Ольга Володарская
Жена Синей Бороды

© Володарская О., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Город Ольгино N-ской области. Наши дни

Директор Ольгинского краеведческого музея Роднина Елена Сергеевна распахнула двери выставочного зала, впуская группу школьников. Ребятишки, галдя и толкаясь, ввалились в помещение и растеклись по нему, чтобы рассмотреть экспонаты. Мальчиков больше всего интересовали ружья, девочек – веера, гребни, сумочки и прочие дамские мелочи, аккуратно разложенные на дне старинного сундучка. Дождавшись, когда дети немного удовлетворят свое любопытство, Елена Сергеевна громко хлопнула в ладоши, привлекая к себе внимание. Как только мордашки повернулись в ее сторону, она заговорила:

– А теперь, ребята, посмотрите на портрет. – Елена Сергеевна указала рукой на картину, висящую на стене. На ней был изображен тучный бородатый мужчина в парадном сюртуке и при ордене. – Это Федор Григорьевич Егоров. Известный в прошлом фабрикант. Миллионер и меценат. Именно ему когда-то принадлежал этот дом. Здесь у Федора Григорьевича была дача…

Ребятишки без особого интереса посмотрели на картину. От Елены Сергеевны не укрылось это равнодушие, но она все равно продолжила рассказ:

– Федор Григорьевич, ребята, гордость нашего края! Благодаря ему Ольгино из захолустного поселка превратился в город с развитой промышленностью. Ведь именно он построил обе мельницы, на которых сейчас трудятся ваши родители… – Она перешла от портрета к окну, из которого открывался дивный вид на реку. – И церковь, – Елена Сергеевна указала на сверкающий в солнечном свете купол, – тоже на деньги Егорова возведена. А еще больница, столовая, школа. И это только в нашем городе! По области же насчитывается около двух десятков зданий…

Ее страстную речь неожиданно прервала худенькая белобрысая девчушка. Широко распахнув голубые глаза, она с любопытством пискнула:

– А правда, что он своим любовницам дома дарил?

– Что? – опешила Елена Сергеевна.

– Мне бабушка говорила, что улицу Первомайскую раньше улицей Любви называли. Потому что Егоров на ней своих бывших любовниц селил…

Услышав это заявление, мальчишки захихикали, а девочки все как одна воззрились на портрет Егорова – теперь в их взглядах читалась явная заинтересованность.

– Федор Григорьевич помогал своим работницам… – проговорила растерянная и немного смущенная Елена Сергеевна. – Приданое давал. От широты души.

– А еще бабушка говорила, – не унималась девочка, – что у Егорова было пять жен. И все они померли молодыми…

– Только три. Пятерых ему бы не позволила иметь церковь…

– И че, правда все померли? – подключился к беседе конопатый мальчишка, со смаком жующий шоколадное печенье в яркой обертке.

Роднина беспомощно посмотрела на сопровождающую ребят учительницу. Она не могла понять, почему их волнует лишь грязное белье Егорова, а до его свершений, его личности им нет никакого дела.

– Не померли, а умерли, – поправила мальчика учительница. А потом, заметив растерянный взгляд Елены Сергеевны, решила помочь ей, сменив тему.

– Я слышала, Егоров в этом доме принимал министра финансов графа Х.? – спросила она. – Это правда?

– Да. Граф был приглашен губернатором на открытие Промышленной ярмарки. Но по дороге из Москвы в N-ск сделал остановку в Ольгино. Он очень уважал Федора Григорьевича. И именно он выхлопотал для него звание коммерции советника…

Елена Сергеевна хотела еще упомянуть об ордене, врученном Егорову самим императором, но тут белобрысая всезнайка опять подала голос:

– А от чего его жены померли… то есть умерли?

– Ира, перестань! – прикрикнула на нее учительница. – Это вам не ток-шоу «Пусть говорят»! Это лекция по краеведению…

Девочка надула губы и отошла в дальний конец зала. И только Елена Сергеевна собралась продолжить рассказ, как до нее донесся возбужденный Ирин возглас:

– А вот портреты его жен! Смотрите!

Дети ринулись на зов. Даже мальчики не остались в стороне – подлетели к портретам (увеличенным и вставленным под стекло фотографиям) и начали внимательно их разглядывать.

– Первая страшная, – поделился своими наблюдениями мальчик с печеньем. – Вторая ничего. А третья просто супер! На какую-то артистку похожа… – Он вытер перепачканный шоколадом рот рукавом и добавил: – И че она за этого старика замуж пошла?

– Из-за денег, – поделилась своими богатыми знаниями Ира. – Мне бабушка рассказывала, что она бедной была, а Егоров миллионер. Вот она за него и вышла.

– А когда сам Егоров умер? – спросил кто-то из ребят, но не у Елены Сергеевны, а у всезнающей одноклассницы.

– В революцию погиб. Его взбунтовавшиеся рабочие убили.

– Его убили мародеры! – гневно воскликнула Роднина. – Пьяные ублюдки! Они ворвались в этот дом, чтобы грабить… Федор Григорьевич попытался дать им отпор, но кто-то ударил его сзади по голове обухом топора! Этот удар был смертельным… – Она перевела дыхание и тихо закончила: – Тело Егорова обнаружили только два дня спустя. И спешно захоронили его на ольгинском кладбище, не поставив на могиле даже креста…

– Но теперь на ней очень красивый мраморный памятник, – включилась в разговор учительница. – И все благодаря Елене Сергеевне, которая в течение пяти лет выбивала деньги у администрации…

– А тех отморозков, что Егорова порешили, посадили? – живо поинтересовался хулиганистого вида мальчишка, до сего момента не проявлявший интереса к теме обсуждения.

– Нет. Свершив свое черное дело и вытащив из дома все, что можно, они сбежали. А так как в то время была страшная неразбериха – революция, сами понимаете, смена власти, – то они легко затерялись на просторах страны! Да и не искали их особо. Не до того было…

Тут ее рассказ опять был прерван звонким девчачьим голоском.

– А почему у двух первых жен поставлена дата смерти, а у третьей нет? – спросила пухленькая девочка, стоявшая все это время под портретами. – Она что, еще жива?

– Вряд ли. Скорее всего, ее убили в тот же день, что и Егорова. Дело в том, что она тоже была в доме, когда бандиты ворвались в него… Но труп Федора Григорьевича был обнаружен, а ее нет! Поэтому точная дата смерти Арины Алексеевны Егоровой не известна…

– И куда ее труп делся?

– Скорее всего, молодую женщину похитили – увели с собой, а только потом убили…

– Похитили, чтобы изнасиловать, понятно, – со знанием дела изрекла толстушка.

Услышав сие заявление из уст второклассницы, Елена Сергеевна покраснела и растерянно замолчала. Мальчишки вновь захихикали, а девочки с пониманием закивали. Тут на передний план выступила Ирочка и открыла свой маленький ротик, чтобы выдать очередной сногсшибательный факт, поведанный бабушкой, но учительница, которой надо было поскорее бежать домой, чтобы кормить мужа обедом, решительно скомандовала:

– А теперь, ребята, быстро переходим в другой зал. Там чучела животных. Лис, волков и даже лося.

Это заявление произвело фурор, мгновенно вытеснив из детских голов мысли о Егорове и его женах. Даже не обернувшись на картины, так их интересовавшие еще минуту назад, ребятишки хлынули в другой зал. И только конопатый мальчик все стоял у портрета Арины Егоровой, пытаясь вспомнить, на кого она похожа…

Не вспомнил. Как ни старался.

Тяжко вздохнув, мальчишка закинул в рот последнее печенье (диковинное, привезенное родственниками из-за границы), быстро прожевал его, а яркую обертку скомкал и воровато швырнул за какую-то статую полуголой тетки с вазой в руке. После этого он присоединился к своим одноклассникам, очень надеясь, что директриса не заметит брошенного им мусора.

Она и не заметила. Как и никто другой, кроме уборщицы тети Вали, которая вечером, ругаясь и охая, выметала обертку из угла. Перед тем как бросить бумажку в мусор, она развернула ее, чтобы посмотреть, что за вкуснятину едят нынешние школьники – ей, больной пенсионерке, доходов хватало только на лекарства и самые дешевые продукты по акции. Разгладив глянцевую упаковку, тетя Валя обнаружила, что детишки нынче лакомятся импортным печеньем, облитым шоколадной глазурью. Эти самые печеньки и были изображены на обертке. Прямо под портретом какой-то красивой барышни в старинном одеянии и надписью на английском, которую тетя Валя с горем пополам прочла («Lucky»), но не смогла перевести. Однако она поняла, что так называется фирма, производящая чудо-печенье, а ретродевушка является ее лицом. Только она почему-то совсем на иностранку не походила. Больше на русскую… Причем конкретную русскую… Артистку, что ли?

Так и не вспомнив, кого ей напомнила девушка с обертки, тетя Валя швырнула мусор в мешок и, взвалив его на плечо, побрела к двери. Но всю дорогу бубнила про себя: «Где же я ее видела? Ну где?» Ответ тетя Валя могла получить тут же – если бы хоть раз обернулась. Ибо на стене, где были развешаны изображения егоровских жен, имелся в точности такой портрет, какой она совсем недавно видела на обертке печенья.

Арина Алексеевна Егорова, последняя жена Федора, пропавшая без вести в 1917 году, вот кто был лицом американской фирмы «Lucky», производящей разнообразные мучные изделия, в том числе печенье всевозможных сортов. И самым популярным ее продуктом был тот, который с таким удовольствием ел конопатый мальчик: «Lucky Arina» – «Счастливая Арина».

Часть первая. Арина
(1889–1910)

Глава 1

Стоял май. Тот чудный солнечный месяц, когда листва брызжет сочной зеленью, сады утопают в цвету, а небо чистое, словно родниковая вода.

Арина сидела на широком подоконнике и с высоты третьего этажа наблюдала за жизнью на набережной. Было воскресенье, и люди, нарядные и веселые, гуляли по улице, катались в открытых экипажах, ели мороженое господина Кука, американца, державшего по соседству кондитерскую. Особенно Арине нравилось разглядывать наряды дам и отмечать при этом, что платье, в которое ее сегодня нарядили, нисколько не хуже, чем у них. Она спрыгнула с подоконника и подбежала к большому зеркалу, висящему на стене. Оттуда на нее смотрела хорошенькая девчушка с золотыми локонами и смеющимися серыми глазами, одетая в чу`дное голубое платье из шифона – узкое до талии и пышное от нее. Из-под подола выглядывали кружевные панталончики, носочки были белыми, а туфельки, заказанные в самом Париже, синими. В волосах, забранных в два хвоста, красовались искусственные незабудки.

Арина заливисто рассмеялась и бросилась к противоположному окну. Вид из него был еще интереснее: по Волге, величественной и неторопливой, плыли грузовые суда, тяжелые баржи, небольшие прогулочные катера, на берегу стоял древний кремль, а на холме, там, где река делала изгиб, возвышалась белокаменная Рождественская церковь, построенная еще при деде Арины.

В этот дивный ясный день Арине исполнилось шесть. Ее нарядили, немного покормили… Чуть-чуть, чтобы не испортился аппетит… И позволили подождать папу в ее любимой бальной зале. Почему девочке так нравилось именно это помещение, не знал никто, кроме отца, которому Арина под страшным секретом призналась. Кроме широких подоконников, с которых можно наблюдать жизнь города, в зале было множество зеркал в золотых рамах, картин, огромных напольных ваз, а еще мраморный пол, лепной потолок и гигантская хрустальная люстра, вся переливающаяся даже будучи незажженной. И все это великолепие напоминало девочке о дворце сказочного короля, в котором она никогда не была, но мечтала оказаться. Стоило ей остаться одной в комнате, как она, напевая себе под нос, начинала вальсировать по залу, останавливаясь у зеркал и представляя, как будет танцевать, когда вырастет, на балу у императора. Вот и сейчас, не выдержав, она зажала подол своего платья в ладошках и закружилась под звуки вальса, доносящиеся с улицы через открытую балконную дверь.

Чудное-чудное утро! Она обожала дни своего рождения не только потому, что ее наряжали в лучшие платья и заказывали у господина Кука гигантский торт с лебедями, но и потому, что этот день папа посвящал только ей. Обычно они выходили из особняка после торжественного обеда, который давали в их доме по случаю праздника, немного шли пешком, потом садились в коляску, запряженную неизменно тройкой белых коней, не спеша ехали по набережной – при этом все смотрели на них: кто-то здоровался, кто-то просто улыбался, – и махали прохожим, а вволю накатавшись, заворачивали в сторону парка и там выходили, садились на лавочку около фонтана и кормили голубей. Каждый раз после того, как этот чудесный день заканчивался, Арина с замиранием сердца начинала мечтать о следующем. Сегодня же все было еще впереди, и девочка, сгорая от нетерпения, ожидала момента, когда папочка пригласит ее к гостям, перед которыми она должна присесть в реверансе и сказать «добрый день», а после, примерно через полчасика, они отправятся на прогулку.

Арина отложила сумочку с хлебом для голубей, которую ей приготовила няня, расправила платье и степенно села. Теперь она взрослая – ей шесть! Надо учиться себя вести, ведь скоро она станет девушкой и ей придется искать себе мужа, а невоспитанным дамочкам хорошие мужчины не достаются. Так говорила няня, и ей Арина верила.

На лестнице раздались шаги. Девочка решила, что это за ней послана горничная, дабы отвести к гостям, и приосанилась еще больше.

Дверь отворилась. В комнату вошел папа в сопровождении неизвестной женщины в строгом сером платье.

– Папочка! – взвизгнула Арина, тут же забыв о том, что стала степенной дамой.

– Детка, – отец ласково чмокнул дочь в лобик и представил: – Познакомься. Мадам Фурше, твоя гувернантка.

– Добрый день. – Арина отдала дань вежливости и даже присела в реверансе, но была недовольна тем, что папа испортил такой прекрасный день. Она знала, что скоро приедет какая-то француженка обучать ее наукам и манерам, но не думала, что это случится так скоро.

– Здгаствуй, – прогнусила мадам и улыбнулась. Арина, которой новая знакомая сначала совсем не понравилась, сменила гнев на милость, увидев, как задорно блестят глаза у женщины, когда она улыбается.

– Мы пойдем к гостям? – нетерпеливо спросила девочка, ей так хотелось вырваться поскорее на улицу.

– Нет. Сегодня особенный день. У меня для тебя сюрприз.

Арина испуганно отстранилась; ей подумалось, что гувернантку привели неспроста и что раз теперь она взрослая, ей не позволят кататься в коляске и кормить голубей, заставят зубрить математику и французский.

– Мадам Фурше, можно я начну учиться завтра? А сегодня…

– Дедка, занимагтся мы начнем с понедегника. А сейчас развлегкайтесь, – мадам блеснула на прощание мелкими зубами и вышла. Арина с папой остались вдвоем.

– Твои гости ушли?

– Нет, они ждут нас внизу, в саду.

– Они едут с нами? – Арина не сдержала разочарования – им никогда еще не мешали посторонние в день ее рождения.

– И да, и нет. Я сказал, что у меня для тебя сюрприз, и мои друзья помогли его подготовить. Пошли.

– Хлебушек брать? – Любопытство взяло верх, и Арина, которая сначала хотела закапризничать и настоять на путешествии вдвоем, послушно последовала за отцом.

– Возьми, если хочешь. Голубей и там предостаточно.

