Инна Мар
Демоны брельского двора

ПРОЛОГ

Во всех Южных Землях (что уж говорить про Северные) не было королевства прекраснее благословенной Брелы, и этот непреложный факт не оспаривал никто – кроме проклятых лигорийцев, разумеется.

Страна расстилалась вдоль глубокой удобной бухты – Моренского залива, где в изобилии водилась рыба и разные морские гады; термальные воды, расходящиеся во все стороны от вулкана, в избытке снабжали территорию всей государства пресной водой, порождая буйство растительности, в котором утопали горы и долины, и даря прославленные целебные источники и не менее целебный воздух. Климат также был самым что ни есть благоприятным: зимой здесь никогда не было слишком холодно, а летом слишком жарко. Возможно, поэтому народ Брелы отличался веселым, мягким, кротким и миролюбивым нравом, врожденным художественным вкусом, поэтичностью и музыкальностью, благодаря чему мир обрел великое множество баллад и народных песен немыслимой красоты. Во всяком случае, если верить людям патриотическим, а не верить им в некоторых случаях совершенно невозможно – если, конечно, вы хотите сохранить целой свою шкуру.

Воздвигнутая на берегу залива, несущему свои прозрачные воды к изрезанному побережью, раскинувшаяся на пяти холмах Морени не имела равных среди других столиц.

В общем, Брела была благословенным краем (и даже лигорийцы в глубине своей мелкой лягушачьей душонки это знали, чума их забери), сравнимом разве что с райскими кущами.

Но только не в феврале. Последний месяц зимы знаменовался непрерывными дождями, которые шли каждый божий день, портя репутацию страны. И надо признаться, что зимы в Бреле случались настолько холодными, что каналы в Морени, а то и мелкие речушки покрывались коркой льда. А за все лето, бывало, ни одной дождинки не прольется, жара стоит страшенная, все пересыхает к дщери адовой, и никакие подземные воды не спасают урожай. Такое, слава Создателю, случается нечасто, но знающие люди предсказывают, что в этом году лето выдастся сухим, как глотка пьяницы. А когда раз в сотню лет просыпался вулкан, то дело, в самом прямом смысле, пахло жареным. И если уж говорить до конца откровенно, то брельцы являли миру свою кротость только в тот момент, когда им было все по нраву, то есть почти никогда. В остальное же время это был вздорный и скандальный народец, более того, в отличие от того же лигорийского, более или менее цивилизованного, дикий, темный и до ужаса фанатичный – таково было суждение просвещенных людей, а спорить с просвещенными людьми хоть и не так опасно, как с некоторыми патриотическими, но чревато ощущением собственной умственной и нравственной неполноценности (впрочем, ощущение это может возникнуть от любого общения с просвещенными людьми, даже и на более невинные темы, и причиной его служит естественное превосходство просвещенных людей над обычными). Что думал сам народ по этому поводу, неизвестно, поскольку никому не приходило в голову поинтересоваться его мнением. Однако надо сказать, что прекрасный брельский народ в последние годы правления последнего короля из династии Базасов – хоть повторение это и режет слух, но оно здесь совершенно необходимо – действительно приобрел достойную всяческого осуждения привычку чуть что хвататься за вилы (и поднимать на них все, что встречается на пути, в первую очередь сборщиков налогов и землевладельцев), и до конца от нее не избавившийся, даже сейчас, при мудром и справедливом правлении мудрого и справедливого короля Эрнотона I Альменара. Справедливости ради стоит заметить, что две кровопролитнейшие войны, случившие за последние двадцать лет нимало не способствовали укоренению в нем (в народе) таких добродетелей, как мягкость и незлобивость.

В общем, не все было ладно в Брельском королевстве. Но гаже всего был февраль. И альду¹ Ги Лацетти предстояло испытать всю гнусность этого месяца на своей шкуре.

Снизу брызгало, сверху лило, со всех сторон дуло, ноги коня скользили по размокшей дороге, и Ги в очередной раз недобрым словом помянул небесные хляби, которые не иначе как вознамерились извергнуть на грешную землю все свое содержимое. Вдобавок проклятая кляча, взятая им на последней почтовой станции, словно нарочно выискивала на дороге ямы поглубже.

На горизонте показалась какая-то хибара, имевшая все шансы оказаться постоялым двором, и Ги подумал, что не худо было бы чего-нибудь выпить и сменить клячу на более достойное звания лошади существо, поскольку означенная кляча готовилась отбросить копыта. Уже сгущались сумерки, а он сегодня в первый и последний раз ел около пяти утра, когда выезжал из Ажена. Тем не менее, он решил не тратить драгоценное время на обед, и поужинать уже в Тирене, где он собирался остановиться на ночлег. До Дуата, где маялся в изгнании Арно, оставалось еще добрых два дня пути.

На хибаре красовалась покосившаяся вывеска, с гордостью сообщавшая путникам, что они имели счастье посетить таверну «Щит и Меч». Вероятно, это воинственное название было призвано оправдать некоторые разрушения в интерьере, и целом таверна выглядела так, словно в недавнем прошлом ей пришлось отразить натиск лигорийцев, и не единожды, хотя с окончания Второй Базасской войны минуло уже семь лет. Хмурый, пахнущий луком и чесноком трактирщик сунул ему большую кружку с горячим вином и специями.

Ги Лацетти с наслаждением потягивал вино, окидывая взглядом зал. Кроме него в таверне было лишь еще два молодца с висельными физиономиями, которые поглядывали на него с интересом, и молодой человек небрежно выложил на стол кинжал и арбалет. Висельники сразу поскучнели и сосредоточились на игре в кости.

Он вытащил из внутреннего кармана записку, обнаруженную на теле Давора Полукса. В ней было всего лишь одно слово, «возмездие», написанное на старо-брельском. Дело было вот в чем: пару недель назад Давор Полукс решил прокатиться верхом. Выехав за ворота крепости, он пустил коня в галоп, и тут у коня лопнула подпруга; всадник упал и сломал себе шею. Его слуга, который раньше служил в доме отца Ги, приехал к нему в Ажен с этой запиской. Еще несколькими неделями ранее Моран Монте погиб в результате несчастливой случайности на охоте: в него попала стрела, предназначавшаяся оленю. Ни о какой пророческой записке никто не упоминал, но Ги подозревал, что она была. Его подозрения переросли в уверенность, когда накануне вечером он обнаружил на своем собственном столе, возле кувшина с вином, непонятно откуда взявшийся клочок бумаги, на котором каллиграфически ровными буквами, черным по белому, было выведено «Возмедияше».

Их было четверо: Давор Полукс, Моран Монте, Ги Лацетти и Арно Альменар. Его королевское высочество принц Арно Альменар, альв² Леридский, сын короля Эрнотона I и наследник престола Брелы, если быть точнее. Позднее к их компании присоединился Кловис Дамиани, хотя большая часть этой самой компании – то есть Давор, Моран и Ги – его не слишком жаловала. Однако Арно для чего-то считал нужным таскать его везде за собой, а все всегда в этой жизни случалось так, как хотел Арно. И за это ему никогда ничего не было. И дело было вовсе не в том, что он родился принцем королевских кровей: нет, Ги был убежден, что эти способности – получать, что хочется без особых усилий и выходить сухим из воды – были дарованы ему свыше и остались бы при нем, родись Арно хоть сыном старьевщика. С Арно было весело. С ним было весело всегда, даже если они ничего не делали. Однако такое случалось редко. Как правило, они всегда были вовлечены в какую-нибудь кипучую деятельность, в основном, волочились в частичном, а иногда и полном составе дружной компании за женщинами и девицами всех возрастов и сословий, изображая яростное соперничество – что делало процесс увлекательнее, а победу – более труднодостижимой и ценной. Правда, Арно утверждал, что тщеславие, наоборот, расшатывает устои добродетели быстрее, чем любовь. И действительно, распаленная столпотворением поклонников жертва уверялась в могуществе своих чар и стремительно утрачивала здравомыслие и стыдливость. Все заканчивалось тем, что бедняжка, возомнившая себя разбивательницей сердец, не в силах перенести собственного жестокосердия, снисходила к одному из несчастных и одаряла его своими ласками. Несчастным этим чаще всего оказывался сам Арно, но бывало, что везло и им – во всяком случае, во вторую очередь. Покинутая вероломным возлюбленным вчерашняя роковая красавица замышляла страшную месть и осуществляла ее с лучшим другом обманщика, отвергнутым воздыхателем. Или отвергнутый воздыхатель, а ныне добрый друг приходил утешать ее. В общем, жертва закидывала чепчик за мельницу, как говорили в Бреле, то бишь пускалась во все тяжкие, и все оставались довольны. Кроме мужей, отцов и братьев, которые полагали себя обесчещенными – в том случае, конечно, правда выплывала наружу, ну и самих дурочек – если они осознавали, что позволили обвести себя вокруг пальца.

Со временем, впрочем, стало понятно, что Арно загребает жар их руками, да и слава об их похождениях разлетелась по всему городу, потому они отказались от подобной манеры ведения военной кампании.

В свободное от любовных завоеваний время они пили, кутили, играли и устраивали драки в тавернах, игорных и прочих веселых домах, задирали других придворных и вызывали их на поединки, насмехались над королевскими сановниками и именитыми горожанами – в общем, предавались обычным для молодежи невинным развлечениям. Мирное и беззаботное течение их жизни было грубо прервано после одной неудачной попойки, когда в таверне случился пожар. Огонь перекинулся на другие дома, в результате чего выгорел почти весь квартал. Городские старшины подняли страшный вой, утверждая, что его высочество и его друзья подожгли таверну потехи ради, однако Ги ничего такого не помнил – впрочем, он вообще ничего не помнил, как и остальные. Ущерба было с пятак поросенка – сгоревшие притоны, которые те же старшины каждый год призывали снести, несколько поджарившихся проходимцев и шлюх, да с полдюжины голодранцев, оставшихся без крова. Последним было выплачено несколько тысяч золотых из казны. В общем, что долго рассказывать, дело не стоило выеденного яйца, однако король не на шутку взбеленился и отправил их всех в изгнание по разным провинциям, а самого Арно – вместе с делегацией в Ферштенбретт, что в Северных Землях, свататься к принцессе Фредегонде.

Молодой человек допил вино и с сожалением поднялся из-за стола. Дождь уже не лил, а лишь противно брызгал в лицо, однако черные свинцовые тучи по-прежнему угрожающе нависали над лесной дорогой. Почему-то он вспомнил безумную кликушу, которая едва не бросилась поперек дороги, когда он выезжал из Ажена. «Трианский дьявол вышел на охоту за грешными душами!», кричала она. Ему стало не по себе, однако он прогнал наваждение и пришпорил коня.

Дорога запетляла меж густыми зарослями кустарников, пошли откосы и овраги. За кустами сплошной стеной стоял лес. Оглядевшись по сторонам, Ги пришел к неутешительному выводу, что местность эта будто была создана для засад и разбойных нападений.

Словно в подтверждение его тревожных мыслей за спиной его послышался стук копыт – все более нарастающе частый и громкий. Обернувшись, он различил вдалеке две тени, смутно напоминающие игроков в кости с постоялого двора. Звучно помянув демонью матерь и адову дщерь, Ги в очередной раз пришпорил коня. Тени, однако же, не отставали, более того, с каждым мгновеньем, они становились все ближе. Он едва успел удивиться, откуда проходимцы взяли превосходных лошадей, как вдруг прямо перед собой обнаружил еще троих всадников, которые вынырнули из чащи и теперь неслись ему навстречу с явно недружественными намерениями. О том, что намерения были недружественными, и даже не просто недружественными, а очевидно враждебными, свидетельствовали арбалеты в их руках. В воздухе раздался угрожающий свист. Молодой человек дернул за поводья, поднимая коня на дыбы, но было поздно: в грудь его словно ударил снаряд, легкие наполнились обжигающей болью, и через мгновенье он уже лежал на земле, таращась помутневшими глазами на проплывающие свинцовые тучи и захлебываясь кровью.

Один из всадников спешился и медленно подошел к нему, снова направляя на него арбалет. Раненый взглянул в его лицо и так изумился, что даже забыл про боль.

– Вы? – просипел он, выбулькивая очередную порцию крови.

– Я, – подтвердил всадник, спуская курок.

1

Солнце заливало залы дворца Торена слепящим прозрачным светом. Амато Мальвораль, младший отпрыск благородной, но обедневшей анконской семьи, пробирался сквозь толпы придворных и слуг по парадной лестнице, коих по случаю приема набилось немыслимое количество. Периодически он останавливался, чтобы поздороваться со знакомыми и обменяться новостями. Преодолев малый коридор, он, наконец, добрался до Зала Славы, и завертел головой, пытаясь найти местечко поудобнее. Это было не так-то просто сделать, придворные стояли у стен в несколько рядов так же плотно, как горожане на центральной площади в утро публичной казни или ярмарки. Наконец, он приткнулся возле одной из колонн, и, убедившись, что обзор достаточно хорош, достал свою записную книжку.

Амато был хронистом при королевском брельском дворе. По правде сказать, он с большим удовольствием назвал бы себя драматургом или писателем, и даже сделал некоторые шаги на этом поприще, однако, престранная вещь, чтобы он ни пытался написать: пьесу, поэму или рассказ, в итоге получались те же хроники, в чем он в очередной раз убедился не далее, как прошлой ночью. Со вздохом вспомнив «Оду Весне», закончившую свою короткую жизнь в камине, он принялся записывать услышанные по пути новости и сплетни.

Самой главной новостью, обсуждаемой во всех гостиных столицы была женитьба первого министра Жеана Нелу на девице из простонародья. Нельзя сказать, чтобы данный поступок скандализировал общество, все-таки канцлер отнюдь не принадлежал к цвету аристократии – нет, он был сыном откупщика, вознесенный на вершины власти благоволением короля, как и многие другие (здесь надо отметить, что представители знатных домов находили привычку его величества окружать себя людьми из низов, лично ему преданных и только от него зависящих, весьма прискорбной и достойной всяческого порицания). Так вот, ожидалось, что тан³ Нелу, который был еще относительно молод и предусмотрительно не обзавелся до сих пор семьей, непременно женится на какой-нибудь высокородной, но бедной, как храмовая мышь, девице из провинции, чтобы придать своему имени аристократический блеск. Так испокон веков поступали все выскочки, из недавних примеров – командор Рохас, капитан личной королевской гвардии и комендант Торена. Причем Рохасу повезло исключительно: он исхитрился жениться на девице не только знатной, но и богатой, и даже весьма недурной собой – а потом стремительно овдоветь. Новоявленная же танна Нелу, как уже было сказано, не могла похвастаться ни родословной, ни состоянием. Говорили, правда, что она бесподобно, божественно, сказочно красива, что Нелу нашел ее то ли в лесу, то ли в каком-то придорожном трактире и влюбился насмерть. Возможно, это являлось некоторым преувеличением – Амато с трудом представлял себе, чтобы холодный расчетливый канцлер внезапно воспылал безумной страстью, однако по всей очевидности, брак этот был заключен не по расчету, и новоявленный муж рассчитывал на любовь и верность юной красавицы супруги. Многие находили сей поступок весьма смелым, однако опрометчивым и недальновидным, принимая во внимание побитое оспой лицо канцлера, его выдающийся нос, скверный нрав, откровенную скучность и скаредность. Новобрачный, вероятно, и сам мыслил сходным образом, поскольку держал жену взаперти, подкидывая дров в костер общественного любопытства.

Вторая новость была печальной. На дороге из Ажена в Тирену был найден мертвым друг наследного принца, Ги Лацетти, адьд Серано. Предполагали, что это нападение разбойников. Само по себе происшествие сие было прискорбным, но обыденным, благо разбойников в Бреле всегда водилось в избытке. Однако, принимая в расчет, что не так давно еще двое друзей принца погибли во цвете лет, оная смерть не могла не выглядеть странной. Грешили, по большей части, на кару Всеведающего, которая настигла молодых людей за бесконечные попойки, неумеренный разврат, бесчинства и тому подобное безобразное поведение. Почти два года назад зарвавшиеся наглецы исчерпали терпение общественности и короля, и были изгнаны из столицы. В Морени остался лишь альд Кловис Дамиани, за него вступился отец, наместник одной из провинций на востоке.

«Бездарный виршеплет», – привычно подумал Мальвораль и поискал глазами соперника.

Дело в том, что сочинительство, с легкой руки принца Арно, вошло в моду при дворе и стихи стали писать все, кому не лень (в том числе и сам Амато). И хотя в большинстве своем плоды этих литературных изысканий оставляли желать лучшего, именно стихи Дамиани больше всех оскорбляли чувство прекрасного молодого человека, хотя мысль о том, что они были еще хуже, чем его собственные, являлась для него некоторым утешением.

