Анна Алексеева
Лист ожидания. Новеллы

Лист ожидания

– Чего вы от меня хотите? Ваш вызов на дуэль приняли? – устало спросила светловолосая девушка в приемном окне. Она была в красной форменной жилетке с логотипом в виде стилизованного нейрона, больше похожего на морского ежа.

– Да, но это ошибка, я никого не вызывал.

– Но ведь его приняли? Вот же, черным по белому написано: Петр Александрович, ваш вызов принят, дуэль состоится в любой день, при любой погоде, с любым оружием.

– И что мне с этим делать?

– Не морочить мне голову! И готовиться к дуэли. Она состоится…

– Да понял, понял, – перебил Петр оконную девушку, – в любой день, погоду… Но я даже не знаю, с кем мне предстоит драться.

– А вот это вам действительно лучше выяснить, – смягчилась она. – Вспомните, может быть, вас кто-то прилюдно оскорбил или ухаживал за вашей женщиной? Ну, было же?

– Не было, кажется… Может, все же ошибка? Вы бы проверили.

– Исключено, у нас очень точные нейроуловители… Ну хорошо, я отправлю запрос в ведомство, но это не быстро, у вас регистрация в другом регионе, сами понимаете.

– Да, да, – он энергично закивал, – понимаю.

– И потом, сами подумайте, как это возможно в вашем возрасте – чтобы никто и никогда… Так что вспоминайте. Я пока вношу вас в лист ожидания – это ограничит ваш выезд за пределы города, до тех пор, пока не придет ответ или дуэль не состоится… Следующий!

Он вышел из невзрачного казенного здания. Был вечер ноября, промозглый и сырой. Моросящий дождь то заканчивался, то начинался вновь, ветер задувал за шиворот тонкой куртки. Петр шел по густо освещенному проулку, ежился, завязывал шарф потуже, прятал голые руки в карманы, жалея, что новые кожаные перчатки так некстати забыл дома. Черт знает что такое эта история с дуэлью. Ошибка, наверняка ошибка. И все же как неприятно: запрет на выезд, будто преступнику. Это же теперь что-то придумывать, врать, выкручиваться перед Тоней, объяснять, почему они не поедут в Египет на новогодние… Признаться? Как неприятно, нелепо… А может быть, это Макаров? Петр остановился посреди дороги, ковырнул носком ботинка отблеск уличного фонаря на лакированном асфальте, поднял голову к молочно-серому небу, вздохнул, тронулся с места.

Макарова он не любил. Макаров – выскочка. Он ездит в офис на блестящем мотоцикле, бегает марафоны, а его посты в Инстаграме постоянно лайкает Семенов, инвестор их проекта. Не то чтобы Петру тоже нужны были лайки инвестора, тем более, что однажды тот сердечно отметил и его инстаграмное фото с Тоней, просто каждое появление в ленте ника semenov82 под постами вездесущего makarov88 беспокоило Петю, как торчащее перо из диванной подушки: ты его вроде бы уже вытащил и расслабленно, мягко облокотился, но что-то снова неприятно кольнуло, выскочив в другом месте.

Он вдруг вспомнил, как прошлой осенью почти каждые выходные ездил с Тоней в Икею: они тогда только-только съехались, сняли полупустую квартиру, и ее нужно было обустраивать. После того, как купили основное, Тоня продолжила гоняться за какими-то мелочами вроде ковриков, занавесок и диванных подушек, а Петя был совсем не против идти рядом, дребезжать корзиной по кафелю, смотреть, как Тоня вдумчиво рассматривает очередную вещицу, как лицо ее светлеет, когда она находит нужное, как быстро мелькают узкие белые запястья, когда она берет с полок то одно, то другое… Он скажет ей, что проект требует его беспрерывного участия, да-да, именно беспрерывного. Ему очень жаль, но руководство решило и обязало… ценный сотрудник… а куда деваться, если все буквально держится на нем. Так что, Тонечка, отдых пока не для меня, пусть отдыхают Макаровы, а я поработаю, кто-то ведь должен…

И так живо Петя представил, как будет самозабвенно трудиться, когда все-все, а главное, Макаров будут праздно шататься по заграничным отелям или отмокать в тазике с отечественным оливье, сдобренным импортным просекко, и зашагал он бодро и уверенно, перестав ежиться и расправив плечи, и мысль о дуэли с неизвестным тревожила уже не так отчаянно.