Они спустились по мраморным ступеням, держась за руки. В холле было светло из-за врывающихся в окна и распахнутую дверь солнечных лучей, которые не только озаряли мраморный пол и белые стены, но и играли на позолоте люстр и ручек. Арина, очень гордая оттого, что идет с таким нарядным и красивым господином, как папа, и еще больше оттого, что он и его серьезные друзья специально для нее приготовили сюрприз, прошагала к выходу.

У ворот их ждал экипаж, запряженный, как всегда, тройкой белоснежных лошадок. Чуть поодаль стояло еще несколько, правда не таких нарядных, и в них сидели важные господа со своими женами – уезжающие гости. Увидев именинницу, мужчины приветственно сняли шляпы, а дамы закивали и засюсюкали. Арина громко со всеми поздоровалась, залезла, не без папиной помощи, в коляску и велела кучеру трогать.

Процессия отправилась. Ехали недолго. Арина даже не успела насладиться зрелищем бурлящей набережной, но заметила, что сегодня людей непривычно много и все они слишком возбуждены и приодеты, даже для воскресенья. К тому же самоходных экипажей, которых в городе было не так уж много, попадалось больше, чем обычно.

– Ты заметила, что сегодня все веселятся? – Папа наклонился к самому уху дочери, ибо из-за шума проносящихся мимо экипажей было ничего не слышно.

– А почему?

– Потому, что на подарок, который я приготовил для тебя, придет смотреть весь город.

– Но ведь он для меня. Значит, мой. А не ихний. – Арина надула губки. Лучше бы они поехали кормить голубей.

– Не ихний, а их. Потом, ты же большая, ты должна понимать, что если даже подарок предназначается тебе, это не значит, что другие не могут им пользоваться.

– Как это?

– Вот, например, торт, который мистер Кук тебе дарит, ты же его не съешь одна, правильно?

– Я им угощу тебя, няню, ребят, даже Глашу, которая мои платьица стирает.

– Правильно.

– Но торт я одна просто не съем, я лопну, а вот туфельки, которые ты мне подарил, – она подняла ногу, – я никому не дам. Они же мои.

– Верно, детка. Но на пять лет какой ты получила подарок?

– Лодочку, – вспомнила Арина и тут же захотела опять на ней покататься, но, чтобы это сделать, надо было ехать в деревню.

– И ты на ней катала и меня, и няню, и ребятишек деревенских.

– Лодочка большая. В ней для всех места хватит.

– Вот. А то, что я приготовил сегодня для тебя, такое большое, что в нем поместится…

– Целый город? – у Арины возбужденно заблестели глаза.

– Целый не поместится, но пятьдесят человек запросто. А потом еще столько же. И еще сколько захочешь.

– Это пароход?

– Нет. Это сюрприз. – Папа дернул Арину за нос и прибавил: – Потерпи, почти приехали.

Арина обреченно вздохнула и притихла. Народу стало еще больше, а чем дальше они продвигались к центру города, тем многолюднее становилось. На столбах висели плакаты, на которых разноцветными буквами было что-то написано, но именинница не знала – что, она пока не умела читать. Кругом сновали наряженные в скоморошьи костюмы лотошники, бегали дяди с тяжелыми фотоаппаратами, то здесь, то там раздавалось пение под гармонь. Словом, суета стояла невообразимая.

Когда главная кремлевская башня показалась из-за холма, процессия остановилась. Все вышли. К ним тут же подбежал полицмейстер с пышными усами и отрапортовал папе, что все к торжеству готово. Арина, правда, не до конца поняла, к какому, но виду не подала и важно прошествовала за молодым полицейским, которому поручили препроводить девочку к ее месту.

Главная площадь была запружена людьми. В центре ее стоял небольшой помост, вокруг него несколько рядов лавок, на которых уже разместились важные господа и дамы, все остальные стояли, тесно прижавшись друг к другу и норовя вырваться вперед, поближе к полицейскому оцеплению. Арину разместили в первом ряду, и она отметила, что из сидящих здесь она единственный ребенок.

Забили часы на главной кремлевской башне. Все как по команде притихли и стали внимательно следить за человеком, взошедшим на помост. Арина его узнала. Это был господин Зославский, вице-губернатор и папин друг.

– Дамы и господа, сегодня знаменательное событие для нашего города, ибо именно в этот день мы приобщились к цивилизации, благодаря какому чуду техники, вы все знаете, – и он показал на транспарант, висящий над трибуной, – и говорить за это спасибо мы должны прежде всего нашему губернатору Барышникову Алексею Ананьевичу, который нашел субсидии… А впрочем, он вам сам расскажет. Ему слово!

Зославский отошел, похлопывая, а ораторское место занял стройный невысокий мужчина с вьющимися русыми волосами. Он показался Арине здесь самым красивым. Потому что это был ее папа.

– Господа. Спасибо за аплодисменты. Отдельная благодарность моему заместителю. Как я нашел субсидии, я вам рассказывать не буду, это неинтересно. И вообще говорить много не стану. Скажу лишь одно. Благодарить за все вы должны мою дочь, ради которой я все это затеял. Моей девочке сегодня исполнилось шесть лет, я ее поздравляю и дарю… Аринушка, вот сюрприз, о котором я говорил. – Он показал рукой куда-то в сторону.

Толпа расступилась, но все равно Арине не было видно, поэтому она встала на лавочку, в который раз за сегодня забыв о правилах хорошего тона. Теперь перед ее взором предстали не только речной откос, крепостная стена и отряд конников, но и гудящий, тарахтящий, бумцающий, передвигающийся по рельсам, но без шпал, разукрашенный и завешанный гирляндами цветов поезд.

– Я дарю тебе, Арина, это чудо техники – трамвай!

Глава 2

Четыре года спустя

Был канун нового, 1900 года. В доме Барышниковых весь день царила предпраздничная суета, но к вечеру все дела были завершены. Лестницы устлали коврами, позолоченные ручки натерли до блеска, китайские вазы наполнили живыми цветами, по стенам, кроме портретов хозяев и императора, развесили гирлянды, а торт, огромный, шестиярусный, уже привезли на тройке и вкатили в дальнюю комнату, подальше от глаз.

Арина сидела, как всегда, на подоконнике и смотрела в окно. На улице было темно и морозно. Обычно многолюдная набережная теперь была пустынна, только иногда вдоль домов скользили сани, и видно было, как изо рта седоков валит пар. Желтые фонари, вокруг которых кружили снежинки, были покрыты инеем, как и деревья в саду, и ограда.

Очень приятно было, сидя в тепле, смотреть на обледенелую улицу, закутанных до носа одиноких прохожих. Арина почти слышала, как снег поскрипывает под их ногами и вжикает под полозьями саней. Из противоположного окна вид открывался гораздо интереснее, но девочка не подходила к нему. Она знала, что там с визгом и гиканьем на санках скатываются с горы детишки, но папа ее туда не пускал, потому что это было опасно – можно провалиться под лед или сломать шею. Арина все понимала, но ей хотелось хотя бы разок съехать с откоса, проскользить по льду и закончить путешествие, ткнувшись носом в огромный сугроб.

Арина посмотрела на гигантскую елку в центре комнаты, увешанную гирляндами и разноцветными шарами, которые привезли специально из Германии. Папа говорит, что у бедных детишек, которые катаются с горы, таких чудес нет, как и подарков, и бального платья. А вот у нее даже есть свой трамвай! С того памятного дня рождения прошло почти четыре года, Арина стала совсем взрослой и начала понимать, что чудо техники совсем не ее, а города, но она знала, что пуск трамвая приурочили по настоянию папочки специально к ее дню рождения. С тех пор они всегда катались на нем в ее праздник, а уже потом отправлялись в парк и делали то, что обычно.

Дверь отворилась. В комнату бесшумно вошла мадам, у которой с воспитанницей сложились прекрасные отношения.

– Догогуша, не ходиде кхуасан? – Гувернантка была приверженкой своей национальной кухни, поэтому мистер Кук, тайно влюбленный во француженку, научился печь круассаны и сдобные ванильные булочки, которые присылал ей ежедневно.

– Нет, спасибо. Я подожду торта. Говорят, он украшен не только лебедями, но и мишками, и зайцами.

– Кгто пгоговорился? Няня?

– Нет, сам мистер Кук. – Арина знала, что на него мадам сердиться не будет.

– Ну хогошо. Ступай переодевагца. Ского пгиедет авто.

– Я не люблю машин, там плохо пахнет.

– Зато там тепло.

– Мадам, вы делаете успехи. Ваш русский стал очень хорош.

– Лиса, а не дегочка. – Мадам Фурше приобняла воспитанницу, она ее обожала. Да и разве можно было не любить такого милого ребенка?

Арина спустилась к себе в комнату. На кровати уже был приготовлен ее праздничный наряд. На этот раз он был серебристо-голубым. Платье из атласа, по последней французской моде, чулки, сапожки, накидка, отороченная и подбитая голубой норкой, а еще сумочка и веер из страусовых перьев. Девочка оделась, не без помощи няни, стараясь не испортить прическу, и подошла к зеркалу. За эти годы она сильно вытянулась, похудела. Но щеки оставались по-детски пухлыми и румяными. Волосы сильно отросли и теперь доходили до талии. Но сегодня их убрали в высокую прическу и украсили гребнем с каменьями, папа говорил с какими, но она забыла.

Арина присела на дорожку. Поистине сегодняшний день нисколько не хуже праздников ее рождения. С утра ей разрешили присутствовать при подготовке угощения, потом при уборке, она даже натерла одну золотую ручку. После обеда, устроенного в доме вице-губернатора для детей, они с мадам ездили на Нижнюю набережную, где был возведен ледяной дворец. Теперь же они с папой отправляются на балет «Щелкунчик», после которого в их доме будет бал. Арине разрешили на нем не только поприсутствовать, но и на правах хозяйки встречать гостей. Вот уж весело будет!

В дверь постучали.

– Папочка, входи.

– Моя красавица готова? – Отец, как всегда элегантный, вошел в комнату.

– Да. Но скажи, мне накидку надо будет снять в театре?

– А ты не хочешь?

– Я хочу ее вывернуть. С изнанки такой красивый мех, потом все подумают, что у меня две накидки.

– Форсунья ты моя. Делай как хочешь. Но мне кажется, что так очень красиво.

– Правда-правда?

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Ну… – Арина задумалась, прикусив палец. – Про трамвай ты немного приврал.

Отец засмеялся удивленно – как он не заметил, что его чадо уже серьезное, не по-детски развитое существо. Он взял дочь за руку, как делал обычно, и повел на улицу, к стоящему у ворот автомобилю.

В машине ехали молча. Арина думала о маме, вернее, об ее отсутствии. Как бы ей хотелось, чтобы у нее, как у всех, были оба родителя, но ее мама умерла при родах, а второй раз папа почему-то не женился. Она постоянно порывалась спросить почему, но не решалась, хотя сегодня можно бы попробовать.

Девочка с любовью посмотрела на отца. Такой красивый и добрый, наверное, пользуется большим успехом у дам. Правда, в последнее время он стал каким-то нервным и немного постарел. Арина всегда знала, что папочка далеко не юноша – ему в этом году исполнилось пятьдесят, но из-за хрупкости, гладкости румяного лица и невинности глаз ему нельзя было дать больше тридцати семи. Арина знала, что виноваты в этих изменениях не только годы, но и переживания. Хотя жили они по-прежнему весело и богато, но девочка, подслушав разговор мадам с мистером Куком, узнала, что у папочки неприятности. Они говорили о каком-то скандале и финансовом крахе – это Арина хорошо запомнила, хотя слово «финансовый» ей пришлось повторять несколько раз про себя.

Как ни странно, Алексей Ананьевич думал о том же. Даже в праздничный день он не мог выкинуть из головы горькие мысли. Ему конец! Скоро он останется без поста, без денег, без уважения. Конечно, по миру не пойдет, и должность какую-никакую дадут, но такого житья, как пару лет назад, у него уже не будет.

Родился Алексей в знатнейшей и богатейшей семье N-ска. Его отец был самым знаменитым губернатором в истории города, мать – не очень дальней родственницей самих Романовых. Их уважали, любили, им завидовали. Благосостояние семьи было непоколебимо, потому что держалось на фундаменте из золота. Десяток приисков на Урале давал огромный доход, а были еще сеть антикварных магазинов, пятнадцать домов, шесть деревень, мануфактуры и много-много всего.

У Барышниковых народилось четверо детей, двое из которых умерли. Остались старший Алеша и младшенькая Мими. Жила семья в прекрасном особняке на Верхне-Волжской набережной, построенном еще отцом Анания. Дом был добротным, но скромным, и это не нравилось маленькому Леше. В то время как в их семье чрезмерная роскошь не приветствовалась, он страстно мечтал жить во дворце, таком, например, как у его школьного приятеля Рукавишникова, отец которого разбогател на спекуляциях зерном. Но Ананий был непреклонен – губернатор не должен бравировать своим богатством, поэтому семья его жила довольно скромно.

Алешка отца боготворил и хотел не только стать таким, как он, но и превзойти его в величии и благородстве. Он с раннего детства видел, как стараниями Анания хорошеет город, как прокладывается первый водопровод, как возводится здание Драматического театра. Когда мальчику исполнилось семь, в N-ске открылась Промышленная ярмарка, которая, по мнению губернатора, должна была повысить престиж города. И он оказался, как всегда, прав. Повысился не только престиж, но и благосостояние – улицы стали чище, открылось несколько школ и одна больница. Именно тогда, когда отец перерезал атласную ленточку на входе в Главный ярмарочный дом, Алексей понял, что хочет стать таким, как он. А может, и лучше.

Алеша прекрасно учился, усиленно занимался с репетиторами, поэтому никто не удивился, когда семнадцатилетний юноша поступил в Московский университет, на факультет международных отношений. Мама, конечно, хотела бы, чтоб сынок оставался при ней, но в N-ске в то время не было ни одного высшего учебного заведения, так что пришлось отпустить, но под опеку своих московских родственников. Пять лет пролетели незаметно. Леша был лучшим учеником, образцовым юношей – ни пьянок, ни гулянок. Родственники матушки уже присматривали выпускнику теплое местечко в министерстве и хорошую жену, как вдруг Алешка влюбился. Случилось это неожиданно для него самого, что уж говорить об опекунах, которые не знали, как оправдаться перед Барышниковыми, после того как подробности романа стали известны и им.

Избранницей студента оказалась цыганка Замира – ни красотой, ни молодостью не блиставшая, к тому же вдова при двух детях. Лицо у нее было грубое, чересчур смуглое, единственное, что красило его, так это черные горящие глаза. Именно за них он и полюбил Замиру, да еще за стать – когда она танцевала, изгибаясь своим гуттаперчевым телом, и ее черные волосы струились по узкой спине, не было женщины прекраснее. Цыганка к своему ухажеру привязалась. То, что раньше она делала за деньги, теперь дарила парню бесплатно. Но внакладе, конечно, не оставалась. Влюбленный спускал на нее все карманные деньги да еще экономил на книгах.

До поры о романе никто не знал: успеваемость Алексея не падала, а его частые отлучки объяснялись просто – повзрослел. Но когда все открылось, причем случайно (декан университета встретил студента на улице в обнимку со смуглянкой), вся семья спешно начала искать способ, как спасти юношу.