Означенный виршеплет быстро нашелся: он стоял рядом с танной Камиллой альдой Монтеро – Бевиль – первой фрейлиной и близкой подругой королевы, и нашептывал ей что-то на ухо. Прекрасная альда прикрывала веером лицо, однако карие глаза чайного цвета выдавали ее смех.

– Когда вернется Меченый, этому вертопраху несдобровать, – раздался над ухом хрониста чей-то голос. По всей видимости, парочка привлекла внимание не только Амато.

– Не думаю, – отвечал другой голос, – Рохас не ревнив, что весьма разумно, потому что таких поклонников у альды Монтеро, как дыр в городском бюджете, и убивать их всех утомит даже такого головореза, как он. Интересно, где он пропадает уже второй месяц?

Меченым командора Рохаса называли из-за огромного количества шрамов на теле, включая лицо: поговаривали, что их насчитывается едва ли не два десятка. Связь командора и танны Камиллы длилась уже пару лет, и считалась практически брачным союзом (хотя и вопиющим мезальянсом, ведь танна Камиллы принадлежала к довольно древнему роду, а тан Рохас был сыном простого солдата и человеком с темным прошлым – да и настоящим тоже, чего греха таить).

«Какая красивая пара, – вздыхали юные сентиментальные фрейлины принцессы Мелины, – как жаль, что они не могут пожениться, и подумать только, из-за такого пустяка!»

Пустяком был шестидесятилетний тан Бевиль, альд Монтеро, муж красавицы, который отказывался последовать примеру жены тана Рохаса и освободить молодую, полную сил женщину от своего тягостного присутствия. Подобная черствость вызывала у сердобольных девиц негодование. И действительно, цветущее здоровье супруга не оставляло влюбленным ни одного шанса на ближайший десяток лет. «Вот что бывает, когда выбираешь жену на тридцать лет моложе, – с мстительной радостью хмыкали дамы, распрощавшиеся с юностью в прошлом столетии. – Однако же король – это совсем другое дело, – поспешно добавляли они. – У него с королевой совсем небольшая разница, всего-то двадцать с небольшим, да и вообще он в свои годы мужчина хоть куда». С этим утверждением было трудно поспорить. Почти все придворные дамы в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти имели возможность хоть раз убедиться, что король, которому недавно исполнилось сорок девять лет – это мужчина хоть куда.

Амато неожиданно заметил, что взоры многих придворных устремлены на одну из соседних колонн. Он повернул голову и обнаружил у колонны альду Монтеро. Еще одну. Он повернулся обратно и убедился, что первая альда находилась на том же месте и по-прежнему была увлечена беседой с виршеплетом Дамиани. Молодой человек понял, что стал жертвой зрительного обмана и принялся рассматривать даму у колонны. Незнакомка обладала такими же темными вьющимися волосами, что и танна Монтеро, такими же большими глазами (правда, светлыми и немного удлиненными), пухлыми губы и тонкими мягкими чертами лица, она была примерно того же роста и телосложения, однако при всем поразительном сходстве принять ее за танну Камиллу можно было лишь в первое мгновенье. При более детальном рассмотрении становилось очевидно, что это все же другой человек. Быть может, это ее кузина или дальняя родственница, из провинции, и явно небогатая.

Она выглядела немного моложе танны Камиллы, на ней было простое темное шелковое платье, а из украшений лишь скромная нитка мелкого жемчуга на шее, да пара таких же маленьких жемчужных сережек. Волосы были убраны в простой узел на затылке. Она стояла прямо, и со спокойным интересом рассматривала парадный зал и толпу придворных, изнемогающих в ожидании окончания затянувшегося совета и появления короля. Амато посчитал, сколько раз он мысленно произнес слово «простой» и подумал, что в этом состоит главное отличие незнакомки от своей блистательной родственницы.

Последняя, отметил Амато, в очередной раз повернув голову, теперь тоже смотрела на свой двойник. Во взгляде ее читалось неподдельное изумление, отчего летописцу пришлось признать, что он ошибся в своих предположениях. Это же она, услышал он шепот за своей спиной, «бастард Эртега». Амато едва не хлопнул себя ладонью по лбу. Как он мог забыть про саму скандальную новость этих наполненных скандальными новостями последних недель. И в самом деле, на днях ожидалось прибытие ко двору плода греховного, незаконного и святотатственного союза бывшего первого жреца Брелы, отпрыска древнего и славного рода Эртега (кстати говоря, дальних родственников семейства Льянсолей, из которого происходила танна Камилла – все-таки он не ошибся относительно причины их сходства) с распутной ведьмой, дочерью проклятого народа севардов – магов, чернокнижников и конокрадов, которые в стародавние времена подписали договор с дьяволом, обменяв души своих потомков на колдовскую силу. Самые бедные представители этого богомерзкого племени странствовали по городам и селам, и зарабатывали себе на хлеб разными непотребствами: гадали по руке, на картах и прочих подручных средствах, зачаровывали добрых людей, чтобы сподручнее вытащить у них кошелек, и наводили на них порчу (по заказу других добрых людей, как заметил один знакомый остряк Амато), а богатые и ученые часто служили у знатных особ и даже у правителей астрологами и магами, что, конечно, не делало их менее богопротивными.

Во все эти росскозни Амато не верил, однако после одного случая на ярмарке испытывал к севардам отчетливую неприязнь. Тогда он имел глупость поддаться на уговоры рыжеволосой красотки в ярких тряпках и послушать про свою судьбу. «Тебя ждет слава и богатство, – страстно шептала гадалка, неотрывно глядя на него своими золотисто-желтыми севардскими глазищами, отчего ему делалось и сладко, и жутко одновременно, – но также великие испытания и бедствия, потому что великий талант порождает великую зависть. Этой беде все же можно помочь. Золото ослепит завистников и помешает им тебе вредить. Положи свой перстень на ладонь, а я прочитаю над ним заклинание, и более ничья злоба не коснется тебя. Не бойся, – добавила она, заметив колебания Амато, – я не коснусь его. Он всегда будет перед твоими глазами». Амато послушно положил на ладонь перстень и стал неотрывно на него смотреть под мерное бормотание гадалки. Через некоторое время кто-то любезно попросил его убраться с дороги, и Амато с удивлением обнаружил, что и перстень, и севардка исчезли, равно как и кошелек, парадная шпага, а также золотая перевязь – последнее богатство его семьи.

Он испуганно отвел глаза от незнакомки, которая, впрочем, уже не могла считаться таковой. Насколько он знал, танна Далия Эртега была сиротой и жила со сварливой теткой в единственном оставшемся доме в предместье Боабдиль. Остальное имущество семьи отошло короне еще восемнадцать лет назад после Первой Базасской войны, поскольку Эртега, разумеется, поддержали бывшего короля Лорна Базаса: все мужчины этого рода воевали на его стороне и погибли вместе с ним. О том, что девушка будет представлена ко двору, стало известно еще пару недель назад, но событие это постоянно откладывалось, не в последнюю очередь по причине негодования, охватившего двор. Знатные вельможи были до глубины души возмущены и потрясены тем, что им придется лицезреть подобную особу в своем кругу.

Охваченные негодованием придворные воздевали руки к небу, призывая его в свидетели неслыханного позора и перечисляли все преступления женщины (ныне покойной), от которой бедняжка имела несчастье родиться. Оная женщина, распутная севардская колдунья, была, во-первых, севардкой, во-вторых, колдуньей, в-третьих, блудницей, в-четвертых, злым, алчным, безжалостным и бессердечным созданием (хотя последнее обстоятельство было бы еще простительно, родись она в мало-мальски приличной семье). Отец же ее подвизался астрологом и магом у альда Эскуши, и вместе они приносили человеческих младенцев в жертву ради достижения бессмертия и пили их кровь (и ладно бы это принесло хоть какой-то результат, но нет, кровь младенцев была растрачена совершенно бездарно, поскольку альд Эскуши умер лет десять назад, а богомерзкий чернокнижник бежал из страны). Кроме того, сама девица Эртега являлась незаконнорожденной, поскольку Примасерат⁴, Верховный Храм всей Окитании⁵, брак жреца-отступника с ведьмой не признал. Наконец, хотя было вполне достаточно и предыдущих пунктов, общеизвестно, что жрецы, отступающие от своих обетов, дают жизнь демонам, а поскольку она была не только дочь жреца, но и наполовину севардкой, это означало, что она демон вдвойне, хотя мало кто мог объяснить, что это означает в практическом плане. И в довершение всего, девица воспитывалась в Рамале, а уж больших нечестивцев, безбожников, интриганов, лицемеров, изменщиков, бесчестных трусов, пройдох и кровопиец, сребролюцев и мздоимцев, чем жители этой гнусной страны, не найти во всех Южных Землях. В общем, выросшая в подобном окружении особа должна была быть настоящим чудовищем, если не в прямом смысле, то в переносном.

– Наконец-то мы дождались Трианского дьявола, господа, – упражнялся в остроумии Дамиани неделю назад, когда речь в очередной раз зашла о танне Эртега.

Было бы, конечно, странно, если бы никто не вспомнил об этом набившем оскомину злосчастном пророчестве. Трианский дьявол (он же Трианский демон или Трианская дьяволица) получил свое имя из-за города Триана, в котором обитал пророк, впервые провозгласивший ее появление. Суть зловещей легенды заключалась в следующем: однажды дьявол пошлет в Брелу свою дочь, чтобы она пробралась на королевский трон и низвергла страну в пучину бедствий и нескончаемого ужаса, а затем и вовсе привела ее к гибели. Явление демоницы будет ознаменовано разными неурядицами, такими как засуха, неурожай, падеж скота, пожары, восстания, войны и болезни, а самое главное – в этот злосчастный год небо обагрится кровью. Посему народ Брелы бдительно следил за небом, а также женами и любовницами королей и наследных принцев, с тем чтобы успеть вовремя изобличить дщерь адову и низвергнуть ее в адское ущелье обратно к родителю.

В общем, шумиха была знатной, и, если бы не заступничество добросердечной королевы, танне Эртега перед сиятельным взором их величеств предстать бы не удалось. Однако можно было не сомневаться, что жизнь ее при дворе окажется нелегкой, заключил Амато, с сочувствием глядя на девушку. Она держалась по-прежнему спокойно под взглядами почти двухсот придворных, которые теперь уже все были обращены на нее, лишь побледневшее лицо выдавало ее волнение. Амато медленно пошел вдоль стены, пытаясь уловить обрывки разговоров. Общее мнение склонялось к тому, девица, пожалуй, красива, но и только. Красотой при дворе короля Эрнотона поразить никого было нельзя. Все дамы здесь были красивыми, или как минимум, миловидными, поскольку те, кого небеса не одарили в этом плане, безжалостно изгонялись в Марсемарский дворец к альвелле Мильян, сестре короля, чтобы они своим видом не нарушали гармонию и не портили репутацию Брельского двора, как места, исполненного красотой.

– И она совсем не похожа на мать, – говорила госпожа Рекалье. –Я хорошо помню ее, у ней были такие глаза… ну знаете… магнетические. От нее просто невозможно было оторвать взгляда, она буквально завораживала. Вы знаете, что улицу, на которой она жила, переименовали в Горячую? А эта выглядит как благонравная воспитанница монастыря. Где она только взяла это платье?

Разочаровавшись в сверхчеловеческой природе бастарда Эртега – совершенно ясно, что ни один уважающий себя демон не позволит себе выглядеть столь уныло и благопристойно – придворные внезапно осознали, что уже битый час толпятся в душном зале. «Это невыносимо», послышалось со всех сторон. «Когда же придет король?»

Буквально в эту минуту, словно услышав призыв подданных, в зал вошел король и быстрым шагом направился к трону. Те, кто имел счастье (или несчастье) хорошо знать Его Величество, по его виду сразу же догадались, что оно (Величество) очень сильно не в духе. За монархом с унылым видом тащились министры, советники и военачальники, через другую дверь в зал зашли королева и принцесса с дежурными фрейлинами. Августейшие персоны расселись, и началась церемония, ради которой здесь все собрались: раз в неделю король объявлял о новых указах и назначениях на новые должности, после чего ему представляли несколько новых людей. Дело шло куда быстрее, чем обычно: король, по всей видимости, желал как можно скорее покончить с формальностями и отправиться на охоту. Не прошло и сорока минут, как он начал подниматься с трона, но в тот же момент к нему подскочил церемониймейстер и что-то торопливо зашептал. Суверен мрачно кивнул и с обреченным видом уселся обратно. Церемониймейстер торжественно объявил: «Танна Далия Эртега!»

Придворные немедленно сбросили с себя состояние полудремы и оживленно зашептались. Танна Эртега медленно прошла к трону и присела в глубоком реверансе перед их Величествами. Эрнотон задумчиво молчал, устремив на девушку внимательный взгляд. Амато, прекрасно помнивший свое ощущение от монаршего взгляда – а ощущение это было таково, что король прямо сейчас изучает содержимое твоего черепа и рассматривает твои легкие или селезенку – в очередной раз посочувствовал бедняжке. Воцарившуюся тишину, казалось, можно было разрезать ножом.

– Рады лицезреть вас при нашем дворе, танна Эртега, – наконец, произнес король. – Как здоровье вашей дорогой тетушки, танны Киреннии?

– Она прекрасно себя чувствует, насколько это возможно в ее возрасте, благодарю вас за заботу, Ваше Величество, – девушка снова сделала реверанс.

– Она все так же поносит и проклинает нас?

Размякшие в духоте придворные подобрались. Было общеизвестно, что полубезумная старуха Эртега вместо благодарности за оставленную жизнь, свободу (три года заключения в Пратте не в счет) и даже часть имущества, затаила на короля обиду, и теперь рассказывает всем, кто согласен ее слушать (в основном, прислуге, поскольку больше с ней никто не желает знаться), что после смерти демоны размотают его требуху по всему аду за убийство законного короля Лорна Базаса.

– Уже гораздо реже, чем раньше, всего-то пару раз в неделю, и без прежнего вдохновения, Ваше Величество. Вероятно, ей уже наскучило это занятие.

Придворные вострепетали. Они в изумлении переглядывались, словно пытаясь найти на лицах ближних своих подтверждение, что им все это не послышалось, затем вперили встревоженный взор в короля. Эрнотон любил острых на язык людей, в особенности, если это были хорошенькие девицы, однако не терпел и намека на непочтительность по отношению к своей персоне. Танна Эртега слишком близко подошла к границе, отделявшей остроумие от дерзости, можно сказать, остановилась прямо на ней. Тем не менее, король, по всей видимости, счел ее ответ забавным, поскольку добродушно усмехнулся:

– Скажите лучше, что своим избавлением я обязан вам, ведь наверняка теперь она поносит вас и вашу покойную матушку?

– Такое тоже случается, – уклончиво ответила девушка. – у танны Кирении суровый нрав.

– Могу себе представить, – фыркнул заметно повеселевший король. – Видимо, именно вам я обязан излечением от язвы. Если верить народной молве, что язва появляется у жертв злословия, то моя – явно заслуга вашей тетушки.

– Буду счастлива считать это началом службы вашему величеству.

– Я вижу, что вы достойная представительница рода Эртега, танна Далия. В вас присутствует бесстрашие и прямота ваших предков, и даже совершенно несвойственная им учтивость. Да, насколько я помню, даже ваш отец не видел совершенно никакой необходимости в том, чтобы подбирать выражения, – задумчиво протянул король. – Однако, как ни прискорбно, стоит отметить, что в отличие от вашей тетушки, верностью своим убеждениям он не отличался, иначе бы не оставил сана жреца.

Взгляды присутствовавших жадно прилипли к фигурке в темном платье. Даже не подумав смутиться, она ответила холодно и даже немного надменно, но по-прежнему невозмутимо, что ее достойный отец неоднократно доказывал верность своим убеждениям в самых разных случаях; относительно же его отречения от сана она не берется выносить никаких суждений, полагая, что это дело Главного храма. Король не стал настаивать, и примирительно ограничился старой поговоркой, что раз в году мол тень луны заходит на солнце, а тень безрассудства – на умы мудрецов.

– Раз в году и храмовники ходят в бордель, – оглушительно громким шепотом произнес ничтожный виршеплет Кловис Дамиани, будто бы на ухо танне Монтеро, но явно рассчитывая, что в безмолвии зала его услышат все присутствующие. Так и случилось. Послышались смешки. Затем зрители этого захватывающего, как уже становилось понятно, спектакля, замерли в ожидании реакции короля и Далии Эртега.