Захотелось выпить. Петя вгляделся в молочно-туманную, подсвеченную огнями морось проулка и, заметив вдали вывеску бара, поспешил туда, желая то ли ободриться, то ли утешиться, то ли забыться. Холод металлической ручки обжег, колокольчики над входной дверью обнадеживающе весело тренькнули, обдало теплом, и застоявшимся алкогольным духом.

Небольшое помещение с низким потолком, черно-графитовыми стенами и тусклым, но уютным освещением. Высокая деревянная, на ножках, вешалка у входа; справа, у самой стены, два пустующих столика, за третьим, в углу, – парочка молодых людей (болтают о чем-то своем, нависая над пивными бокалами); сутулая мужская спина у барной стойки, за ней, на фоне разноцветной ряби бутылочных ярлычков, – юный бармен в рубашке на футболку. Татуированные руки, ясные умные глаза. Поприветствовал кивком, спросил, что налить?

Петя заказал виски, лед отдельно. Когда-то он подсмотрел, что и как (просто и элегантно) пьет в баре инвестор, и запомнил. Вкус напитка Пете не нравился, запах был отвратителен, но жар после глотка приятно, мягко разливался внутри, и быть становилось терпимее. Гораздо терпимее. – Повторить? – Да, пожалуйста. Залюбовался быстрыми, не допускающими ошибок руками бармена.

Это ошибка… Или все же Макаров? Но когда? Корпоратив? Тогда Петя тоже выпил. Тоня канючила, звала покататься на катамаранах – рядом было озеро, они выехали всем проектом загород – а ему после двух бокалов «Джемисона» было так лень куда-то идти и тем более плыть; и солнце ласково решетило, просачиваясь сквозь воздушно шелестящую листву тополей, в тени которых был устроен пикник; и в беседе с юристом Павловым и его загорелой, ладной невестой Катенькой он чувствовал приятное превосходство в юморе над первым и смущенный интерес второй. Тоня обиделась и куда-то ушла. Беседа потихоньку затухла, Петя попытался было ее оживить, освежив бокалы, но Катенька вдруг стала канючить что-то свое, и они с Павловым тоже ушли.

Петя, с бокалом в руке, отправился разыскивать Тоню. Он двинулся по тропинке в глубь перелеска, откуда были слышны голоса. Тропинка вела к полянке, которую оборудовали для стрельбы из лука, и подходя к ней Петя увидел Макарова, который готовился стрелять, и Тоню, стоявшую рядом. Тот изображал нарочитую неловкость, натягивая лук, а она смеялась, очевидно находя эту бесталанную сценку забавной. Инвестор вместе с Дерябиным, руководителем их проекта, тоже был там. И все они улыбались, глядя на позера с луком, стрелы которого летали с устрашающим свистом и одна за другой упруго попадали в центр мишени.

Внезапно Пете, сидящему за барной стойкой, стало страшно: он понял, какое оружие выберет Макаров. Ему вдруг представилась эта дуэль неотвратимой, решенной, как непременное похмелье после «Джемисона». Бежать. Сейчас же. К родителям, в Киров, отец что-нибудь придумает. К черту запрет, Петя поедет на попутках, пусть попробуют его остановить. Он резко соскочил с высокого стула, побледневший, потерянный, направился было за курткой к вешалке, остановился на полдороге, вспомнив, что не рассчитался, вернулся обратно, нервно полез за карточкой в карман, присел, встал, снова забрался на стул. – Повторить? – Да, пожалуйста. Поймал свое призрачное, взъерошенное отражение в зеркальной панели за бутылками – пригладил волосы, глубоко вздохнул.

