турниках, поговорить надо, – выплюнул Марат и зашагал прочь.

В школе было два места, где располагались турники: перед школой свежеокрашенные и на заднем дворе среди кустов. Все прекрасно понимали, что драка будет у задних турников. Место там тихое, скрытое от посторонних. А на улице лежал пушистый январский снег, слегка присыпанный выбросами металлургического комбината.

После уроков возле турников собрались ребята из разных классов. Школа быстро узнала, что здесь будет “махач”, и желающие посмотреть слонялись неподалеку. В то время дрались постоянно. Была даже негласная культура драк. Свои правила. Толпа была нужна, чтобы сомкнуться в кольцо и скрыть происходящее от взрослых. Обычно договаривались драться “до первой крови” и “лежачего не бить”, а старшие могли вовремя остановить поединок. Драться разрешалось только голыми руками.

Выйдя из дверей школы, Марат направился в назначенное место. Рука хоть и зажила, но кость вряд ли срослась крепко. Ей бы еще полгодика. Если будет драка, Глухарев скорее всего постарается сразу бить в полную силу. Будь, что будет! С такими размышлениями он вышел на задний двор школы и увидел собравшихся. Все они оживились, увидев главного виновника событий. Снег хрустел под ногами, толпа становилась все ближе, а сердце Сафарова стучало все сильнее. Ребята расступились. В самом центре стоял Глухарев, без куртки, только в шапке, и со сжатыми кулаками. Несмотря на решительность позы, в глазах Глухарева таилась неуверенность. Сафаров небрежно посмотрел на него, подошел к самым активным из толпы и громко сказал:

– Чего собрались? Махача не будет, расходимся! Мы будет говорить одни! Расходимся!

Толпа недовольно загудела. К нему вышел старшеклассник:

– Э, я не понял, че ты захлюздил?! Че ты хлюздишь?! Давай махайся! Че ты смываешься?!

– Мы сейчас тебе сами дадим по морде, если не будешь драться, – подошел другой высокий старшеклассник.

К нему присоединились другие:

– Э, че такое?! Дерись! Ты трус, что-ли?!

В какой-то момент показалось, что его сейчас и вправду изобьют. За отказ от драки. Не теряя времени, Марат подошел к Глухареву и положил ему руку на плечо. Глухарев чуть дернулся, но видя, что все спокойно, засунул руки в карманы.

– Давай просто поговорим, я не собираюсь драться. Где твоя куртка? Надевай и пошли отсюда.

Глухарев ухмыльнулся, сплюнул на снег, оделся и вразвалку пошел за Сафаровым. Раздались неодобрительные окрики. Некоторые из ребят пошли следом.

– Ты классный пацан, – начал Марат, когда они отошли.

Узнай он его немного получше, в нем действительно нашлись бы хорошие черты. Кто знает, может они даже могли бы весело проводить время. Гулять по дворам, слушать музыку, болтать о девочках.

– Я в прошлый раз перед тобой извинился за слова. В этот раз тоже извини, если тебе досталось сильно. Я не хотел. Но и мне досталось.

Глухарев молча шагал рядом с распахнутой курткой, будто ему не холодно.

– Я не хочу больше с тобой драться. Давай прекратим наш раздор. У меня к тебе претензий нет. Да и не было. У тебя ведь тоже ко мне все чисто?

Глухарев выжидательно молчал.

– Ты ведь не хочешь получить себе еще одного врага? Врага на всю жизнь, – уверенно сказал Сафаров.

– Ха, враг, – ухмыльнулся Глухарев и снова сплюнул в снег. Они остановились, подойдя к краю школьного стадиона, недалеко от того места, где и была та самая драка.

– Еще раз, ты классный пацан, – Марат хотел было завершить разговор рукопожатием, но руки Глухарева словно прилипли к карманам. – Что было, то прошло. Забудем, хорошо?

Глухарев рассеянно пинал пушистый снег перед собой.

– Ладно, давай, пока, – Марат показал, что уходит.

Глухарев расслабленно вынул руки из карманов, достал сигарету, закурил и сплюнул:

– Пока, враг.

Они разошлись в разные стороны. После этого конфликт был исчерпан и несколько лет они не пересекались.

Глава 7. Переезд и в гостях у директора

Этой же зимой Сафаровы переехали в деревню. Родители Марата родом из села, вот и потянуло ближе к земле. Да и в стране начиналась какая-то несусветь. Завели корову, поросят, кур, и понеслась бытовая деревенская жизнь, столь непривычная для городского парня. С раннего утра он проводил много времени в сарае, а летом на грядках. Лопата словно приросла к рукам.

В школе новенького встретили плохо. Его сразу окрестили “городским”. В первый же вечер вывели за школу и слегка побили, чтобы проверить, что за фрукт. Марат стоял за себя, как мог, но здешние были заметно крепче городских. Коренастые, выросшие на физическом труде, упорные и злые от природы. После драки его оставили в покое. Кто-то зауважал, другие терпели. Только одна группа деревенских подростков, жившая в самом дальнем районе, который местные прозвали “Березки”, временами задирала его. Они действовали сплоченно, словно банда. И все знали: случись что с одним из них – завтра на выручку придут остальные. Милиция в деревне вроде была, но Марат ее не видел вообще. Им никто не интересовался, а все драки и склоки проходили без последствий.

Так незаметно пролетели несколько лет. В 91-м распался СССР, похоронив под обломками идеологию последних поколений.

Настал 93-й и подошло время прощаться со школой. Класс готовился к выпускным экзаменам. Сафаров возмужал и выглядел взрослее своих лет. Смуглый, ростом выше среднего, крепкий в плечах, с короткой стрижкой смолисто-черных волос. Он редко улыбался и смеялся, имея вид весьма серьезный. Компании не любил. В деревне традиционно много пили. Сафаров же на попойках скучал и не понимал, в чем заключается неописуемая радость нажраться в хлам паленого суррогата. Он втихаря читал книги и не афишировал свое увлечение. Вообще в деревне не любили тех, кто читает книги. Пил бы водку как все, был бы свой, а увлечение книгами вызывало насмешки и колкости.

Директор сельской школы, Владимир Сергеевич Кормушкин, человек начитанный и интеллигентный, с очками в толстой оправе и выразительными усами, вел урок истории. Весна за окном, наполненная запахами смолистых почек и просыпающейся земли, звала прогулять урок. Сафаров мечтал, глядя на облака.

– Что вы думаете? Какой общественный строй самый успешный? – как сквозь туман до него долетел голос директора.

Наступила тишина. Марат подождал, затем вяло поднял руку.

– Сафаров.

– Такого строя еще не придумали, – ответил он.

– Интересная мысль, – учитель улыбнулся. – И все же, из тех, что придумали, какой самый лучший?

Снова минута тишины, которая показалась минутой молчания в память об усопшем. Учитель подошел к доске, потянулся к мелу, но передумал, взял указку и стал ходить перед классом:

– На сегодняшний день наиболее успешным показал себя демократический строй. Несмотря на очевидные недостатки, связанные скорее с человеческим фактором, развитие демократических стран показало преимущество перед иными формами.

Марат снова поднял руку.

– Сафаров, хочешь что-то добавить?

– Владимир Сергеевич, так получается нам столько лет врали?

– Что значит “врали”?

– Помните слова нашего гимна: “Союз нерушимый республик свободных”. Два года назад СССР распался. Как может “нерушимый” союз развалиться?

Владимир Сергеевич часто заморгал, подыскивая ответ.

– Ну, Союз не сам распался, ему помогли. Горбачев, например…

– Как один или несколько человек могут развалить “нерушимый” союз? Получается, он оказался вовсе не таким “нерушимым”? Колосс на глиняных ногах? Значит мы все это время верили в ложь?!

Класс оживился. Спорить с директором школы осмелится не каждый.

– А где тогда правда? Может и то, что он “созданный волей народа”, это тоже вранье? – не унимался Сафаров.

– Ну, постойте, молодой человек, Союз был нерушимым. Например, мы победили фашизм, – аргументировал Владимир Сергеевич.

– Это да, но я читал, что первые десять лет у нас победу не отмечали. Не праздник это был. Тихо пили от горя. Слишком большую цену отдали за победу. Хотя, это совсем другая тема.

– Сафаров, ты че споришь с учителем? – насмешливо сказала одна из девочек. – Самый умный что-ль?

Класс поначалу захохотал, но увидев хмурое лицо директора школы, затих. Усы Владимира Сергеевича оттопырились, как у кота. Он прошел перед доской, похлопал по ладони указкой и ответил:

– История показывает, что люди, даже наделенные властью, могут заблуждаться. Мы еще до конца не знаем, почему такое государство, такое мощное, как СССР, распалось. Но мы должны сделать выводы и жить дальше, строить новую страну, стремиться к лучшему.

– А где гарантия, что теперь нам будут говорить правду? – не унимался Марат. Учитель строго посмотрел на него, неожиданно расплылся в добродушной улыбке и сказал:

– Интересные у тебя рассуждения, Сафаров. Знаешь, приходи-ка сегодня вечером к нам домой, и мы побеседуем на эту тему за чашечкой чая. И Лариса Федоровна, моя жена, будет очень рада. Нам нравятся такие беседы. А почему бы нет?

– А можно и нам? – подала голос Светка Лавочкина с соседней парты.

– И вы тоже приходите. Знаете, все приходите. Все, кто хочет об этом поговорить. Приходите к нам сегодня к семи, – радушно пригласил директор школы. Ученики оживились, зашумели, и на этой веселой ноте прозвенел звонок.

В итоге к директору пришли двое: Марат и Светка. Они случайно встретились у магазина и вместе зашагали по улице. Это не дискотека какая-нибудь, а настоящее культурное мероприятие! Светлана принарядилась в курточку кремового цвета и демисезонные сапожки, а на голове у нее красовалась привычная в то время “химка”, прозванная в народе “взрыв на макаронной фабрике”. Марат надел модную дерматиновую куртку черного цвета, называемую “кожанка”, которую мать купила на рынке в городе.

Директор школы жил в самом центре поселка. Его дом ничем не выделялся. Типичная постройка позднего Союза. Его жена работала вместе с ним в школе учителем литературы. Когда гости зашли во двор, Лариса Федоровна поила коров.

– Проходите в дом, я сейчас приду. Володя уже дома, – пригласила хозяйка. Светка задержалась во дворе, наблюдая за Ларисой Федоровной в фуфайке. Непривычно видеть учителя в таком виде.

– Пошли, чего уставилась, – Марат первым зашел в дом.

– О, гости дорогие, – радушно встретил их директор школы. – Раздевайтесь, заходите в зал. Сейчас будем пить чай.