Король недовольно поморщился, но ничего не сказал, с интересом глядя на танну Далию. Та неторопливо повернулась к придворному остряку.

– Вы совершенно правы, тан Дамиани, – легко согласилась она, – раз в году может случиться всякое. Говорят, даже бездарные поэты порой пишут неплохие стихи. Но к вам это не относится, разумеется.

– Вы прекрасно осведомлены для дебютантки при дворе, танна, – сквозь зубы процедил побагровевший альд, когда зал, взорвавшийся хохотом, наконец, утих.

– Простите мою смелость, альд, ваша слава поэта гремит еще сильней, чем молва о вашей воинской доблести, – тут Дамиани, который никогда не был на войне, из багрового сделался мертвенно бледным, и Амато на какое-то мгновенье стало его жаль, однако представители рода Эртега славились беспощадностью к врагам. Танна Далия безмятежно продолжила: – Даже экономка в тетушкином доме является большой поклонницей ваших сонетов. В особенности «Прекрасной звезды».

Нельзя было не признать, что удар был нанесен мастерски. «Прекрасная звезда» в свое время была единогласно признана не просто худшим из написанного Дамиани, а самым худшим сонетом за всю историю поэзии. Даже король не смог удержаться от смеха.

– Ну что ж, танна Эртега, – подытожил король, отсмеявшись, – добро пожаловать ко двору. Мне кажется, вам у нас понравится, по крайней мере, мы все для этого сделаем – он медленно обвел взглядом придворных, которые с воодушевлением принялись кивать и улыбаться. – Надеемся увидеть вас на фейерверке в честь проводов зимы сегодня вечером.

Церемония закончилась, король и королева в сопровождении свиты и министров покинули зал. Амато собрался подойти к танне Эртега, но она уже была окружена толпой оживленно болтающих придворных. Он видел, как в свете сотни свечей торжествующе поблескивают ее продолговатые глаза цвета потемневшего золота – точь-в-точь, как у гадалки на ярмарке.

***

В гостиной семейного особняка Эртега, словно часовой на вахте, у окна стояла высокая, прямая и худая танна Киренния и смотрела в ту сторону, где возвышался над Морени, Брелой и всем миром королевский дворец.

За спиной у нее хлопотала старая служанка, накрывая на стол.

– Как там наша бедная славная девочка в этом змеином гнезде, прости Создатель. Что там только не творится, люди такое порасскажут, что ажно кровь стынет. Чем все это кончится…

– Ничем хорошим, – заверила ее танна Кирения. – Однако они это заслужили, нечестивые предатели.

– О чем это вы толкуете? – удивленно спросила служанка.

– Да уж, пустили лисицу в курятник, – продолжала танна Эртега, словно не слыша ее, – полетят теперь перья…

Служанка всплеснула руками и осуждающе покачала головой.

– Опять вы за свое, возводите напраслину на бедное дитя! Она вам за три года слова худого не сказала, а вы все никак не уйметесь!

Старая танна вспомнила полыхающие дьявольским огнем змеиные глаза племянницы и пережитый ею ужас, и подумала, что худые слова были бы, несомненно, предпочтительнее. Она торопливо осенила себя священным знаком.

В небо взвилась огненная ракета фейерверка и распалась на множество языков пламени, заливших ночное небо.

– Трианский дьявол начал свой путь, – прошептала танна Кирения.

2

Династия Базасов правила в Бреле достаточно долго – больше трехсот лет. Первым принадлежащим к ней правителем был Тель Первый Завоеватель, который, как понятно из его прозвища, был славен тем, что значительно расширил территорию страны за счет честно отвоеванных у соседей пограничных земель. В частности, южных провинций Лигории, юго-западных Рамалы, восточных – Мирита, а также Корво и Сирокко, которые до встречи с брельской армией почитали себя свободными республиками. Много лет лет не меркла слава Брелы как великой державы, способной показать демонью матерь всем гнусным недругам.

Увы, слава земная преходяща, в чем имел случай убедиться последний Базас – король Лорн VII. Впрочем, земная слава не интересовала короля совершенно – в гораздо большей степени он был озабочен спасением душ – как собственной, так и своих подданных, дабы в промежутке между смертью и последующим рождением не варились они в смрадных водах адового Ущелья, подпихиваемые в спину вилами демонов, а при жизни улучшали как личную дхарву⁶, так и дхарву королевства. В целом, учитывая, что нравственное здоровье нации и хорошая дхарва является основой для процветания страны, нельзя не признать, что король мыслил масштабно и весьма дальновидно. К несчастью, возвышенные устремления и чрезмерная занятость молитвами, паломничествами, строительством храмов и монастырей не позволили ему уделять внимание более низменным сферам деятельности, из которых, увы, состоит повседневная жизнь королевства. Фактическую власть держали в руках бездарные и алчные фавориты и временщики, что не преминуло сказаться на состоянии страны самым пагубным образом. Величие Брелы померкло и потускнело. И вот, пользуясь слабостью королевской власти, коварные соседи, объединившись, пошли войной на Брелу, вслед за ними вероломно восстали Корво и Сирокко. Бывшую когда-то лигорийской провинцию Миреллу король Лорн, женившийся на дочери королевы Гизеллы, отдал добровольно, что вызывало особое общественное возмущение. Так за двадцать лет страна растеряла все свои завоевания. Разворованная казна закономерно опустела, из-за неумелого управления и непомерных пошлин торговля, земледелие и ремесла хирели, провинции разорялись и приходили в упадок. Недовольство Лорном росло, и в конце концов принц Адгемар Фейне, кузен короля и представитель младшей ветви династии Базасов, возглавил заговор, целью которой был захват власти. В заговоре участвовал и Кесарио Альменар, альв Леридский, принадлежащий другого ответвления королевского рода. Лорн был объявлен безумным и неспособным к правлению и лишь благодаря сообразительности своей супруги, королевы Доры, дочери королевы Лигории, остался жив. Королевской чете удалось бежать в Лигорию, где супруги принялись собирать армию.

Через полгода многотысячная лигорийская армия вторглась в Брелу. Так началась первая Базасская война. Армия быстро дошла до столицы, где состоялось масштабное сражение. Попавший в плен альв Леридский был публично казнен как изменник. Силы заговорщиков были отброшены к западной границе страны. Сыну казненного альва, Эрнотону Альменару удалось заручиться поддержкой короля Мирита и получив подкрепление, вновь двинуться на захват столицы. В решающем сражении при Мерло войско Базасов было разбито, король Лорн погиб, королева с остатками войска бежала в Лигорию. Принц Фейне погиб незадолго до этого от случайной стрелы при обстреле лагеря со стороны противника.

Эрнотон Альменар стал королем Эрнотоном I.

Королева Дора, оставшаяся вдовой с двумя дочерями, в отличие от покойного супруга, о благополучии своей души не думала совсем, и потому затворяться в монастыре, прощать врагов и удерживаться от кровопролития была не намерена. Спустя почти десять лет ей удалось подбить мать на новое вторжение, и в 4525 году новой эпохи объединенные войска Лигории и Ипатии, ее традиционного союзника, вошли в Брелу. Война, получившая название Второй Базасской, продлилась почти три года. В результате, благодаря полководческому гению молодого принца Фейне, сына Адгемара, лигорийцы с ипатийцами были изгнаны из страны, провинция Мирелла со славой возвращена обратно, а плененная королева Дора наконец-то казнена, к вящему удовлетворению жителей Брелы. Увы, при взятии Арласа погиб старший сын короля Эрнотона, наследник престола принц Лоран.

У Доры и Лорна Базасов было две дочери: Этель и Этери, родившиеся с разницей в пару лет. Девицы воспитывались в Лигории, под крылом королевы Гизеллы, вызывая приступы паники у брельского двора, с тревогой ожидавшего замужества принцесс и появления у них детей мужского пола, которые впоследствии могли претендовать на престол, занимаемый их предками. И это уже не говоря о том, что супруг Этель, старшей, окажись он королем сильной державы, вполне мог объявить о своих правах на корону Брелы. К счастью, Гизелла предпочла выдать Этель за племянника своего супруга, альва Манау. В целом, все сложилось достаточно благополучно: альв Манау через несколько лет супружества умер, оставив после себя лишь дочь и кучу долгов, а младшая принцесса Базас не так давно погибла, выпав из окна незадолго до свадьбы с королем Ипатии. Неожиданная эта смерть вызвала массу толков: одни говорили, что несчастная девица свела счеты с жизнью, не желая выходить замуж за старого, колченогого и жестокого короля, другие – что не обошлось без вмешательства короля Эрнотона, что, несомненно, являлось гнусной клеветой.

В Бреле же мирная жизнь текла своим чередом. Послевоенные семь лет были непримечательны ничем, кроме женитьбы короля Эрнотона на юной принцессе Сорине, дочери короля Мирита, давнего союзника Брелы, да напряженного ожидания Трианского дьявола, которого никак не удавалось изобличить.

Сложность состояла в том, что, согласно пророчеству, демоница поначалу явит себя юной, прекрасной и кроткой, точно селестин, ангел небесный, а уж потом, после того как доберется до трона, покажет свой истинный облик.

Народ заволновался еще до войны, когда умерла от чахотки королева Аньела, первая жена короля, однако вскоре случилось вторжение лигорийцев, и о демоне благополучно позабыли на какое-то время. После победы взоры подданных обратились к придворным дамам и королевским фавориткам. Действительно, среди дам и девиц, пользовавшихся монаршим расположением, не было недостатка в юных, прекрасных и кротких, по крайней мере, при поверхностном рассмотрении, а также тех, в чьих отцах запросто можно было заподозрить дьявола. Фавориткам пришлось несладко, однако же менялись они едва ли не каждый месяц, и на втором десятке измотанный непрестанной бдительностью народ возопил: доколе, мол, это издевательство будет продолжаться, пусть его величество уже остановится на какой-нибудь одной бабе, в смысле, благородной даме, чтобы можно было испытать ее с помощью каленого железа и, либо сжечь, либо забыть об этом кошмаре и жить спокойно.

Просвещенные умы в светских салонах также твердили, что пора положить конец сему мракобесию и сжечь какое-нибудь падшее создание помоложе и помиловиднее, объявив ее Трианским демоном (разумеется, перед казнью человеколюбиво ее удавив). Король, однако, предпочел снова жениться, хотя советники и предостерегали его от этого опрометчивого шага. И поскольку королева, хоть и являлась дочерью ревнителя веры добродетельнейшего короля Мирита Корсо Второго, все же была юной, прекрасной и кроткой, к тому же имела неосторожность заняться благотворительностью и просвещением, котел снова закипел. Перед свадьбой начались волнения, едва не вспыхнуло несколько мятежей.

Однако время шло, ночной небосклон кровью не обагрялся, урожай был необыкновенно богат два года подряд, подати были уменьшены, благодаря новым контрактам с Миритом торговля процветала, страна начинала почти что благоденствовать, и все эти факторы вкупе с повешением особо рьяных подстрекателей обратили общественное мнение в пользу молодой королевы, которая к началу описываемых событий пребывала на брельском троне уже шесть лет и подарила королю и стране еще одного принца. Самые стойкие умы вспомнили о существовании принца Арно, наследника престола, и резонно предположили, что злокозненный демон может попытаться соблазнить его с тем, чтобы после смерти короля взойти на трон, однако же их постигло жестокое разочарование, поскольку принц любил всех женщин и никакой избранницы у него не было.

Кто-то заикнулся о том, что не обязательно демон должен быть женой короля или принца, он, то есть она вполне могла оказаться его сестрой или дочерью, той же принцессой Мелиной, однако эта идея была встречена безо всякого одобрения. Наконец, какой-то остряк объявил, что по описанию Трианский демон очень уж похож на многих девиц до и после свадьбы, а поскольку дьявол на старобрельском мог быть и мужского, и женского рода, то речь вполне может идти о дочери дьяволицы, стало быть, данный демон является архетипом любой жены и ее матери. Шутка пришлась по нраву всем мужчинам, в особенности, женатым, и теперь трианскими демонами стали называть сварливых жен.

Не обошлось и без неудач. Первым провалом стало исчезновение Мевенского флота. Дело в том, что несколько лет назад некий Фатрас, корсар, заблудился на обратном пути с Ялаванского моря, потерпел кораблекрушение, и его корабль отнесло течением далеко на юг, после чего выбросило на остров, где обитало лишь племя дикарей. Корсару и остаткам его команды удалось починить корабль и через несколько месяцев скитаний и злоключений добраться до Брелы, где он добился аудиенции у короля. Фатрас рассказал, что в недрах острова – довольно большого, по примерным оценкам равного Бреле – таится несметное количество золота, серебра и драгоценных камней и даже предъявил в качестве доказательства несколько изумрудов, которые удалось одолжить у туземцев (не слишком гостеприимных и миролюбивых, к слову сказать). Тут же было снаряжено с десяток кораблей, на которые загрузили срочно выписанных из Ульрихта горняков и горожан из бедноты, исполненных авантюристского духа – им предстояло разрабатывать копи. Мевенский флот, названный так по имени архипелага Мевен, за которым предположительно находился чудесный остров, под звуки фанфар и фейерверки торжественно покинул гавань Морени и исчез. Во всяком случае, уже почти два года от него не было никаких вестей. Корабли, посланные на его розыски, также не возвращались. Скорее всего, их пустили на дно корсары Гизеллы, в последнее время кишмя кишащие во всех окрестных морях.

В тот же злосчастный 4533 год состоялось сватовство принца Арно к ферштенбреттской принцессе, закончившееся полным крахом. Виной всему был своеобразный дикий обычай этой северной страны, согласно которому жених обязан был собственнолично просить руки девицы у ее отца. Исключение не делалось даже для коронованных особ. Люди дальновидные и проницательные немедленно усомнились в успехе этого мероприятия, поскольку, по судя по портретам, Фредегонда лицом и фигурой неуловимо напоминала национальный символ Ферштенбретта – северного марала – и была несколько не во вкусе привыкшего к знойным моренским красоткам принца.

Здесь стоит отметить, что, когда, по окончанию войны, начались первые разговоры о выборе подходящей невесты для нового наследника престола, тот заявил, что женится лишь на Этель Базас. Увиденная им в детстве Этель, едва ли не со слезами на глазах уверял Арно, зародила в его душе чистое и глубокое чувство. Учитывая, что в момент встречи принцу могло быть не более пяти лет, а принцессе и того меньше, многие отнеслись к этому утверждению скептически. Впрочем, выбор этот был вполне понятен: обе девицы Базас славились редкой красотой, во всяком случае, редкой для принцесс королевских домов. Естественно, что и король Эрнотон, и принцесса, которой он писал пламенные письма, и тем более королева Гизелла, эти письма читавшая, отнеслись к этой идее весьма прохладно, если не сказать больше. Принц, однако, упорствовал даже и тогда, когда его любовь вышла замуж, и выражал намерение похитить невесту и просить у Верховного Храма разрешения на развод, а в случае отказа убить мужа-разлучника в честном поединке. В крайнем случае, добавлял он с мученическим видом, он согласен и на Этери – дабы обеспечить будущее спокойствие страны, а заодно и положить конец кровавой вражде между династиями.

Итак, когда на горизонте появился призрак очередной невесты – то есть Фредегонды – принц завел свою вечную песню об Этель (тем более, что она только что овдовела). Тут терпение короля лопнуло, и он во всеуслышание заявил, если принцесса Базас ступит на землю Брелы, он незамедлительно повесит ее на ближайшем к границе дереве, после чего исторг у отпрыска клятвенное обещание блюсти государственные интересы и не позорить страну.

Поначалу ничто не предвещало беды: Арно был учтив, очарователен и нежен – ровно в той мере, какую была способна переварить суровая северная дева – и не сводил с невесты горящего взора, способного растопить ферштенбреттский айсберг средней величины. Фредегонда, значительно уступавшая айсбергу по размерам и огнеупорности, запылала, как сухой хворост. Принца поселили в отдельном флигеле королевского дворца прямо напротив покоев принцессы. Дважды в день (а иногда и чаще) нареченные подходили каждый к своему окну и обменивались робкими приветствиями – этикетом не дозволялось слишком частого и тесного общения. Гость посещал все увеселения, дававшиеся в его честь, а иногда и просто ходил во дворец перекинуться в карты с придворными, но возвращался не слишком поздно и всегда один либо с людьми из своей свиты – специально приставленный слуга тщательно обследовал дорожки на предмет наличия женских следов на снегу. Драма произошла перед самым отъездом свадебной делегации. Однажды принцесса проснулась под утро и опрометчиво подошла к окну в тайной надежде увидеть тень возлюбленного, не сводящего тоскующего взора с ее окон. Увы, ее постигло горькое разочарование. В предрассветной мгле она действительно увидела принца Арно, который возвращался в свой флигель, перекинув через плечо любимую фрейлину Фредегонды. Потрясенная принцесса, не веря своим глазам, открыла окно и некоторое время смотрела вслед уходящей любви, после чего издала душераздирающий крик и упала замертво.