Алексей же тем временем наслаждался любовью. Он привязался не только к Замире, но и к ее деткам, которые остались сиротами после того, как их отца задрал взбесившийся ни с того ни с сего медведь-плясун. Юноша не думал уже ни о карьере, ни о престиже, он мечтал только о том, как уедет в имение, оставленное ему в наследство дедом, и заживет там с Замирой и ее детишками. Так бы, наверное, и сделал, если бы не неожиданно свалившееся предложение. Вернее, неожиданным оно было только для Алексея, родители и родственники его тщательно спланировали и выхлопотали. Парню, только закончившему институт, выпала возможность занять место второго секретаря посольства России в Праге. Должность не так чтобы престижная, но для новичка очень неплохая, к тому же в прекрасном городе, о котором Алексей давно мечтал (знал бы он, скольких трудов стоило освободить место для него именно в Пражском посольстве).

Не без раздумий Алексей согласился. Была одна загвоздка – срочно потребовалось жениться. Но и эту трудность семья взяла на себя. В спешном порядке была найдена достойная девушка – приятная, воспитанная, образованная. Правда, происхождения небезупречного (папа всего лишь мелкопоместный дворянин), но зато, в отличие от светских вертихвосток, совершенно не капризная, а главное, по-современному честолюбивая. Брак в общепринятом смысле ее мало интересовал: дети, хозяйство, чаепития с товарками – все это было так скучно для выпускницы женской гимназии, ей хотелось быть правой рукой достойного ее мужчины, помогать ему во всем, особенно что касается карьеры. Для такой Алексей оказался находкой. Они поженились.

Прага молодожена не разочаровала. Остальное – напротив. Работа скучная, рутинная. Жена хоть и умница, но нелюбимая. Круг общения узкий. Письма, написанные для Замиры, пылятся в сундуке – возлюбленная не умеет читать. И Настя никак не может забеременеть.

Тянулись годы. Он стал послом, правда, не в Чехии, а в Польше. Жена по-прежнему не могла родить, а Замира не забывалась. Заграница надоела, потянуло в родные места, особенно в N-ск. Захотелось обустроиться в родном городе, выстроить наконец дом, о котором мечтал. Так благодаря хандре он вернулся в Россию.

Алексей занял пост в министерстве внутренних дел, арендовал особняк, жену отправил на лечение в Кисловодск. Жизнь должна была наладиться. Но случилось несчастье. Папа, мама и юная Мими по пути из N-ска в Петербург попали в катастрофу. Вагон, принадлежащий губернатору, сошел с рельсов. Погибли все.

Алексей почернел от горя. Он не спал, не ел, корил себя за то, что пригласил родных к себе в гости: если бы не это приглашение, они были бы живы. Спас его указ императора, назначающий Барышникова Алексея Ананьевича новым губернатором N-ска.

…Город встретил ласково. Как же, как же, сын самого Анания. Продолжит дело папеньки, возродит захиревшую из-за экономического кризиса ярмарку, отстроит сгоревшую больницу, наведет порядок на окраинах. Алексей с энтузиазмом взялся за дела. Наконец-то появилась возможность доказать всем, в том числе себе, что достоин, что не хуже, что и сам ого-го!

Возможность представилась через год. При пожаре сгорело здание театра, построенного из дерева еще при папеньке. Помещение необходимо было искать срочно (долг перед отцом, да и сам понимал, что театр городу нужен), но такое, чтобы не хуже прежнего да чтоб на хорошем месте. И придумал Алексей передать родительский особняк в дар городу. И жест красивый, и от дома избавится под благовидным предлогом. Себе он выстроил дворец на самом крутом берегу Волги. Шикарный, в стиле барокко, со статуями, балкончиками, колоннами и прочими архитектурными изысками, не оставляющими свободным ни одного участка стены.

Город дар принял. Взаимная любовь продолжалась. В скором времени Анастасия забеременела. Неизвестно, лечение послужило причиной или счастливая мужнина звезда, но губернаторша оказалась на сносях. Алексей пребывал в эйфории шесть месяцев, пока беременность не закончилась выкидышем. Но и в столь трудный период город не оставил своего любимца – жители N-ска признали Барышникова человеком года, а губернские дворяне провозгласили почетным председателем. Алексей не остался в долгу: на личные деньги построил школу для детей из низших слоев, а под дворянское собрание выделил часть губернаторских апартаментов в кремле.

Прошло еще пять лет. Алексей Ананьевич горожанам нравился, но положения отца еще не достиг, так и остался «молодым Барышниковым», будто тень Анания витала вместе с утренней дымкой над городом. В столице Алексея ценили больше – денег на нужды губернии не клянчил, доклады посылал исправно, народ держал в узде. Хотя насчет последнего ошибались пресильно. Рабочего люда в городе было полным-полно, а условий для нормального проживания никаких, больниц всего четыре (на две сотни пациентов!), ночлежки две, школ шесть, зато пивных около ста. Вот и взбрыкивал иногда народец, но не слишком активно, так что доклады губернатор строчил смело: так, мол, и так, все спокойно, тихо, все довольны. А когда с проверкой прибыл столичный министр и, проехав в коляске по свежеотделанной главной улице, походив по новым павильонам ярмарки, не увидел ничего, кроме процветания, зауважали в Петербурге Алексея Ананьевича еще больше.

В 1888 году Анастасия забеременела вновь и в этот раз разродилась здоровенькой девочкой, сама, правда, прожила после всего несколько часов. Первые роды в таком возрасте, плюс не очень хорошее здоровье – а в результате еще одна могила на кладбище. Так Алексей остался один с ребенком на руках.

Он и не ожидал тогда, что полюбит девчушку так сильно. Но эту золотоволосую куклу нельзя было не полюбить. Ею восхищались все: и прислуга в доме, и друзья Алексея, и коллеги, и император, который проездом оказался в N-ске и отобедал в гостях у губернатора. Арина, несмотря на то что не знала ни в чем отказа, росла милой и ласковой, ни капризов, ни истерик, сплошное очарование. И вот теперь его девочке десять, а он не знает, что ждет его впереди.

Проблемы начались еще в 80-х, вместе с очередным кризисом. Первыми пострадали мануфактуры – резко упал спрос, пришлось уволить многих, сократить производство. Испугавшись трудностей, Алексей продал предприятия. И без них проживут. Через несколько лет пришло известие, что прииски истощились, а на разработку новых нужны немалые деньги, которых, оказалось, осталось не так и много. Миллионы на благотворительность, миллионы на роскошества, один дом во сколько встал, а банкеты, а наряды, а рулетка, к которой Алексей питал слабость. Пришлось продать часть недвижимости, чтобы субсидировать новые разработки на Урале, но деньги проваливались как в бездонную бочку – золотоносная жила так и не была найдена.

Алексей запаниковал. Надо было что-то делать, а что, он не знал – мир бизнеса для него, что темный лес. Очень кстати подвернулась возможность подзаработать: на реке стояло восемьдесят деревянных амбаров, хранились в которых миллионы пудов соли. По весне вода поднималась, подходила к складам, а иногда попадала внутрь и размывала соль. На этом городские чиновники (с разрешения губернатора) решили сделать деньги. Сотни пудов были тайно распроданы, в отчетности же указали – смыто водой. Прибыль поделили, оказалось, что Алексею не так много и досталось, но пришла следующая весна, и история повторилась. Скандал разразился в этом году, когда в реку было смыто двадцать амбаров, оказавшихся пустыми. Была назначена ревизия, выявившая нехватку миллиона пудов соли, началось следствие. Алексею удалось остаться в стороне, пострадали только мелкие чиновники, но слушок по городу пошел нелестный.

Отголоски «соляного» скандала докатились и до столицы. И тут оказалось, что в N-ске не так все гладко, как докладывал губернатор: и народец шевелится, и кружки тайные организовываются, и газетка появилась либеральная, а самое главное, в город уже не раз наезжал небезызвестный Ульянов-Ленин для проведения работы с местными марксистами, которых быть в N-ске просто не должно, если верить отчетам Барышникова.

Алесей доживал в роли губернатора последние деньки, он это понимал, поэтому так боялся заглядывать в будущее. Деньги какие-никакие еще имеются. Проживут. Леса обширные можно продать, несколько домов осталось, хотя не самых лучших, да и надежда на то, что золото найдется, не покидала. В городе, опять же, его уважают, Алесей планировал баллотироваться в Думу или в земское собрание и рассчитывал на успех. Как-нибудь выкрутятся. Только бы доченька ни о чем не догадалась – она должна гордиться своим отцом, как он своим.

Глава 3

Тем временем автомобиль остановился у здания театра. Народ прибывал в основном на тройках, мало кто себе мог позволить машину, а кто мог – купцы-миллионеры, – те были слишком консервативны для столь современного транспорта. Барышниковы поднялись на высокое крыльцо, вошли внутрь. Разделись. Алексей, очутившись в знакомом холле, испытал странную грусть. Где его молодость, надежды, мечты? Так много времени прошло, умирать скоро, а будто не жил еще.

– Папочка, это дедушкин дом? – Арина озиралась с любопытством, в театре она оказалась впервые.

– Да, милая. Пойдем, сейчас начнется. – Они прошли в ложу, сели. Отец раскланивался со знакомыми, Арина наблюдала с высоты за дамами, запоминала манеру держаться: сегодня ей предстоит показать всем, что она настоящая леди.

Свет потух. Зазвучала музыка. Представление началось.

Алексей наблюдал за дочкой со смешанным чувством удовольствия и тревоги. С одной стороны, он обожал своего ребенка до такой степени, что позволил в этом году наперекор императорскому указу устроить уличное представление в пост только потому, что Арина попросила, но с другой… Скоро она станет взрослой, и ее придется выдать замуж, да не за принца, о котором она мечтает, а за того, кто согласится ее взять со столь скудным приданым. Конечно, остается надежда, что за десять лет их благосостояние повысится, но если нет, то придется довольствоваться обычным богатеем с плебейским происхождением.

…Арина зачарованно следила за спектаклем, провожая глазами каждый прыжок балерины, а Алексей любовался ее точеным носиком, щечками, длинными ресницами и успокаивал себя тем, что девочка вырастет настоящей красавицей и благодаря этому да безупречному происхождению найдет себе достойного супруга. Он огляделся (представление его не привлекало, а музыку можно было слушать, не отвлекаясь на неуклюже прыгающих провинциальных танцоров) и вспомнил своего отца и то, как тот любил театр.

Преклонение перед искусством было их фамильной чертой. Еще дед Алексея держал свою крепостную труппу, которая славилась на весь N-ск. Отец пошел дальше – построил красивое деревянное здание, напоминающее терем, и нарек его «Ананьевским театром». Представления давались в нем три раза в неделю и имели успех, так как иного театра в городе не было. Ананий свое детище любил, но злые языки поговаривали, что еще больше он любил актерок. Особенно одну – приму, красавицу Софью Синькову, которая, опять же если верить слухам, на ухаживания своего хозяина не реагировала, не помогали ни угрозы, ни подарки, ни посулы – девушка оставалась неприступной. Ананий, привыкший добиваться своего, прибег к последнему – пообещал вольную. Софья сдалась. После того как самолюбие натешилось и плоть присмирела, Барышников сдержал слово, отпустил гордячку на все четыре стороны. Не прошло и месяца, как крепостное право отменили. Ананий, естественно, о предстоящих переменах знал загодя, поэтому всю игру и затеял. А так ни за что бы из рук не выпустил свою собственность. Но все это были только разговоры, как же дело обстояло на самом деле, никто не знал, даже Алексей.

Спектакль закончился. Арина под впечатлением выходила из зала молча. Отец тоже, но в эти минуты грустные мысли его покинули, отогнанные радостными – о предстоящем веселье.

Бал начался в семь вечера, но гости только еще прибывали, хотя было уже без четверти восемь. Арину переодели, припудрили немного щеки, в уши вдели фамильные серьги, и она, взяв отца под руку, по-взрослому степенно стояла внизу, здоровалась с опоздавшими, мило им улыбалась и сгорала от гордости за себя. Впервые она будет присутствовать на настоящем, а не воображаемом балу и вальсировать под музыку Штрауса с кавалером – своим папочкой, он ей это обещал.

Казалось, что весь город приехал к ним в гости. Мужчины во фраках, дамы в шикарных туалетах – им не было конца. Но к восьми поток гостей иссяк, и хозяева дома присоединились к остальным. Зазвучал любимый Ариной вальс, папа поклонился, протянул руку и повел дочь в середину зала, к самой елке, вокруг которой они и начали кружиться под музыку.

– Папочка, – Арина была счастлива, но вопрос, мучивший ее давно, не давал спокойно танцевать, – а почему ты не женился еще раз?

– Что? – Алексей озадаченно посмотрел на дочь и даже сбился с ритма.

– Я надеюсь, не из-за меня. Если хочешь, можешь жениться. Ты столько для меня сделал, даже спектакль этот, я же знаю, ты попросил директора театра показать именно эту постановку, и в Великий пост представление велел устроить на набережной, хоть его величество и запретил, и если ты кого-нибудь любишь, то не стесняйся, приводи ее к нам.

– Кто тебе сказал про представление?

– Я знаю, не маленькая. Тебе за это ничего не будет?

– Нет, конечно. – Про себя же подумал, что терять ему, кроме губернаторского кресла, давно нечего, а с ним и так расстаться придется.

– Ну, так что насчет женитьбы? – не унималась Арина, она решила выяснить все сегодня же.

– Доченька, видишь ли, я – однолюб, а так как моя избранница умерла, то и жениться не на ком.

– Ты так любил мамочку?

– Да, милая. – Взгляд его стал грустным. Алексей унесся на много лет назад и вспомнил гибкую черноглазую Замиру, которую долго искал, как только приехал в Россию. Нашел он только ее последний приют на кладбище для бедняков, даже не могилу – холмик, к которому привели его ее родственники, осевшие в Москве. Его любимую затоптали сапогами пьяные полицейские, когда она украла у одного из них кошелек.

Арина смотрела на грустное лицо отца и надеялась, что когда-нибудь и она встретит человека, который полюбит ее так сильно, что даже после ее смерти не забудет о ней и не перестанет хранить ей верность.

Глава 4

Пять лет спустя

Лето 1905 года отличалось от предыдущих тем, что Арину не выпускали из дома без провожатых. По улицам стало опасно ходить – то здесь, то там вспыхивали стычки между рабочими и полицейскими, кое-где возводились баррикады, а из кабаков вываливались пьяные черносотенцы и с бранью бросались на прохожих, видя в каждом революционера. Город изменился до неузнаваемости. Еще недавно такой тихий и благополучно-сонный, теперь он стал полем брани.

Арина, сидя на лавке под тополем, пыталась читать. Сосредоточиться не удавалось, ее отвлекали далекие выстрелы. Она знала, что в городе сегодня началась всеобщая политическая стачка – слышала от нового губернатора барона Фре`дрикса, который пришел к папе за советом. Отцы города, новый и старый, расположившись в библиотеке, за бокалом бренди обсуждали политическую ситуацию в N-ске, а Арина, спрятавшись за дверью, подслушивала. Из разговора она узнала, что на большинстве заводов прекратилась работа, остановилось движение городского транспорта, закрылись многие аптеки, типографии, трактиры. Забастовало более пятидесяти тысяч человек. Барон сетовал на то, что никто не желает работать, все хотят только бузить, а отец тихим голосом оправдывал забастовщиков и советовал не горячиться. Разговор быстро закончился. Фре`дрикс ушел. Перед тем как сесть в машину, пробормотал «чертов либерал» и «правильно тебя скинули». Арина поняла, что это он о папе, и невзлюбила градоначальника на всю оставшуюся жизнь.