Тоня будет волноваться, надо ей позвонить, нет, лучше написать, что он срочно вылетел в Киров, что мать в больнице, что он вернется, как только сможет, но в ближайшие дни чтобы не ждала… Написал, она уже звонит – отключил звук. Потом, Тоня, все потом, не до тебя… И все же, может, ошибка? Надо вспомнить, что он сказал Макарову на корпоративе, оскорблял ли его тот, а главное, счел ли он, Петя, это оскорблением. Сейчас очень точные нейроуловители…

Было так. Макаров стрелял, красуясь перед Тоней. Инвестор с Дерябиным стояли в стороне, под навесом, у стола с напитками, расслабленные, разморенные солнцем и алкоголем, о чем-то беседовали. Петя, свернув с тропинки, шел к месту, неторопливо, нетвердо пересекая поляну. Тоня обернулась, заметила его и, кажется, не смутилась, что ее застали врасплох, – хорошо. «Хочешь пострелять?»– спросила. Макаров бело лыбится, футболка тоже белая, весь сияет, готов научить целиться: «Смелее, Петенька, дистанция до мишени детская, любой попадет, не сложнее, чем сайтики верстать». Кое-как отшутился – посмеялись. Тоня больше не злится, глаза теплые, улыбка. – Пойдем? – Пойдем.

Петя был почти уверен, что его не оскорбили ни дурацкий подкол Макарова в присутствии Тони, ни обыкновенное, привычное его позерство. Тоня… Тонечка, нежная, хорошая, взяла Петю за руку и увела прочь. Сквозь шелестящую рощицу, в которой резвилось крапчатое солнце, они пошли на озеро. Плюхнулись в качающийся катамаран, а дальше: лаковый блеск воды, голые коленки, родинка на круглом плече, волосы взвились паутинками. Взви-лись. Взви… взви… взви… – так летят стрелы, перед тем, как плотно войти в и-зо-ло-но-ву-ю (объяснил Макаров) мишень. Взви… – и Пети больше нет. Он упадет (или падет?) навзничь, а Тоня заплачет навзрыд. Господи, какая пошлость – навзрыд. Просто заплачет. Будет так: подбегает, волосы паутинками, бледная, руки дрожат, наклоняется, трясет Петю за плечи, плачет… Макаров стоит в стороне, на него никто не смотрит, он жалкий, покинутый, проклятый. «Пишите по собственному», – как подачку бросит в его согбенную спину инвестор. И вот тут Тоня зарыдает. Бедная, родная Тонечка… Взви… – и все кончено.

– Вам вызвать такси? – Спасибо, я пешком… Понимающе кивнул – глаза живые, умные…

Петя не поедет в Киров, он пойдет домой, там теплая, нежная – ждет, волнуется. Он все ей расскажет, и она что-нибудь придумает, возьмет за руку, как тогда, а он уткнется в плечо, поцелует родинку. Ведь любой день – это не сегодня. Это еще не сегодня.

Петя отлепился от жаркой, плавящейся барной стойки и вышел на улицу. Умылся прохладой. С неба сыпалась колкая морось (эта погода – любая?), но Пете было душно, и он не стал застегивать куртку. Он был умиротворенно пьян. Дуэль, Макаров, свист летящих стрел – это все не сегодня. А завтра может прийти ответ: ошибка. Никакого оскорбления не было, Макарова Петя просто не любит. Петя любит Тоню. То-ню. То-неч-ку. На-че-ку. Он будет начеку, а там придет ответ: ошибка…

Благодушный, успокоенный, одухотворенный причастностью к красивому драматическому событию, которое (ради всего святого!) не произойдет, он вошел в подъезд. Подгоняемый желанием скорее увидеть Тоню, поделиться, все рассказать, пока пьян и не передумал, быстро, широко переступая через несколько ступенек сразу, поднялся по лестнице. Возле двери почувствовал сладкий запах выпечки. Тонечка ждет, пирог испекла – подумал растроганно. К черту Макарова: потом, все потом…

Войдя в квартиру, он услышал шум воды в ванной: Тоня в душе, моется. Включил в прихожей свет – вот они, перчаточки, лежат себе, новенькие, теплые, хрустящие. Петя надел на замерзшую руку перчатку, покрутил кистью, сжал-разжал кулак, пошел на кухню. Там было светло, и он сразу увидел на столе: блюдо с разрезанным на куски брусничным пирогом, без четвертушки, любимую свою чашку с чьим-то недопитым чаем, початую бутылку вина, два пустых грязных бокала. Петя качнулся, отступил назад, потом замер, словно забыв, как двигаться, и не зная, что делать дальше.

На фоне пирога всплыла фотография из его Инстаграма: много контраста, фильтр джуно, «Ты мне половину лба обрезал!», хэштег «моя_тоня». Петя вспомнил корпоратив, озеро, родинку… и лайк. Он обреченно снял перчатку. На диване, облокотившись о мягкую подушку, которую прошлой осенью Петя купил в Икее, чтобы обустроить для Тони квартиру, сидел, сконфуженно и нервно улыбаясь, инвестор. Перчатка, отскочив, приземлилась в ярко-красный центр пирога. Хотя это и было лишним: нейроуловители сейчас работают очень точно.