Посередине зала их встречал разложенный стол-книжка, покрытый сиреневой клеенкой, а на нем стояла выпечка и красивый чайный сервиз с позолотой. Раньше сервизы служили визитной карточкой хозяйки. Их ставили в зеркальные серванты, периодически протирали пыль, а по случаю прихода дорогих гостей доставали и пили из него чай. Во время чаепития хозяйка любовалась своим сервизом, словно это не обычная керамика из сельмага, а золотые приборы из персидского дворца, повод гордости и зависти одновременно.

– Садитесь, располагайтесь, – учитель указал на диван. – А я думал, больше ребят придут. Выпускной класс все-таки, больше не увидимся.

– Владимир Сергеевич, они просто стесняются к директору школы домой прийти, – сказала Светка.

– А вы значит, не стесняетесь, – наливая в заварной чайник крутого кипятка, с иронией произнес учитель.

– А чего стесняться, вы такие же люди, – сказал Марат, понимая, что произнес нечто неоспоримое, а значит умное.

– А вот и хозяйка.

– Извините, не успела все сразу, – запыхавшись, в зал вошла жена директора и принялась хлопотать вокруг стола.

– Ой, как вкусно вы готовите, – Светка откусила вишневый пирог.

– Да вот, после уроков прибежала и сразу пирог поставила.

В те годы выпечку готовили сами. Так экономнее, да и в магазинах ассортимент был еще не велик. Если хочешь порадовать гостей, включаешь фантазию и из того, что есть в погребе и дома, готовишь нечто с чем-то. Причем получалось всегда по-разному. То подгорит, то вытечет, то не пропечется. Владимир Сергеевич с шумом отпил из чашки и начал разговор:

– Ну Марат, интересные вопросы ты задал сегодня на уроке. Прямо сказать, для твоих лет – это очень даже зрело. Жаль времени не было ответить. Я жене рассказал, знаешь, она тоже заинтересовалась. Ведь вы – наша смена, молодое поколение, которое и будет строить жизнь дальше. От вас все зависит, от ваших решений. И знаете, я все-таки думаю, что вы будете жить лучше.

– Да, хотелось бы лучше, – согласился Марат.

– Ты спросил, почему нам говорили неправду, – Владимир Сергеевич улыбнулся и почесал за ухом. – Правда или неправда, это вопрос неоднозначный. Вы еще молодые и вам кажется, что все в мире просто. Это черное, а это белое. У меня, кстати, даже после института сохранялся такой взгляд на жизнь. Поэтому я тебя, Марат, хорошо понимаю. Но на самом деле в жизни все намного сложнее, чем кажется на первый взгляд, – директор в раздумьях пригладил усы и продолжил. – Вы не допускаете, что может быть они, то есть строители коммунизма, верили в то, о чем говорили? Может они искренне верили, что наш путь единственно верный? Этот путь идеологического насаждения и принуждения.

– Верили, а теперь признали, что ошибались. Странно как-то. Неужели все ученые, академики, министры, все они ошибались? – спросил Сафаров. – Они же умные люди, взрослые. А если была возможность ошибиться, почему же они вели себя так, словно ошибка исключена? Почему не сказали всем людям честно, что мы "возможно" построим светлое будущее? Что мы – часть эксперимента. Столько лет подряд твердили, что мы движемся к светлому будущему. Неужели они не видели, что за рубежом живут лучше? Даже во время войны наши солдаты это видели, когда шли по Европе. Зачем нам врали? Почему не сказали прямо – мы живем лучше, чем в Африке, но хуже, чем на Западе. Не было бы так обидно. Почему внушали, что мы живем лучше всех, когда не лучше. Зачем они врали своему же народу? – Марат говорил с горячностью. Юноша полный сил и надежд. Искренний и откровенный.

– Видать эта тема тебя сильно волнует, Марат, – улыбнулась хозяйка, элегантно ставя на стол чашку. Светка заметила, какой красивый у нее маникюр. Иметь в деревне маникюр непросто.

– Чтобы строить дальше, надо разобраться с прошлым, – произнес Владимир Сергеевич. – Марат, а что если это был единственный наш путь? Если можно так выразиться. Наш исторический путь. Наш менталитет, культура и прошлое привели нас именно к этому. А если по-другому было нельзя?

– Единственный? Почему тогда другие страны пошли другим путем и у них все хорошо? Мы же такие же люди, как и они, только говорим на другом языке. Вы говорите про менталитет. У немцев после войны страну разделили на ГДР и ФРГ. Это немцы, фрицы, они одинаковые. Почему тогда лучше стали жить именно западные немцы? Может все дело в идеологии?

– Ну, я бы не сказал, что у них все хорошо было, и хорошо сейчас. Мы многого не знаем. Все же у каждого народа свои особенности, своя культура. В нашей стране принято не утруждаться, а много отдыхать, много праздновать, а в других культурах отношение к труду несколько иное. Переломить такое вряд ли получится сразу.

– Ладно, у них свои особенности, но зачем врать? Кому мне теперь верить? Кто мне ответит, где светлое будущее, которое мы всей страной с такими жертвами строили? И где гарантия, что дальше будет все правильно?

– Ну, Марат, не принимай это так близко к сердцу. Общество устроено намного сложнее. В тебе говорит юношеский максимализм, – посоветовал учитель.

– То есть это пройдет, и я потом буду как все, спокойно смотреть как мне вешают лапшу на уши? – Сафаров непокорно прищурился.

– Ну зачем же? – Владимир Сергеевич поправил очки.

– Ну вы же взрослые люди, неужели вы не видели, что вам врут?

– Наша страна многого достигла. Покорила космос, сделала ядерное оружие, – пришла на помощь мужу Лариса Федоровна.

Светка молча смотрела на них, боясь сказать что-то невпопад. Все ненадолго замолчали. Наверное, задумались о красоте ядерного облака в форме гриба. Мерно тикали часы с гирьками. На противоположной стене висели фотографии, где учителя еще молодые, их свадьба, фото с родителями. В углу скромно стоял пузатый телевизор на застиранном выцветшем половике. Из-под занавески виднелся кусок оконной рамы, с засохшими потеками краски. Марат откинулся на спинку скрипучего дивана.

– Давайте еще чаю, – Лариса Федоровна взяла заварник, налила гостям в красивые чашечки и разбавила кипятком. Пар красиво устремился вверх.

– Владимир Сергеевич, а расскажите про этот, демократический общественный строй, чтобы нам знать, – попросил Сафаров.

Учитель истории оживился, отставил чашку, поскольку подразумевались бурные жестикуляции, и приступил к рассказу. Владимира Сергеевича искренне интересовало будущее страны, которая сворачивала на прозападные рельсы. Подумать только – на рельсы своего идеологического противника! Учитель говорил долго. Как умелый оратор, он был мастерски убедителен и красноречив. Его слова в тот вечер не содержали информации из старых советских методичек. Он говорил, опираясь на новые постулаты из газет и телепередач. Выходило сбивчиво, неотточенно, коряво. Однако Владимир Сергеевич нутром чуял, что теперь мог говорить то, что думал. Никто не напишет на него докладную, не придется краснеть на педсовете, не вызовут в министерство и не отчитают за самовольное видение ситуации. Прекрасное время свободы! Время мыслить и время творить!

Поздно вечером гости засобирались домой, утомленные от обилия информации. Словно побывали на внеклассном занятии.

– Ну, молодцы, что пришли, – Владимир Сергеевич, довольный беседой, пожал ученикам руки.

Его супруга, устало сутулясь, подала куртки с вешалки. Марат со Светкой вышли на улицу. Директор проводил их взглядом, снова насупился и пошел в комнату. Они с женой поссорились незадолго перед приходом ребят. Пришлось отложить разборку. Но теперь в доме не было никого. Владимир Сергеевич нашел жену, забившуюся в угол. Лариса Федоровна не убегала на улицу, не пряталась у соседей. Она не хотела “выносить сор из избы”. Да и догадывалась, что будет только хуже. И Владимир Сергеевич принялся за дело. Бил умело, не оставляя следов на видных местах, потому что утром они оба должны быть в школе, на людях, подавать пример ученикам и преподавателям, изображать счастливую семью. Фасад их семьи был на зависть красивым, а за ним все устройство трещало по швам. И Лариса Федоровна терпела изо всех сил, как требовали ее родители, ради сохранения семьи и статуса.

На улице дул ветер и Светка прижалась к Марату:

– Холодно.

– Сейчас подумают, что мы дружим, – ухмыльнулся Сафаров.

– А ты не хочешь, чтобы так подумали?

– Но мы же не дружим.

– Да, ладно, никто не увидит, вокруг темно. Я боюсь. Проводи меня, – она взяла его под руку.

– Чего ты боишься? Это тебе не город, тут случайных людей нет.

– Все равно боюсь.

– Ладно, пошли. Ты хоть поняла, о чем говорили? Молчала весь вечер.

– Поняла, что тут непонятного.

– Что поняла?

– Все.

– Что все?

– Блин, Марат, хорош докапываться.

– Умный он мужик, этот директор. Сердечный, добрый. Не знал. Вроде строгий, а внутри – душка, – вслух рассуждал Марат.

– Да, хороший.

– Пригласить вот так учеников домой не каждый захочет. Хороший он мужик!

Они шли, подстраиваясь под шаги друг друга. Обоим стало забавно. На асфальте при свете луны темнели коровьи лепешки. Они старательно обходили их, чтобы не “подорваться на мине”. Прошли центр поселка, машинно-тракторную станцию, водонапорную башню и темный пустырь. Впереди район Березки. Тут и жила Светка вместе с родителями и сестренкой.

Как только парочка миновала первые дома, их неожиданно ослепил яркий луч карманного фонарика. В темном проходе между дворами курили парни.

– Кто тут гуляет по ночам? Светка ты, что-ль? А это кто? Сафарик "городской"! – их обступили. – А ты че это с нашей Светкой гуляешь? Такой борзый чо-ли? Ты че приперся к нам на район? Ты че офонарел, паря?

– Э—э, потише, кренделя! – Сафаров отбивался от хватающих его с разных сторон парней. – Светка попросила проводить, мы у директора были, в гости нас позвали.

– Чего, у директора? Гонишь! – кто-то больно толкнул его в грудь.

– Ребята, отстаньте! Он же просто провожал, отстаньте! – отчаянно заступилась Светка.

– Светлан, ты иди домой, мамка беспокоится, а с этим городским мы побазарим.

Началась драка. Обычное дело. Марат бил наугад, времени остановиться и посмотреть не было. Вокруг лица, кулаки, голоса. Его схватили сзади, а спереди кто-то неумело ударил в живот. Нога Марата взлетела и попала переднему в голову. Крепко попала. Носком ботинка. Послышался вскрик. Хватка державших ослабла, он вырвался и свалил на землю одного из них. Это были Березкинские парни, те самые. Нападавшие неожиданно разбежались врассыпную, потому что на улице появилась Светка с матерью.