Выстрелы загрохотали ближе. Арина вскочила, побежала к ограде, выглянула за ворота – ничего не видно. Вернулась. Сидела она на заднем дворе, хотя перед домом был раскинут мини-парк с прекрасно подстриженным кустарником, клумбами и маленькой беседкой. Но там она долго не выдерживала, ее взгляд постоянно падал на грустных атлантов, и сердце замирало при виде них. Такие сильные и такие беспомощные. Гораздо приятнее было, расположившись под тополями, смотреть на реку, на откос, вспоминать, как мечтала она с него скатиться в детстве.

Грохнуло совсем близко. Арина, не в силах больше терпеть, выбежала за ограду и, натягивая на бегу плащ, бросилась к Верхне-Волжской набережной: именно там, как она знала, проходил митинг. Она бежала по булыжной мостовой и думала о том, что если бы узнал папа о ее необдуманном поступке, он бы очень расстроился. Но остановить ее было некому – отец уехал по делам, мадам отсутствовала, няня дремала в своей комнате – поэтому она перебирала своими молодыми ногами очень резво и через десять минут оказалась перед главной площадью.

То, что она увидела, ее потрясло. Вся площадь и прилегающие улицы были запружены людьми. Сотни рабочих с алыми транспарантами и флагами метались по мостовой, пытаясь найти брешь в оцеплении, а окружившие их полицейские и черносотенцы обрушивали им на головы свои дубины и нагайки. Стоял страшный шум. Слышались крики, стоны, ржание коней, выстрелы. Демонстранты, выпуская из рук свои знамена, падали на мостовую, подставляя израненные тела под копыта полицейских лошадей. Тем, кому удавалось прорваться, дорогу преграждали казаки, стегали нагайками и теснили обратно в толпу.

Арина закричала, но голос ее потонул в общем шуме. Она бросилась вперед, надеясь помочь кому-нибудь, но ее схватили чьи-то руки, встряхнули. Арина рыдала, вырывалась, кричала, чтобы ее пустили. Ничего не помогало. Она подняла свои заплаканные глаза на державшего ее человека и замерла. Перед ней в порванной на рукаве рубахе и с запачканным кровью лицом стояла ее гувернантка мадам Фурше.

– Мадам, пустите меня, я хочу помочь. Там, наверное, раненых много…

– Успокойся. Иди домой, – строго проговорила француженка и подтолкнула Арину.

– Но я не могу. Им надо помочь. Там же стреляли!

– Стреляли в воздух. – Мадам, когда сердилась, всегда говорила без акцента. – Иди. Это не твое дело.

– А вы что здесь делаете?

– Как и ты, пришла помочь. Но туда сейчас не прорвешься. Надо ждать, когда казаки натешатся. Потом будем развозить раненых.

– Я с вами.

– Тебе надо готовиться к балу. Иди.

– Неужели бал не отменят, когда такой ужас творится?

– Бал дебютанток? Ни за что. Иди.

Арина постояла немного в нерешительности, потом побрела домой, вздрагивая всякий раз, как за спиной раздавался выстрел.

Она вернулась в свою комнату. Без интереса посмотрела на свое великолепное платье, еще недавно так ее восхищавшее, и повалилась на кровать. Горе переполняло ее, поэтому она тут же уснула, как делала всегда, когда переживала.

…Бал все-таки перенесли. Последствия погрома были плачевными. Десять убитых, сотня раненых и покалеченных. Распоясавшиеся черносотенцы, намеревавшиеся продолжать побоище, на следующий день столкнулись с отрядом вооруженных рабочих. Завязалась очередная схватка. Теперь жертв было больше, солдаты применили не только дубины, но и винтовки. Город сходил с ума еще несколько дней, по истечении которых рабочие организовали дружины, которые круглосуточно патрулировали улицы, не допуская казачьего беспредела. Все более или менее нормализовалось со временем. Жизнь вошла в привычное русло, стычки если и были, то уже не носили такого массового характера.

Арина вышла на балкон полюбоваться закатом над Волгой, а заодно подумать о жизни. Недавние события, свидетелем которых она стала, что-то изменили в ее душе. Она вдруг поняла, что мир, каким она его себе представляла – добрым, радужным, приятным, – существует только в ее воображении. На самом деле жизнь сложна, жестока и несправедлива. И она не может в ней ничего изменить!

Солнце опустилось к самой воде, разукрасив ее во все оттенки красного. Купола Рождественской церкви стали оранжевыми, а стекла домов на дальнем берегу – алыми. Арина замерла, завороженная столь дивной картиной, и не услышала, как сзади к ней подошел отец и остановился у нее за спиной.

– Красиво, правда? – знакомый голос вывел девушку из оцепенения. Она грустно улыбнулась и обернулась к отцу:

– Не вяжется эта красота с тем, что происходит сейчас в городе.

– Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. – Лицо Алексея Ананьевича было серьезно и сосредоточенно. – Я слышал, ты бегала на площадь.

– Да.

– Зачем? Я же говорил тебе, что это опасно.

– Я знаю, но палили так громко, я думала, что за воротами, вот и выбежала.

– Деточка, никогда больше так не делай. Не женское это дело.

– Но мадам там была…

– Мадам за это поплатилась. Ее высылают из страны.

– Но она только помогала раненым.

– Она ударила полицейского, когда он хотел помешать ей вынести одного рабочего из этого пекла. Потом ее заметили перед зданием Народного дома, где митинговали марксисты.

– Но она правильно сделала, что ударила, они звери, а не люди. Я видела, как они забивали безоружных дубинами.

– Доченька, – отец мягко взял ее лицо в свои руки, – я так же, как ты, возмущен действиями властей. Я был против, уговаривал барона быть помягче, но меня никто не слушает. Они считают меня «мягкотелым либералом» и даже винят в том, что это я все допустил, хотя сами прекрасно понимают – просто у народа кончилось терпение.

– Но ты же председатель городской Думы, неужели ты ничего не мог сделать?

– Детка, мы занимаемся только хозяйственными делами. Мы бессильны.

– И ты не можешь сделать так, чтобы мадам осталась?

– Это тем более. Тебе придется с ней попрощаться. Завтра она уезжает.

– Но я не хочу!

– Ты уже большая. Мадам научила тебя всему, чему требовалось. Вы и так бы скоро расстались.

– Но мы могли бы видеться, переписываться.

– Понимаю, но ничего не поделаешь. Завтра вы должны расстаться.

– Тогда я не пойду на бал! – Арина топнула ногой, чего никогда себе не позволяла даже в детстве.

– Как?

– Я протестую против произвола властей. Вот пойду к барону и скажу все, что о нем думаю, вместо того чтобы болтать о всякой ерунде с глупыми барышнями.

– А как же прекрасное платье, что я выписал для тебя из столицы? – Отец решил отвлечь Арину, уж очень она разошлась.

– Пусть висит. Не поеду!

– Поедешь.

– Нет.

Тут отец удивил. Лицо его стало строгим, застывшим. Голос, всегда ласковый, погрубел. После он сказал то, чего Арина никогда не ожидала от него услышать:

– Дочь, послушай, что я тебе скажу. И не обижайся. Ты знаешь, что для меня ты самый дорогой человек на свете, и я никогда бы не сделал тебе ничего дурного.

– Папочка, о чем ты говоришь, конечно, я…

– Не перебивай. Я делал для тебя эти шестнадцать лет все, о чем бы ты ни попросила. И продолжал бы делать, если бы не трудности.

– Я думала, что наши трудности давно позади. – Арина растерялась – она знала, что у них были финансовые проблемы когда-то, но не сомневалась, что они кончились, ведь жили они так же пышно.

– Они только начинаются, потому что продавать больше нечего. Все дома, прииски, магазины, даже леса теперь не наши. Остался только этот дом и имение, которое я ни за что не продам. Нам не на что скоро будет жить.

– Но ты же заседаешь в Думе, у тебя жалованье…

– Моего месячного жалованья хватит только на то, чтобы оплатить твое выходное платье.

– Мы не будем больше покупать мне платьев и балов устраивать. Будем жить скромно. – Арина нисколько не огорчилась неприятным известием, она просто не понимала, как круто оно может изменить ее жизнь. Ей даже нравился этот разговор – папа беседует с ней как со взрослой.

– Ты опять не дослушала. Когда ты только родилась, я надеялся выдать тебя замуж за самого достойного юношу нашего города. За князя Галицкого или сына нашего теперешнего губернатора. И любой из них посчитал бы за честь стать твоим мужем. Но времена изменились. Теперь мы не богаты, у нас остался только титул, а им титулы ни к чему, у них свои есть.

– Я не понимаю, папочка. Если ты боишься, что меня не возьмут замуж, то зря переживаешь, я не очень и рвусь.

– И опять ты ошиблась. Я хочу не просто найти тебе мужа, это с твоей красотой и родословной не проблема, я хочу, чтобы он помог нам избавиться от наших проблем. Понимаешь?

– Нет.

– Я все эти годы поддерживал у людей представление о нашем богатстве и могуществе. Я давал балы, покупал тебе лучшие наряды, чтобы никто не догадался, что мы нищие. Я справился. Люди, конечно, судачат, что мы уже не столь богаты, как раньше, но они не догадываются, что мы на грани банкротства. Сейчас твоя очередь вступать в игру. Теперь от твоего очарования, умения себя подать зависит наше будущее. – Алексей обнял дочь, взгляд его смягчился. – Деточка, ты же не допустишь, чтобы папочка на старости лет пошел побираться?

– Папа, – Арина заплакала, – я сделаю все, что нужно. Я пойду на бал, найду самого лучшего мужа, только не грусти.

– Детка, моя умная детка, пока ты еще слишком молода для замужества, но через пару лет будет уже пора, и начать подыскивать партию надо уже сейчас. Мы найдем тебе самого лучшего, самого красивого и богатого, я обещаю. – Он поцеловал дочь в макушку и вышел, довольный собой.

Алексей проследовал в свой кабинет, сел за стол, просмотрел кое-какие бумаги. Потом, отодвинув их, задумался, тупо глядя в одну точку. Хорошее настроение, с которым он покинул комнату дочери, улетучилось. Из головы не шли навалившиеся со всех сторон проблемы. Мало ему денежных затруднений, тут еще сердце начало пошаливать. Да и немудрено с такими-то нервотрепками. Одно его только радовало в последнее время – то, что он уже не губернатор. Кто бы мог подумать, что крах его мечты станет для него спасением. Он не замарал рук кровью невинных – это ли не счастье?

Лишили его губернаторского кресла сразу после Рождества. На его место был прислан барон Фре`дрикс, жесткий и решительный человек, военный в отставке. Алексей Ананьевич ушел с поста достойно, подарив своему преемнику старинной работы меч, а городу – очередную школу на 60 человек. Он был уверен, что N-ск его не забудет. Он ошибся. И школу, и театр, и новый Ярмарочный дом, отстроенный при нем, по прошествии нескольких лет называли Ананьевскими. Все помнили Барышниковых, но заслуги сына меркли перед заслугами отца бог знает почему.

Летом Алексей был выбран в городскую Думу. Началась для него новая жизнь. От старой она отличалась сильно, прежде всего тем, что теперь шиковать было не на что. От взяток он поначалу отказывался – свежи были в памяти подробности «соляного» скандала, – поэтому поддерживать планку на должном уровне было очень трудно. Постоянные приемы, подарки для Арины, новый автомобиль, скаковые лошади. Пришлось продать оставшуюся недвижимость. Пообвыкнув, начал понемногу брать взятки, но больших денег ему не давали, а маленькие разлетались в мгновение. Так, к лету 1905-го продавать было нечего. Но осталась у Алексея Ананьевича одна драгоценность – его дочь. Свое сокровище он ни за что бы не продал плохому хозяину, но ведь есть надежда на то, что новый владелец окажется благородным, добрым, а главное – богатым. Барышникову обрыдла такая никчемная жизнь! Он, рожденный в роскоши, должен крутиться, клянчить, подбирать объедки с чьего-то стола, принимать подачки. У-ни-зи-тель-но!

Всякий раз, когда Барышников смотрел на дочь, он больше и больше убеждался в том, что девушка вытащит его из нищеты. Арина выросла красавицей: рослая, статная, уже в столь юном возрасте спелая. Золотые волосы, яркие глаза, постоянно меняющие свой цвет: в ясную погоду голубые, в пасмурную зеленоватые, а вечерами, в сумерки – дымчато-серые. Но самое прекрасное в ней было не это, а удивительная свежесть, задор, веселье. Она казалась молодым олененком, резвым, вольным. Когда она прибегала с улицы зимой и щеки ее, пухлые, с приятными ямочками, покрывались ярким румянцем, волосы выбивались из-под шапочки, а глаза сверкали, не было девушки красивее ее. Отец видел, как хорошеет его дочь, как формируется и наливается соком ее тело, как заглядываются на нее мужчины, когда она идет по улице… Невинная, не понимающая, что походка ее грациозна, по-взрослому плавна, и все это переполняло его гордостью и радостью…

Радостью, которую он пытался в себе заглушить.

Он продаст Арину очень-очень-очень дорого!

Глава 5

Бал проходил в красивейшем зале Ярмарочного дворца – Зеркальном. Огромное сводчатое помещение с узорчатым мраморным полом, единственным украшением которого, помимо, естественно, зеркал, покрывавших стены почти сплошь, была многоярусная люстра. Она переливалась, как гигантский бриллиант, и отражалась каждой своей блесткой в отделке зала. От этого и без того большое помещение казалось просто бесконечным.

На этот бал мечтали попасть многие, но мало кто удостаивался такой чести. Устроителем столь достойного мероприятия был предводитель местного дворянства – барон Аненков, поэтому формально принять в нем участие могли только титулованные особы. Но в последнее время делались исключения для самых достойных, считай богатых, семей N-ска, а так как миллионеров в городе в связи с ростом экономики и престижа ярмарки появилось предостаточно, то и среди гостей добрая половина происходила из купцов и даже крестьян. Барышников, видя такое падение уважения к порядкам, заведенным еще в прошлом веке при его дедушке, только качал головой. Он считал, что выскочкам-крестьянам здесь не место, как и обнаглевшим купцам, возомнившим себя чуть ли не богами. Всяк сверчок знай свой шесток!

Арина, если б узнала о думах папеньки, с ним бы не согласилась и, наверное, даже поспорила, но она пребывала в неведении о причинах его недовольства, поэтому помалкивала и только с любопытством озиралась.

В Зеркальном зале она оказалась впервые – его открывали только по особо торжественным случаям, а этот бал был ее дебютным выходом в свет. Сначала, когда она только переступила порог, ей показалось, что попала она в хрустальную пещеру, кишащую Белоснежками и гномами, – так много было блеска и людей, но, приглядевшись, поняла, что гости, которых было немало, просто отражаются в многочисленных зеркалах, как и хрустальная люстра, нависающая над ними словно драгоценная гроздь винограда.

Девушек ее возраста было немного. В основном помладше, но все в сопровождении родителей или всей семьи, включая и братьев, и тетушек. Одеты все были великолепно. Богато и изысканно, что и естественно, по-другому на такие балы не одевались.

Арина придирчиво осмотрела каждую и осталась довольна своим нарядом – ее самый лучший. Она вспомнила, с какой неохотой подчинилась просьбам мадам не увешивать себя украшениями и не задрапировываться шелками. «Догогуша, – говорила француженка, – вычугность не в моде. Сейчас носят пгостые туалеты и жемчуг». Арина уступила, но скрепя сердце, ей казалось, что ее платье из розового шифона слишком простое, будничное. Но мадам настояла на своем и предложила украсить платье живыми цветами. Цветами? Они же завянут. Но мадам заверила, что нет.