Алексей

Он открыл дверь и жестом предложил мне войти в его дом первым. В квартире горел свет и пахло пирогами. Очень хорошо пахло. Уютно. Я совсем забыл этот запах. В тех местах, куда мы ходили с Ирой, пахло или парфюмерией, или индийскими благовониями, или ничем. Запаха домашней еды (подгоревшая яичница, которую я готовил по утрам, – не в счет), а тем более выпечки, я не слышал уже много лет. Наверное, с детства.

Пекла не мама, бабушка. В деревне я проводил каждые летние каникулы, лет до тринадцати. Иногда на ужин бабушка делала нам с дедом пирожки. Это всегда было событием – пирожки были очень вкусные, с картошкой, капустой, мясом, и их можно было есть до отвала. А начиналось все с большой зеленой кастрюли, накрытой полотенцем, которая появлялась на кухонной табуретке еще с утра, – в ней «подходило» тесто. Я топтался вокруг этой кастрюли, как вокруг новогодней елки, и с нетерпением ждал ужина.

– А у нас на ужин пицца! – в кухонном проеме появилась высокая улыбающаяся женщина с маленьким ртом и блестящими глазами. Она была в шортах и заляпанном переднике. Ее голые руки были перепачканы мукой. Я немного смутился.

– Это моя Аня, я предупредил ее о тебе, – сказал Антон. Я уже разулся и был готов куда-то идти, но в нерешительности стоял, как всегда бывает, когда оказываешься где-то впервые. – Пойдем на кухню.

Кухня была довольно просторная и очень живая. Она была заставлена всякими вещичками и посудой: на открытых полках стояли разноцветные банки, тарелки, чашки и миски, стеклянные бокалы, пустые бутылки из-под вина, фотографии в рамках (Ира сказала бы – это так старомодно!), какие-то сувениры; на стенах висели постеры и пришпиленные цветными кнопками блокнотные листки с рецептами; на подоконнике валялись журналы, газеты, исписанные тетрадные листы, какие-то счета и, кажется, ноты. Посередине массивно возвышался круглый голубой, присыпанный мукой стол, на котором был раскатан большой кусок теста; вокруг стола – несколько голубых же стульев с высокими резными спинками, у окна – цветастый диванчик. Плита и стеклянная дверца духовки были запачканы свежими брызгами жира и уже подсохшими остатками какой-то еды; пестрый кафель над раковиной и плитой тоже кое-где блестел желтоватым жирком: на этой кухне много и часто готовили и, судя по запаху, которым встретил меня этот дом, вкусно ели.

Наша с Ирой кухня была стерильна: мы ели в основном то, что приносили безымянные курьеры из службы доставки. А по выходным мы ходили в кафе. После таких ужинов не оставалось никаких следов. Как и от тех фильмов, на которые водила меня жена. Кажется, в моей жизни была только пустота, сияющая чистотой кухонной керамики и белизной дна картонной коробки из-под попкорна.

– Вы ведь поможете мне? Вообще я почти все успела, осталось кое-что нарезать. Антон написал мне, что придет с тобой, и я поняла, что нужна еще одна пицца, – она что-то еще говорила, сперва споласкивая под краном ладони, потом – деревянную доску, шампиньоны и какую-то зелень. Ее руки были усыпаны веснушками.

Антон ловко нарезал помидоры, наклонившись над круглым столом, а мне сказал ждать, когда Аня мне тоже что-нибудь даст.

– Держи, – она протянула мне пучок зелени и посмотрела на меня, кажется, с любопытством.

Глаза у нее голубые и родинка возле правого, а в уголках – мелкие морщинки. Наверное, она часто улыбается. Я представил, как мы смотрим какой-нибудь фильм, сидя на моем диване: я её обнимаю, а она улыбается, отчего морщинок у глаз становится больше, а она – красивее…

– У нас жарко. Сейчас окно открою, а то я тут со своей духовкой…

Я молча взял доску и уткнулся куда-то в стол:

– Резать мелко?