– А ну как пошли отсюда! – громко закричала мать Светланы. – Я вас всех сейчас!

Следующие полчаса Марат сидел у них дома, прикладывая лед из морозилки к ссадинам на лице. Светка крутилась около него с йодом в руках. Уходя, он постоял немного у калитки. Никого не видно. Ветер стих. Было по ночному прохладно. Светка, стоявшая рядом, неожиданно привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– Ты чего? – отстранился Сафаров.

– Ничего особенного, дружеский поцелуй. Не бойся, я в тебя не влюбилась. Ах, какой ты отсталый! – она попыталась театральностью скрыть подступившее волнение.

Он посмотрел на нее и ответил:

– Странная ты.

– Спасибо, что проводил. Пока.

– Пока.

Сафаров вышел на улицу и его силуэт растворился в темноте.

Глава 8. Выпускной

Страна переживала тяжелый период. Цены росли каждую неделю. В магазинах начали появляться продукты, а талоны, которые ввели в конце существования СССР из-за тотального дефицита на продукты, спички, мыло, водку и прочее, наконец отменили. Государство печатало новые деньги, росли зарплаты, но угнаться за ростом цен было невозможно. Денег катастрофически не хватало. Зато в воздухе витало необычайное чувство свободы и перспектив. Появились импортные товары в красочных упаковках, которые народ никогда не видел. Жвачки, шоколад, алкоголь, джинсы. Расторопные коммерсанты везли из Питера и Москвы импортные шмотки в огромных мешках – баулах. Одежда в трендах тогдашней моды выглядела мешковато, но свежо.

На выпускной 93-го, чтобы сэкономить, девушки в деревне, где жил Марат Сафаров, шили платья сами. Этому учили на уроках труда. В местный магазин завезли красивую атласную ткань бело-кремового цвета. И по иронии многие купили именно ее. У кого совсем не было денег, перешивали старые мамины платья и доставали их свадебные туфли. Накрасившись дешевой косметикой, румяные от волнения, девушки дефилировали по школе, чувствуя неизбежный, и такой желанный переход во взрослую жизнь. Пора надежд и первых разочарований. Сафаров облачился в щеголеватую отцовскую рубашку, светлые брюки и накинул легкий хлопковый пиджак. Мать настаивала на галстуке, но так как отец где-то пил, а завязывать никто не умел, Марат отправился на выпускной без галстука.

Быстро прошла официальная часть, где все выпили по бокалу шампанского, затем родители и учителя разошлись по домам. Осталась парочка захмелевших преподавателей, для порядка. А в актовом зале в это время началась дискотека – самое интересное из всего мероприятия. Громкая музыка ударила по ушам. Бум-бум-бум. Выпускники собрались в центре зала и танцевали как умели, подглядывая за теми, у кого получалось. Когда совсем разгорячились, заиграла медленная плаксивая песня Тани Булановой “Не плачь”. Одни пошли отдыхать, а другие разбились на пары. Марат направился было к друзьям.

– Ты свободен? Пойдем потанцуем, – к нему подошла молодая учительница в бордовом импортном облегающем платье, с короткой стрижкой и красивыми золотистыми волосами, как у Монро на плакате в гараже совхозного моториста. Ее фигуру со злой завистью обсуждали школьные поварихи. Не зная, что ответить, удивленный Сафаров робко обхватил ее выше талии. Кажется, к дракам он был более готов, чем к таким поворотам. Он даже не знал, как ее зовут, какой предмет она ведет и у каких классов. В школе она недавно. И все знали, что военрук к ней неравнодушен. Теперь, кажется, он будет завидовать Сафарову. Или ревновать. Она молча вела в танце, неторопливо, с тактом и умением. К счастью, традиционный советский медляк намного проще вальса и прочих "буржуйских" изысков. Научиться танцевать можно за один раз. Качаешься, как пингвин из стороны в сторону, переминаясь с ноги на ногу. Главное не наступить на платье или ногу партнерше.

Златовласая училка молчала, Сафаров тоже. Казалось, на них никто не обращал внимания. Вокруг танцевали другие пары. Громко играла музыка. И никто на школьной дискотеке не догадывался, что Сафаров на самом деле был влюблен. Безумно. В одноклассницу. Ее звали Нелли Ушакова. И она сейчас находилась где-то неподалеку. Ее имя слетало с его губ во снах, много раз он с наслаждением произносил его, когда никто не видел. Он стащил ее фотографию с доски почета и спрятал в тетрадях, чтобы украдкой рассматривать ставшие уже родными черты лица. Но… боялся подойти. Тщательно скрывая свой интерес, он не верил в возможность хоть каких-то отношений с НЕЙ. Он боялся, что кто-то узнает об этом и станет смеяться над ним, или она сама гордо дернет плечиком и скажет: “Ты что Сафаров, ты мне не нравишься”. И поставит жирную точку. Тогда он испытает такую страшную боль, что жить не захочется. Поэтому и вздыхал о ней тайно. Она была та единственная, в чьем обществе он неотвратимо робел и вел себя как дурак. Ну а кто захочет дружить с дураком?

Двигаясь в медленном танце с золотоволосой женщиной, к которой неравнодушен военрук, Марат украдкой оглядывал зал. Где-то здесь была Нелли, но он не знал, танцует она с кем-то или хихикает с подружками где-нибудь в углу. И наконец увидел ее. Волнистые каштановые волосы игриво струились по спине. Чувственный профиль, скромная улыбка нежных губ, зовущая свежесть лица и шеи. Мешковатое белоснежное атласное платье нисколько не уменьшало ее привлекательности, служа прекрасной упаковкой того, что внутри.

Она танцевала с Юркой. Отличный парень, но вместе их Марат видел впервые. Нелли болтала с Юркой и мило улыбалась. Из-за громкой музыки они были так близко друг к другу, что их носы слегка касались кончиками. Марату стало не по себе, а Буланова как назло затягивала новый куплет, и песня, казалось, длилась дольше обычного. Как бы ему хотелось вот сейчас просто поменяться партнершами. “Отдам златовласку за Нельку! Все, что хочешь, отдам!” Но нет, это невозможно! Так не бывает.

Тягомотная мелодия наконец закончилась. Ведь все когда-нибудь кончается. И музыка, и танец, и прием у стоматолога… Молодая учительница с прической Мэрилин Монро порывисто прижалась к нему, затем отстранилась и прошептала: “Спасибо”. Она немного придержала рукав его рубашки, который успел пропитаться ее дорогими духами из Прибалтики, затем, словно испугавшись, неловко оттолкнула. Сафаров, облегченно вздохнув, пошел к стене и сел на стул. Танцевать не хотелось.

Томная печаль его юной души разрасталась – Юрка не отходил от Нелли Ушаковой ни на минуту. И ей было хорошо. Ее разомлевшие от любви зеленые глаза не отрывались от партнера, не замечая ничего и никого вокруг. Никогда раньше она не выглядела такой счастливой. Девочка расцвела. Сафаров же, еще не понимая природы молодой любви, мысленно поставил на Нелли жирный крест, печально опустил голову и вышел в коридор. От шампанского и новых ощущений его подташнивало. Хотелось сменить обстановку. Перед глазами стояло счастливое лицо Нельки, которое нужно навсегда "выветривать" из головы. Зачем мучать себя, если ничего не выйдет?

В самом конце коридора он заметил Димку, щуплого невысокого парня, который всегда был там, где творился какой-нибудь кипишь.

– Димон! – окликнул Марат.

Тот оглянулся и жестом позвал за собой. Они зашли в помещение, называемое “Пионерской комнатой”. Здесь хранились плакаты, знамя, флажки, барабаны и горны, и разная ненужная теперь атрибутика. Кто мог подумать, что эти священные некогда предметы станут мусором, а правительство всерьез станет обсуждать тему запрета деятельности той самой Коммунистической партии, управлявшей страной многие десятилетия?

Центр комнаты занимали сдвинутые столы, за которыми в темноте сидели больше десяти человек. Девочки и мальчики. Веселые и загадочные. Кто-то начал спорить, включать ли свет? Когда лампы зажглись, среди одноклассников оказалась Светка Лавочкина. На ней было белое атласное платье, как у Нелли. Светка выглядела растерянной. Румяные щеки безошибочно выдавали волнение. В следующий миг на потертом столе появилась бутылка водки и бутылка портвейна. Без закуски. И один стакан на всех, который передавали по очереди. Мальчики пили водку, девочки – портвейн. Когда спиртное закончилось, заговорщики, пошатываясь и радостно галдя, вышли в коридор и растворились среди остальных. Теперь танцевалось веселее. Выпившая публика просила быстрые танцы, а не выпившая – медляки. Марату же все равно не танцевалось. Алкоголь, кажется, только усугубил его грусть. Послонявшись по школе, он захотел есть. В столовой несколько таких же голодных, как он, паслись на столах, где немного еды осталось от банкета. В основном это салат из морской капусты, который в ту пору занимал половину полок сельского продуктового магазина.

– Чего грустишь? – к нему подошла Светка. Марат взглянул на зеркало у входа. Что-то выдавало в нем грусть? Он ведь прятал ее как мог.

– Душно здесь. Пойду на воздух, прогуляюсь, – юноша махнул рукой.

– Пошли, я тоже, – ответила она.

Он оглядел ее. Она выглядела очень даже ничего. Черные волнистые волосы до плеч, смуглая кожа, загадочные темно-карие глаза, маленькая родинка на щеке. Хотя косметика творит чудеса, Светка была красивой и без нее. Но… просто подруга, не больше. Потому что она – не Нелли. Он хотел было сделать комплимент девушке, просто ради приличия, но тут вошла разгоряченная танцами и шампанским Наталья, подруга Лавочкиной.

– Светлан, ты куда? Уже уходишь? А это че? – она указала рукой на Сафарова.

– Это не “че”, это я, – ответил Марат.

Светка улыбнулась подруге, пожала плечами и ничего не ответила. Румянец снова вспыхнул на девичьих щеках. Их еще не видели вместе. Тут на выходе из столовой появился раскрасневшийся от танцев и водки Димон.

– О, вы гулять? – он пристально посмотрел на них, словно ветеринар на новорожденных телят. – Все нормально? Вы в порядке?

– В полном ажуре, – ответил Сафаров.

– Ладно, давайте, если будут проблемы, обращайтесь, – Димка обнял их по-дружески. – Клевые вы ребята.