Утром перед балом Арина со своей бывшей гувернанткой обматывали каждую розочку влажной марлей, потом непромокаемой тряпочкой, а сделав это, нашивали их на платье – по вырезу горловины, по талии, по длинному шлейфу. Они трудились и рыдали, понимая, что это шитье последнее, что они делают вдвоем. Когда наряд был готов и Арина облачилась в него, мадам распустила тщательно завитые и скрепленные гребнем кудри воспитанницы, собрала прядки у висков «невидимками» – прическу не украсили ни заколками, ни лентами, ни перьями, только розами. Подав девушке длинные перчатки и застегнув у нее на шее жемчужное ожерелье, мадам Фурше покинула ее навсегда.

Пгощай, догогуша!

В то время как Арина загрустила, вспоминая сцену расставания, ее отец повеселел. Да и как не радоваться, когда твоя дочь самая прекрасная леди на балу. Молодых и привлекательных было много. Еще больше – расфуфыренных, увешанных драгоценностями, аляповато одетых. Дочери нуворишей блистали своими тяжелыми украшениями, парчой. Арина среди этой разряженной толпы была как богиня весны, невинная, свежая, благоухающая. Граф с гордостью взял дочь под руку и провел к дивану, где уже сидел барон Фредрикс со своей тучной бровастой дочерью, давно вышедшей из возраста дебютантки, но так и не нашедшей желающего с ней обручиться.

Бал удался на славу. Позже Арина не могла вспомнить ни одной детали: ни как разговаривала, ни как знакомилась, ни как выбегала дышать воздухом на балкон – для нее бал остался в памяти как один сплошной танец. Штраус и аромат роз – вот два фрагмента, которые не забывались никогда.

* * *

…На следующее утро после бала Арина узнала, что произвела фурор. Папа пришел к ней в спальню и дрожащим от волнения голосом поздравил с первой победой.

– Но, папочка, я ничего не делала такого, чтобы ты меня хвалил, – оправдывалась она, розовея от удовольствия.

– Ты была мила и очаровательна, причем со всеми. Молодец.

– Но я должна тебе кое в чем признаться.

– Ты облила соусом губернаторского сынка? – Папа шутил, что делал нечасто в последнее время.

– Нет. – Она понизила голос до шепота: – Мне никто не понравился.

– Совсем?

– Совсем.

– А как же Антон Рукавишников? Ты с ним танцевала чаще, чем с другими.

– Он пригласил меня первый, поэтому сразу выпросил четыре танца.

– И он тебе нисколько не понравился? Он очень приятный, образованный.

– Он хороший, милый, но ведь я могу еще повыбирать, ты сам сказал, что с замужеством можно не торопиться. – Арина испугалась, что теперь отец выдаст ее за первого, кому она приглянулась. Этого, естественно, Алексей Ананьевич делать не собирался. Теперь он не продешевит. Антон – первый, но далеко не единственный в очереди. Посмотрим, кто последует за ним.

– Доченька, не говори глупостей. Все будет, как ты захочешь. Не нравится Антошка, найдем тебе другого. Но ты, главное, не пренебрегай им. Будь ласкова со всеми. Тебе ведь нетрудно, да, душечка?

– Конечно. Я даже разрешила ему прийти к нам в гости, когда он попросил.

– Умница. – Довольный отец чмокнул Арину в розовую щечку и отправился в клуб играть в бридж.

Антон пришел на следующий день с букетом и слоеным тортом из кондитерской господина Кука, которую тот, к слову, продавал по причине отъезда из России вслед за своей возлюбленной мадам Фурше. Рукавишников был невысок, полноват, с копной огненно-рыжих волос и россыпью веснушек на носу. Арине он нравился, но не настолько, чтобы она хоть на минуту представила его в роли своего мужа. Она с удовольствием болтала с ним, гуляла по набережной, выезжала в коляске за город и находила веселым и милым, но глуповатым для своего возраста.

…Через неделю состоялся еще один бал. Этот по случаю дня рождения губернаторской жены Ксении. Арина с отцом были приглашены. После балы следовали один за другим, на всех Барышниковы присутствовали, на всех Арину признавали самой-самой. Как она свежа, прелестна, какие у нее щечки, словно персик, а губки, а плечи – все мужчины только об этом и говорили.

Алексей торжествовал.

Появились новые поклонники – граф, но пожилой и недостаточно богатый; хорошо обеспеченный коммерсант, но вдовец с ребенком; красивый молодой художник без гроша, которого Алексей Ананьевич велел не пускать и на порог, – но и старый, Антошка, никуда не делся. Что и говорить, выбор невелик. Видно, просочились новости о несостоятельности Барышникова, вот и восхищаются его красавицей дочкой все кому не лень, а посвататься некому. К тому же оказалось, что неженатых кавалеров в городе не так уж и много, а ведь Алексею был нужен не просто свободный мужчина подходящего возраста, а богач! Рукавишников, конечно, был прекрасной партией. Еще Антошкин отец, с которым Алексей учился, поражал своей пронырливостью. Умение делать деньги у них в крови, а с таким наследством дурак не сделает. Миллионеры они вот уже шестьдесят лет, а вышли из такой помойки. Именно происхождение Антона Алексею и не нравилось. Графиня не пара крестьянину. Разве что в экстренных случаях.

Барышников надолго задумался. Все время, пока посещал с дочерью званые обеды и балы, он размышлял, что ему еще предпринять, чтобы в аукционе, который он устраивает, поучаствовало как можно больше покупателей. И придумал. В Москву! Только в Москву, где полно миллионеров, аристократов, перспективных студентов из лучших семей, военных генералов, иностранцев – против заграницы Алексей Ананьевич ничего не имел.

В Москву!

Глава 6

Прибыли Барышниковы в Белокаменную в начале июля. Остановились у родственников Алексеевой матери, у тех, что приютили его молодого. Шумские, именно такая была фамилия хозяев, жили в красивейшем доме на Арбате. Глава семейства, Афанасий, занимал пост вице-губернатора, его старший сын, Адриан, – замминистра сельского хозяйства. Кроме столь важных господ семья насчитывала еще трех человек: супругу Афанасия и двух сыновей, младшему из которых было одиннадцать.

Приняли Барышниковых прекрасно. Особенно хозяйка дома – Наталья. Женщина пришла в восторг от Арины и от того, что ей теперь придется представлять малышку столичной элите – такие обязанности Наталье были по душе, она всегда мечтала помогать дебютанткам покорять свет. Как-никак сама слыла первой красавицей в течение десяти лет. Но Бог не дал ей дочерей, только сыновей, поэтому в роли наставницы ей еще выступать не приходилось. С приездом очаровательной провинциалочки Наталья ожила. Ее питомица станет примой, решила княгиня Шумская и подарила девушке для начала роскошный гардероб. После наняла специально для нее парикмахера и балетмейстера. Все остальное, как то: красота, очарование, прекрасные манеры – у девушки было.

Алексей торжествовал, видя, с каким рвением Наталья взялась за его дочь, он потирал руки и прикидывал, какое ежемесячное содержание потребовать, когда Арина выйдет замуж. Теперь все его мысли были направлены на это. Он редко видел дочь, почти не играл в свой любимый бридж, мало общался с родственниками, теперь он часами грезил о своей скорой богатой жизни. Он даже не понял, когда любовь к дочери была вытеснена из его сердца жаждой наживы. Это просто случилось.

Точка.

* * *

Арина готовилась к первому московскому балу. Волновалась она пресильно. Видя, с каким размахом будет проходить торжество и сколько гостей тетя решила пригласить, девушка даже растерялась. Все это для нее! И ради нее. Многие были наслышаны о прелести Натальиной племянницы, некоторые даже сподобились лицезреть в приватной обстановке, но весь свет желал узнать, так ли она хороша, как говорят, и так ли умна, как кажется.

Арина закрылась у себя в комнате, от нее только ушел парикмахер, горничная, помогавшая одеться, и одиннадцатилетний хозяин дома, с которым она подружилась за ту неделю, что они пробыли в гостях. Хотя дни девушки были расписаны почти по минутам, она находила время для общения с родственниками. Афанасий бывал дома нечасто, но, когда прибывал к ужину, всегда подолгу беседовал с Ариной, Наталья стала почти родной, она и советы давала, и наставления, словом, учила тому, чему обычно учат молоденьких девушек их мамы. Старшего и среднего сыновей она еще не видела – Адриан был чертовски занят, Андрей, студент университета, гостил у одного из своих сокурсников, зато младший не отходил от нее ни на шаг. Наталья даже над ним подшучивала – не положил ли глаз Санечка на их гостью? Мальчишка, еще далекий от всего взрослого, не смущался, только показывал матери язык. Привычка, что и говорить, недостойная, но младшенькому все прощалось.

Арина посмотрела на себя в зеркало. Не узнала. Взрослая, роскошная женщина с копной золотистых кудрей и умело подведенными глазами – это не она. Она молоденькая, вертлявая, толстощекая, с вечно выбивающимися из прически локонами. Она наконец стала взрослой? А где же принц, который увезет ее в сказочную страну? Где его замок? Сейчас она окажется в центре прекрасного зала, в окружении достойнейших людей, будет вальсировать с самыми завидными женихами столицы, почему же тогда она не испытывает того восторга, который пронзал ее в детстве, стоило ей только помечтать о балах, на которые она будет приглашена? Она не знала ответа. Вернее, ответ, который напрашивался и формировался в глубине сознания, ее не устраивал. Она товар, который выставлен в витрине? Она красивый многоярусный торт с розами в кондитерской господина Кука, доступный только самым богатым? Неужели это так? Неужели?

…В дверь постучали. Арина вытерла одинокую слезинку и открыла. Перед ней с огромным букетом чайных роз в руках стоял ее одиннадцатилетний друг Александр (в семье Шумских все мужчины носили имена, начинающиеся на «А»).

– Это опять я! – провозгласил визитер и сунул букет Арине. – Для тебя.

– Где ты их взял? – Она была приятно удивлена: не так часто ей дарили цветы, тем более охапками.

– Заказал. Ничего, что без бантиков и слюды? Мне предлагали, но я отказался. Так лучше, правда?

– Правда. Прекрасные цветы. Сколько их?

– Пятьдесят, – с гордостью сказал Саша. Арина улыбнулась при взгляде на этого молодого джентльмена. Хорошенький как картинка. Черноглазый, кудрявый, очень нарядный по случаю праздника.

– Где ты денег взял?

– Брат дал.

– Адриан?

– Дождешься от Адриана. Как же. Андрей приехал.

– Студент?

– Ага. Он, как и твой папа, дипломатом будет.

– А сколько ему лет, я забыла?

– Скоро двадцать. Через два года институт закончит. Тоска. – Саша взобрался на комод, чуть не столкнув на пол фарфоровую статуэтку.

– Почему? Быть дипломатом очень почетно.

– Лучше быть капитаном корабля. Я вот вырасту и стану моряком.

– А папа тебе позволит?

– Не позволит – убегу. – Саша насупился. Видно, Арина затронула больную тему.

Решив исправить ошибку, она весело спросила:

– Как я выгляжу?

– Нормально. Только ты старая какая-то.

– Старая? Да мне всего шестнадцать!

– А выглядишь лет на двадцать пять.

Арина посмотрела на себя в зеркало еще раз. Он прав, смотрелась она красиво, но очень по-взрослому. Синий атлас, голубые бриллианты, сильно утянутая талия – все это ее старило. Будто не дебютантка она вовсе, а прожженная светская львица. Арина отошла от зеркала в раздумье. С одной стороны, ей не хотелось обижать Наталью, та так старалась, подбирая наряд для нее, но с другой… В нем она чувствовала себя неуютно – еще не привыкла носить тесные корсеты. И тяжелые украшения натирали шею – поэтому хотелось скинуть с себя этот атласный панцирь и облачиться во что-нибудь более воздушное. Еще секунду подумав, Арина решилась.

– Сашенька, мне нужна твоя помощь.

– Что надо сделать? – деловито осведомился мальчик.

– Сбегай к маме, скажи, что я немного нервничаю, поэтому задержусь, а потом поспеши сюда. Хорошо?

Саша кивнул и выбежал из комнаты. Времени до начала бала оставалось немного, но Арина надеялась успеть. Она вытащила из гардероба свое розовое платье, в котором ходила на свой первый бал, потом перчатки, туфли. Все было в прекрасном состоянии, платье даже поглажено. Нитки она достала из своего саквояжа, как и все остальное, что должно было понадобиться. Спасибо мадам Фурше, говорившей постоянно: «Неизвегстно, чдо может понадобидся могодой девушге, таг чдо носи все, чдо раньше пдиходилось использовдь и чдо не приходилось». Конечно, она не имела в виду утюг, швейную машину, лейку или лопатку, речь шла о нитках, заколках, лоскутках, булавках и прочих мелочах.

Тем временем Саша вернулся. Увидев Арину с иголкой, ножницами и кувшином с водой в руках, он приостановился и удивленно спросил:

– Ты вышивать собралась или цветы поливать?

– Сейчас мы сделаем мне королевский наряд. Отрезай стебли у роз.

– Зачем? – Саша очень огорчился, услышав, что его подарок будут уродовать.

– Санечка, дружочек, ты спас меня своими розами, сейчас они послужат нам больше, чем послужили бы, стоя в вазе. Прошу тебя, приступай, потом поймешь.

Саша еще немного подулся, но потом подчинился.

* * *

…Гости уже собрались, а виновницы торжества все не было. Наталья начала волноваться – не расшалились ли у девушки нервы настолько, что она не может себя заставить выйти к гостям. Алексей переживал не меньше хозяйки дома, он уже не раз подходил к двери, за которой спряталась Арина, звал дочь, но та отсылала его обратно и говорила, что сию минуту спустится. Наталья, не в силах больше испытывать терпение гостей, решила выволочь девчонку силой. Она решительно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, туда, где располагалась спальня Арины, но у первой ступеньки ее перехватил сын – Андрей. Он уже полчаса стоял у основания лестницы, подпирая мраморный вазон, и ждал появления маменькиной любимицы.

– Мамочка, где же полевой цветочек, который ты обещала нам продемонстрировать? Неужели увял?

– Не остри, пожалуйста. Девушка волнуется – она впервые в Москве. Сейчас соберется с духом и выйдет.

– А мне кажется, она не может разогнуться под тяжестью своих бриллиантов.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что все эти уездные барышни увешиваются драгоценностями, будто они елки рождественские. А как они душатся! Мама, можно задохнуться.

– И откуда ты все это знаешь?

– Я же из Суздаля только прибыл. Перевидал таких уйму.

– Во-первых, N-ск – это не Суздаль, во-вторых, Арина графиня в десятом поколении, а не дочурка мелкопоместного дворянчика, у которого ты гостил, поэтому у нее прекрасный вкус, ну и в-третьих, и что самое главное, у девушки есть такая изысканная, утонченная наставница, как я.

– Посмотрим-посмотрим, – нехотя согласился Андрей, но в глубине души остался при своем мнении. Провинциалки все одинаковы!

Он обернулся, услышав звонкий голос брата, раздающийся откуда-то сверху, и обмер… По лестнице, одной рукой держась за перила, другой за локоть гордого Саши, спускалась НИМФА. Удивительная золотоволосая девушка, окутанная розовой дымкой и тонким ароматом цветов, грациозно переступала ногами в бархатных туфельках. На ее губах блуждала милая, чуть загадочная улыбка, а глаза горели, как два сапфира.

Андрей стоял с дурацким видом, пока девушка проходила мимо него, и даже не почувствовал, как по его руке скользнул розовый бутон, пришитый к платью. Отмер он, только когда мама, саркастически улыбаясь, представила:

– Познакомься, сынок, с этим прекрасным цветком. Арина, твоя троюродная сестра.