– Да, помельче, – донесся до меня ее голос уже откуда-то сзади. – Это базилик, – добавила она.

«Базилик вымыть и дать просохнуть. Выложить на блюдо, чередуя кружки помидора и моцареллы, – вспомнил я рецепт итальянской закуски, которую готовили в одном из тех кулинарных шоу, что я иногда смотрел по вечерам, пока Ира занималась английским. Мне нравилось, как участники что-то режут, жарят, варят и тушат, находят в этом какой-то смысл; как у них получаются красивые и аппетитные блюда, как эти люди смеются и похлопывают друг друга по плечу.

Антон дотронулся до моего плеча и легонько сжал его:

– У Ани получается очень вкусная пицца. Гораздо вкуснее, чем во всех этих доставках.

Запищала духовка, а уже через мгновение Аня поставила на стол возле плиты противень, на котором румянилась и источала аромат горячего теста, поджаренных грибов, чеснока и чего-то пряного (базилик?) большая пышная пицца с не идеально ровными, но идеально поджаристыми краями.

– Так, ребята, давайте быстренько раскидаем все, что нарезали, на тесто, запихаем его в духовку и сядем есть, – скомандовала Аня и начала намазывать на будущую пиццу густой красный соус. И мы выкладывали кругляшки помидоров и жирной пахучей салями, сыпали мелко нарезанный базилик и какие-то сухие травки, оливки и грибы, украшали половинками ярко-красных черри (мякоть с семечками удалить!) и терли пармезан. В конце Аня достала какую-то штуку, похожую на кисточку, макнула ее в оливковое масло и дала мне «слегка сбрызнуть, чтобы лучше подрумянилось».

Потом мы сели за стол, и сквозь уютное желтое окно духовки я смотрел, как тает, отдавая свои соки начинке, белая кудрявая шапка этого благороднейшего из сыров.

Ире я отдал, мне казалось, все. Мы поженились сразу после института: ее родители настаивали, я был не против, а ей хотелось еще одно красивое платье. Ей постоянно чего-то хотелось: одна работа, другая, курсы, тренинги, командировки… она все время куда-то бежала, с кем-то созванивалась, переписывалась, назначала встречи и встречалась. Сначала она и меня постоянно звала куда-то: во вторник – на лекцию (очень крутой коуч), в среду – на выставку (там будут нужные люди), в четверг – на концерт (надо поймать директора группы), в пятницу – в бар (с ребятами давно никуда не выбирались). К выходным у меня уже не было сил, но Ира не могла «весь день тупо проваляться на диване», поэтому мы шли в кино. Ей хотелось успеть везде, а мне – чтобы меня оставили в покое и я мог, наконец, просто почитать книгу. На моем старом зеленом диване, который она все порывалась выбросить и называла его «колхозным», как, впрочем, и все, что не было черным, белым или серым. У меня была очень стильная и насыщенная черно-бело-серая жизнь.

В жизни не ел такой вкусной пиццы. Мы откусывали, обжигаясь, от больших сочных ломтей; смеясь, подхватывали губами начинку, норовящую упасть с куска, и с наслаждением пили прохладное красное вино, которое мы с Антоном купили в магазине напротив нашей редакции.

Было уже поздно, и мы боялись не успеть до его закрытия. Ира написала, что идет куда-то «с девчонками», поэтому домой мне не хотелось, и я просто сидел в кабинете, пока не пришел охранник и не пригрозил закрыть меня в здании на ночь. У лифта я наткнулся на Антона, который работал в соседнем отделе. Мы с ним почти не пересекались по делам, поэтому и не общались особо, так – привет-пока.

– Все нормально? – поздоровавшись, спросил он.

Я глупо улыбнулся и почему-то ответил честно:

– Не знаю.

– Пойдем пройдемся, – сказал Антон, и мы пошли в магазин. Я не помню точно, что я ему говорил – кажется, рассказывал про диван, про ее друзей и что-то еще. Антон слушал, кивал, медленно продвигаясь вдоль винных полок и разглядывая бутылки (где у них тут Грузия?), а я плелся рядом. Потом мы стояли в очереди, а он шутил и смешно изображал нашего главреда. Кажется, я даже смеялся.

Смеялась она чудесно. Мы сидели за столом, и Антон рассказывал, как они путешествовали летом по Италии, и Аня учила хозяина одного из отелей готовить пиццу по ее рецепту.