Светка и Марат вышли в теплую июньскую ночь. Луна проглядывала сквозь облака, придавая загадочность окружающему миру.

– Как тебе Елена Ивановна? – спросила Светка, как только миновали школьные ворота. Сафаров шел, смотря себе под ноги.

– Какая Елена Ивановна?

– Ты с ней танцевал сегодня.

– А-а, эта? Она сама пригласила.

– Как она тебе, нравится?

– Нет, не в моем вкусе.

– Ну как же? Все мужчины за ней бегают!

Марат пожал плечами, не зная, что сказать.

– Но ты не раскатывай губу – она замужем, – улыбнулась Светка.

– Да? Клево! Рад за нее. А ее муж не приревнует ко мне?

– И кажется она на тебя запала, – Лавочкина хихикнула.

– Почему это?

– Ну, понимаешь, мы, женщины, видим других женщин насквозь. А еще, – она незаметно вдохнула побольше воздуха и проговорила скороговоркой, – в тебя, если быть неосторожной, можно влюбиться.

– Да? Странно.

– Что странно?

– Я так не думаю.

– А как ты думаешь?

– Мы любим не тех, кто любит нас! – ответил Марат, вспомнив где-то вычитанную фразу.

– К чему ты это?

– Не знаю. Это какой-то умный мужик сказал. Наверное, Пушкин. Хотя не важно. Хоть Лермонтов. Это настолько очевидно, что мог сказать кто угодно, – Сафаров махнул рукой.

Они некоторое время шли по дороге от школы, а затем свернули к сельскому клубу, решив заглянуть туда. Точнее решила Светка. А Марату не хотелось возвращаться в школу, где Нелли лобызает глазами Юрчика. В клубе в это время обычно проходила сельская дискотека. Молодежь со всех концов поселка слеталась туда, как бабочки на огонь. И чем ближе Марат и Светка подходили к клубу, тем громче играла музыка. Здание клуба содрогалось от басов. Модерн Токинг, Майкл Джексон, Ласковый май, Наталья Гулькина… Внутри стоял хмельной угар. От распаренных тел исходил веселый жар вперемешку с духами, одеколоном и брагой, а на крыльце и перед клубом кучковались курильщики, те кому жарко и просто подошедшие зеваки.

Светка проскользнула внутрь. Марат пошел было за ней, но дорогу неожиданно перегородил один из Березкинских. Самый маленький и дерзкий.

– Оба-на, вот так встреча! Куда ты, фраер, так вырядился?

– Дай дорогу. Тебе какая разница? – Сафаров остановился вплотную к нему.

– Ты че?

– Сам че?

– Э, я не понял, – парень толкнул Марата в грудь. Вокруг началось движение. Сзади кто-то схватил его за плечи и сорвал пиджак. Сафаров повернул голову, но самый дерзкий спереди ударил в живот.

– Как же вы достали, – захрипел Марат, согнувшись.

– Бей городского!

Все, кто был на улице, обернулись, тешась расправой. Его пиджаком играли в футбол, а самого вытолкали на крыльцо и спихнули с лестницы. Сафаров еле удержался на ногах. Затем в один прыжок снова оказался на крыльце и схватил самого дерзкого за куртку:

– Ну, все, тебе крантец!

– Эй, чучело, отпусти его! – раздался грозный окрик.

Это был самый крепкий из них. Ростом такого же, как и Сафаров, но жилист неимоверно. Словно племенной бык из стада. Если свалить его – остальные сами разбегутся.

– Ты как меня назвал? Э-э, ты! – Марат подошел к самому крепкому. – Пошли выйдем что-ли.

– Ха, пошли, – “крепкий” решительно шагнул вперед. Они удалились за клуб, сцепились и упали на траву. Ну какая дискотека без драки? Скукота. Вокруг собралась толпа зевак. Болели в основном за “крепкого”, потому что инстинктивно чуяли, где сила.

– Бей его!

– Горло, горло передави! Бей в кадык!

– Почки отбей ему, по почкам!

Марат озверел и со всей дури налегал, а “крепкий” начал паниковать. То ли заметили, что перевес уже не на местном, то ли еще почему, один из старших парней схватил Марата сзади за шею, больно сдавил, оттащил в сторону и бросил на землю.

– Хорош уже, вали отсюда! – в темноте раздался басовитый голос.

Их быстро растащили, пока не покалечили друг друга. Толпа удалилась, забрав с собой “крепкого”, который театрально рвался в новый бой. Марат остался почти один. Несколько мелких зевак с интересом крутились вокруг, словно гиены вокруг подранка. Он встал, поднялся на переполненное крыльцо, зашел в тамбур, отыскал испачканный пиджак и пошел прочь. Волосы взъерошены, рубашка вылезла из штанов, на плитку пола капала алая кровь. Он вытирал кровь рукой и стряхивал, чтобы не испортить одежду. Кто-то дал платок. Его больше никто не остановил, все расступились.

Он вышел, сел на низенький забор, запрокинул голову, дождался, когда кровь остановится, плюнул на асфальт, и посмотрел в сторону клуба, не выскочит ли кто-нибудь еще. Ему было плевать, даже если выскочит. Но никого не было и больше никто не шел в его сторону. Сафаров поднялся, чтобы идти домой. Сзади застучали каблучки. Он обернулся. Это была Светка.

– Что случилось? Опять они? Подрались? Ну-ка покажи. Больно?

– Все нормально, фигня, – отмахнулся он.

– Ты весь в крови. Пошли со мной, – сказала Светка и взяла его за руку.

– В прошлый раз было хуже. Сейчас вообще не больно.

– Я с девчонками задержалась, не видела, что тут происходит. Я бы им показала. Они мою маму боятся. Им всем влетит, пусть только меня пальцем тронут!

– Я домой, надоело все. А ты сейчас куда? Рассвет с классом встречать?

– У меня ключи от тетиного дома и вот, – Светка раскрыла сумочку, где поверх женской мелочевки уютно лежала небольшая бутылка импортного ликера.

Марату неожиданно стало весело. После всей этой круговерти событий перед ним стояла Светка с ликером в сумочке.

– Ну, Светка, ну ты даешь, подруга боевая! – он засмеялся.

– Че? – она тоже засмеялась.

– Ты где взяла ликер?

– Да, один ухажер подарил. В клубе.

– Ухажер? Ну ты ваще даешь! У тебя есть ухажер?!

– Да, – она снова засмеялась.

– И ты гуляешь со мной?

– Ага.

– Блин, у меня нет слов…

В этот миг от нее исходило какое-то притягательное тепло, такое родное, доброе и надежное. Марат обнял ее одной рукой, откуда-то зная, что она будет не против.

– А пошли к твоей тете.

– Подожди, – Светка достала платочек, бесцеремонно намочила кончик слюной и старательно вытерла засыхающую кровь с его лица.

– Все, идем.

Они зашагали по темной пустынной улице.

– Ты заметила, как только я с тобой куда-то иду, со мной всегда что-нибудь происходит?

– Всегда, что ли?

– Да.

– Ну, прям. С тобой всю жизнь и без меня что-нибудь происходит.

– Это точно.

– Зато сегодня с тобой больше ничего плохого не произойдет, – сказала Светка, выбросив грязный платок в урну.

– Ты меня защитишь? – усмехнулся Сафаров.

– Ага, – улыбнулась она.

Домом тетки оказался современный коттедж на два хозяина. Все центральное отделение совхоза было построено по типовым современным проектам. Отопление, вода, канализация. В просторном зале стояла музыкальная система “Вега” – мечта меломана СССР. В серванте нашлись несколько коробок с кассетами. Сафаров выбрал из них альбомы Кар-Мэн и Цоя. Светка на кухне накрывала на стол. Она немного нервничала. На часах три ночи. Раньше чай пили даже перед сном, и никто не заморачивался насчет кофеина. Все равно спали, как убитые. Скоро Светка позвала на кухню, где на столе лежали конфеты, пара пряников, шоколад, ликер ухажера и горячий чай.

– А где салат из морской капусты? – пошутил Сафаров.

– Тут пустой холодильник. Тетя уехала надолго.

– Далеко?

– В город. Чем займешься после школы? – спросила она, отламывая шоколадку.

Из зала доносилась песня:

“Электрический свет продолжает наш день

И коробка от спичек пуста,

Hо на кyхне синим цветком горит газ.

Сигареты в руках, чай на столе – эта схема проста.

И больше нет ничего – все находится в нас”

Под потолком тускло светил уютный желтый абажур, заливая кухню неким позитивом.

– В институт поступлю, в Чирупинский, – ответил он задумчиво, словно летал в облаках.

– В какой институт?

– Политехнический. А ты?

– Я в Младогорск, откуда ты приехал. В пединститут.

– Знаю такой, тяжело поступить, но легко учиться. Там общага клевая.

– Был что-ли там? – ее глаза блеснули.

– Ночевал разок.

– У девушки?

– Не, у пацанов наших, из деревни.

Они выпили ликера.

– Фу, сладкий какой, – поморщилась она.

– А что за поклонник у тебя? Кто он? – спросил Марат.

– Да, так, есть тут один. Он старше меня на десять лет. Торгует сухофруктами. Цветы всегда дарит. Розы. Красные.

– Красные розы, если я не ошибаюсь, это символ страстной любви к женщине. И что ты чувствуешь в ответ?

– Ничего, – хмыкнула она, – пусть себе дарит, если ему нравится.

– Но ведь он думает, что ты принимаешь ухаживания. Ты же берешь цветы и ликер.

– Ой, я не знаю. Он мне не нравится. Я с ним не гуляю.

– Ладно, пусть дарит, а мы будем пить его ликер, – Марат налил еще по одной и философски заключил, – как жесток этот мир!

– Ты это к чему?

– Ну вот, твой поклонник любит тебя, а ты его нет.

– Хм, я же не виновата. А может я вообще никого и никогда в жизни не полюблю?

– Говорят, что любовь – это страдания. Так что лучше не влюбляйся.

– Но ты же не прикажешь сердцу, – она запнулась. – А ты любил кого-нибудь?

Сафаров закинул ноги на табурет и, прикрыв глаза, блаженно улыбнулся:

– Да.

– Расскажи.

Он задумчиво покрутил на столе граненую стопку с ликером, разглядывая блики.

– Ну, в детском садике… Ее звали Даша Малинова.

– В детском саде не считается, – хихикнула Светка и все же загнула палец для счета.

– Ну, потом в школе, во втором классе. Юлька Халтурина.

– Это тоже не считается, – тем не менее загнула второй палец. – А сейчас? Ты сейчас кого-нибудь любишь?

Светка придвинулась к нему и посмотрела в глаза.

– Сейчас нет, – обманул он, потому что недосягаемый образ Нелли стоял перед глазами и сжимал сердце. Но он не рассказал.