Арина обернулась, поздоровалась, протянула руку. Молодой человек чуть смущенно ее пожал, потом спохватился и поцеловал. Девушка с улыбкой и совсем не тушуясь смотрела на Андрея. Он ей понравился. Очень высокий, очень стройный и очень милый. Далеко не красавец, но привлекательный. Темные короткие волосы, крупный нос, выразительные карие глаза.

– Я рада с вами познакомиться, – просто сказала она и хотела отойти, но Андрей схватил ее за руку – получилось не очень галантно – и проговорил:

– Удостоите ли вы меня чести станцевать с вами первый танец?

– К сожалению, нет.

– Нет? – Голос его упал, но потом Андрей взял себя в руки – не унижаться же теперь – и поклонился: – Как вам будет угодно.

– Первый танец я обещала вашему брату, – она положила свою руку на Сашино плечо, – а второй будет ваш. Договорились?

Андрей еще раз церемонно поклонился. Девушка упорхнула. А он так и остался стоять у мраморного вазона, удивленный, потерянный, слабый, словно раненый, и бесконечно ВЛЮБЛЕННЫЙ.

Глава 7

Арина и Андрей сидели на балкончике, выходящем из комнаты девушки и нависающем над тротуаром. Рядом с ними на пуфике разместился Саша, он по-свойски положил одну руку на колени своей подруге. Арина, не обращая на это никакого внимания, наблюдала за степенно прохаживающимися прохожими.

– Почти как у нас в N-ске. Только у нас по набережной машины ездят и извозчики. А здесь все пешком.

– Я не был в N-ске. Красивый город?

– Очень. Особенно когда стоишь на мосту через Волгу. Город напоминает амфитеатр. Дома постепенно спускаются к реке. А церковь какая на берегу! Я бы не хотела уезжать из N-ска. Наша семья неразделима с этим городом.

– А я мечтаю повидать другие страны.

– И я, – вмешался в беседу Саша. – Вот стану капитаном, поплыву в Африку.

– А тебя никто не спрашивает, – строго сказал Андрей. – Арина, вам понравился бал?

– Да, а вам?

– Ничего особенного, если б не вы.

– Да перестаньте, Андрюша. Москвички очень красивые. Я была как крестьянка среди них, зря я вашу маменьку не послушала и не надела предложенный ею наряд.

– Ты в нем была похожа на жену Адриана, – опять встрял Саша, – а она уже старуха – ей двадцать пять.

– Арина, вы были самой прекрасной девушкой на этом балу, клянусь вам. И не похожей ни на кого.

– Спасибо. – Арина вдруг засмущалась и опустила глаза.

– А поедемте кататься. Вы на Воробьевых горах не бывали? Вид изумительный открывается, не хуже, чем в N-ске.

– Поедемте, – согласилась она, и сердце ее радостно забилось.

– Я с вами. – Сашка вскочил и выбежал из комнаты, пока ему не отказали.

Алексей Ананьевич сидел в соседней комнате и хмурился. Нечаянно подслушанный разговор ему не понравился. Он еще на балу понял, что молодой князь влюбился в его дочь без памяти, да и не обязательно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о его чувствах. Парень глупо улыбался, не знал, куда деть руки, стоило только Арине к нему приблизиться, но при этом, только она его покидала, он бросался на ее поиски, а найдя, опять опускал глаза, розовел и теребил манжет рубашки. Влюбленный простофиля! Барышников уже тогда начал злиться. Андрей, конечно, партия очень выгодная. Титул, связи, состояние… но все отцовское, своего у парнишки пока ничего не было. Через два года, когда будет получен диплом, его карьера только начнется, а еще неизвестно, на что он окажется способен. Может, баламут какой, ветреник, кутила, дурак, наконец. Нет уж, увольте, Алексею Ананьевичу нужен другой зять. Взрослый, крепко стоящий на ногах, оборотистый, безумно богатый и, что немаловажно, способный понять затруднения своего тестя. Ему нужна дойная корова, большая, здоровая, с огромным выменем, а не сопливый теленок.

Барышников с родственниками ругаться не хотел, а то бы уехал к чертовой матери из Москвы сразу после бала. Теперь же, коль хозяева так к твоей дочери расположены, будь добр погостить месяцок, а за это время такое может произойти, что потом уже пути назад не будет. Алексей решил не отходить от дочки ни на шаг, всячески препятствуя их с Андреем шашням, уговорить Наталью повозить девушку по приличным домам, авось еще поклонник сыщется. Но уж если все это не поможет, драпать из Москвы, как некогда французы. И плевать на хорошие отношения!

Самые мрачные предчувствия Алексея оправдались даже в большей степени, чем он ожидал. Арина и Андрей стали неразлучны. Они постоянно где-то пропадали, то гуляли пешком, то катались по городу, то бродили по магазинам, из которых девушка возвращалась с маленькими сувенирчиками, подаренными ей ухажером. Даже приличной вещи купить не может, сокрушался про себя Алексей, разглядывая побрякушки, которыми дочь перед ним хвалилась. Дальше больше: парень теперь сопровождал Арину на всех светских мероприятиях, не давая возможности другим, более достойным мужчинам попытать счастья с красивой провинциалкой. Кто посмеет позариться на девушку сына самого Шумского? Барышников негодовал.

«Хватит! – решил он. – Пора домой…»

Вечером он сообщил о своем решении. Шумские были очень расстроены, причем все без исключения. Наталья сделала круглые глаза, Афанасий искренне просил остаться еще на время, а Александр попросту разревелся. На Андрея же было жалко смотреть. Он застыл, побледнел, весь как-то сжался. Арина выглядела не лучше. Бырышников был непреклонен. Уезжаем, и точка.

Через час Арина, грустная и потерянная, стояла на балконе, смотрела на прохожих, но это занятие, так раньше развлекавшее, теперь не приносило никакого удовольствия. Она старалась не расплакаться, но слезы все равно набегали на глаза и скатывались вниз по румяным щекам. За ее спиной раздались шаги. Она подумала, что это отец, поэтому не обернулась.

– Арина. – Голос принадлежал не Барышникову, девушка вздрогнула, но осталась стоять неподвижно.

– Что вам, Андрей?

– Я пришел попросить вас остаться еще ненадолго.

– Я бы с радостью! – Арина порывисто обернулась, и ее лицо оказалось совсем близко от лица Андрея. – Но папа настаивает.

– Почему? Разве вам у нас плохо? Маменька вас обожает, – он запнулся, – да и все мы тоже.

– Папа приболел, а он доверяет только своему врачу. Надо возвращаться.

– Но он может поехать один, а вас оставить здесь.

Бырышников, подслушивающий разговор у открытого окна своей спальни, замер. Мальчишка прав, предлог для отъезда он выбрал неудачный. С опаской Алексей ждал, что ответит дочь. Оказалось, что зря волновался:

– Мы никогда не расстаемся с папой надолго. У нас, кроме друг друга, никого нет.

– А мы?

– Вы – это другое. Вы добрые друзья.

– Мы родственники!

– Ну и пусть. Папа – самый родной. Он и мамой мне был, и дедом, и бабкой. Всем. Я его очень люблю.

– Поэтому и бросаете меня. – Андрей горестно, по-старчески, вздохнул.

– Почему бросаю? Мы непременно увидимся, я приеду к вам в гости обязательно, да и вы можете к нам пожаловать.

– Вы правда хотите еще со мной увидеться? – спросил он робко. Кто бы из его друзей узнал, как он трепещет при этой молоденькой провинциалочке, не поверил бы. Андрей слыл в своем кругу парнем решительным и искушенным, таким, в общем, и был до поры, пока не встретил ЕЕ.

– Очень. – Арина покраснела. Ей многое хотелось сказать, но она стеснялась.

– Тогда я приеду. И писать вам буду каждую неделю.

– Зачем же так часто? – Арина смущенно рассмеялась, но ей было приятно.

– А вы мне ответите?

– Конечно. Вы нас завтра поедете провожать на вокзал?

– Если попросите.

– Я вас прошу.

– Поеду.

– Тогда до завтра. – Арина взяла его руку в свою.

– До завтра.

Он знал, что пора уходить, но не мог двинуться с места. Он должен сделать еще кое-что… То, о чем мечтал ночами.

Андрей решительно привлек ее к себе и поцеловал. Девушка сначала напряглась, уперлась руками в его грудь, потом замерла, расслабилась и наконец обвила руками его шею. Поцелуй был незабываемый. Андрей никогда не ощущал столь нежных губ под своими, а Арина – совсем никаких, для нее это было впервые. Они не размыкали объятий, как им показалось, целую вечность, хотя прошло не больше минуты.

Когда вечность миновала и поцелуй прервался, они, чуть смущаясь, пожелали друг другу спокойной ночи, после чего отправились каждый в свою постель, чтобы продолжить начатое, но уже в мире фантазий.

Глава 8

Два года пролетели незаметно. Для Барышниковых они были полны ожиданий и тревог. Арина ждала своего Андрея, Алексей – богатого жениха, и оба боялись, что не дождутся.

Арина получала по письму каждую неделю, как и было обещано. С визитом, правда, москвич не пожаловал – он ждал официального приглашения, а его не последовало. Девушка не раз порывалась его отправить, но отец просил подождать до тех времен, пока их дела не станут лучше. Не совестно ли будет отвечать на гостеприимство Шумских плохим приемом? Они вон как их встретили: и балы, и подарки, и званые ужины. У них же сейчас денег ровно настолько, чтобы окружающие не тыкали пальцем и не дразнили «нищими». Арина считала, что все это глупости, но с папочкой не спорила, знала, какой он гордый, поэтому ждала лучших времен и отправляла каждую неделю ответы.

Барышников не преувеличивал, когда говорил, что они едва сводят концы с концами. Теперь он балов не устраивал, нарядов из Парижа не выписывал, хотя от карт и рулетки не отказался. Все деньги, получаемые в качестве жалованья и взяток, уходили на содержание дома и конюшни. От особняка, конечно, можно было отказаться, на него нашлось бы много покупателей, как-никак красивейший дом в N-ске, но отказаться – значит признать свою никчемность и финансовую несостоятельность. Тогда уж точно женихи как крысы с тонущего корабля побегут. А этого допустить никак нельзя! Хватит, нажились, считая гроши! Они достойны большего.

По приезде из Москвы Алексей только и делал, что возил дочь по всевозможным приемам, но девушка была непривычно грустна и делала это с неохотой. Барышникова это не останавливало, тем более гардероб, подаренный Натальей, повышал его престиж. Весь город загудел о том, что бывший губернатор не так и беден, как судачат, что он получил от кого-то наследство, иначе не рядил бы так свою и без того прелестную дочь.

Появились новые поклонники, воскресли старые. Самым настойчивым оказался Рукавишников. Узнав, что его ненаглядная вернулась, он тут же поспешил засвидетельствовать свое почтение. Арина получила в подарок огромную корзину цветов, Алексей – немного денег в долг. Алексей остался доволен, Арина не очень – она надеялась, что рыжий ухажер забыл о ее существовании.

Месяц проходил за месяцем, Барышниковы жили ожиданием каждый своего. По прошествии года Алексей думал, что дождался – у Арины появился поклонник, как раз в его вкусе. Тридцатипятилетний владелец трех сетевязальных фабрик из соседнего города, приехавший в N-ск в поисках новых территорий для постройки очередного своего предприятия. Мужчина казался очень покладистым и любящим, так что Алексей уже слышал звон церковных колоколов и представлял свою безоблачную старость, но, как выяснилось, фабрикант был всего лишь аферистом, которого еще и разыскивала полиция. Позже появился еще один, не менее достойный и на этот раз богатый по-настоящему, но до невозможности жадный. По этой причине ему во внимании было отказано.

Арина и не знала, какие страсти бушуют в сердце ее папеньки и многочисленных друзей дома. Она веселилась от души на балах, скучала на светских обедах, с удовольствием гуляла, переписывалась с Шумскими и мадам, писем от которой ждала месяцами, по Андрею если и тосковала, то не особенно. Сначала, конечно, ей очень его не хватало, но прошло несколько месяцев, и она успокоилась. Тем более что папа ее в Москву не пускал, так что скучай не скучай, а увидеться все равно невозможно. Иногда, когда одолевала хандра, Арина злилась на Андрея за бездействие – мог бы плюнуть на приличия, раз так ее любит, приехать и похитить ее…

Принц он или не принц!

* * *

Два года миновало. Арине исполнилось восемнадцать. Стояло лето, жара. Отец хворал. Недуг его был нервного свойства – жил он уже год в долг, а надежды на погашение его никакой. Он злился, переживал, корил себя за бездействие, но ничего не мог поделать. Удача от него давно отвернулась. Алексей лежал в своей королевской кровати, хандрил. Неожиданно дверь распахнулась, на пороге показалась Арина.

– Папочка, Андрей письмо прислал! – радостно провозгласила она и помахала в воздухе конвертом.

– Тоже мне невидаль! Он тебе в месяц не по одному шлет.

– Но это особенное. – Арина села к отцу на кровать, прижалась к нему щекой. Алексей поморщился, с недавних пор даже дочь начала его раздражать – не ребенок, сплошное разочарование. – Андрей приезжает.

– Дочь, я тебе не раз говорил, что сейчас не время принимать гостей.

– Но, папа, он приедет делать мне предложение.

– Что?

– Да-да! – Арина вскочила и радостно запрыгала. – Он хочет стать моим мужем.

– А ты?

– И я! И я хочу стать его женой!

– Что ты в нем нашла?

– Папочка, разве тебе он не нравится? Он же хороший, умный. Потом, он очень богатый и по положению мне ровня.

– Он еще очень молод.

– Но ты женился в его возрасте. Ему уже двадцать один.

– Меня вынудили обстоятельства.

– Папочка, ты полюбил маму, а она тебя. Вот и обстоятельства, такие же, как у нас.

– Ты понимаешь, что тебе придется уехать отсюда, бросить меня…

– Что ты, папулечка, милый, я никогда тебя не брошу! Я возьму тебя с собой. Андрей мне написал, что подыскал нам дом, его Афанасий нам подарить на свадьбу собирается. Ты поедешь с нами.

– Я хотел остаться в N-ске.

– Мы что-нибудь придумаем. Давай примем его как дорогого гостя, а потом все решим. Ладно?

Алексей нехотя кивнул, дочь, дождавшись одобрения, выскочила. Он остался один.

Княгиня Шумская, сноха вице-мэра Москвы. Звучит неплохо. Но Рукавишников в роли зятя устраивал Барышникова гораздо больше. Постарше, может, и не побогаче, но капитал у самого в руках. Щедрый, опять же, Алексея уважает. Один недостаток – быдло.

Так, размышляя, лежал Аринин отец на своей кровати с балдахином и позволял алчности и снобизму разрывать себя на части.

Снобизм победил. Шумский так Шумский.

* * *

Андрей приехал тихим теплым вечером, когда сверчки устраивают в траве настоящий концерт. Поселился он в гостинице, не желая смущать Барышниковых. Утром отправился с визитом в дом на набережной. Дворец поразил его своим великолепием, такой достоин даже царей. Принял его хозяин очень радушно, пожурил за то, что не приехал прямо к ним с вокзала, порасспрашивал о здоровье родных. На прощание огорошил тем, что Арина не выйдет пока, готовится к балу, устраиваемому в их доме по случаю приезда столь дорогого гостя. Андрей просил разрешить поздороваться, но Алексей был непреклонен – вечером.