Скандал вышел грандиозный. Принцесса помимо разбитого сердца получила воспаление легких и едва не скончалась (по крайней мере, как уверял короля возмущенный ферштенбреттский посол, хотя эти сведения вызывали определенные сомнения, поскольку что ее высочество славилась отменным здоровьем и могла днями напролет гоняться за лосями по заснеженным лесам). Изменщицу-фрейлину отослали прочь от двора, и хоть она и клялась, что принц унес ее насильно, однако ее довольное, несмотря на страх наказания, лицо служило полным тому опровержением. Свадебную делегацию в полном составе посадили под арест в крепости, и лишь виновнику трагедии, да возглавлявшему его охрану командору Рохасу удалось скрыться. Дело, между тем, принимало нешуточный оборот. Оскорбленные ферштенбреттцы с леденящими душу воплями уже грузились на боевые корабли, готовясь расквитаться за растоптанную любовь и попранное доверие, и высадись они она берегах Брелы, королевство бы дорого заплатило за ветреность наследника престола. Благодаря сверхчеловеческим усилиям послов и компенсации в пятьдесят тысяч золотых войны удалось избежать, но военно-морской союз был зарублен на корню.

Прибывшие через пару месяцев вероломный жених и командор, не сумевший удержать его высочество от опрометчивых шагов, как ему было поручено, а вскоре и члены делегации, повинные в том же самом, были немедленно отправлены в Пратт. Король, впрочем, вскоре немного остыл и выслал отпрыска в Дуат – одинокую крепость в провинции Мирелла, недадеко от границы с Лигорией. Командору и делегатам пришлось еще несколько месяцев потомиться в Пратте, но в конце концов и они были прощены.

3

Свеча на столе догорела. Амато подошел к окну и посмотрел в небо. Было около четырех часов утра. Амато зажег новую свечу, сел за стол и продолжил черновых записей своих «Хроник послевоенного времени». По зрелом рассуждении он немного подправил слова короля относительно принцессы Этель, а именно, зачеркнул фразу «он незамедлительно повесит ее на ближайшем к границе дереве», и надписал сверху «немедленно выдворит ее вон из страны». Также он решил убрать все инсинуации на возможно насильственную смерть младшей принцессы Базас.

Покончив с хрониками, Амато вытащил старую потертую книгу. Она рассказывала Ялавании, огромном материке, находившемся к востоку от Окситании. Чтобы попасть туда, нужно было пересечь море, в старину носившее имя Бирюзовое, а позднее переименованное лишенными фантазии и поэтического чувства географами в Ялаванское. Попасть в Ялаванию было давней заветной мечтой Амато. Он едва не умер от счастья, узнав, что Рохас бывал там, и попытался расспросить командора о стране своих грез, однако тот, по всей видимости, сохранил об этой земле не слишком приятные воспоминания, потому что в ответ на вопрос поэта только сплюнул, обозвал ялаванцев трусами и мужеложцами (если перевести на литературный язык), после чего развернулся и ушел. Амато пришлось довольствоваться сведениями, почерпнутыми из книг.

По большому счету, я Ялавании все было почти как во всей Окитании (по крайней мере, в Южных Землях), за исключением незначительных отличий. Например, там почему-то не существовало такого недостатка в селитре, входившей в состав пороха, как в Окитании, где и селитра, и порох ценились почти на вес золота и применялись только в самых крайних случаях при штурме городов и в морских сражениях. Если бы не это обстоятельство, окитанцы давно бы уже превратили заморские земли в свои колонии. Хвала Создателю, ялаванцы испытывали необъяснимый страх перед морем и не пытались заявиться в гости на соседний материк, чтобы продемонстрировать свое военное превосходство.

Общегосударственное и сословное устройство было примерно тем же самым.

С религией и нравами в обществе все обстояло так же печально, и Амато, надеявшийся на существование лучшего мира, был этим огорчен. Вообще, за исключением науки, литературы, искусства и архитектуры, ничего особо хорошего в Ялавании не было: войны почти не прекращались, низшие сословия влачили жалкое существование, а система правосудия оставляла желать лучшего. Зато ялаванцы странные обитатели этого мира являлись создателями множества шедевров, и канализация и акведуки появились у них на триста лет раньше. Также обитатели этой страны питали непонятное стойкое отвращение к легкой и удобной одежде и простым прическам.

В общем, далекая загадочная страна не давала молодому человеку покоя. Он поделился своими мыслями с Далией Эртега, которая, как ему казалось, обладает достаточной широтой взглядов, чтобы понять его. Девушка, действительно, искренне заинтересовалась, прочитала книгу, однако его намерение отправиться в путешествие не одобрила. «Вас там убьют в первый же день», без обиняков заявила она. Амато ее слова сильно задели, но сердиться на танну Далию было решительно невозможно.

…Она подошла к нему сама тем же вечером на празднике и заговорила с ним, и Амато, который был человеком довольно застенчивым и нелюдимым, через довольно короткое время неожиданно для себя обнаружил, что участвует в оживленной дискуссии о влиянии разгрома в Тримерианского сражения на поэзию элегиков тех времен. Он был поражен тем, что танна Эртега превосходно разбиралась в истории, литературе, искусстве, поэзии и даже в современной политике. Со временем, правда, стало понятно, что наряды, драгоценности, кавалеры и придворные увеселения интересуют ее больше, чем история и поэзия (хотя она и старалась скрыть это от него), но такова, увы, женская природа. И все же, несмотря на легкомыслие, она выгодно отличалась от большинства придворных дам своим умом и образованностью. Самым удивительным было то, что она чуть ли не наизусть знала Священную Книгу и все Скрижали. Тан Бертран, дворцовый жрец, был вне себя от счастья, что в его пастве появилась столь благочестивая прихожанка.

Она производила впечатление девушки очень доброй, веселой, простой и искренней, к тому же довольно скромной. И все же, было что-то таинственное, молчаливое и темное в ее неторопливой речи, в глубине ее темно-золотых глаз с зеленым ободком под длинными опущенными ресницами, в ее манерах и интонациях. Несмотря на внешнюю кротость и сговорчивость, в ней ощущалась сдержанная внутренняя сила, и с ней обращались уважительно и осторожно. Среди удивлявших его вещей было то, что при всей своей словоохотливости и кажущейся открытости, она оставалась совершенно непроницаемой для него, и спустя два с половиной месяца тесного знакомства он почти ничего не знал о ее жизни. Амато не мог избавиться от мысли, что из его новой подруги вышла бы превосходная драматическая героиня, а между тем, ничего особенно драматического в ней не наблюдалось. Для драмы полагается острый конфликт и непреодолимые противоречия, однако человека, в большей мере пребывающего в мире с собой, с окружающими и всем миром, чем Далия Эртега, Амато встречать еще не приходилось. Ее противоречия, если они и существовали, прекрасно уживались друг с другом. Во всем ее существе была какая-то притягательная смесь кокетства и простоты, тишины и живости, во всем, что она делала и говорила, в каждом ее движении сквозила тонкая, легкая прелесть и чувствовалась сила и грация кошки. Лицо ее непрестанно менялось, играло, выражая попеременно, а то и в одно и то же время задумчивость, насмешливость и страстность.

Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что он влюблен. Он принимался изучать свое отражение в зеркале: несмотря на худое, костистое лицо, длинные руки и ноги и немного нескладную фигуру, он был довольно недурен собой. До того, как он понял, что военная карьера не для него, он год прослужил в армии в чине капитана и был не лишен мужественности. Данное обстоятельство, вкупе с очевидным родством их разумов и душ, давало ему основания питать некоторые надежды, хотя некий тайный голос и подсказывал ему, что Далия Эртега была птицей не его полета. Он неоднократно предпринимал попытки объясниться с ней, но каждый раз словно налетал на каменную стену, вдруг выраставшую между ними, как будто ее взгляд останавливал его, не давая дойти до главного. «У меня никогда не было такого чудесного друга, как вы», говорила она, и ее нежный мелодичный голос звучал непреклонно. Он оставил свои попытки и почти смирился с ролью друга, но присутствие рядом с Далией хлыща Дамиани приводило его в состояние, близкое к исступлению.

Воспоминание о Дамиани легло мрачной тенью на гладкую поверхность умиротворенного чтением разума Амато. После того достопамятного дня, когда он благодаря танне Далии оказался посмешищем всего двора, Дамиани затаил обиду. Он больше не осмеливался на открытое противостояние, но при каждом удобном случае отзывался о ней в довольно пренебрежительной манере, зачастую переходя ту грань, которая отделяет завуалированную насмешку от прямого оскорбления.

Амато вызвал его на дуэль, но получил удар в бок, уложивший его в постель на три недели. Примерно такая же участь постигла еще двух незадачливых молодых людей, взявших на себя защиту чести танны Эртега. Мерзавец прилично владел шпагой.

Далия вела себя так, словно ничего не замечает, совершенно не подозревает о неподобающем поведении альда, да и вообще с трудом его помнит его самого, предпочитая при его упоминании отмалчиваться, вежливо зевать или равнодушно пожимать плечами. Когда не замечать и отмалчиваться становилось невозможно, она демонстрировала лишь недоумение по поводу такого настойчивого внимания к ее особе или высказывалась в том духе, что нападки альда так же скучны и однообразны, как и его стихи, не считая, конечно «Сонета №999», который на удивление прекрасен. Дамиани в ответ язвил, что севарды научили прекрасную танну гадать по руке, но не разбираться в людях и поэзии, и монастырь этот недочет не исправил. Далия замечала, что молодой человек слишком чувствителен, тонок душой и раним для этого сурового мира. Так они обменивались любезностями некоторое время, причем Дамиани становился все злее и несдержаннее, а танна Эртега все спокойнее и равнодушнее. Дошло до того, что она даже стала отзываться о нем хорошо.

Дамиани, впрочем, хватило ума заметить, что симпатии окружающих не на его стороне. Те, кто обладал достаточно тонким слухом, чтобы расслышать в тоне девушки издевку, не могли ею не восхищаться, ведь ничто не ценилось так при дворе, как искусство изысканного оскорбления. Другие восхищались ее достоинством и самообладанием, третьи – терпением и добротой, наконец, были и те, кто считал ее просто дурочкой, но даже и они находили, что альд выглядит в этой истории несколько неприглядно. И самое главное, танна Далия была легкой, обаятельной, остроумной, любезной и в высшей степени приятной особой, благодаря чему с легкостью завоевывала сердца, а альд надоел всем хуже манайских креветок со своей мрачной физиономией и желчным язвительным юмором. В конце концов, Дамиани гордо умолк.

Тут произошло нечто, что принесло девушке полную и безоговорочную победу. Было широко известно, что альд Дамиани питает чрезмерное пристрастие к карточной игре, причем зачастую проигрывает. В недавнем времени он спьяну проиграл родовое имение. Расписку выкупил верховный судья Ресмель, имевший на Дамиани зуб (из-за довольно злой шутки, которую сыграли с ним принц и его шайка, то есть компания, – в том числе, разумеется, и альд). Дамиани попытался выкупить свое имение, ведь вместе с ним он терял и титул, однако новый его обладатель был непреклонен и не соглашался ни на какие деньги.

Ресмель был известен в городе благодаря своей неподкупности и справедливости. Это был мужчина средних лет, обремененный в первую очередь, собственным суровым и неуживчивым нравом, а во вторую – семью детьми; чрезвычайно неуступчивый, скаредный, щепетильный и богобоязненный, и даже в ранней юности нимало не считавшийся галантным кавалером. Совершенно незаметно и неожиданно для всех начавшая с ним приятельствовать Далия, в один прекрасный момент стала обладательницей пресловутой расписки. Каким образом ей это удалось, не знал никто, даже Амато. Из ее весьма кратких пояснений следовало то, что она познакомилась с судьей в доме танны Мерц, разговорились о богословии и юриспруденции, и судья так «проникся к ней добрыми чувствами», что согласился продать ей имение, да еще и в долг.

Далия немного подождала, пока слухи о произошедшем распространятся и дойдут до строптивого альда, что не преминуло случиться очень скоро. Дамиани залихорадило при мысли о том, сколько унижений ему предстоит вытерпеть. Пока он собирался с силами, чтобы объявить о капитуляции, Далия подошла к нему во дворце сама и отдала расписку просто так, безо всяких требований. Сказала лишь: «Не играйте важными вещами, альд», после чего повернулась и ушла. Сложно сказать, кто был более потрясен, Дамиани или моренский двор, когда эта история получила огласку (то есть в тот же день). Дамиани попросил прощения, и заявил, как он был неправ, что не увидел, как танна Эртега благородна, бескорыстна и великодушна, а также прекрасна и умна. То ли он действительно испытывал благодарность (чего только не бывает в жизни), то ли был вынужден пойти на этот шаг, чтобы спасти остатки репутации, ведь иное поведение выглядело бы совсем уж низостью. Амато не мог бы сказать, в какой момент его вынужденная благожелательность превратилась в подлинную, но вскоре они подружились, а потом стало очевидно, что альд влюблен. Последний месяц он ходил за Далией практически неотступно, одним своим видом вызывая у Амато нервный тик.

История эта дошла до ушей короля. Его Величество, как и все прочие, выразил свое восхищение достойным поведением девушки и решил определить ее во фрейлины принцессы Мелины (для оказания положительного влияния), назначив ей дополнительную ренту. Здесь необходимо отметить, что после представления ко двору Далии был возвращен фамильный особняк и одно из конфискованных у семьи Эртега поместий в Триане (не самое большое, надо признаться, и не дававшее никакого титула), а также пожалована рента в три тысячи золотых в год. Все это время девушка жила у танны Дуарте, пожилой родственницы Эртега – в первую очередь ради соблюдения приличий, во вторую – поскольку особняк на улице Грелуйе, которому недавно минуло четыреста лет, был мало пригоден для жилья и подлежал перестройке. Итак, если до сего момента Далия бывала во дворце лишь наездами, то теперь ей предстояло там поселиться. Фрейлинам принцессы полагались небольшие апартаменты, куда они могли взять с собой камеристку.

Назначение это, несомненно, было значительным шагом на вершину, и все искренне поздравляли ее с таким успехом.

…Все-таки даже самые черствые сердца устают от злобы и тянутся к доброте, простоте, искренности и естественности, подумал Амато и, записав эту прекрасную нравоучительную мысль для потомков, решил выйти в сад подышать свежим воздухом.

4

Апартаменты, оставленные для него в Торене, находились в северном крыле, недалеко от покоев принцессы и Коридора Фрейлин. Амато не очень любил их, однако с тех пор Далия переехала во дворец, оставался в них гораздо чаще, чем прежде. Кроме того, уже два дня подряд проходили мероприятия, связанные с приемом миритских послов, и впереди было еще два, и Амато надоело ездить туда-сюда. Он прошел по темному коридору мимо зала, где сидели картежники, и на лестнице почти что нос к носу столкнулся с горничной Далии. Она молча прошла мимо, дыхнув на него винными парами и икнув, что, видимо, должно было сойти за приветствие. Молодой человек неодобрительно покачал головой.

Танна Дуарте и Амато в свое время выказали удивительное единодушие, решительно посоветовав Далии сменить служанку. Они сошлись во мнении, что горничная, которую девушка привезла из дома тетки, совершенно не подходила для службы у благородной незамужней девицы и могла ее серьезно скомпрометировать. Это была невысокая, смуглая, темноволосая, крепко сбитая бабенка лет тридцати с черными хитрыми и наглыми глазами-бусинами и выдающимся бюстом, на ходу почти выпрыгивающим из огромного декольте, и не менее выдающимися бедрами. Она могла бы сойти за смазливую, если бы не вечный взгляд исподлобья, вызывающее выражение на испитом лице, а также грубая и развязная манера держаться.

Впервые он столкнулся с этой неприятной особой, когда накануне поединка с Дамиани пришел к Далии попрощаться. Девушка печально качала головой, повторяла, что зря он это делает, и уговаривала его отказаться от дуэли, а Амато, чувствуя себя уходящим на войну будущим героем, отвечал, что он ни за что не передумает, что не вступиться за женщину и тем более отказаться от поединка в последний момент было бы бесчестием, и вообще ради ее защиты он готов на все. На этой возвышенной ноте разговор их был прерван, потому что Далии пришлось отлучиться к вызвавшей ее танне Дуарте, и тут из соседней комнаты появилось это кошмарное создание. Изрядно пошатываясь, наглая баба прошла мимо него, бормоча себе под нос: «Защищать он ее собрался… да она таких на завтрак ест…» В дверях она столкнулась с вернувшейся хозяйкой, жалобно пискнула, и с удивительным для ее телосложения проворством прошмыгнула в коридор.