– А как ты ко мне относишься? – ее голос дрогнул.

– Уже не знаю, – ответил он, глядя на нее.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она, чувствуя головокружение и жар во всем теле.

– Да, нравишься.

Светка неожиданно оказалась совсем близко и между ними случился первый неловкий поцелуй. Затем еще и еще. Гормоны исправно заиграли свою мелодию, против которой мало кто устоит. Потом они были в спальне. Когда он уснул, на улице стало светать. В июне на Урале светлеет рано. А она смотрела на него вблизи и улыбалась. И тут же корила себя. И снова оправдывала. А потом незаметно и сама провалилась в сон.

Проснулись после обеда. Светка заторопилась, ожидая встретить дома взволнованную мать. Увидев дочь в окно, как говорится, в целости и сохранности, мать вышла навстречу:

– Это где ты до сих пор гуляешь? Наташка, подруга твоя, вон дома давно.

– Мам, все хорошо, не переживай.

– Где ты гуляла? С кем?

– Не важно мам. Я спать хочу.

Лавочкина зашла в дом и легла на диван. Мать почувствовала, что с дочерью что-то не так. Зайдя следом, она села на край дивана, потрогала ей лоб, вздохнула и сказала:

– Эй, смотри мне, в подоле не принеси.

– Нет, мам, все хорошо, – она погладила ее натруженную шершавую ладонь.

Про ключ от дома тетки мать тогда не знала.

Вечером они снова встретились в том же доме. Светка принесла с собой кофе. Настоящий, молотый, дефицит в те годы. Всего горсточку, ровно на одну чашку. Когда стемнело, они вышли во двор, вынесли стулья, заварили кофе и стали смотреть на звезды.

– Постой, не пей пока кофе, – попросил Марат.

– Почему? – Светка удивилась.

– Знаешь, что такое “кофейный поцелуй”?

– Нет, – она улыбнулась.

Он отпил немного из чашки и поцеловал ее.

– Чувствуешь?

– Ты пахнешь кофе, и горячий такой. Еще хочу.

– Теперь ты.

Она поцеловала его.

– Мм, клева.

– А кто тебе показал это? – она посмотрела с хитрецой.

– Придумал, только что, – ответил он и показал на звезды. – Смотри, вот это Сириус. А это Бетельгейзе, он красноватый. А это Мицар, а рядом маленькая Алькор.

– А это? – она показала пальцем на яркую точку.

– Это Марс.

– А там есть марсиане?

– Конечно есть, вон тебе привет передают.

Светка доверчиво замолчала, словно постаралась увидеть марсиан с приветом для нее.

– Марат, мне сегодня надо дома ночевать. Мама не разрешает до утра пропадать. Она не знает, что мы здесь, – грустно сказала она.

– Ей кто-нибудь расскажет, что в доме горит свет. И она догадается.

– Давай выключим.

– Давай.

Они зашли в дом, выключили свет, открыли шторы, чтобы немного от уличных фонарей попадало в комнату, включили музыку и стали танцевать. Уже за полночь Марат ее проводил. Светка настояла, чтобы он не заходил в район Березки.

– Я не боюсь их, – возразил Сафаров.

– Нет, я дойду. Не провожай, – настаивала она.

– Ладно, только я буду смотреть, дошла ты или нет.

Марат остался стоять в кромешной темноте, глядя на ее светлый силуэт, пока наконец она не зашла во двор, освещенный лампочкой на крыльце и не махнула рукой.

В следующий вечер, как только он вошел во двор дома тети, она вышла навстречу и обняла его. Они долго стояли в душистой прохладе, наполненной ароматами полевых цветов и стрекотанием вечерних кузнечиков.

– Я так соскучилась. Весь день думала о тебе. Не могла дождаться, когда мы встретимся.

Он принес шоколадку Баунти с кокосовой начинкой, и они испробовали кокосовый поцелуй. Она принесла половинку пирога с лесной клубникой. Решив больше не прятаться от соседей, ведь в деревне все рано или поздно становится известным, они включили свет в доме и пили чай на кухне. Марат пустился в длинные юношеские рассуждения, а Светка смотрела и не слышала. Ей нравился его голос, его взгляд, его скупая улыбка, его присутствие и то чувство, которое возникало в ней всякий раз, когда он рядом. С ним было как-то легко и просто. Безопасно. И она гнала от себя мысли о скором расставании.

На другой вечер они испробовали апельсиновый поцелуй. Светка достала теткин фотоальбом, в котором сохранились ее детские фото. Они смотрели его и рассуждали о скоротечности жизни, целях и прочем. Светка рассказала о своем детстве, родителях, сестренке, начальных классах и забытых подружках.

В следующий вечер настала очередь для яблочного поцелуя, и они отправились купаться на реку в темноте. Купались голые и она нисколько не стеснялась его.

Затем вечер с шоколадным поцелуем. Марат долго не хотел отпускать Светку домой. Когда она пришла в два часа ночи, мать еще не спала. Светке влетело.

А в последний вечер шел сильный дождь.

– Я хочу под дождь, – Светка потащила за руку Марата, и они выбежали на траву. – Давай промокнем до нитки!

Так они стояли и промокали, глядя друг на друга.

– Значит сегодня у нас поцелуй под дождем? – он улыбался ей.

– Да.

Никогда в будущем он не увидит женщины счастливее. Ее влюбленные глаза, открытые и ясные. В них было столько надежды и доверия! Казалось, что, повиснув над пропастью на одном волоске, она поверит ему, если он скажет, что все в порядке, что он удержит.

– Мм, это самый лучший в мире поцелуй. Лучший. Лучше всех. Поцелуй под дождем, – шептала она разгоряченно. – Я схожу с ума, слышишь, я не могу… Я не смогу жить без тебя… Это ты, это ты виноват. Что ты со мной сделал?

А он только крепко обнимал ее. В эту ночь она нарушила табу матери и осталась до утра, потому что утром он уезжал.

– Мы еще встретимся? – спросила она, когда он с вещами стоял у калитки. Мимо, оглядываясь, шли прохожие, но молодые не обращали на них никакого внимания.

– Конечно. Конечно увидимся. Ты ведь моя боевая подруга.

– Подруга? И все? – она смотрела снизу-вверх глазами, готовыми расплакаться. Затем со слабой надеждой в голосе спросила:

– Ты меня любишь?

– Люблю, – произнес он после небольшой паузы. – Но, смотря что вкладывать в слово “любовь”.

Ее глаза потускнели.

– Дурак ты! – прошептала она, сглотнула горький комок и несильно стукнула его кулаком в грудь. – Иди уже!

Марат наклонился, чтобы поцеловать ее, но большой козырек его бейсболки ткнул ее в лоб. Момент был испорчен. Он повернул козырек набок и все же поцеловал ее. Ее губы слабо ответили, словно на нее накатила безнадежная тоска.

Он пошел прочь и тут же услышал ее голос:

– Стой же!

Светка подбежала и крепко обняла его, словно хотела слиться с ним в одно, прилипнуть навсегда и никуда не пускать. Сафаров удивился, откуда в ней столько силы. Она дрожала, а из глаз катили слезы. Затем она порывисто оторвалась и сказала, вытирая глаза рукой:

– Не хочу, чтобы ты запомнил меня ревущей.

Она постаралась улыбнуться, но в ее улыбке было столько боли, что Сафаров отвел глаза.

– Все, иди…

С тяжелым чувством и одновременно с неудержимой тягой к новой жизни, он твердо зашагал к автобусной остановке. Свободный и молодой. Где-то впереди маячило светлое будущее, хотя его очертания оставались размыты и обманчивы. А в стране носился дух свободы, предчувствие новой жизни, долгожданных перемен к лучшему. Выстраданных перемен.

Глава 9. Город тысячи труб

Через пять часов Сафаров шагал по большому промышленному городу. Его одежда все еще пахла духами, но глаза смотрели вперед, на серый, грязный и покрытый смогом Чирупинск. Горизонт со всех сторон украшали чадящие трубы, грузовики выплевывали недогоревшую солярку, коптили легковушки со старыми моторами, вонял битумом перегретый на солнце асфальт, засыпанный мусором и помоями. Толпы людей с хронически серьезными лицами сновали по тротуарам и набивались в автобусы, которые не могли закрыть двери из-за свисающих со ступенек пассажиров. Впрочем, тот же Младогорск, откуда он родом, только крупнее и грязнее. Марат переночевал у дальних родственников, а наутро отправился в институт.

Политехнический институт создавал впечатление чего-то великого и системного. Машина образования. Сюда поступают студентами и уезжают специалистами. Такой автономный отлаженный с годами механизм. Подав документы на поступление, Сафаров прогулялся по большим коридорам и лестницам, оценивая архитектуру и размеры.

Первый же экзамен по математике он завалил. Получив экзаменационный билет, он обнаружил, насколько отставало образование его деревни. Из четырех заданий он сделал только два, и сидел, от безысходности тешась над ситуацией. Не прошло и половины времени, отпущенного для экзамена, а он уже знал, что завалил. Проходной балл автоматически стал не доступен. Абитуриенты вокруг, склонившись над столами, напряженно работали мозгами и потели, а Марат расслабленно смотрел на все как будто сверху. Как орел, парящий высоко в небе, смотрит на копошащихся мышей. Он рассуждал о дальнейшей жизни. Возвращаться в деревню он не хотел. И неужели только институт дает право на жизнь? Счастье наверняка не в этом.

Сдав работу раньше всех, он с самодовольной улыбкой на лице вышел из института и отправился гулять по городу. Времени навалом. Его забавляли толпы людей на улицах, много машин на дорогах, шум и толкотня. Город жил, город дышал. Он зашел на рынок, где бурно шла торговля, походил по рядам, осмотрелся. В кармане было немного денег на пропитание. Сглотнув слюну, он прошел мимо ларьков с беляшами. Голод обострял все чувства и дарил ощущение мобилизации внутренних сил. Этакая легкость в ногах и голове. Дорогу преградил грузовик в узком проходе.

– Забирай товар быстрее, мне ехать надо, – послышался голос водителя.

– Вай, а у меня грузчика нет. Слушай, сам можешь разгрузить? Я не могу, спина болит. Заплачу сколько скажешь.

– Твои проблемы, я разгружать не стану, – ответил водитель.

Сафаров протиснулся в узкий проход и наткнулся на располневшего армянина.

– Эй, слушай, помоги разгрузить. Я заплачу. Санько ушел, а я сам не могу, спина болит.

Марат обошел фургон и прикинул что к чему. Физически работать ему не привыкать.

– Куда ставить?

– Ставь вот здесь, у входа, а потом занесешь внутрь. Машину надо отпустить.