Андрей ушел. Арина проводила его взглядом из-за занавески. Терпел два года, потерпит еще день. Она решила предстать перед женихом в самом выигрышном свете. Не растрепой в домашнем платье, а роковой красоткой в бархате и фамильных жемчугах. Весь день она готовилась, больше морально. Волновалась страшно. Да и как не волноваться, если от сегодняшней встречи зависит ее будущее. Два года она мечтала об этом мгновении, представляла его миллионы раз, но всегда по-новому. Иногда ей хотелось, чтобы они встретились случайно, иногда – чтобы он бросил все, примчался к ней, взобрался по портикам на ее балкон и похитил, порой она порывалась отправиться к нему, но время тянулось, а встреча все откладывалась. И вот теперь она состоится!

* * *

Арина выглянула в окно. Гости уже вовсю прибывали – у ограды выстроилось в ряд несколько экипажей, из которых выходили нарядные барышни под руку с кавалерами и степенно шли к крыльцу. Арина присела на кровать, попыталась успокоиться. Почему она так нервничает? Неужели все девушки перед встречей со своим возлюбленным переживают точно так же? Она подошла к зеркалу. Поправила и без того хорошо уложенную прическу. Похлопала себя по щекам – всегдашний румянец почему-то пропал, а без него она себе не нравилась. Чего бояться? Никогда она не выглядела так хорошо – свежая, прекрасная, модно одетая. Андрей не будет разочарован. Арина, бросив на себя последний взгляд, вышла.

В коридоре слышалась музыка, отдаленные голоса. Паника охватила девушку вновь. Сейчас она войдет в зал, музыка смолкнет, а церемониймейстер объявит: «Графиня Барышникова Арина Алексеевна» – именно так было задумано ею, чтобы привлечь все внимание к себе, она не хотела, чтобы жених пропустил момент ее прибытия. Он должен видеть ее походку, улыбку, ее лучащиеся любовью глаза.

Арина вошла. Музыка смолкла, церемониймейстер озвучил ее появление, гости обернулись, расступились, в образовавшемся проходе она увидела стройный силуэт Андрея. Она приготовилась улыбнуться и двинуться навстречу своему избраннику, как вдруг поняла, что мышцы лица ее не слушаются. Она растягивала губы, приподнимала брови, но не понимала, получается ли у нее. Гости с ужасом следили за ее лицом, Андрей сделал поспешный шаг ей навстречу, отец со страхом прикрыл глаза, даже невозмутимый церемониймейстер рассеянно заморгал. Арина еще мгновение смотрела на публику, потом попыталась поздороваться, но у нее получилось только невнятное шамканье. Все еще не понимая, что с ней произошло, она упала на мраморный пол и потеряла сознание.

Глава 9

Очнулась она в своей постели. Вокруг нее столпились люди: папа, Андрей, няня, пара особенно любопытных гостей и их семейный врач. Арина огляделась. Ей было очень неудобно оттого, что она испортила такой замечательный день, особенно перед женихом. Она протянула руку, взяла его за палец и прошептала: «Прости». Вернее, попыталась, получилось же «п-ш-ш-и». Вот в это мгновение Арина по-настоящему испугалась. Она вскочила с кровати и, не обращая внимания на головокружение и протесты врача, бросилась к зеркалу. То, что она увидела, ее потрясло. Перед ней в ее платье, с ее украшениями и волосами стояло чудовище. Квазимодо. Женщина с абсолютно асимметричным лицом. Вся правая половина была опущена книзу – и рот, и глаз, и бровь, причем глаз, полуприкрытый веком, зловеще сверкал, а из уголка рта выступала слюна. Омерзительно!

Арина зарыдала. Чудовище в зеркале скривилось еще больше: его левая сторона вся сморщилась, а правая осталась неизменной – гладкой восковой маской уродливого африканского божка. Не в силах больше это видеть, Арина опять провалилась в забытье.

…Прошло несколько дней. Ничего не изменилось. Ее лицо по-прежнему оставалось перекошенным. Врачи разводили руками, не зная, чем помочь бедняжке. Все они сходились в одном – частичная парализация лицевых нервов, но как ее вылечить, не мог подсказать даже известнейший в городе невропатолог профессор Гугенталь. Он, правда, успокаивал, говоря, что недуг сам пройдет со временем, но сколько надо ждать, сказать затруднялся. Единственный совет, который он дал, это поменьше стрессов. Отвезите, сказал, девушку в деревню, на свежий воздух, пусть отдохнет, наберется сил и не зацикливается на своем неожиданном уродстве. Еще он прописал успокоительных и строго наказал не нервничать, потому как все болезни от нервов, в чем девушка сама могла убедиться.

Так Арина оказалась за городом.

Имение семьи Барышниковых располагалось в деревне Перелесье, на берегу реки Оки. Сам дом, некогда двухэтажный и очень скромный, несколько раз перестраивался по приказу Алексея в те далекие времена, когда у него была куча денег и тяга к помпезной архитектуре. Простой деревенский дом был превращен сначала в виллу, наподобие тех, что строились в Западной Европе в середине девятнадцатого века, потом в готический замок. Все эти метаморфозы плохо сказались на строении. Кроме того, что оно теперь напоминало творение архитектора с извращенным чувством прекрасного, оно еще и понемногу ветшало – кое-где обваливалась штукатурка, прогнивали балки. Помимо сего эклектичного строения на территории усадьбы имелась церковь, чудный охотничий домик на берегу, несколько хозяйственных построек и конюшня.

Арина поселилась в охотничьем домике вместе с няней. Ей нравился вид из окна: спокойная река, лес на другом берегу, а стоило свесить голову с подоконника, как перед глазами открывалась картина обрыва, на котором и стояло строение. Арина назвала свое новое убежище «Галкино гнездо», по аналогии с «Ласточкиным», – оно, как и ялтинский дворец, нависало над водой, но в отличие от него превратилось в обитель не грациозных красивых птиц, а ужасной, уродливой, неуклюжей галки.

Девушка никого не желала видеть в течение целого месяца. Она гуляла, смотрела на воду, общалась только с няней, мало ела и старалась не думать о своем горе. Доктор сказал, что все пройдет, если она не будет нервничать. Она и не будет. Только бы не видеть сочувственных физиономий знакомых, жалкого постаревшего лица отца, грустных глаз Андрея с затаившимся страхом в глубине. Она вылечится. Обязательно. Вот тогда и встретится со всеми, вновь красивая и веселая.

Андрей уехал домой, но обещал вернуться, как только она его позовет. Он, как и прежде, писал ей регулярно и клялся в своей любви. Отец остался в N-ске – дела. Арина, как и мечтала, оказалась в одиночестве.

Каждое утро у нее начиналось одинаково. Чуть свет она вскакивала и хватала зеркало, лежащее на прикроватной тумбочке, смотрелась в него, силилась улыбнуться, но неизменно отбрасывала с отвращением. «Свет мой, зеркальце, скажи…», но то, что оно говорило, было похоже на приговор. Квазимодо. Арина старалась забыться – теперь она ограничилась только утренним созерцанием своего лица, все остальное время не подходила к зеркалу, даже волосы теперь ей расчесывала няня, к счастью, в сложных прическах не было необходимости, просто косы. И нарядов дорогих Арина не носила, и украшений. Простое платье, платок на голову. Все.

Близилась осень. Лес на другом берегу изменил цвет – он еще не стал желтым, но уже и не был сочно-зеленым, скорее болотным. Небо как-то потяжелело, нависло над обрывом. Арина шла по вековой липовой аллее к домику и любовалась его архитектурой. Строение из красного кирпича с готическими и круглыми, похожими на иллюминаторы окнами поражало своим романтическим средневековым обликом. Оно было трехэтажным, цилиндрическим, балкон, опоясывающий посередине все здание, опирался на тяжелые колонны. И теперь этот дом превратился в ее убежище на долгие годы. Она поднялась по широкой каменной лестнице к двери, открыла ее и спряталась внутри «Галкиного гнезда» от жестокого мира.

Арина представила, как будет проделывать это изо дня в день до конца жизни, и ужаснулась. Неужели она не излечится и ее ждет участь вечной затворницы? По прошествии двух месяцев с того злополучного дня она перестала надеяться. Если ничего не произошло за это время, то уже вряд ли произойдет. Надо начинать жизнь заново, решила Арина. Первое, что она сделала, это написала письмо Андрею, в котором просила ее забыть. Второе – позвала отца для разговора. Алексей незамедлительно приехал и выслушал предложение дочери – девочка решила уйти в монастырь. Он пожурил ее, утешил, поклялся, что она ему не в тягость, и уехал с тяжелым сердцем. Через некоторое время пришел ответ от Андрея, который содержал почти те же слова, что употреблял папа при разговоре с ней, – успокойся, ты поправишься, я тебя люблю и такой, скоро все устроится. Арина прорыдала над письмом весь вечер, пуская слюну из уголка рта и утирая слезы с нечувствительной щеки…

Она им не верила! Ни отцу, ни Андрею! Кто будет любить такую уродину?

* * *

Прошло лето, осень миновала, наступил декабрь. Арина смогла оценить всю прелесть русской зимы. Заснеженная даль, покрытая льдом река, пузатые снегири, клюющие зерна прямо с твоей руки. Она всласть накаталась с горы, слепила несколько снежных баб с деревенскими ребятишками, которые поначалу ее боялись, но, привыкнув к ее уродству, полюбили. Еще она объездила все окрестности на тройке и прочитала уйму книг. Зимой Арина ожила.

Потом пришла весна. Девушке исполнилось девятнадцать. Андрей прислал красивую поздравительную открытку, папа привез коробку ее любимого шоколада. Именинница не испытала радости, только горечь: ее не покидала уверенность, что они это предпринимали, только чтобы отделаться.

Прошло еще одно лето. Арина во второй раз наблюдала, как лес менял свой цвет, а птицы чертили в небе углы, улетая в теплые края.

Первой октябрьской ночью она лежала без сна и восстанавливала в памяти портрет своего жениха. Она его почти забыла. Ни глаз не могла вспомнить, ни улыбки, даже ощущений своих при первом и единственном поцелуе. А когда-то ей казалось, что она его любила. Любила ли? Арина задавала себе этот вопрос и мысленно на него отвечала. Вряд ли. Была увлечена, привязана. Самое же главное, ее привлекла его любовь к ней. Он так бесконечно ее обожал, что ей показалось, что этого чувства хватит на двоих. Теперь же она даже в его искренности сомневалась. За этот год она очень повзрослела, помудрела, стала по-стариковски глубоко мыслить. Он не любил ее по-настоящему. Просто был ослеплен ее красотой. Потому что, когда любишь, пойдешь на все. Ни расстояния, ни преграды, ни болезни не властны над настоящим чувством. Арину охватила страшная тоска.

Никому она не нужна!

На следующее утро она не смогла встать. Онемела вся правая часть. Не двигалась рука, не ощущалась нога. Арина превратилась в инвалида. Теперь она лишилась даже маленьких радостей, как то: пешие прогулки, катание с горы, вылазки в лес…

Одна среди молчаливой заснеженной пустыни.

Когда пришла весна и все в природе стало оживать, Арина погрузилась в самую бездну отчаяния. Ее иногда вывозили на прогулку, катали в санях по окрестностям, няня усаживала на балконе, укутывала в шубы и пыталась отвлечь, но ничего не помогало. Девушка была угрюма и замкнута. В ее голове пульсировала одна мысль – УМЕРЕТЬ.

Как-то ночью она проснулась от воя собаки. Луна ярко светила, можно было разглядеть каждую вещь в комнате. Няни не было, хотя обычно она спала рядом, на соседнем диване. Вой повторился. Арина приподнялась на левой руке, посмотрела в окно. Кровать ее стояла у самого подоконника, чтобы девушка могла видеть, что творится на улице. По реке плыли льдины, покрывая черную воду белыми заплатками, на одной из них сидел крупный пес и, задрав морду к полной луне, тоскливо выл. Течение уносило его все дальше, льдина качалась из стороны в сторону, а пес все плакал, словно моля своего собачьего бога о пощаде…

«Как он похож на меня, – подумала Арина, – одинокий, несчастный, приговоренный к гибели и такой же наивный в своей надежде спастись…»

Она подтянулась, уцепилась за подоконник, перетащила на него свое непослушное тело, после открыла щеколду на окне, распахнула створки – в лицо ударил порыв ледяного ветра – и, превозмогая усталость, бросилась вниз.

Черная вода поглотила ее. Издали донесся жалобный собачий вой.

Глава 10

Арина не умерла, как надеялась. Ее спас крестьянин, чью собаку унес ледоход. Он бежал по берегу, выискивая возможность помочь псу, целый час, как вдруг увидел падающий в воду белый силуэт. Мужик не знал, что делать: то ли спасать тонущего (но он возвращался ночью с охоты в лесах графа, что строжайше запрещалось, поэтому боялся, что его доброта выйдет ему боком), то ли продолжать свой путь, как будто ничего не видел. Человеколюбие взяло верх. Сначала он припрятал ружье и дичь, потом скинул с себя манатки, после чего нырнул. На успех он не надеялся, но на вознаграждение рассчитывал. Даже если не спасет, то нескольких монет удостоится за храбрость. Арину он нашел со второй попытки, и, к его удивлению, она была еще жива. Мужик кое-как сделал ей искусственное дыхание, а когда девушка сипло вздохнула и закашлялась, он взял ее на руки и отнес в дом, оставив на попечение няни.

На следующий день из города был вызван Алексей. Он приехал с доктором, страшно встревоженный. Врач, осмотрев больную, только молча покачал головой. Скорее всего, не выживет.

Целый месяц девушка была на краю смерти. У нее выявилось воспаление легких, не говоря об ушибах, ссадинах и шоковом состоянии. Все это время Арина невнятно бредила, металась в поту по постели, а в редкие минуты просветления молчала. По прошествии месяца болезнь отступила. Арина пошла на поправку.

Пришла в себя она только в мае. Проснулась, открыла глаза, увидела клочок голубого неба в окне. Потянулась. Тело ныло. Арина убрала с лица растрепавшиеся волосы, посмотрела на свои руки – худенькие, в голубых жилках – и только тут поняла, что правая часть слушается ее так же, как левая. Она пошарила по тумбочке, пытаясь найти зеркало, – безрезультатно. Нетерпение охватило ее. Она рывком встала, опустила босые ступни на теплый пол. Сделала один шаг, другой. Ноги плохо слушались, но обе одинаково. Арина доковыляла до двери, распахнула ее и тут же увидела свое отражение в зеркале, висящем в коридоре. Худая, бледная, со спутанными волосами, но с симметричным, правильным лицом. Произошло чудо! Бог смилостивился над ней и преподнес ей на день рождения самый лучший подарок.

Все лето она кашляла. То и дело поднималась температура, но теперь она могла ходить и смотреть на себя в зеркало, правда, отражение не сильно ее радовало. Вес Арина так и не набрала – щеки стали впалыми, скулы обострились, – лицо еще не избавилось от землистого оттенка, скорее всего, из-за недоедания: у девушки начисто пропал аппетит. Но все это было не так и важно. Главное, она на ногах и хорошо себя чувствует.

В начале сентября она начала совершать длительные прогулки в лес. С плетеным лукошком, в простом платье, она ни капли не походила на графиню, скорее на деревенскую девушку. В один из погожих осенних деньков она брела по тропке, направляясь в имение. Солнце светило щедро, по-летнему, позолота деревьев радовала глаз. Арина сняла с головы платок, позволив ветру растрепать свои волосы, запрокинула голову и засмеялась. Красота!