– Не обращайте на нее внимания, – беспечно сказала Далия. – У бедняжки была очень тяжелая жизнь, она немного не в себе.

Амато было очевидно, что значительную часть своей тяжелой жизни бедняжка провела в тавернах, а то и в борделе, и не в себе пребывала лишь от беспробудного пьянства, но делиться этими соображениями, разумеется, не стал.

Торен первоначально был задуман как загородная королевская резиденция на берегу залива – четыре огромные корпуса, расположенные в форме креста, были со всех сторон окружены садами и парками, в которых было обустроено множество беседок, павильонов и фонтанов. За последние несколько лет, однако, Морени очень сильно расстроилась, и огромный дворец оказался в черте города, вследствие чего монархи окончательно переселились в него из замка в Старом городе. «И без конца что-то перестраивают», – с неудовольствием подумал Амато.

Он вышел наружу и пошел по аллее к фонтанам, время от времени поднимая глаза к небу. Испещренное звездами, оно словно колыхалось и дрожало, и Амато остановился посреди аллеи, задрав голову и вглядываясь в черную бездну. Поднявшийся ветер донес резкие голоса, вырвавшие его из страны грез. Его вдруг охватила безотчетная тревога, и ускоряя шаг, он пошел на звук. Через минуту он вышел на залитый лунным светом и заставленный статуями пятачок вокруг фонтана. Ему понадобилась пара мгновений, чтобы сообразить, что это были не статуи, а люди. Его сбила с толка Далия Эртега в золотом платье, в лучах луны отливавшем серебром, равно как и полностью обнаженная рука. Рядом стоял Дамиани, державший в руках серебристо-золотую тряпку, по всей очевидности, недостающий рукав, и переводивший растерянный взгляд с этого самого рукава на командора Рохаса, который как раз выходил к фонтану с противоположной аллеи.

Амато двинулся по направлению к ним. Заслышав шум шагов, Далия и альд, стоявшие к нему спиной, одновременно обернулись. Между тем командор приблизился к ним вплотную.

– Изволили взяться за старое, ваша светлость? – тон его был далек от любезного.

Дамиани вскинул голову, и по всей видимости собирался ответить какой-то дерзостью, но танна Далия его опередила.

– Это не то, что вы подумали, командор. Альд всего лишь случайно потянул меня за рукав. Все дело в плохо сшитом платье.

Голос ее был тверд и ничем не выдавал ее волнение, однако это сделала очевидная абсурдность ее слов.

«Бедняжка, что она несет?», -подумал Амато.

Очевидно, командора посетила та же мысль, потому что он с изумлением уставился на девушку.

– Вы слышали, командор? Полагаю, инцидент исчерпан, можете ступать своей дорогой, – довольно грубо бросил Дамиани. – У вас нет повода для ареста, даже такого смехотворного, как в прошлый раз.

– Для ареста, может быть, и нет, – медленно произнес Меченый. – А для дуэли найдется, и самый что ни есть подходящий. Думаю, настало время преподать вам урок хороших манер.

– С какой стати? У дамы нет ко мне претензий! – Альд Дамиани заметно побледнел.

– Зато у меня они есть, – любезно ответил командор с улыбкой, если это можно было так назвать. Как заметил однажды главный ловчий королевства, улыбка Меченого способна была обратить в бегство стаю волков. Рохас простер свою любезность до того, чтобы пояснить: – Мне передавали, будто вы как-то предположили, что своим шрамами я обязан своей неумелости. Дескать, если бы я так уж хорошо владел шпагой, как говорят, меня не смогли столько раз задеть. Вы даже написали по этому поводу какие-то прекрасные стихи. Теперь у вас появился шанс доказать это на деле.

– Это все чушь и глупые сплетни, – с усилием выдавил из себя Дамиани. – И я не собираюсь с вами драться. Слишком много чести для вас, командор. Я наследственный альд, и не опущусь до дуэли с человеком вашего происхождения.

Далия с некоторым удивлением посмотрела на альда, который имел репутацию человека немного гадкого, но не труса и к тому неплохого фехтовальщика. Амато же, как очевидно, и сам Дамиани, был более осведомлен, и потому лучше себе представлял, что сейчас неминуемо произойдет.

– Тогда я убью вас без поединка, и ваша честь наследственного альда не пострадает, – заверил его Меченый, неторопливо вытаскивая шпагу из ножен. Амато достаточно знал командора, чтобы понять, что его слова не были пустыми угрозами.

– Но как же ваша честь, командор? – вмешалась Далия, которая, видимо, тоже это поняла, – и кроме того, за убийство вам грозит плаха.

– Я не наследственный альд, а худородный сеурин ⁷, танна. – нимало не смутившись, ответил Рохас, – Мой отец был простым солдатом, так что нет нужды переживать. Для моей чести всадить кому-то в глотку кинжал – это пара пустяков. Что касается убийства, то это еще нужно доказать, а это ваше слово против моего, – совершенно негалантно добавил он.

– Вы забыли про меня, командор, – сказал Амато, делая шаг вперед в отчаянной надежде, что он выглядит не слишком жалко.

– Нет, я не забыл про вас, тан Мальвораль, – с нехорошей усмешкой произнес Меченый, глядя на него в упор. Амато слегка похолодел.

Дамиани, наконец, собрался с духом и вытащил шпагу.

– Не здесь, господин наследственный альд, – насмешливо проговорил Рохас. – Через пять минут сюда сбежится полдворца и помешает нам. Вас это, возможно, и не огорчит, а вот меня очень. Рядом с часовней пророчицы Марсалы есть прекрасное место. Идемте.

И он развернулся и преспокойно направился к означенной часовне в глубине парка, у самой стены. На месте, где сейчас находился дворец, раньше возвышался замок, начисто разрушенный еще при Каурине Коротком четыре сотни лет назад. Осталась лишь старая часовня да часть крепостной стены. Побледнев от бешенства, пересилившего в нем страх, Дамиани последовал за ним. Далия и Амато замкнули шествие.

Трава возле часовни была утоптана, что указывало на то, что место это использовалось довольно часто для подобного рода дел. Противники обнажили оружие, и дуэль началась. Вопреки ожиданиям Амато, альд не был убит наповал в первую же минуту поединка, чем, похоже, он и сам был безмерно удивлен. Меченый лишь легко оцарапал его шпагой. Рубашка в районе плеча немедленно окрасилась кровью. За последующие несколько минут Дамиани получил еще около пяти легких порезов. Затем еще пару более глубоких. Амато и Далия переглянулись. Было совершенно очевидно, что если так будет продолжаться и дальше (а в том, что так будет продолжаться, уже не было никаких сомнений, поскольку пока Амато додумывал эту мысль, Дамиани был уколот еще два раза), то весьма скоро число его ран сравняется с числом шрамов Рохаса. Очевидно, в этом и состоял замысел командора. Амато подумал, что наконец-то можно будет доподлинно установить количество шрамов Меченого, и тут же упрекнул себя за подобные неуместные мысли.

На вид командору Сиду Рохасу было около тридцати пяти. Он был высокого роста и обладал телосложением, близким к тому, которое в старинных балладах принято было называть могучим. Свои русые волосы он обычно зачесывал назад. Лицо его, должно быть, в юности было довольно приятным, пока его не испортили два шрама на левой щеке и перебитый (судя по всему, не единожды) нос. Первый шрам шел от уголка губ до самого глаза, второй пересекал его по косой. Подбородок был гладко выбрит, вопреки последней моде. Он пользовался большим влиянием и авторитетом при дворе и особенно в военных кругах: Амато не раз приходилось наблюдать, как его мнения спрашивали люди, занимавшие гораздо более высокое положение, и охотно ему следовали. При этом Меченый ни во что не вмешивался, ни в каких интригах не участвовал и казалось, вообще был лишен честолюбия, хотя Амато подозревал, что это было только видимостью. Однако же он никого не трогал, и надо было быть совершенно дурным мальчишкой, как Дамиани, чтобы лезть на рожон и задирать его.

При дворе о нем ходило множество самых разных слухов: шептались, в юности он был бретером и зарабатывал себе на жизнь, провоцируя ссоры и вызывая на дуэль людей, неугодных его нанимателям – распространенный в Южных Землях вид заказного убийства; что не чурался он также и грабежей на больших дорогах; и что его дружба с королем держалась на том, что он порой избавлял его величество от докучавших ему людей без огласки; что жена его, категорически не одобрявшая его связи с альдой Монтеро и просившая у Примасерата дозволения на развод (разводы в Бреле были делом куда более редким, чем в Рамале и Лигории, но все же случались), погибла уж слишком своевременно. И глядя в серо-зеленые волчьи глаза командора, из которых на беднягу Дамиани смотрела сама смерть, Амато постепенно проникался уверенностью, что напрасно он почитал эти перешептывания досужими выдумками.

Между тем Дамиани был уже покрыт кровью с ног до головы и едва держался на ногах. Далия, до сего момента словно пребывавшая в оцепенении, как и сам Амато, вдруг повернулась к нему и схватила за руку.

– Идите за стражей, – шепотом приказала ему она. – Быстрее!

Амато поколебался, оценивая целесообразность этого поступка, но она смотрела на него своими горящими умопомрачительными глазами, и он решил, что есть смысл попробовать. Почти бегом он направился ко дворцу.

Гвардейцы находились в главном корпусе. Лейтенант Шевель, выслушав Амато, задумчиво почесал затылок.

– Вираускас, Касьянас, со мной! Командору, видать, снова вожжа под хвост попала…Каррерас, давай за хирургом и носилками.

Они не спеша направились к часовне Марсалы.

– Вы можете идти побыстрее? – воскликнул Амато, теряя терпение.

– Дык это, альд-то ваш все равно уже не жилец, куда торопиться-то? – невозмутимо ответил лейтенант.

Когда они подошли к пятачку, где происходил поединок, взглядам удивленных гвардейцев открылась необыкновенная картина: Далия, стоя на коленях перед раненым, перевязывала его белыми тряпками, подозрительно похожими на остатки нижней юбки. Дамиани лежал без сознания на расстеленном камзоле, его полностью пропитанная кровью рубашка валялась на траве рядом. Меченый стоял чуть поодаль и безучастно наблюдал за происходящим. Через несколько минут подоспел хирург и гвардейцы с носилками. Альда уложили на носилки и понесли во дворец.

Далия молча смерила командора взглядом, вздохнула, сокрушенно покачала головой и, по-прежнему не произнося ни слова, последовала за носилками. Они дошли до комнаты, которую занимал хирург и остались стоять у дверей, ожидая его заключения.

– Теперь вы, наконец, расскажете, что произошло? – спросил Амато в третий раз. – Я сначала предположил, что Дамиани потерял сознание и Рохас был вынужден прекратить эту бойню, поскольку дуэлью ее уже трудно было назвать, но судя по вашему загадочному виду, я ошибся.

Девушка встряхнула головой, словно отгоняя неприятные мысли.

– Не совсем. Когда Кловис отступил на пару шагов, я бросилась между ними и попросила командора остановиться.

Амато так изумился, что почти не обратил внимания на это резанувшее его «Кловис».

– Что вы сделали? О, боже, вы не понимаете, насколько это было опасно!

Она посмотрела на него с простодушным удивлением.

– Опасно? Почему? Я не писала про командора никаких стихов.

Амато закатил глаза. Действительно, что может знать девушка, которая из родительского дома попала в монастырь, а потом в дом тетке-затворнице, о том, что происходит с мужчинами, которые впадают в раж сражения…

– Кроме того, мне кажется, тан Рохас испытывает ко мне вполне добрые чувства.

– Вам это только кажется, – фыркнул Амато. – Меченый ни к кому не испытывает добрых чувств, кроме, пожалуй, короля и альды Монтеро.

– Как вы строги к командору, – засмеялась Далия. – Но, возможно, раз я похожа на альду Монтеро, он мог перенести на меня часть своих добрых чувств?

– Вряд ли. Принц тоже похож на короля, а Рохас его терпеть не может… И друзей его тоже, – некстати вспомнил он.

В голове Амато мелькнула какая-то мысль и исчезла, прежде чем он успел ее ухватить.

– Неужели? – в голосе ее зазвучал неподдельный интерес. В ее голосе всегда звучал неподдельный интерес ко всему, что рассказывал Амато, начиная с ручной мыши, с которой он играл в детстве, и заканчивая разницей между ямбом и хореем. Для Амато, который не привык к такому вниманию, поначалу это было вещью приятной и волнительной. – Кстати, вы не знаете случайно, куда и зачем ездил тан Рохас? Его ведь не было в городе чуть ли не с января, как мне говорили.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился хирург.

– С таном альдом все в относительном порядке. Раны неглубоки, ему нужно восстановиться после большой потери крови. Ему необходим покой, – добавил он, многозначительно глядя на них. Они поблагодарили его и сочли за благо удалиться.

– А командор Рохас, действительно, превосходный боец, – неожиданно сказала Далия, – а я думала, что слухи о его мастерстве сильно преувеличены.

– Почему вы так думали? – изумился Амато.

– Я видела, как он вчера утром фехтовал со своими гвардейцами, недалеко от часовни. Он пропустил два удара.

– Пропустил два удара? Рохас? – не поверил Амато. Девушка, однако, со всей уверенностью кивнула. – Он вернулся накануне ночью, может быть, ему не удалось отдохнуть и выспаться? Или просто был пьян с утра. Или… увидел вас и был сражен наповал вашей красотой.

На самом деле вряд ли чурбан Рохас способен проникнуться женской красотой, скорее всего, его поразило сходство Далии с танной Монтеро, и он на мгновенье растерялся.

Она взяла его под руку и промурлыкала:

– Я вам говорила, что вы необыкновенно проницательный и приятный молодой человек?

– Кажется, да, – засмеялся он, – но не так часто, как следовало бы.

5

Камеристка благородной девицы танны Далии Эртега Ирена Страволь, когда-то давно именуемая Вискайской Гиеной, а после заселения в Торен получившая от дворцовой прислуги прозвище Ирена-Чума, мирно спала. Ей снилось, что они с Пако-Ножом снова были вместе, и как в старые добрые времена, грабили незадачливых путников на дороге в Арлас. Вот очередной экипаж остановился перед брошенным поперек дороги бревном, Ирена подскочила к карете, дернула за дверцу и в ужасе отпрянула. Из глубины кареты на нее смотрело разгневанное лицо танны Далии. В ту же секунду с невиданной силой в лицо ей ударила подушка, потом еще и еще. «Сколько их там у нее?», подумала Ирена. В какой-то момент она открыла глаза и увидела хозяйку, которая в очередной раз заносила над головой подушку.

– Вставай, мерзавка! – словно разъяренная гусыня шипела хозяйка. Перед тем как на голову вновь успела опуститься подушка, Ирена успела заметить отсутствующий рукав золотого шелкового платья. Мгновенно оценив ситуацию, как крайне неблагоприятную для себя, она приняла решение о тактическом отступлении. Оправдательную речь следовало отложить до более подходящего момента. Она скатилась с кровати и опрометью бросилась к выходу. Ей удалось беспрепятственно выбраться из своей комнаты и пересечь салон, как в дюйме от ее головы просвистел нож, воткнувшись в дверной косяк. «Промазали!», буркнула она, на мгновенье остановившись, и в тот же миг, словно в опровержение этих слов в плечо ей больно ударил кувшин, а следом в голову прилетела подушка. Подхватив подушку, Ирена выскочила за дверь и бросилась бежать по коридорам спящего дворца в восточное крыло, где велись строительные работы. Пробравшись в тайную заброшенную каморку, она устроилась на кушетке, намереваясь по-человечески поспать, хоть и с риском быть разбуженной поутру пилами мастеровых. В этой самой каморке она накануне имела свидание с Аленом, помощником повара.

– Можно было никуда и не уходить, – проворчала Ирена, пытаясь устроиться поудобнее на узкой пыльной кушетке. От пережитого страха и беготни по коридорам сон испарился напрочь.