Это была водка в ящиках. Минут за двадцать ящики оказались на земле, а после отправились в большой ларек с зарешеченными окошками. Хозяин ларька пожилой армянин, которого звали Артем, попросил потаскать еще и коробки из склада неподалеку.

– Вот молодец, вот спасибо, это за работу, – Артем протянул несколько помятых купюр. Марат столько зарабатывал за месяц работы в совхозе на летних каникулах. Конечно, в стране свирепствовала инфляция, но все же…

– Могу и завтра помочь, – сказал он, пряча деньги в карман.

– Завтра Сашко придет, но если хочешь, приходи, работу всегда найдем. Если водку не пьешь, тебе цены не будет.

На следующий день Сашко не пришел, и Марат снова подключился к делу.

У Артема в ларьке работали две продавщицы. Местные, обе с высшим образованием. Учительница Валентина, женщина в возрасте, проворно считала деньги, гремела бутылками, отвешивала крупу и приговаривала:

– Ну вот я – учитель математики. У нас в школе учителя полгода зарплату не видели. У меня муж на комбинате работает, так там тоже денег нет, хошь, говорят, забирай продукцией. А там болванки чугунные выпускают. Так куда мы эти болванки денем? Вот здесь я и работаю. Артем хороший человек, не обижает. Я всю семью теперь кормлю и детям помогаю.

Вторая продавщица, стройная и миниатюрная молодая женщина по имени Елена, бывший инженер по технике безопасности. Попала под сокращение на заводе стального проката и теперь помогала Валентине. На рынке все общались по-простому, без отчеств. На заводе она Елена Борисовна, а здесь просто Ленка. Так и называл ее Артем без образования, ее начальник.

– Марат, принеси со склада мешок риса. Рис разобрали. Ключ на гвозде. Коробку маргарина тоже. И консервы захвати внизу. Голодные все, прямо не знаю, – ворчала Валентина. Сафаров сбегал на склад и махом принес все, что нужно.

– Хороший ты парень, Марат, – сказала Валентина, глядя на него с материнской теплотой, когда они пили чай вечером. – Не женился еще? Тебе невесту надо бы найти. Вон, Ленка, она ведь тоже одна. И квартира есть. В самый раз.

Ленка в это время протирала весы тряпкой. Ее бледные щеки порозовели.

– Молодой еще для женитьбы. Пусть погуляет пока, – отмахнулась она.

– У меня девушка есть, – ответил Марат, подумав о Светке.

– И где она? Здесь, или в твоей деревне осталась? Ты вообще что думаешь? Тут болтаться или обратно ехать?

– Здесь пока.

Валентина налила себе еще чаю.

– Ну и правильно. Работа всегда будет, а что в твоей деревне? Тут самое главное быть поближе к продуктам. В стране сейчас бардак, того и гляди голодать начнем. Вон, с прошлого месяца цены в два раза аж подскочили. А народ прет, как с голодного края. То ли еще будет, – Валентина закачала головой, размешивая сахар. – А лет то тебе сколько?

– Семнадцать, скоро восемнадцать.

– А, так ты совсем еще молодой, – Валентина махнула рукой в его сторону. – Выглядишь на все 25. Серьезный такой.

На следующий день пришел Сашко. Любитель выпить лет сорока. Работал неспешно, с расстановкой сил, которыми обладал весьма скудно, курил каждые пятнадцать минут и часто куда-то пропадал. Марат раздобыл старую спецовку, переоделся и пошел по рынку в поисках другой работы. В пыльной спецодежде он выглядел как местный, который знает здесь все ходы и выходы. Через час он уже разгружал "КАМАЗ" с цементом вместе с напарником – щуплым, но жилистым Алексеем. К вечеру Сафаров снова заглянул в ларек к Артему, потому что оставил там одежду.

– Опять запил Сашко, – сокрушалась Валентина. – Непутевый. Артем его держит, потому что родственник, так давно бы выгнал. Нам ты больше нравишься. Сейчас на складе Ленка, иди к ней, принеси, пожалуйста, товар на завтра, а то у нас катастрофа.

Так он проработал у Артема еще две недели.

Глава 10. Рынок

На третьей неделе работы грузчиком Сафаров увидел необычных людей. Когда время близилось к вечеру, а покупателей стало меньше, к задним дверям ларька подошли двое подозрительных парней. Один в белой курточке и кремовых штанах, с лихой копной светлых волос на голове. Второй в черной кожаной куртке и спортивных брюках с лампасами. Голова побрита, а в углу рта торчала настоящая сигара, какие Марат видел только по телевизору. Вид у обоих суровый и мрачный, не признающий отказов.

Из ларька вышел Артем, приветливо поздоровался с ними и передал пластиковый пакет. Бритоголовый заглянул в него, что-то спросил, театрально вынув сигару и щурясь от дыма, Артем услужливо ответил, и двое удалились.

– А, эти пришли, – приглушенно сказала Валентина.

– Кто это? – спросил Марат.

– Рэкетиры.

– Что за рэкетиры?

– Деньги отбирают, крохоборы. Попробуй не отдать, сожгут ларек. Промтоварный на самом входе сгорел. Отказался хозяин платить и все. А у Людмилы за углом? Тоже спалили, сволочи.

– А милиция?

– Что милиция? Она сейчас никого не трогает, делай, что хочешь, анархия полная.

К ним подошел неунывающий Артем и стал доходчиво разъяснять:

– Валя, помолчи, ты не понимаешь. Это наша “крыша”. Я им плачу, зато другие к нам не придут.

– Крыша? Интересно. Как во времена дикого запада, – усмехнулся Сафаров.

– Жизнь такая, – заключил Артем.

На следующий день Сафаров решил сходить в институт, чтобы забрать документы. Сделав свою работу на рынке с раннего утра, он переоделся, вышел с рынка, сел в переполненный автобус, и через полчаса оказался в институте. На первом этаже стояла доска, где вывесили итоговые оценки за экзамены. Напротив его фамилии за математику значилось два балла. А чего еще ожидать?

Он зашел в кабинет, куда сдавал документы при поступлении. Молодая сотрудница, узнав о его цели, оказалась немало удивлена.

– Постойте, но ведь экзамены еще не закончились.

– И что? Какая разница? Я все равно не прохожу по итогу.

– Ничего страшного. У вас кафедра с высоким конкурсом, 8 человек на место, идите на другую, смежную. Вон, кафедра космонавтики сейчас с кошмарным недобором. Три года везде одинаковая программа, а потом переведетесь. Если деньги у вас есть, то можно договориться с ректором и вас без проблем зачислят на любую кафедру. Так что зря вы забираете документы.

Сафаров сел на стул и закинул ногу на ногу:

– Вот скажите мне, зачем мне высшее образование? На рынке, где я работаю, две продавщицы после института гнут спину на дядю, который не знает, как правильно по-русски пишется: "График работы".

– Знаете, это время пройдет, все равно образование нужно.

– Вот вам зарплату вовремя дают?

– Ну, с задержкой, но дают.

– И сколько вы зарабатываете в этом “храме науки”?

– Ну, мне хватает. И вообще, вопрос не уместный. Некультурно спрашивать о зарплате. Вы еще о моих болезнях спросите, – возмутилась сотрудница института.

– Мне неинтересны ваши болезни, мне интересно, сколько вы здесь зарабатываете.

Она вручила ему его документы:

– Все, Сафаров, можете идти. Можете вообще не учиться и всю жизнь оставаться неучем.

Марат забрал документы, но остался на месте и продолжил:

– Вот скажите мне. У вас высшее образование, у вашего ректора и у всех здесь. Хоть кто-нибудь из вас, образованных, знает, почему развалился СССР?

– Вы как со мной разговариваете? Что за тон, молодой человек?

– Извините за тон. Просто у меня есть вопросы, на которые никто не может ответить. Вы в том числе. А это вам на чай.

Он встал и положил на стол несколько купюр. Глаза сотрудницы института округлились.

– Это что еще?! Вы издеваетесь?! Заберите это и уезжайте в вашу деревню!

– На Западе так принято, называется "чаевые".

– Я выброшу ваши деньги в мусор! – она сгребла бумажки со стола и бросила в корзину.

– Мне все равно. Извините, если что.

– Вы наглый и дерзкий молодой человек! Идеологические провалы страны не дают вам права так себя вести!

Сафаров вздохнул, глядя на гневное лицо сотрудницы, и вышел в коридор. Как только дверь закрылась, девушка достала деньги и спрятала в сумочку.

Вечером Сафаров рассказал родственникам, у которых ночевал, что забрал документы, и они тактично попросили его съехать. Спрашивали, когда домой, и все такое. Сафаров наутро же собрал вещи, попрощался с родными, отправился на рынок и сложил свои немногие пожитки в углу ларька Артема. Он был уверен, что не пропадет.

Глава 11. Новое пристанище

Наступил вечер и люди потянулись в свои дома, где отдыхали в комфорте, встречались с близкими, смотрели телевизор. На кухнях готовился ужин: шкворчали сковородки, жарилась картошка, варился борщ, нарезался салат и заливалась свежим квасом окрошка. Домашний уют, который начинаешь ценить, когда у тебя его нет, ты в чужом городе, и нет угла, куда приткнуться и переночевать.

Сафаров шел по адресу, который дал знакомый того самого Алексея с рынка, с которым однажды разгружал "КАМАЗ" цемента. Сдавалась комната. Ветхий дом почти в центре города, построенный из рассыпающегося кирпича, с облезлой штукатуркой и большими окнами, забранными фанерой вместо разбитых стекол. Вокруг дома росли старые деревья, ясным днем закрывающие свет солнца, так что заходя во двор, будто оказываешься где-то в мрачном лесу. Привычных дорожек к дому не было вовсе, только протоптанная земля, которая превращалась в жижу после дождя. Когда-то тропинками служили старые настилы из досок, но их кто-то украл на дрова, а новых не положили.

Марат зашел в узкий подъезд, поднялся по крутым скрипучим деревянным ступеням на второй этаж и постучал. Ему открыл мужичок, высохший от спирта и курева. На правой руке не хватало пальцев.

– Проходи, – сиплым голосом сказал он и Сафаров очутился в тесной прихожей, заставленной вещами. В нос ударил спертый воздух. Под ногами валялось несколько пар обуви. Из соседней комнаты доносился шум пьяного разговора.

– Насчет комнаты? Как звать? – сиплым голосом спросил хозяин.

– Марат.

– Татарин?! – неизвестно чему обрадовался хозяин и протянул левую руку. После неуклюжего рукопожатия Марат ответил:

– Наполовину.

– Кто там? – из комнаты донесся грубый прокуренный голос.