– Не правда, все было не так! – смеялась она, чуть запрокидывая голову назад – так, что я видел голубую жилку, которая тянулась по ее шее от самого подбородка.

Я представил, как она опускает свою диковинную кисточку в масло и протягивает ее огромному усатому итальянцу в клетчатой рубашке: «Сбрызните, чтобы лучше подрумянилось». А потом заливисто смеется, запрокидывая голову и обнажая пульсирующую голубую жилку на длинной белой шее.

Антон посмотрел на меня со смесью жалости и понимания, и я, смутившись, отвернулся. Ира часто говорила, что у меня «всегда на лице все написано».

Наверное, поэтому она перестала меня звать сначала на выставки и лекции, потом – на концерты и посиделки с ее друзьями, а в последнее время даже в кино она ходила без меня.

– Ты же опять будешь сидеть недовольный, – говорила жена, натягивая идеально черную водолазку, которая была довольно тесной, поэтому Ире приходилось снова расчесывать и приглаживать свои и без того гладкие смоляные волосы. – Я позвала Оксану.

– Когда ты вернешься?

– Не жди… и поешь без меня… мы зайдем куда-нибудь.

Она уходила, оставляя в квартире меня и резковатый запах духов. Иногда мне казалось, что я был ее аксессуаром, такой деталью образа, вроде маленькой собачки. Просто на собачью шерсть у нее была аллергия, а у меня шерсти не было.

– Мы хотели завести собаку. Даже в приют ходили, – сказал Антон.

– Но что-то пошло не так, – рассмеялась Аня.

– Сложно выбрать. Их так… много.

Что-то изменилось в их поведении. Появилась какая-то едва уловимая, неловкая нежность в их взглядах и движениях.

Мы начали уже вторую бутылку вина, когда я решился спросить:

– Как вы познакомились? – на самом деле мне было интересно узнать об Ане больше.

– Антон как-то привел свою маленькую племянницу ко мне в студию. Я преподаю фортепиано…

– На самом деле она очень хороший музыкант, а в студии – только по субботам, – перебил Антон.

– Мне нравится, – пожала плечами Аня. – Я думаю взять еще несколько ребят.

– К ней уже очередь, – похвалился Антон востребованностью своей жены.

– По крайней мере, в этом есть смысл… и потом … если мы хотим завести собаку, мне надо завязывать с гастролями и этим графиком…

– Или не собаку, – улыбнулся Антон жене и дотронулся до ее руки. Они смущенно примолкли, а я почувствовал себя чужаком, которому не было доступа в это поле, образовавшееся вокруг них и надышанное ими. Это длилось всего секунду, потому что Аня будто бы поняла мое состояние и поспешила с вопросом:

– Ну что, еще одну разрежем?

Мы с Антоном шумно обрадовались:

– Ну, конечно!

Конечно, я не сразу ответил Ире, когда на следующее утро она прислала смс, в котором спросила, где я. Я был уже в поезде, который вез меня… я пока и сам не знал точно – куда. Прежде, чем ответить ей, я сходил за чаем (– Сахар? – Нет, спасибо. – Я принесу), зачем-то умылся, вернулся в купе, полистал в телефоне нашу с ней переписку и стал смотреть в окно. Забавно, если фокусироваться на каком-то одном предмете – например, на дереве – то будешь, вертя головой, постоянно смотреть назад, а если сосредоточиться на неопределенности где-то впереди, то все, мимо чего ты проносишься, сгладится в одну размытую декорацию.

Я написал Ире, что договорился об удаленке и уехал. И попросил прощения. Наверное, за то, что больше не хотел смотреть назад. Она не ответила.

***

Я расплатился с таксистом (хотя разбитая шестерка мало походила на такси) и вылез из машины. Дыхнуло жаром: солнце палило, не смотря на то, что по календарю была еще весна. Я в нерешительности огляделся: с одной стороны ухабистой дороги была все та же степь, через которую мы так долго тряслись от самой станции, с другой – тропинка, петляющая по травянистому холму к невысокому симпатичному дому, окруженному неровным, кое-где покосившимся частоколом, выкрашенным в приятный зеленый цвет. Чуть дальше, за домом, угадывались еще какие-то деревянные строения. Сладко-тягуче пахло навозом и пряным разнотравьем. Захотелось парного молока.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.