Это просто натуральное свинство, с обидой думала камеристка. Из-за оторванного рукава так обращаться с человеком. Конечно, рукав, точнее рукава (просто чудо, что второй тоже не оторвался) были действительно пришиты плохо, и не из-за неумелости Ирены, уж по этому-то делу она могла дать сто очков вперед любому портному, а совершенно сознательно, из лени и вредности, и танна Далия это знала. Однако посудите сами, мысленно обратилась Ирена к невидимым свидетелям господского произвола, получая королевскую ренту и доход от имения, не говоря уже о прочем, экономить на портнихе и заставлять служанку перешивать платья, это просто верх скупости. Впрочем, она знала, что все деньги хозяйка тратит на восстановление развалюхи, гордо именуемой особняк Эртега, и на драгоценности. Настоящие и дорогущие, хотя половина двора ходит в подделках, это же всем известно. Но танна гордячка, конечно, предпочтет питаться одной морковкой и ее уморить голодом и работой, но не притронется к поддельному жемчугу. Что ж за судьба моя такая несчастная, вздыхала Ирена, никак мне не избежать этого проклятого ремесла.

Ирена была дочерью портнихи и торговца сукном в Вискае, и все вело к тому, что сама она пойдет по родительским стопам, если бы она не взяла решительно судьбу в свои руки и не сбежала из дому в шестнадцать лет с заезжим сеурином. Они отправились в столицу, и какое-то время Ирена сама себе завидовала, так ее жизнь была прекрасна. Негодяй-сеурин бросил ее спустя полгода, однако Ирена, будучи хоть и не красавицей, но вполне себе привлекательной и интересной особой, как она каждый раз констатировала, глядя на себя в зеркало, без труда нашла ему замену – богатого торговца пряностями. Тот тоже задержался рядом ненадолго, но Ирена не унывала, твердо веря, что уж мужчин с туго набитыми кошельками на ее век хватит. Тем не менее, через несколько лет и десяток торговцев и сеуринов ей пришлось податься на вольные хлеба, поскольку каждый новый ее содержатель был беднее и скупее предыдущего, и обращался с нею все хуже. Она стала вылавливать в дорогих тавернах клиентов побогаче и пьянее, но не для того, чтобы спать с ними – она ведь была не шлюха какая-то. Просто подсыпала им в вино сонное снадобье и обчищала карманы. В одной из таверн она и встретила Пако – красивого и веселого грабителя с большой дороги. Уже вовсю шла Вторая Базасская война, и они с Пако и его бандой двинулись на северо-запад, где происходили военные действия, и здорово нагрели себе руки, обчищая покинутые мирных жителями дома и грабя самих этих жителей, пытавшихся удрать вместе со своим немудреным скарбом куда-нибудь подальше.

Тогда-то, в самом конце войны, она и встретила в первый раз танну Эртега. В то время, разумеется, та нимало не походила на знатную даму. Это была тощая девчонка лет пятнадцати в странного вида лохмотьях, прибившаяся к торговому обозу, что ехал из недавно освобожденного Арласа в соседний город. Охрану быстро расстреляли из засады, нескольких торговцев пришлось прирезать, потому как они возомнили себя воинами. Из остальных же вытряхнули золотишко и отпустили восвояси. Выуженную из-под телеги девчонку дружки Пако оставили, намереваясь малость поразвлечься. Та как-то изловчилась вырваться и подбежала к Ирене.

– Мне нужно сказать вам кое-что важное наедине, о, алмазная танна, – быстро зашептала девчонка, схватив ее за руку. – Вы не пожалеете, – добавила она, видимо, прочитав на лице Ирены сомнения в том, что маленькая оборванка может сообщить ей что-то ценное.

Ирена рассудила, что никакого вреда не будет, если она послушает оборванку, милостиво кивнула и отошла с ней в сторону, не обращая внимания на недовольное роптание членов банды. Девка все-таки была неглупа и признала в ней госпожу – хотя танной Ирену не называли даже во времена первого сеурина.

– Чего тебе? – бросила она.

– Меня зовут Аделайна Лучезарная, и я потомственная севардская колдунья и целительница, – доверительно сообщила ей оборванка и кивнула в сторону Пако, – Я могу помочь алмазной танне навсегда привязать к себе красавчика в красной жилетке. Чтобы дышал он одной тобой и душа его принадлежала лишь тебе до конца дней его, и никогда не взглянул бы на другую.

– Он и так принадлежит мне, – презрительно заявила Ирена.

– Конечно, прекрасная и благородная танна, но мужчины так непостоянны, а твой избранник так красив. Любая будет рада увести его у тебя. Кто знает, что будет через два, три года? Беспокойство уже гложет твою душу, я вижу это в твоих глазах. Всего десять денье и свобода, и я избавлю тебя от него навсегда.

Ирена оторопела от подобной наглости. Дрянная девчонка еще хочет, чтобы она ей заплатила?

– Разве не хочешь ты вечно быть владычицей его сердца? Разве не хочешь спать спокойно, будучи уверенной, что он никогда не посмотрит ни на одну из осаждающих его распутных девок?

Ирена была вынуждена признаться себе, что именно об этом она мечтала в последнее время, хотя, конечно, и не произнесла этого вслух. Она не слишком верила во все эти россказни про севардскую магию, но янтарные глаза голодранки прожигали насквозь, вызывая в памяти ведьм из старинных сказаний. В конце концов, она решила, что ничего не теряет, кроме нескольких жалких монет (на эти жалкие монеты можно было жить две недели, но Ирена в те времена денег не считала). К тому же она вдруг ощутила необыкновенный прилив благодушия и умиротворенности, приятным теплом разливавшиеся по телу, а голову словно заволокло туманом. В итоге она сунула севардке просимые деньги взамен на дурацкое заклинание, которое следовало читать в час всхода луны на перепутье дорог, и позволила ей скрыться в чаще леса.

Уже позднее, несколько лет спустя, когда Ирена поближе познакомилась с севардами, скупая у них краденное, она поняла, что более хитрого и изворотливого племени и представить себе нельзя.

Так вот, возвращаясь к тем дням: в тот же вечер они поругались с Пако, который раскричался, что она позорит его перед его людьми, и подбил ей глаз. Вскоре они вернулись в Морени, где Пако наделал карточных долгов в гораздо большем количестве, чем позволяли доходы от ночных прогулок по темным городским переулкам, а когда запахло жареным, продал ее в бордель. Ирена была уверена, что севардская голодранка накликала на нее беду своими чарами. С тех пор она неоднократно вспоминала ее, мечтая повстречаться с ней однажды на узкой дорожке.

Встреча произошла года три спустя, когда бордель Ирены закрыли подонки из «Ордена спасения души»⁸, распихав веселых девиц по монастырям. В одном из них Ирена и встретила свою знакомую. Та сделала вид, что не узнала ее. Поначалу Ирена подумала, что оборванку наконец-то прихватили за облапошивание честных людей, однако оказалось, что та на самом деле племянница знатной дамы, стало быть, и сама благородная девица, и находится тут на воспитании и обучении. Как-то Ирене удалось подловить ее и уведомить, что, мол с тебя должок за то, что ты меня обманула, и если не хочешь однажды обнаружить в кишках нож, то будь любезна, сестра, подсоби мне с побегом и подкинь несколько монет на дорогу.

– Тебя обманула твоя собственная глупость, – не выказав ни малейшего признака раскаяния или хотя бы страха, надменно заявила бывшая оборванка, а ныне благородная, но по-прежнему наглая и жадная девица, после чего преспокойно повернулась к ней спиной и ушла. Хочешь, чтобы тебя уважали, не трепись, звучит одно из главных правил этого паскудного мира. Угрозу следовало привести в исполнение, однако, как это сделать Ирена не имела понятия, она вообще не задумывалась, что будет делать в случае неудачи, поскольку даже не допускала ее возможности.

Через несколько дней, когда они выходили с воскресной службы, ей удалось подобраться к севардке поближе и пырнуть ее в бок украденным на кухне ножом. Однако у девки словно глаза были на затылке: в последнюю секунду она обернулась, увидела ее и отпрянула в сторону, как испуганная лошадь. Нож едва задел ее. Поднялся страшный вой, Ирену схватили и бросили в каменный мешок, где она и провела два месяца на хлебе и воде, размышляя о природе везучести севардки (видно, без колдовства тут все-таки не обошлось), строя планы мести да утешая себя тем, что ей удалось хоть немного порезать гнусную оборванку. Правда, много позже выяснилось, что та приняла меры предосторожности и надела кирасу из буйволовой кожи. Отбыв наказание, переполненная жаждой мести Ирена обнаружила, что обидчицы и след простыл: она бежала с каким-то молодчиком из знатной семьи (вот откуда взялась кираса). Ей пришлось довольствоваться постными физиономиями настоятельниц и сестер, огорошенных тем, что в шкуре благочестивой овечки пряталась блудливая лисица. «Так вам и надо, – со злорадством думала Ирена, – пригрели змею…» Через три месяца она тоже сбежала.

После побега она устроилась в другой бордель, один из лучших городе, куда часто захаживали знатные господа, однако через полгода поссорилась с прима-шлюхой, и ее оттуда выгнали. Она вернулась к своему старому занятию, но дела шли из рук вон плохо. Она стала пить, и довольно много, что пагубным образом отразилось на ее и так уже не юном и свежем лице. Спуск на самое дно занял около года. Там она и сошлась с севардами. Она перепродавала купленное у них за гроши краденное барахло, да время от времени приводила к ним детей-бродяжек с улицы. По правде сказать, ей было немного не по себе при мысли о том, что юные души превратятся в безбожников и нечестивцев, что есть преступление против Всеведающего, в отличие от попрошайничества и воровства, к которым высшие силы должны были уже привыкнуть и относиться с пониманием. С другой стороны, мало ли что болтают святоши, кто там знает точно, что будет в следующей жизни, и вообще лучше держаться за эту жизнь, а не стремиться в следующую. Пусть уж маленькие голодранцы воруют и попрошайничают для севардов, те хотя бы их кормят и защищают.

В общем, торговля шла бойко, жизнь налаживалась, однако добросердечие чуть не сгубило ее. Однажды она обнаружила перед какой-то таверной маленького чумазого сопливого мальчишку и имела неосторожность попытаться унести его. На ее несчастье, тот оказался сыном сапожника, который вместе с друзьями находился в этой самой таверне. Через минуту Ирену нагнала толпа изрядно пьяных ремесленников. Если бы не проходивший мимо патруль городской стражи, ее бы в самом прямом смысле разорвали на части, однако отвлекшиеся на объяснения разгневанные горожане ослабили хватку, и ей удалось ускользнуть и нырнуть в какой-то переулок. Несколько клоков волос были выдраны чуть ли не с кожей, она лишилась пары зубов, но это было не самое печальное. У нее была сломана рука, по которой саданули дубинкой, и, возможно, ребра. Впрочем, она почти не ощущала боли, настолько ей было страшно. Прижимаясь к стенам, хромая и харкая кровью, она пыталась выбраться из западни, чувствуя, что кольцо вокруг нее сжимается: теперь помимо ремесленников, за ней охотились и стражники – она слышала их голоса. Наконец, они заметили ее. Ирена бросилась бежать, но с каждым мгновеньем силы все больше покидали ее, она слышала приближающийся топот и понимала, что конец близок.

В этот миг раздался крик «Поберегись!», защелкал кнут, рядом со скрипом замедлила ход изрядно потрепанная жизнью карета, изнутри открылась дверца, с козел на ходу спрыгнул парень, и схватив ее за шкирку, втолкнул внутрь. Карета, дребезжа и нещадно подпрыгивая на ухабах, уносилась прочь, Ирена лежа на полу, пыталась отдышаться. Когда красное марево немного рассеялось, она подняла голову, чтобы посмотреть на своего спасителя, и едва не поперхнулась кровью. С высоты сидения на нее смотрели немигающие змеиные глаза севардской оборванки.

– Думаю, теперь мы с тобой квиты, – она помолчала и добавила с улыбкой, от которой у Ирены все похолодело внутри, – сестра.

Вопреки надеждам Ирены севардка не выкинула ее из своей развалюхи за ближайшим поворотом, а привезла в старый особняк в Боабдиле и даже вызвала для нее врача. Ирена не сомневалась, что змея все же намерена ей отомстить каким-то изощренным способом, и никак не могла взять в толк, где подвох, потому решила, что ночью надо дать деру, однако уже через полчаса начала проваливаться в сон под раздраженное карканье какой-то старухи, раздававшееся из-за двери.

В последующие дни подвох также никак не проявил себя: Ирену продолжали кормить и лечить, а когда ей стало получше, севардка заявилась к ней собственной персоной и предложила место своей служанки. Со вздохом подавив острое желание гордо послать новоявленную благодетельницу куда подальше, Ирена согласилась, не подозревая, что поступает на службу к дьяволу.

6

Альда Монтеро-и-Бевиль стояла в парадном зале старинного фамильного особняка Льянсолей и рассматривала портрет танны Аньелы, той самой, которая двести лет назад вышла замуж за одного из спесивых Эртега. Эртега на правах одного из самых древних и славных родов Брелы были спесивы, горды, надменны и заносчивы всегда, однако два века назад, превратившись в один из столпов династии Базасов, они сделались совершенно невыносимыми. Танна Аньела поначалу жаловалась на новообретенных родственников в своем дневнике, что дескать, они смотрели на нее с таким презрением, словно она была кухаркой, а не благородной дамой, однако позже ей все-таки удалось сладить с ними.

Танна Аньела вошла в хроники, как женщина весьма выдающаяся. Хронист Элиас писал о ней «Танна Аньела Эртега была красива и очень популярна при дворе, однако же своим главным оружием она избрала не женское обольщение – в любой разговор она добавляла щепотку соли, и вскоре все к этому так привыкли, что любое другое общество казалось им пресным». В свое время танна Камилла долго ломала голову над тем, что конкретно имел в виду хронист под одной из этих странных неясных метафор, которые так любили писатели позапрошлого столетия. Она изо всех сил оттачивала искусство беседы, старательно добавляя в разговоры соли, не забывая и об обольщении, разумеется, и оба этих оружия обеспечивали ей неизменный успех. Однако, как стало понятно с недавних пор, то ли соль гнусной полукровки Эртеги была соленее, то ли дело было вообще не в соли, но Камилла медленно, но верно уступала свои позиции.

Тут она неожиданно заметила, что у дамы на портрете, похожей на нее как две капли воды, родством с которой она так гордилась, выражение лица было точь-в-точь как у проклятой Эртеги.

Танна Камилла, вконец расстроенная подобным ударом в спину со стороны почитаемой родственницы, вышла из зала. Яростно тряся колокольчиком, она вызвала слугу и приказала заложить карету. Пора было возвращаться во дворец – однако прежде следовало заехать на улицу Феррери за письмом.

Шум городских улиц со всех сторон облеплял карету, пытаясь проникнуть внутрь, но танна Камилла ничего не слышала. Мысли ее, как и всю последнюю неделю, занимала соперница. Она испытывала настоятельную потребность позлословить о ней, однако была лишена такой возможности и ужасно страдала.

Дело было не в том, что никто не желал злословить о ее врагине, нет, такого не могло произойти с брельскими придворными – как бы неплохо они к вам ни относились, они всегда готовы перемыть вам кости, на этот счет можете быть спокойными – просто стоило разговору зайти об Эртеге в ее присутствии, как на лицах собеседников появлялись какие-то двусмысленные улыбки и отвратительное сочувственное выражение, вследствие чего, Камилла решила всячески избегать упоминания о ней, изредка отводя душу в разговорах с волочившемся за ней Дамиани, которого она всячески науськивала.

Едва она обрела утерянное душевное спокойствие и веселость, как ее настиг новый удар: Дамиани переметнулся во вражеский лагерь. Предательство поклонника и союзника оказалось тяжелой потерей, однако она справилась и с этим. Прежде всего следовало наказать изменника, что было самым простым, поскольку тот имел обыкновение нести всякую околесицу, причем околесицу для него весьма опасную. Как только Сид вернулся, она рассказала ему про насмешки Дамиани, дала почитать его вирши и заказала портному новое черное платье с оторочкой из оранского кружева. Мерзавец остался жив, чему она очень удивилась, но в целом не слишком огорчилась, поскольку имела характер вспыльчивый, но незлобливый.

Однако то, при каких обстоятельствах произошло возмездие, стало для нее очередным потрясением. Беспечно улыбаться под пристальными злорадными или сочувствующими взглядами было настоящей пыткой, однако она с двенадцати лет жила при дворе и умела держать себя в руках при любых обстоятельствах.