– Сосед это мой, новый, – отозвался хозяин и снова повернулся к Сафарову. – А я Гриша. Потрехалов. Вот твой угол, заходи, располагайся.

Он толкнул дверь в небольшую комнатку и включил свет. Внутри стояли кровать, шкаф и тумбочка. Забрызганное краской окно смотрело сквозь листву деревьев на стену ближайшего дома. На облезлом полу лежал истертый половик, а с потолка свисала одинокая пыльная лампочка на проводе. Гриша удалился, прикрыв дверь. Марат сел на кровать. Не пятизвездочный отель, но на первое время сойдет. Дверь открылась и снова появился Гриша:

– Пошли, тебя зовут.

– Кто?

– Большие люди. Пошли, посидишь с нами. Не бойся.

Марат бросил дорожную сумку в шкаф и пошел следом. В соседней комнате за большим столом сидели четверо. На столе стояла водка, на газетах лежала рыба, картошка и прочая закуска. Пепельницы доверху забиты окурками, а в воздухе клубился табачный смог. Мужчины замолчали и окинули пришедшего мутными взглядами.

– Ну, проходи, садись, гостем будешь, – один из них, весь в наколках, показал на свободный угол. Гришка сгреб с того места луковую шелуху и придвинул шаткий табурет. Марат сел. Ему тут же налили водки в стакан. Он выпил пару глотков и закусил картошкой.

– Пей, малой, пей. Звать как?

– Марат.

– Татарин, что ли?

– Наполовину, – скромно ответил он, закусывая на удивление вкусной вареной картошкой.

– Ты ешь, не стесняйся. Откуда будешь?

– Из деревни под Младогорском.

– А здесь с какими целями? – человек с наколками закурил новую папиросу, щурясь от дыма.

– Да так, в институт поступать.

– Хорошее дело, – в разговор вступил второй, высокий, худой, в тельняшке и с лихими кудрями.

– Кем будешь то? – поинтересовался первый.

– Да уже никем. Провалил экзамен.

Человек в наколках ухмыльнулся.

– Да, господи, эти корочки сейчас никому не нужны, – с презрением буркнул высокий в тельняшке, тот самый, который только что сказал "хорошее дело".

– Я бы так не торопился, – в разговор вступил третий, в тонком истертом свитере, с животом и прилизанными жидкими волосами. Он оттопырил нижнюю губу и вытер рукой пот со лба. – Сейчас не нужны, а потом нужны. Вот как ты завод построишь без образования? Что, всем в торгаши идти? Страну развалили, гады!

Высокий отрицательно замотал головой. Его нестриженные грязные волосы растрепались в разные стороны:

– Ну и кому нужны твои корочки? Племяш мой ларек держит. Так у него за день выручка по три “лимона”! Ты когда такие бабки заработаешь? – он поднял руку с крючковатыми пальцами и потряс ей для убедительности.

– Ладно, не в этом счастье. Была бы баба, водка и баня, – резюмировал главный и обратился к юному гостю:

– Мать и отец кем будут?

– Отец дальнобойщик, а мать в совхозе весовщицей.

– Из работяг, значит, – главный блеснул золотыми зубами. – Ешь, давай, пей.

Дальше они говорили о своем. В их грубой мужской кампании Марату вдруг стало хорошо и спокойно. В голову ударил хмель, в животе переваривалась закуска, рядом была его комната, и жизнь налаживалась. Когда Марат стал валиться от усталости, он сказал тому, который в наколках:

– Спасибо, я спать пойду.

– Давай, татарин, отдыхай, – ответили ему.

Сафаров ушел к себе и лег. Гришка Потрехалов оказался простым добродушным человеком. Позже он рассказал, как лишился пальцев на руке. Работал он на ремонтном заводе, который в 91-м аккурат обанкротился и закрылся. Выгнали персонал на улицу. Устроиться некуда, везде сокращения, вот и наладился Гришка на свой завод захаживать по ночам и разбирать кабели на медь. Да не он один. Появился конкурент, который однажды плеснул ему в лицо кислотой. Гришка успел отвернуться и рукой прикрыться. Кислота разъела пальцы и правое ухо. Врачи во время ампутации остатков пальцев сказали, что еще легко отделался.

Глава 12. Груз на леске

На утро, сделав свою работу, Сафаров отправился прогуляться по рынку, незаметно высматривая тех двоих рэкетиров. Лысого и парня в белой курточке. Им двигало чистое любопытство. Кто они и почему этим занимаются? Он не боялся их, потому что брать у него нечего. Нет ларька, нет магазинчика, ресторана или другого бизнеса. Но в юношеском сердце вид крутых спортивных парней на иномарках вызывал необъяснимые чувства. Ему хотелось быть таким же. И раз уж случилась в стране заваруха, где человек человеку – волк, пробивать дорогу в жизни нужно самому.

На огромном рынке отыскать двух человек непросто. В центре рыночной территории – большой продуктовый павильон, вокруг которого тесными рядами раскинулись вещевые “развалы”, где продавались шмотки, книги, автозапчасти, электроника, цветы и всевозможное старье. Зарождение бизнеса в России началось именно с таких рынков. Сюда пришли люди с заводов, школ, предприятий. Пришли, почуяв запах живых денег. Все, кто был выброшен за борт экономики и не спился, нашли пристанище здесь. Для всех это стало новым занятием, новой вехой. Ездить за товаром, стоять у прилавка, торговаться, считать наценку и прибыль, отслеживать спрос. Никто их этому не учил. Все постигалось в процессе.

В тот день Сафаров не нашел рэкетиров, зато узнал, что приходят четверо. Обычно днем или чуть позже. Ездят на иномарках. Их главный – тренер школы кикбоксинга, некий Фрол. Еще рассказали много всего страшного. Как только речь заходила о рэкетирах, на лицах торгашей застывала маска страха. Наверное, так боялись Сталина.

На следующий день Марат обошел рынок несколько раз, будто охотник, проверяющий тропы и капканы. Определил маршруты с самыми большими обзорами по рядам, заметил откуда и куда идут потоки, где стоянки. Один раз наблюдал разборку между двумя группами мужчин из южных республик около рынка, рядом с машинами. Они громко кричали, но до мордобоя не дошло. Несколько из них сели в белую Тойоту и с облаком пыли укатили прочь. Похожи на торгашей, а не на спортивных парней. И ближе к вечеру, когда рынок начал пустеть, Марат заметил между рядов знакомую белую курточку и кремовые штаны. Подойдя ближе, он увидел и второго, с обритой головой. Сердце забилось от адреналина в крови! Это они! Тащили пакеты, в которых, надо полагать – деньги. Марат пошел за ними, благо никто из них не оглянулся. Что-то давало им чувство безопасности. Парни вышли на парковку и бросили пакеты в багажник черного "БМВ" пятой серии. Сафаров встал у крайнего ларька и наблюдал в небольшой просвет.

К ним подошли еще двое в черных кожаных куртках, также бросили пакеты в багажник "бэхи" и что-то обсуждали с первыми двумя. Среди них стоял парень, чем-то напоминающий Глухарева, с которым Марат дрался еще в школе Младогорска. Но вряд ли Глухарев здесь, в соседнем городе за 200 километров. Мало ли похожих. Натянув бейсболку на глаза, Сафаров направился в их сторону, делая вид, что идет по своим делам. В нужный момент он повернул голову и, словно ненароком, посмотрел на того, который был похож на знакомого. Их глаза встретились и … это точно был Глухарев! Старый знакомый посмотрел на него, не говоря ни слова.

– Дима Глухарев? Это ты? Здорова! – Марат подошел к нему, не скрывая удивления.

– Здорова, враг, – ответил тот с ухмылкой. Его серые холодные глаза прищурились в ожидании какого-нибудь подвоха.

“Это удача!” – подумал Сафаров, схватил руку давнего неприятеля и крепко пожал. Выглядело естественно, как встреча знакомого в другом городе. У себя дома прошел бы мимо, а в другом городе все меняется.

– Да, ладно, не бери в голову, – Марат продолжал сжимать его руку, – с кем не бывает. Ну подрались.

Трое остальных оценивающе посмотрели на подошедшего парня. Бритоголовый в кожанке сплюнул:

– Эт кто?

– Старый знакомый, – ответил Глухарев.

– А почему враг?

– Было дело.

– Слушай, ты, наверное, давно в Чирупинске, – сказал Марат Глухареву, – поможешь? Я работу ищу. Сейчас на рынке грузчиком, да только надоело мешки таскать.

– Работу ищешь? – бритоголовый открыл дверцу машины, собираясь садиться. – Как звать?

– Марат.

– Что умеешь?

– Да все!

Бритоголовый еще раз окинул его взглядом и сел за руль. Следом в машину сели остальные, но Марат так и не получил ответа. Он подошел к бритоголовому.

– Ну так что насчет работы?

Тот опустил стекло и спросил:

– Обитаешь где?

– Ларек Артема, на той стороне, – он махнул рукой в нужном направлении.

– Знаем.

Машина рванула вперед, доехала до дороги и, включив сигнал поворота, свернула в общий поток.

Вернувшись вечером в свою комнатку, Марат написал матери письмо.

“Привет, мам!

У меня все хорошо. Я не поступил в институт, потому что провалил экзамен, но считаю, что это не самое главное в жизни, поэтому все остальное хорошо.

Здесь я нашел работу. На рынке, у одного армянина. Зовут Артем. Платит вовремя, продукты есть, снимаю комнату у мужичка Гришки, спокойный такой, но любит выпить по-тихому. Как смогу, приеду домой на выходные. Работы навалом. Здесь на рынке не пропаду.

Как вы там поживаете? Как папа? Привет ему.

Пишите мне по адресу Гришки, который на конверте.

Пока!

Ваш сын Марат”

По пути на работу, на углу одного дома висел синий ящик для писем, переживший не одну покраску. Этот “мессенджер” доставит письмо через неделю. Сафаров бросил конверт в ящик и поспешил на рынок, чтобы успеть до прихода покупателей. Валентина в этот день приболела и не вышла, и они вдвоем с Ленкой управлялись со всем. Марат вставал на кассу, работал с весами, таскал мешки, радуясь, что может заняться чем-то новым. Артем, увидев его за делом, одобрительно кивнул.

Вечером Сафаров сидел за столом в дальнем углу ларька и пил чай. Ленка насыпала в тарелку лом печенья, достала масло, сгущенку, половину палки колбасы, домашний пирог с капустой и села напротив Марата, по-хозяйски сложив руки на столе. Ей нравилось смотреть, как он ест, особенно приготовленное ей самой. Ленка была старше на семь лет. Обитала в "однушке", оставшейся от бабки, которую та получила от государства незадолго до смерти.