Сзади раздался шум, нарушив гармонию. Девушка обернулась. По тропке верхом на черном жеребце ехал бородатый мужчина. Он был тучен, хмур, задумчив. Поравнявшись с Ариной, он очнулся от своих мыслей, бегло взглянул, потом, когда она уже осталась позади, обернулся и посмотрел пристальней. Девушке показалось, что во взгляде незнакомца сквозило удивление, смешанное с тоской. Арина отвернулась, замедлила шаг. Мужчина еще секунду сверлил ее глазами, она это чувствовала щекой, обращенной к нему, потом подстегнул коня и ускакал прочь. Арина облегченно вздохнула. Встреча с бородатым незнакомцем заставила ее сердце испуганно вздрогнуть. К чему бы это?

С наступлением холодов Арина вернулась в N-ск. Сразу по приезде ее ждал неприятный сюрприз. Второй этаж их особняка папа сдал внаем одному политику – гласному городской Думы. Теперь особняк, хоть и принадлежал им по-прежнему, стал чужим. Незнакомые люди сновали по нему, сидели в холле на первом этаже, отдыхали в беседке. В доме прислуги появились новые жильцы, а в конюшне – лошади. Ни минуты Арина не могла побыть одна, если только не оставалась в своих апартаментах, стоило же ей покинуть их, как к ней тут же устремлялись либо сам жилец, либо его жена, либо их гости. Все хотели подружиться и посочувствовать. Арина ни в том, ни в другом не нуждалась, поэтому всячески избегала этих встреч.

Еще больше изменился отец. Если бы девушка видела его чаще, она бы постепенно привыкала к его старению, но за те полгода, что они были в разлуке, папа превратился в дряхлого деда. Он ссохся, сгорбился, полысел и стал похож на воробья, только вырвавшегося из лап лисы. В Думе он больше не заседал – на новый срок его не переизбрали, дочь подвела, иллюзии все растаяли, поэтому и сжимался под тяжестью забот. Сначала, узнав о выздоровлении Арины, он воспрял духом. Подбоченился, выпрямился, лицо приобрело привычное спесивое выражение. Но, оказалось, напрасно: от его прелестницы-дочки осталось лишь воспоминание. И дело не в худобе и бледности, это дело поправимое, главное – в девушке не осталось ни капли задора, веселья, огня. Серьезная, молчаливая, задумчивая сверх меры, редко улыбающаяся – вот какая теперь его Арина. А кому она такая нужна, если на брызжущую здоровьем и очарованием охотников было не так и много? Конечно, Рукавишников и Шумский от его дочурки приходили в восторг. Но теперь первый не желал брать в жены «чахоточную» (сколько Алексей ни объяснял, что бронхит к туберкулезу отношения не имеет, Антошку не переубедил. Что с крестьянина взять?), а второй уже два месяца как женат. Барышников даже всплакнул, получив от Шумских приглашение на свадьбу, а от Арины решил эту новость скрыть. Делал он это из благих побуждений, что с ним последнее время случалось нечасто, не догадываясь, что дочери теперь все равно. То, что было связано с Андреем, ее перестало волновать в ту ночь, после которой ее парализовало. Он умер для нее, потому что предал, ибо его любовь, оказавшуюся такой хрупкой, она расценила как предательство.

Теперь никаких увлечений! Никакой любви! Только одиночество.

Глава 11

Январь закончился, наступил вьюжный холодный февраль. Погода, однако, стояла удивительная. Ясные безветренные дни сменяли друг друга. Арина, уставшая сидеть взаперти, решила прокатиться на тройке по парку. Она тепло оделась, взяла с собой медвежью шкуру – простужаться ей было опасно, бронхит перерос в хронический, – и устроилась в санях, позволив няне укрыть ее мехом.

Кони тронулись. Правил ими молодой бородатый кучер, на которого Арина мельком взглянула, когда шла к саням. Лица она не разглядела, да и незачем, парень работал на их жильца, поэтому интересовал ее мало. Она ехала молча, посматривая по сторонам. Вспоминались прогулки, совершаемые вместе с отцом в далекие счастливые времена, когда мир вращался вокруг нее. Город не изменился с тех пор. Разве фонарей стало больше да машин. Набережная же была по-прежнему многолюдна, нарядна, застроена благородными каменными строениями. Среди богатых горожан больше не нашлось желающих возвести себе дворец наподобие барышниковского.

Набережная закончилась. Они повернули на Народную, оставив позади волжский откос, проехали вдоль зубчатой кремлевской стены, миновали Хрустальные пруды, вырытые при Анании. Вдали показалась чугунная ограда парка, заснеженные макушки голубых елей, голые стволы тополей, купол беседки. Ворота были открыты. Кучер натянул поводья, лошади, заржав, остановились.

Арина прошла по аллее, хотела посидеть в беседке, но к ней нельзя было подойти из-за сугробов. Народу в парке не было. Стояла тишина, нарушаемая только мерным постукиваньем дятла. Скука. Арина выбежала за ограду, прыгнула в сани и крикнула кучеру: «В лес».

Через полчаса они стояли на заснеженной поляне, окруженной разлапистыми соснами. Ветки деревьев клонились к земле под тяжестью искрящихся муфт. Снег переливался, играл на солнце, как бриллиантовая крошка. Арина подошла к самому большому сугробу, он казался таким мягким, словно перина. Недолго думая, она плюхнулась в него и осталась так лежать. Было очень уютно, нисколько не холодно и не жестко. Она закрыла глаза, положила голову на снег, как на подушку, и задремала. Сколько она проспала, неизвестно, но проснулась от теплого прикосновения к своему прохладному лицу. Арина вздрогнула и открыла глаза.

Над ней склонилось удивительное мужское лицо. Она сначала даже подумала, что это молодой Мороз Иваныч ее нашел под елью и теперь начнет спрашивать, тепло ли ей, девице.

– Что с вами? – обеспокоенно заговорил незнакомец. – Вам плохо?

Арина ничего не ответила. Она только улыбнулась и продолжила любоваться его лицом. Глаза, как небо в июне, голубые, чистые, длиннющие ресницы, густые темные брови, прямой нос, полные, красиво очерченные губы, прячущиеся в курчавой бороде.

– Вы кто? – шепотом спросила она, наблюдая, как снежинки посверкивают в его волнистых русых волосах.

– Я – кучер. Вы что, меня не узнали?

– И как вас зовут, кучер?

– Никита.

– Меня – Арина.

– Я знаю. – Никита подал ей руку. – Вставайте, вам нельзя на холодном лежать.

– Сколько вам лет? – Арина встала, позволила парню отряхнуть себя. Он оказался настоящим богатырем: высоким, широкоплечим.

– Двадцать четыре.

– Вы у Баранова в услужении?

– Да, – серьезно ответил Никита, нахлобучил на голову шапку, а потом вдруг улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами. – Вы ведь меня не замечали никогда?

– А что, должна была? – Арина удивилась. Она была уверена, что никогда раньше парня не видела.

– Нет, конечно. Я холоп, а вы графиня, но я постоянно вам на глаза попадался, чтобы вы меня заметили.

– Зачем?

– Не знаю. – Никита отвернулся, постоял в нерешительности, потом двинулся к саням. – Поехали. Вас папенька заждался.

– Папеньке сейчас до меня нет дела. Давайте погуляем.

– Вы и я?

– А что, еще кто-нибудь, кроме нас, есть в этом лесу? О кабанах, конечно, речи нет.

– Ваш отец будет недоволен, если узнает, что вы с кучером гуляли.

– А он и не узнает. Перестаньте, Никита, чем вы хуже нас – тем, что родились в деревенском доме?

– Но вы графиня.

– Я бедная, одинокая девушка. К тому же больная и некрасивая.

– Вы очень красивая! – выпалил Никита, и глаза его при этом восторженно загорелись. – Вы удивительная. Я никогда не встречал таких. – Потом он замолк, устыдившись своей наглости.

– Спасибо. Ну так что, будете со мной гулять?

– Мне бы очень хотелось.

И они пошли по укатанной дорожке вдоль леса. Болтая обо всем и ни о чем.

Никита был младшим, девятым ребенком в семье бедного рабочего. Его отец, бывший крепостной графа Барышникова, получив вольную, отправился пешком за много километров счастья искать. Нашел он его не так далеко, как думал. В соседнем селении устроился на только построенный завод чернорабочим. Получал гроши, но и им был рад. Деревня, где Никита родился, именуемая Мысовкой, принадлежала некогда князю Потемкину и была дарована ему императрицей Екатериной, но дар сей фаворит не оценил и продал по причине негодности. Малоплодородные почвы, жидкий лесочек, болота – вот и все богатство. Именно поэтому и покидали родную деревню крестьяне, в числе которых оказался и Никитин отец.

Глава семьи работал всю неделю, домой приезжал только по воскресеньям. Привозил немного денег и кучу затрещин. Никита с раннего детства помнил, как, напившись самогона, отец обводил свою семью мутным взором, потом хмурился, раскрывал щербатую пасть и орал грубым, так не вяжущимся с его хрупкостью голосом нечто неразборчивое, наоравшись, лупил подвернувшегося под руку, неважно – сына, дочь или жену, а к вечеру засыпал, но, даже угомонившись, выкрикивал сквозь сон свое любимое – «дармоеды!». Мать, высокая, крупная, на полголовы выше мужа, никогда не сопротивлялась, хотя могла бы. С рабской покорностью она принимала и ругательства, и побои. «Да убоится жена мужа своего», – изрекала она всякий раз, когда маленький Никита, зареванный и злой от сознания собственного бессилия, советовал ей огреть дебошира кочергой… Он, будучи еще пятилетним мальчишкой, пытался защититься – сжимая свои грязные кулачки, бросался на отца, закрывал худеньким телом мать. Помогало это мало, удесятеренная самогоном сила сметала его хлипкую баррикаду, и мать была в очередной раз бита.

Отец погиб, когда Никите исполнилось девять. Младший воспринял эту весть без горечи, но и без радости. Он только подумал, что теперь они вздохнут с облегчением. В правлении им выдали небольшую компенсацию, пожаловали пенсию, и, по мнению Никиты, с потерей кормильца они зажили не только спокойнее, но и богаче. Однако мать, которая должна была радоваться первой, загрустила. Все чаще она вспоминала своего мужа, и чем больше проходило времени с его смерти, тем более достойным человеком он оказывался в ее воспоминаниях. Теперь он представлялся ей тихим, скромным, работящим и любящим, аки агнец небесный. Никита злился, одергивал мать, тыкал в ее синий шрам на виске и в свой на животе, но женщина была непреклонна – отец был святым, и точка. Мальчишка устал от вечных пререканий, охов и всхлипов, как и от деревеньки своей, где остались только женщины, дети да запойные пьяницы. Надоели ему комары и мошки, кишащие на болотах, сами топи, единственное украшение Мысовки, освежающие своей салатовой ряской сероватый ландшафт. И он, плюнув на все, убежал однажды ночью из родной деревни, только его и видели.

Местом его паломничества был выбран завод, на котором работал его отец. Прибыв через сутки туда, Никита смело вошел в контору, открыл дверь в первый попавшийся кабинет и заявил серьезному дяде, что хочет у них работать. Дядя посмеялся и выставил нахаленка вон. Несколько дней подряд мальчик ходил по кабинетам, всегда по разным, но его неизменно выпроваживали и хохотали вслед. Конторские уже знали его в лицо, и стоило ему просунуть свою чумазую физиономию в дверь, как тут же в кабинете поднимался веселый шум. В итоге мальчишка так всем надоел, что его перестали пускать в здание.

Никита недоумевал. Он знал, что детский труд используется на этом предприятии, ему отец рассказывал, но не понимал, почему его так настойчиво отвергают. Однажды к нему подошел один из рабочих и посоветовал обратиться сначала к одному из бригадиров, например, к начальнику покойного отца, чтобы тот за него поручился, а уж потом вместе с ним идти в контору. Никита совет выслушал, но решил сделать по-своему.

Вот бы удивился сердобольный трудяга, если б увидел, как через неделю к главной конторе подкатил конный экипаж, из которого вышел важный, закутанный в бобровую шубу хозяин, а за ним выскочил худенький мальчишка в драной телогрейке; как эта пара проследовала по коридору, зашла в кабинет управляющего, и как там, ткнув толстым перстом в лохматую макушку пацана, промышленник приказал: «Мальца устрой». Рабочий еще больше бы удивился, когда, присмотревшись, узнал бы в мальчишке своего знакомца. Однако именно благодаря его совету Никита оказался на фабрике.

Выслушав наставления, мальчишка рассудил, что просить за него должен не какой-то бригадир, а самый важный человек – хозяин. Никита несколько дней караулил на станции поезд из N-ска, а дождавшись, высматривал важного полного барина в мехах и хромовых сапогах: именно таким его описали станционные работники. Через неделю его ожидание увенчалось успехом – хозяин, именно такой, каким его и обрисовали, направился из вагона к извозчику. Никита бросился барину в ноги и звонко начал выкрикивать заверения в своем трудолюбии. Хозяин, пребывавший в тот день в хорошем расположении духа, мальчишку не прогнал, даже похвалил за наглость и велел залезать на козлы.

…Взрослая жизнь началась.

Сначала Никита работал «мальчиком» на фабрике – «унеси-принеси-подмети», – через год он стал учеником столяра, еще через год – курьером в конторе, как раз в этот период его часто брал управляющий с собой на станцию встречать хозяина, который, к слову, всегда парня узнавал, хмыкал, а иногда даже беззлобно-весело над ним подтрунивал. Платили Никите три рубля, харч не в счет.

В семнадцать парня повысили до учетчика сырья и назначили пять рублей жалованья. Жил Никита в общежитии, кишащем клопами и крысами, питался в «черной» столовой, вечерами прогуливался по улице с такими же работягами, как он, да сидел в трактире. К двадцати годам парень был сыт по горло такой жизнью. Да и неожиданно разросшийся поселок теперь раздражал многолюдьем и падением нравов. Рабский труд и скотский отдых. Никита уволился с фабрики и отправился за семь верст киселя хлебать.

– Какого киселя? – не поняла Арина, выслушав рассказ кучера.

– Счастье, то есть, пошел искать.

– Нашел?

– Наверное. Меня в деревню потянуло, только не в родную, а, знаете, в такую, с речкой, лесами хвойными, аккуратными домиками. Чтобы птицы пели, а не лягушки квакали вечерами. И нашел такую. Новишино зовется. Там именье помещика Гаврилова, может, знаете?

– Нет, не знаю. Я, кроме Перелесья, ни в одной деревне не была.

– А это рядом с Мысовкой, где я родился. Только ваше имение на берегу Оки, а моя деревня от вас болотами отгорожена. Она на самом краю уезда.

– Никита, что с вами дальше произошло? Расскажите.

– А дальше я увидел коней. Я с детства лошадей люблю, но таких красавцев не видел ни разу, только потом узнал, что это породистые арабские скакуны. Очень дорогие. Ну вот, увидел я их, обомлел. А они почуяли меня, что ли… и подошли. Меня в детстве Лошадником прозвали, знаете почему? Потому что лошади меня любят, как и я их. Я могу любого скакуна объездить. Они даже не сопротивляются, когда я к ним подхожу. Только бился, вырывался, а стоит мне приблизиться, как они смирные становятся, как кролики. Вот с этими арабскими я также подружился. Это барин увидел и конюхом меня взял. Так у него несколько лет проработал. Счастливое было время. Жизнь вольная в деревне, не то что в городе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.