Альда решила, что самым разумным будет сделать вид, что ничего не произошло, и в общем-то так и было, хотя ее и подташнивало от ужаса при мысли, что Меченый может последовать за Дамиани. Следовало дождаться удобного случая и нанести удар наверняка. Главное было не поддаваться панике, наблюдая, как врагиня, словно вода, просачивается повсюду и заполняет все окружающее пространство. Самое поразительное, что мерзавка Эртега вовсе не отличалась какой-то льстивостью, угодливостью или просто чрезмерной любезностью, как можно было ожидать от человека в ее положении. Казалось даже, что она вовсе и не стремится к успеху и признанию. Тем не менее, Камилла с бессильной яростью наблюдала, как каждый день сдается на ее милость очередная крепость. Последний бастион пал не далее, как вчера: это была принцесса Мелина. Танна Камилла возлагала на нее большие надежды, поскольку принцесса вовсе не обрадовалась появлению в своем ближайшем окружении особы столь сомнительного происхождения и воспитания. Все фрейлины принцессы являлись блестящими светскими девицами из лучших семей страны, а Эртега, как ни крути, была бастардом и наполовину простолюдинкой, к тому же совершенно незнакомой с дворцовыми порядками, и первое время ей приходилось туго, как докладывали Камилле служанки (она повсюду имела своих людей). На Эртегу насмешки и нападки свиты принцессы не производили ровно никакого действия, иногда даже казалось, что они ее забавляют, во всяком случае, ни гнева, ни огорчения она не проявляла, а иногда отвечала так, что девицы прикусывали языки. Однажды, впрочем, она предложила принцессе избавить ее от своего присутствия, поскольку, как она сказала, она видит, что ее общество не доставляет удовольствия ее высочеству. Мелина, которой такой поворот событий грозил объяснением с королем, сквозь зубы процедила, что танна Эртега ошибается, и ей нужно просто больше стараться, чтобы соответствовать своему высокому положению. То ли этот разговор возымел какое-то действие, то ли принцессу и ее фрейлин утомили потуги задеть новенькую и вывести ее из себя, однако вскоре они оставили ее в покое. Камиллу, тем не менее, утешала мысль, что при дворе все-таки остались люди, которые терпеть не могут ее новоявленную родственницу.

И вот вчера, когда танна Камилла зашла к принцессе передать приглашение королевы составить ей вечером компанию в театре, она стала свидетелем следующей сцены. Комната была завалена ворохом платьев, они ровным слоем покрывали пол, кресла, диваны камеристок и фрейлин, державших по три штуки в каждой руке. Мелина стояла посреди комнаты в одной рубашке, красная от злости и кричала на несчастную камеристку, лихорадочно рывшуюся в огромном шкафу.

– Сиреневое шелковое платье, в котором я была три недели назад на приеме у алва Лефрэ, говорю я тебе, бестолочь ты такая, не это сиреневое, и не это, другое шелковое! Вот это, да! Добрый день, танна Монтеро, – почти спокойно проговорила принцесса, сделав над собой усилие. – Я сегодня как-то не могу решить, что надеть на прогулку. – Она приложила к груди долго искомое сиреневое платье. – Как вам оно? Нет, мне кажется, сиреневый мне все-таки не к лицу. – Не дожидаясь ответа Камиллы, она повернулась к фрейлинам – Что скажете?

Бедные девицы вострепетали, поскольку бледно-сиреневый цвет очень холодного оттенка действительно нисколько не красил смуглую темноволосую и темноглазую принцессу, однако памятуя, что критику ее высочество не жалует, особенно в таком дурном настроении, проблеяли что-то одобрительное, робко предложив рассмотреть еще пару вариантов.

В этот момент мерзавка Эртега, которая стояла у окна безо всяких платьев в руках, неожиданно заявила:

– Ваш цвет красный, ваше высочество, – тон ее был невозмутим и не слишком почтителен. Камилла увидела в зеркале лицо принцессы и обрадованно подумала, что выскочке конец, однако та продолжила, – Наденьте алое атласное платье, расшитое золотыми лилиями, в нем вы выглядите бесподобно.

– Это старье? – закатила глаза Мелина. – я вижу, вы совсем не разбираетесь в моде.

– Оно прекрасно, ваше высочество, – с прежней уверенностью продолжила Эртега. – В день моего представления ко двору, помню, когда вы проходили мимо, молодой альд Лозан сказал, что вы в этом платье умопомрачительны, и за такую красоту он готов выйти пешим против лигорийской конницы.

Несколько секунд стояла практически гробовая тишина, потом зардевшаяся словно пресловутое алое платье принцесса неуверенно протянула:

– Пожалуй, оно действительно недурно, и я его давно не надевала. Что ты стоишь, как вкопанная? Неси атласное алое платье! – рявкнула она на камеристку и, повернулась к Эртеге: – наверное, стоит ли надеть к нему рубиновое колье или это будет чересчур?

Камилла была вне себя от изумления: как могло оказаться, что принцессе нравился этот хлыщ Лозанн, а никто, кроме проклятой Эртеги, этого и не заметил?

Вспомнив о вчерашнем происшествии, танна Камилла немного приободрилась. Да, пусть еще один союзник утерян, однако сама ситуация открывает новые перспективы. Нет никаких сомнений, что севардская проходимка разыграет эту карту и станет посредницей между Лозанном и принцессой, и ей останется лишь открыть глаза королю. Главное, сделать это в нужный момент, после того как свершится грехопадение. Тогда Лозан, вероятнее всего, отправится в изгнание, а то и на плаху (жаль беднягу, но что поделать), проходимка как сообщница – в Пратт, где проведет ближайшие несколько лет, а принцесса – замуж за какого-нибудь старикашку – соседского короля.

При последней мысли Камилла скривилась. Во-первых, она напомнила ей о ее собственном, далеко не безопасном положении. Если правда выплывет наружу, то в Пратт отправится она сама, и даже Сид ее не спасет. С его величеством королем Эрнотоном шутки были плохи. Конечно, с ее стороны было разумнее держаться в стороне от этого дела, но беда заключалась в том, что никого не интересовало, что было бы разумнее для танныу Камиллы.

Вторым неприятным моментом было напоминание о ее собственном замужестве. В современной Бреле девушки могли не выходить замуж чуть ли не до двадцати пяти лет, и при этом не считаться старыми девами, но юной танне Льянсоль не довелось воспользоваться этой счастливой возможностью: она вышла замуж в семнадцать лет за тана Монтеро. Жених не отличался привлекательностью, принадлежал к семье откупщиков и был старше ее на тридцать три года, однако с лихвой компенсировал эти незначительные недостатки огромным состоянием. Это был классический союз дряхлеющей обедневшей аристократии в лице Камиллы и молодых денег в лице тана Бевиль, чей титул альда Монтеро, полученный за заслуги в Первую Базасскую войну, еще не успел обрести должного блеска. Кроме того, сын альда скончался от холеры, и тот испытывал потребность в новом наследнике. И хвала небесам, получив его, он оставил Камиллу в покое, позволив ей развлекаться в свое удовольствие, насколько это было возможно в провинциальной Мерло – после Второй Базасской войны Монтеро был назначен наместником этой провинции.

Два года назад муж сменил пост наместника ради места королевского советника, и супруги переехали в столицу. Вскоре советник подал в отставку, поселившись с сыном в предместье, а Камилла осталась при дворе, периодически навещая их. В последний ее визит на прошлой неделе она была неприятно удивлена, обнаружив за обеденным столом в качестве хозяйки бывшую экономку, ужасно толстую и вульгарную особу. Перед уходом Камилла светским тоном предложила найти ему достойную его сана компанию, например, сказала она, вдова Тапине прекрасная обходительная женщина, которая будет рада скрасить его одиночество и станет прекрасной воспитательницей их сыну.

В ответ на ее невинное замечание супруг побагровел и завопил дурным голосом, чтобы она перестала уже, наконец, лезть в его дела, и занялась своими; что в ее возрасте пора уже начать немного думать головой, а не иным местом, как она привыкла; что она связалась с весьма опасными людьми, которые в конце концов свернут ей шею, словно курице, каковой она и является, если только раньше Меченый не спустит ее с лестницы, как свою несчастную жену; что он вычеркнет ее из завещания, и при его жизни она тоже больше не получит ни золотого, так что пусть попробует прожить на ренту фрейлины, и идет в задницу вместе со своей костлявой подружкой вдовой Тапине, которой место в супе, а не в его постели.

Камилла с пылающими щеками поднялась из-за стола и направилась к двери.

– Вам следует расширить дверные проемы, – как бы невзначай обронила она, метнув презрительный взгляд в сторону экономку, и с достоинством удалилась.

Из всего сказанного взбеленившимся мужем ее больше всего задело сравнение вдовы Тапине (которая была примерно того же роста и веса, что и она сама, только, разумеется, не могла похвастаться столь дивными формами) с суповым набором, однако по прошествии времени она всерьез обеспокоилась. Тан Монтеро приятельствовал с Сиверрой, начальником тайной полиции, наводнившем Морени своими шпионами, и тот вполне мог шепнуть ему что-то по дружбе. Что именно ему известно? Она терзалась этим вопросом на протяжении нескольких дней подряд, и в конце концов пришла к выводу, что ничего, и он нес эту чушь, чтобы ее позлить, либо просто уже успел налакаться до обеда.

…Ведь не убивал же Сид свою жену, хотя будь даже это так, танна Монтеро не смогла бы его за это осудить. Танна Рохас была в высшей степени несносной женщиной. Она не разделяла общепринятого в аристократических кругах взгляда на брак, как на союз ради рождения наследников и укрепления собственного благополучия и положения в обществе, и словно обычная лавочница досаждала мужу своей любовью и ревностью, нимало не смущаясь отсутствием какого-либо повода – до Камиллы никаких любовниц у Меченого не было, по крайней мере, при дворе (впрочем, она подозревала, что он питает слабость к мясистым вульгарным девицам из простонародья и даже не брезгует шлюхами – хороший вкус, увы, в число его достоинств не входил). Однако же при их первой встрече он выглядел совершенно потрясенным, словно с небес ему спустился ангел, а от его взгляда могла бы раскалиться и треснуть даже каменная статуя, не то, что Камилла, истомившаяся в провинции и готовая вспыхнуть от любой искры. Через несколько дней она полыхала вовсю – в охотничьем домике, в павильонах, беседках, в тайных комнатах дворца, специально для этого и спроектированных, и даже в спальне королевы.

После этого жена его стала совершенно невыносимой: она грозила разводом, однако не переставала следить за ними и устраивать безобразные сцены. Камилла даже подумывала о том, чтобы ее отравить, однако все же решила, что игра не стоит свеч. Сид обещал, что жена больше не будет ей досаждать. Конечно, втайне она мечтала выйти замуж за него, и даже их неравенство со временем перестало ее волновать, однако оставался еще и муж Камиллы, и можно было даже не надеяться, что он войдет в положение и покинет этот мир в качестве жеста доброй воли. По правде сказать, танна Камилла рассматривала возможность отравить и его, однако это было, во-первых, чересчур опасно, во-вторых, у мужа было огромное количество полезных связей, которыми мог воспользоваться когда-нибудь ее сын, да и она сама, и в конце концов, ей было его жаль, не чужой все же человек. Подсчитав количество своих врагов и просто мешавших ей людей, которым спасло жизнь ее благородство и добросердечие, танна Камилла ощутила законную гордость за себя.

К счастью, танна Сорина очень удачно запуталась в платье и свалилась с лестницы, и они с Сидом зажили спокойно – до недавнего времени.

Его носило неизвестно где больше двух месяцев, и по возвращении он даже не счел нужным толком ничего ей объяснить, отделавшись туманными общими фразами о тайном и страшно важном поручении короля. Камилла кипела, как оставленная нерадивой хозяйкой кастрюля с супом, однако помня о тщетности прошлых попыток устрашить негодяя немилостью или воззвать к его совести (ввиду ее полного отсутствия), она предпочла излить свою ярость иным способом: наябедничала Сиду на изменника Дамиани, после чего обрушилась на проходимку Эртега:

– Подумать только, поначалу я, как и все при дворе, считала ее простушкой, – она разразилась длинной обвинительной речью, в которой были тщательно перечислены все военные преступления захватчицы и узурпаторши. Охваченная негодованием, она уже практически забыла о присутствии любовника: – А в последнее время она словно нарочно пытается лишить меня всех моих…друзей, – она немного запнулась, ведь не упоминать же в присутствии Сида про поклонников. Впрочем, к ее друзьям все вышесказанное относилось в равной мере. Вспомнив об этом, она совершенно вышла из себя: – Предатели проклятые! А ведь они наперебой уверяли меня, что я красивее ее!

– А что еще они могли тебе сказать? – пожал плечами Меченый.

Это было последней каплей. Она взвилась, как от удара кнутом.

– Стало быть, вы полагаете, что она красивее меня? Раз она вам так нравится, можете идти к ней, я вас не держу – произнесла она ледяным тоном.

За то время, что они были вместе, ей практически ни разу ни удалось с ним поссориться: мерзавец либо начинал ее целовать, и они оказывались в постели, либо, ни произнеся ни слова, он забирал свою шпагу и ретировался. На этот раз он выбрал последнее. На пороге он задержался, чтобы сказать ей:

– Не ссорься ты с этой девкой, Камилла, она тебе не по зубам, – в его голосе звучало искреннее беспокойство, отчего она умилилась, но, разумеется, виду не подала, гордо вскинув голову, – чего ты вообще на нее взъелась?

Глядя на закрывшуюся за любовником дверь, она вдруг задумалась о причинах своей ненависти к Эртеге, но так и не смогла отдать себе в них полный отчет. Дело было не в зависти или ревности: звезды зажигались и гасли на небосклоне брельского двора каждый день, Камилла научилась относиться к этому философски. Та же непонятно откуда взявшаяся жена Нелу при всей своей красоте и нарастающей популярности не вызывала у нее никаких дурных чувств, она даже питала к ней некоторую (довольно умеренную, впрочем) симпатию. Однако Далия Эртега была особым случаем: Камилла прониклась к ней неприязнью, перешедшей в ненависть с самого первого мига, как будто чувствуя в ней какую-то смутную и необъяснимую угрозу всему своему существованию.

И вот не прошло и дня с этого злосчастного разговора, как ей сообщили, что Меченый дрался на дуэли с Дамиани из-за гнусной Эртеги (о, это уже четвертая дуэль, в восторге закатывали глаза доброжелатели) и был заключен в Пратт! Ничего, она вырвет этой кобре все ее ядовитые зубы, клятвенно пообещала себе Камилла.

Карета альды Монтеро остановилась у особняка на улице Ферери. Через несколько минут к ней подошел дворецкий в лиловой ливрее, и молча поклонился и отдал конверт, скрепленный красной печатью.

Она обратила внимание на бурную деятельность внутри обычно погруженного в молчание особняка. Из окон раздавались веселые голоса и виднелись силуэты сновавших туда-сюда слуг. Навстречу ехала телега с бочками воды, свернувшая к черному входу. Дворецкий проследил за ее удивленным взглядом и произнес.

– Принц возвращается на следующей неделе, – после чего еще раз поклонился и вернулся в дом. Карета тронулась, и Камилла уставилась на письмо. Она провела пальцами по печати и подумала, что стоит немного подержать ее над паром, и она послушно отклеится. Некоторых вещей лучше не знать, она была достаточно опытна, чтобы усвоить это, но с каждым разом письма искушали ее все сильнее.

Проезжая мимо площади, Камилла увидела столпотворение вокруг старухи, каким-то образом забравшейся на постамент памятника Телю-завоевателю. Она велела кучеру остановиться и сходить узнать, в чем дело. Через несколько минут тот вернулся и доложил, что старуха – это недавно появившаяся пророчица Орфена, а говорит она, как водится, что мир погряз в грехе, что кара господняя близко и прочая. И про Трианскую дьяволицу вспомнила, куда без нее, – развел руками кучер. – Говорит, мол, все, пришло время, Трианский дьявол уже здесь, в Морени.

«Королю уже стоит запретить распространять эти байки, – подумала Камилла. – Да и как им самим только не надоело постоянно пугать себя?»

В этот миг толпа у фонтана раздвинулась, и Камилла увидела, как двое мужчин ведут старуху к ее карете. Толпа двинулась за ней. Кучер, в ожидании ее приказаний, занес кнут, готовясь к отступлению. Пророчица остановилась в нескольких шагах от Камиллы и вытянула костлявый палец с длинным грязным ногтем.

– Трианская демоница уже здесь, рядом! – объявила она, глядя на Камиллу своими белесыми глазами. – Горе тебе, твои дни сочтены! Скоро она заберет твою жизнь, да, да! Твоя смерть близка, тело твое обречено, подумай о душе!

– Гони! – в ужасе закричала Камилла, откинувшись на подушки. Кучер взмахнул хлыстом, лошади рванули с места. Вслед уносящейся карете летели вопли пророчицы: «Трианский дьявол убьет тебя!»