– А народ в городе кожуру от яблок заваривает вместо чая, – печально произнесла она.

– Да ну.

– Вот недавно подходила знакомая, рассказала. Денег, говорит, нет, зарплату не платят. А на работу ходит. Огород у нее есть, в пригороде. Все, у кого есть огороды, на них держатся. Картошка, морковка, лук, капуста. А у нее больная мать и двое детей. Муж уехал на север, да утонул на болотах. Прямо вместе с машиной в топь ушел. Она с горя пить подалась, да вовремя остановилась. Ради детей жить решила. Я ей ломаного печенья насыпала, пряники вон те засохшие, да и так, то что сэкономила. Рису немного и макарон. Хоть волком, говорит, вой.

Она огляделась по сторонам и вполголоса продолжила:

– Ты смотри, тоже экономь понемногу. Остатки забирать потом будешь. Смотри, – она встала, отряхнула фартук и подошла к весам. – Вот эта гирька весит пятьдесят грамм.

Ленка вытащила из-под весов обернутую тканью гирьку, которая оказалась привязанной к чашке весов снизу тонкой рыболовной леской.

– Вот так скидываешь незаметно грузик, когда взвешиваешь, – она ловким движением столкнула гирьку. – Стрелка болтается, и никто не видит разницу. С каждого двадцатого килограмма будет тебе килограмм. Не хочешь забирать его – продавай, это твой навар.

– Ого, а вдруг Артем узнает.

– Он знает. Все так делают. Только ты смотри, кого обвешивать, а кого нет. Если внимательный покупатель, то не скидывай груз. Скандал закатит. А если не смотрит, то скидывай незаметно. Мужики обычно не смотрят. И цену всегда в большую сторону округляй. Накидывай по десятке или больше, но чтоб самому удобно считать. И тоже смотри, кому можно, а кому нет. Как только обсчитал, сразу эти деньги отложи, чтобы не перепутать потом. Когда с весом мухлюешь, записывай, галочки ставь где-нибудь. Валентина не записывает, так помнит. Учитель все-таки.

– А как быть, если совесть? – Марат ткнул ножом банку сгущенки, умело вскрыл ее и облизнул лезвие.

– Все так делают. С каждого понемногу. Народ не обнищает из-за твоих полста грамм. Я сама недавно в торговле, но вижу, кто давно торгует, еще при Союзе, они все в золоте.

Ленка говорила тоном старшей сестры, несущей ответственность за младшего брата. Действительно, такому назиданию нигде не научат, ни в школе, ни в институте, только в народе, между собой. Передает народ секреты друг другу, понижая голос и осматриваясь.

– Не пропадем, – Ленка подмигнула Сафарову.

Глава 13. Кушать будешь сладко

Бритоголового звали Лысым или Крабом. Его живые, цепкие голубые глаза, узкие от постоянного прищура, глядели с вызовом. Шрам на брови и сломанное ухо делали похожим на матерого кота – хозяина нескольких дворов. Под черной кожаной курткой прятался мощный торс. Его кулаки, с темными мозолями на костяшках, во время драки напоминали не знающие боли дубовые болванки. Он занимался в спортзале каждый день. Отжимался, качался, бил по здоровенной груше, которую новички не могли стронуть с места, а у него она раскачивалась и трепетала, как обреченный зверь. Благодаря природной гибкости, он обладал великолепной растяжкой ног, поддерживать которую ему не составляло труда. Ударом ноги в голову валил с ног. Всегда. И обладая такими прекрасными данными, Лысый никогда не выступал на соревнованиях и не бился за титулы. Сам Фрол, тренер секции кикбоксинга, втайне опасался его.

Через пять дней после разговора с Сафаровым, Лысый Краб заехал на рынок и направился к ларьку Артема. Был августовский полдень. Увидев рэкетира, продавцы мрачнели, прятались в тенях, за углами, опасаясь делать резкие движения. Наконец он заметил Сафарова с двумя мешками муки на плечах. Тот шел, не видя его, со склада Артема.

– Эй, ты! – окликнул Краб.

Сафаров остановился и развернулся, не снимая мешки.

– А, привет!

– Иди за мной, – приказным тоном произнес Лысый.

– Сейчас, донесу только, – сказал Марат и скрылся в ларьке. Затем вышел и попросил:

– Дружище, дай еще пару принесу, и я свободен.

Лысый нехотя согласился и подождал, засунув руки в карманы. Когда, наконец, Марат подошел, он посмотрел на его испачканную мукой одежду, и снова отправил в ларек:

– Переоденься в чистое.

Через минуту они с Крабом шли к парковке. Несмотря на жару, Лысый никогда не снимал свою черную куртку, которая, как потом Сафаров узнал, прикрывала оружие. Они сели в черный "БМВ", и Марат всю дорогу разглядывал интерьер, потому что первый раз оказался в салоне иномарки. Ехали недолго. Остановились возле жилого дома внутри квартала и спустились в прохладный подвал. На входе не было никаких надписей.

После солнечной улицы глаза пару минут привыкали к полумраку. Марат оказался в большом спортивном зале с самодельными тренажерами, зеркалами на стенах и черным линолеумом на полу. Стены выкрашены в кроваво-красный цвет и расписаны кустарными изображениями черных драконов. Посреди зала высились несколько опор дома, увешанные плакатами Брюса Ли и других китайцев. Перед входом на красном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, сидел невысокий худощавый человек лет 30, с черными короткими волосами и аккуратной бородкой, в импортном спортивном костюме темно-синего цвета. Это и был Фрол. Он жевал жвачку, поблескивая передним золотым зубом.

Рядом с Фролом стояли Глухарев, парень в кремовых штанах по кличке Пижон, здоровый амбал Француз и еще несколько человек. Они вполголоса перекидывались шутками. У всех надменный взгляд и презрительная криминальная ухмылка. Из глубины зала вышли еще двое, совсем мальчики, но со взрослым взглядом, от вида которых неискушенный гражданин почувствовал бы холодок. Лысый остался стоять сзади. Марат, стараясь держаться просто, окинул всех взглядом и произнес:

– Здорова, мужики!

Ответа не последовало. Фрол небрежно махнул кистью руки и улыбнулся одними губами. Его другая рука ритмично сжимала кистевой эспандер. Двое мелких подошли ближе, зашли сбоку, осмотрели сзади, словно коня перед покупкой. Парень в кремовых штанах щелкнул зажигалкой, закурил, и выпустил облако дыма под потолок. Наконец Фрол спросил:

– В армии где служил?

– Я еще не был. Мне семнадцать, скоро восемнадцать.

В спортзале послышались смешки.

– На вид ты старше. Грушу бить умеешь?

– Умею, – ответил Сафаров, хотя занимался с боксерской грушей всего пару раз в школьном спортзале.

Фрол махнул рукой на ближайшую боксерскую грушу.

– Покажи как бить умеешь, – шепотом подсказал один из мальчишек.

Сафаров, решив следующий раз быть осторожнее в словах, подошел к тяжелому кожаному мешку, набитому песком, пару раз для пробы стукнул кулаком, чуть отошел и врезал со всей силы. Раздался глухой удар. Ему показалось, что он попал по бетону, смягченному тоненьким слоем кожи. Подавив гримасу боли, он ударил еще несколько раз.

– Сойдет пока, – усмехнулся Фрол. – Глухарь говорит, что дерешься, как зверь. Француз, дай перчатки.

Здоровяк с кулаками, похожими на кувалды, снял с гвоздя две пары перчаток. Лысый Краб встал напротив Сафарова, надел перчатки и не стал зашнуровывать. Сафарову помогли зашнуроваться. Глухарев не переставал ухмыляться. Все предвкушали неплохое шоу.

Выбора у Сафарова, в принципе, не было. Отказаться? Что-то подсказывало, что здесь такое не приветствуется. Да и хотелось идти до конца. Доказать себе, что есть внутри некий стержень, характер, что не слабаком вырос. Сафаров поднял руки, закрывая лицо и корпус, глядя поверх перчаток на пританцовывающего противника. Неожиданно прилетел первый удар, Сафаров покачнулся, но устоял. Губа горела огнем. Следующие удары он смог каким-то чудом заблокировать. И почуяв, как ему показалось, брешь в защите, ринулся в атаку. Лысый ловко ушел в сторону, затем еще, и в голову Сафарову прилетела нога. В голове раздался жуткий звон, который продолжался все то время, пока он летел на пол и затем пытался снова встать.

– Все, хватит, не надо было ногой, – рассмеялся Фрол.

– Да я бы его и рукой ушатал. Он просто мне под ногу хорошо встал, – ответил Краб, отдавая перчатки мальчишке.

– Все нормально, – Сафаров с трудом поднялся, держась за стенку и еле шевеля разбитыми губами, – он тихо… ударил, вполсилы… только. А так… убил бы… к чертям. Ничего себе удар.

– Это он может, – ответил Фрол. – Ладно, драться научишься, задатки есть. Скажи, ты хоть знаешь, чем мы занимаемся?

– Берете деньги с торгашей за защиту, – сплевывая кровь в ведро для мусора, ответил Марат.

– Это ты правильно сказал, твоя роль будет такая. Задача проще простого. Взял деньги, принес мне. Работать будешь с ним, – он кивнул на Краба. – Я плачу процент. Жрать будешь сладко, жить красиво, девок лапать много. Но учти, у нас круговая порука. От нас никуда не уйдешь. Даже не думай. Да, и еще, – Фрол встал, подошел вплотную и посмотрел прямо в глаза, – из денег не брать ни рубля! Все, что ты будешь иметь, получишь от меня или бухгалтера. За воровство наказываем. А за предательство – убиваем, усек?

Фрол повернулся к парню в кремовых штанах, которого Сафаров на рынке видел в паре с Лысым:

– Пижон, ты займешься другим делом. С рынком завязывай, вот тебе и смена пришла.

Вот так, уехав поступать в институт, Сафаров поступил в рэкетиры. И поначалу в новой деятельности ему нравилось все.

Глава 14. Первые дни на новой работе

Лысого на самом деле звали Сергеем. Когда Сереже стукнул годик, его отец ушел в другую семью. Мать не работала ни дня, но одевалась элегантно, часто бывала в ресторанах, а также знала многих ключевых фигур в городе. Откуда у нее были деньги, никто не знал. Иногда в ней просыпался материнский инстинкт, и она интересовалась, а где же Сереженька, почему так поздно играет на улице, кушал ли он сегодня, а потом снова пропадала на несколько дней. У Сережи был с собой ключ от квартиры, и в отсутствие мамы он вел хозяйство сам. Мыл пол, стирал свои вещи, варил картошку и пельмени, и много времени проводил на улице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.