7

Что такое война, Сид Рохас узнал в двенадцать лет, отправившись в миритский Винэ в качестве оруженосца капитана Сартимосы, друга его недавно скончавшегося отца. «Наше дело правое, – объявлял ему при каждом удобном случае Сартимоса, свирепо вращая глазами, – эта земля за триста лет стала нашей, там живут наши люди, и мы выбьем этих проклятых любителей селедки с нашей земли! Создатель и правда на нашей стороне!» Надо полагать, что триста лет назад миритцы говорили своим воинам что-то подобное, однако то ли у Создателя имелось какое-то свое мнение относительно урегулирования земельных претензий, то ли он действительно, как утверждали нечестивцы, всегда оказывался на стороне больших армий и умелых полководцев, но невзирая на правоту, их с позором вышибли из Винэ, как это ранее произошло с миритцами.

Вскоре началась Первая Базасская война, в которой они, разумеется, воевали за Лорна, но и она не принесла роте капитана Сартимосы желанной победы. «Хватит нам есть хлеб скорби и пить вино поражения, – объявил ему капитан, – пора убираться отсюда подобру-поздорову. Поедем в Ниссорию, в Лесен, там должна начаться славная война, и наши шпаги придутся весьма кстати».

Сид был вне себя от счастья. В Ниссории обретались лучшие в мире фехтовальщики, а в Лесене находились лучшие в Ниссории фехтовальные школы. Ему не приходило в голову, что часть этих лучших в мире фехтовальщиков окажется его врагами, и данное обстоятельство может стать для него фатальным, поскольку сам он ни в какой фехтовальной школе не обучался, ни в хорошей, ни в плохой. Впрочем, четыре года войны не прошли даром, и ему удалось сохранить свою шкуру почти целой. От ниссорийского периода его жизни ему осталась основная масса его шрамов да привычка три раза в день читать про себя покаянную молитву: человек, которого могут прирезать в любую минуту, должен содержать в порядке свои дела со Всеведающим, в особенности, если он нарушает его заветы с той интенсивностью, с каковой это делал Сид Рохас.

В общем, грозовая юность командора пролетела под звон оружия и грохот канонады на полях сражений, к которым позднее прибавились плеск волн да хлопанье парусов пиратских шхун, смех сирен в портовых борделях и гвалт таверн, где кровь и вино лились в равных частях.

В Бреле тем временем вновь намечалась война: королева Дора Базас и ее мамаша Гизелла собирали войска. Сартимоса к этому времени уже давно покоился на дне морском, подчистую объеденный рыбами. Сид вернулся в родную страну и в ожидании все никак не начинавшейся войны продавал свою шпагу тем, кто мог за нее заплатить, при условии, что противник тоже будет держать в руках оружие: у него были некоторые представления о чести. Он раздумывал над тем, чью сторону он должен принять, и склонялся к Доре и лигорийцам, ведь начиная службу, он приносил присягу Базасам. Однако судьба рассудила иначе, и одной прекрасной летней лунной ночью командор, проходя по Ленточной улице, услышал звон оружия и женские крики, призывавшие на помощь. Тогда из окна прямо к его ногам выпал человек, в котором Рохас признал своего товарища по ремеслу …

… Последний закатный луч осветил камеру командора. Нагревшиеся за день камни усердно отдавали тепло, навевая мысли об адском пекле. Рохас сделал очередной глоток мерзкого пойла, которое комендант Пратта почему-то именовал вином, и философски подумал, что за удовольствия надо платить. В Бреле дуэль оплачивалась штрафом, тюрьмой или изгнанием, в зависимости от исхода поединка и ранга участников, однако зачастую на подобные шалости и вовсе смотрели сквозь пальцы. «И что мне с тобой делать?», со вздохом спросил его король, и Меченый, не без содрогания представивший, в каком бешенстве будет Камилла, малодушно попросился в тюрьму. «Нашел время», проворчал Эрнотон. «Всего на несколько дней», настаивал Рохас, который предпочел бы артиллерийский обстрел встрече с разъяренной любовницей, имевшей обыкновение чередовать ледяное молчание с гневными воплями, с точечным вкраплением бурных рыданий.

– И что только на тебя нашло? – задумчиво протянул Эрнотон, подписывая приказ об аресте. Вопрос был из числа риторических и не нуждался в ответе, и даже если б и нуждался, Сид не сумел бы ответить монарху. Просто это была очень скверная ночь…

… Это была чрезвычайно скверная ночь, одна из тех скверных безлунных ночей, когда в душе Сида Рохаса по прозвищу Меченый просыпались демоны. Мысли кружили в его голове стаей воронов, а все тридцать четыре шрама (в этом году их количество сровнялось с числом его лет) начинали разом ныть, безо всякой связи с погодой. Пробудившиеся демоны, как обычно, уговаривали его перерезать глотку-другую, но командор привычно послал демонов в ад и отправился на осмотр постов. Дворец спал, лишь компания картежников, впрочем, значительно поредевшая, задержалась в зале перед Зеркальной галереей. Остановившись в галерее перед аллеей, ведущей в сад, Меченый попытался найти причину сегодняшнего приступа черной меланхолии. Очень вскоре ему пришлось пожалеть об этом, поскольку причины, конечно, никакой особой не нашлось, кроме того, что жизнь его превратилось в теплое и унылое болото, а размышления об этом лишь усугубили тоску. Мирное время легло тяжким бременем на его плечи. Хорошенько надравшись, он порой с надеждой вглядывался вдаль, представляя себе, что там, за горизонтом движутся сонмища врагов, однако же враги измельчали и трусливо отсиживались в своих норах. В последние пять лет с ним даже драться никто не смел, что приводило командора в настоящее отчаяние. Ему приходилось довольствоваться ежедневным фехтованием с гвардейцами. В поездке, правда, он неплохо развеялся, да и грядущие события обещали возвращение старых добрых времен, и эта мысль несколько утешила Меченого, однако он тут же вспомнил, что вскоре в столицу возвращается Арно. Настроение было окончательно испорчено.

Храмовники говорят, что люди получают воздаяние за свои грехи после смерти и в следующей жизни, однако командор был наказан уже в этой. Наказанием его стал принц Арно Альменар, альв Леридский. Это был бич Всеведающего, кара Создателя, девятая казнь алахейская и чума севардская. Примерно к середине Второй Базасской войны король приказал отобрать из его отряда наемников с десяток лучших людей, и следовать за принцем, назначенным командиром роты, обеспечивая его безопасность. Командор со всем почтением заметил, что надо бы тогда не давать мальчишке роту, а отправить подальше от места военных действий, так и принц останется жив-здоров, и у роты появятся шансы выжить; на что Его Величество заявил, что, мол, кстати, хорошо, что он напомнил, о выживании роты придется заботиться тоже ему, Меченому, а принцу надо учиться военному ремеслу и становиться мужчиной, кроме того, не пустить его на войну никакой возможности нет, он пробовал, и вообще дело Рохаса выполнять приказы, а не обсуждать их.

Благодаря безрассудству Арно несчастная рота отметилась в гуще всех сражений, позже упоминаемых с обязательным эпитетом «адское пекло», причем в месте и во времени, совершенно неожиданных не только для врага, но и для своих, а также приняла участие еще в трех десятках вылазок и стычек, которые могли иметь весьма печальные последствия для всей военной кампании, и Сиду приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы этого не произошло. В итоге, к его огромному удивлению, довольно большое количество подобных инициатив даже оканчивалось успехом. Само по себе все это безобразие Рохасу скорее нравилось бы, если бы не обязанность постоянно следить за королевским отпрыском и объясняться с королем, который никогда не стеснялся в выражениях, а в гневе и подавно. Наконец, случился Арлас, где полегли полроты принца и чуть ли не четверть восточной армии. Через пять часов штурма войско победоносно вошло в город, враг сдался, однако отдельные части лигорийского гарнизона решили продать свои жизни подороже и засели в ратуше, из которой их выбивали еще целые сутки. Там командор получил три удара мечом, один кинжалом и один арбалетный болт, обзавелся шрамами с двадцать девятого по тридцать четвертый номер, включая те, что на лице, и едва не подох. И это еще не самое скверное, что с ним произошло в этом проклятом городишке. Принц же, как обычно, геройствовал и отделался легким ранением. Надо заметить, ему невероятно везло. Древние римеры непременно сказали бы, что его любит боги и удача, и он герой – в том смысле, который вкладывали в это слово древние римеры. Если бы не это фантастическое везение, он давно бы давно уже сгинул – хоть в нельских болотах, хоть под стенами Арласа. А Меченый гнил бы в каменном мешке, как пить дать.

Закончилась война, но не повинная командора. Любимца богов нужно было незаметно охранять, не мешая, однако, его «невинным шалостям», а также улаживать дела с многочисленными потерпевшими. Король относился к развлечениям Арно снисходительно: не хотел портить и без того натянутые отношения с сыном и искренне полагал, что тому надо просто перебеситься. По наблюдениям Рохаса, принц не столько бесился сам, сколько пытался взбесить отца, и не щадил усилий, дабы достичь этого.

После похищения из монастыря Аделлы Марни в бытность ее монахиней Рохас со всем почтением и деликатностью посоветовал королю унять отпрыска, поскольку Брела, хвала Всеведающему, не просвещенная Лигория и не свободная Рамала, и на подобные вещи здесь смотрят безо всякого понимания. И вообще ему осточертело подчищать дерьмо за его высочеством, и он намерен уклониться от этой чести, даже если ему грозит тюрьма, плаха или монаршая немилость. Эрнотон гневно сверкнул глазами в ответ на подобную наглость, но ничего не сказал, и по всей, видимости, уже успел прийти к такому же выводу. Вскоре Арно лишили всех денежных дотаций. На содержание королевского отпрыска не выделялось отныне ни золотого. Принц собрал всю прислугу в своем дворце и с печалью в голосе сообщил, что злые клеветники настроили против него мудрейшего короля, его батюшку, так что теперь, когда деньги вдруг перестали сами собой появляться в сундуках, платить своим верным слугам ему нечем. Ежели у кого есть средства и желание пережить вместе с ним тяготы и невзгоды, то пускай остаются во дворце, к ним все вернется сторицей, а остальных он отпускает на поиски более удачливого хозяина. Когда дела его пойдут на лад, он с радостью примет всех обратно, а пока пусть ему покажут на всякий случай, как пожарить курицу. Слуги разрыдались и возопили, что никогда они добровольно не уйдут к другому господину и сочтут себя навеки опозоренными, если позволят своему монсеньору притронуться к курице в любом виде, кроме как у себя на тарелке. Затем Арно собрал своих друзей и произнес похожую прочувствованную речь. На следующий день в его дворец потянулся поток молодых людей с мешками золота – каждый принес кто сколько смог. По этому поводу была устроена грандиозная попойка с непристойными плясками Аделлы, и жизнь принца продолжилась, как и раньше, а на кухне не стало ни одной курицей меньше. Деньги друзей, разумеется, однажды закончились, и ему пришлось найти других кредиторов. Когда же пришло время платить по счетам, Арно отправил их к королевскому казначею. Тот, естественно, отправил их еще дальше, в то место, которое не принято упоминать в придворных хрониках. Как ни велико было желание кредиторов подобраться поближе к короне, но терпение их истощилось, они собрались все вместе и толпой отправились к королю.

Тот заплатил им, продав дворец Арно, и поселил его в Торене. Однако же принц время от времени исхитрялся удирать в город и устраивать попойки, во время одной из которых и спалил Игорный квартал. Потом приключилось ферштенбреттское сватовство, в результате которого они едва унесли ноги с земли воинственных потомков древних римеров, чуть не околев от холода в северных лесах. На обратном пути они завернули Лигорию: принцу непременно нужно было взглянуть на принцессу Этель – его «будущую невесту», поскольку, вот незадача, любовь всей своей жизни он совершенно не помнил. Там их в очередной раз едва не прирезали, а потом не сгноили в каменном мешке. В последние годы Меченый вспоминал эту авантюру почти с теплотой, однако в те времена он несколько иначе смотрел на вещи. Он не отличался ни чрезмерно живым воображением, ни излишней впечатлительностью, однако перед глазами его постоянно проигрывалась сцена, в которой он сообщает Эрнотону, что его сын и наследник брельского престола схвачен стражей королевы Гизеллы и брошен в темницу, либо прирезан в подворотне каким-то отрепьем. В следующем видении его уже разрывали конями на площади святой Марсалы. Хвала Создателю, их похождения удалось скрыть от короля. Меченый был почти счастлив, оказавшись в родном Пратте.

Арно же был назначен комендантом крепости в Мирелле Наместнику провинции было строжайше наказано следить за тем, чтобы ни один ростовщик не дал принцу денег в долг. Тот, однако же, очень быстро обзавелся друзьями и повторил свой старый трюк. Правда, уже больше так не транжирил, скорее всего потому, что было некуда. Последние месяцев восемь, по донесениям, его королевское высочество вело себя исключительно благонравно: вставало с рассветом, обходило посты, отстаивало службу в храме, питалось солдатской похлебкой и раздавало жалованье сирым и убогим. В карты не играло, на дуэлях не дралось, почтенных горожан до сердечного приступа не доводило, девиц не портило. По вечерам читало трактаты и жития пророков. Оставалось только дождаться, когда у него прорастут ангельские крылья. Отец расчувствовался и разрешил отпрыску вернуться в столицу.

Внизу послышался шум отодвигаемой мебели и шаги. Игроки расходились. Сид Рохас продолжал стоять на галерее, вглядываясь в узкую светлую полоску на горизонте. Светало. В саду появились две фигуры и прошли прямо под ним: Далия Эртега и щенок Дамиани. Они остановились у фонтана. Сид не слышал, о чем они говорят, ветер доносил до него лишь обрывки фраз.

Командор смотрел на девушку. Ее успех при дворе можно было назвать ошеломительным. Все говорили только о ней. Ну и еще о безродной танне Нелу. Даже король вчера после приема поинтересовался у него, что он может сказать о девице Эртега. Красивая и на альду Монтеро очень похожа, ответил Меченый, а так вроде бы девица как девица, что про нее скажешь, он ее и увидел-то в первый раз на этом приеме (о встрече в парке он предпочел умолчать). «Однако ты слышал, как она уделала Дамиани? Как ей только удалось уговорить Ресмеля?», не унимался король. Рохас был вынужден признаться, что это первое, о чем он услышал по возвращении. Девица, по всей видимости, не промах, нехотя проговорил он, поняв, что король от него не отстанет, и знает толк в удачных стратегиях. Однако, чему удивляться, подобные мелкие хищницы при любом дворе не редкость. Эрнотон задумался и после некоторой паузы объявил, что он определил ее во фрейлины принцессы Мелины. «Надеюсь, она научит ее не только кичиться умом, но и пользоваться им». По мнению Сида, идея была несколько сомнительной. Король, похоже, тоже не испытывал уверенности в верности своего решения, потому приказал ему приглядывать за ней.

Парочка у фонтана пришла в движение. Щенок, по всей видимости, постепенно распалялся и норовил то и дело взять девицу за руку и упасть на колени, отзвуки его голоса были наполнены страстью. Та высвобождала руку и отступала на пару шагов. Ответов ее было уже совсем не слышно, однако Сид, за годы во дворце повидавший немало таких сцен, не сомневался, что общество альда Дамиани уже порядком ее утомило, и она была бы счастлива от него избавиться. В голосе щенка уже зазвучал гнев: очевидно, он обличал предмет своей любви в отсутствии взаимности. Утомившись гневаться, он перешел к мольбам. Затем последовали угрозы: Сид ясно расслышал прозвеневшее «тогда я умру!». Судя по всему, подобная сцена имела место быть не в первый раз, во всяком случае, девчонку она не слишком проняла. Стоило бы прийти на ей выручку, однако командор не двинулся с места, продолжая наблюдать, как Дамиани собственными руками хоронит свои шансы. Демонья матерь, что за идиот? Подобным образом можно вести себя с женщиной только в том случае, когда она уже от тебя без ума, но всячески старается это скрыть. Тут командор подумал, что парень выглядит совершенно свихнувшимся, и есть повод вмешаться и прикончить его под предлогом спасения чести девицы. Момент был самый благоприятный. «Камилла будет в ярости», вздохнул он.

Меченый спустился вниз и медленно двинулся вдоль аллеи. Одна его часть питала тайную надежду, что танне Эртега все же удастся вернуть разгоряченного кавалера в русло светской беседы. Вторая, обуреваемая демонами, была настроена чрезвычайно кровожадно. А нечего ему было писать про тебя дурацкие стишки и ухлестывать за твоей будущей женой, шептали ему демоны. И вообще, они ведь все у тебя в печенках сидят, эти дружки Арно. За будущей женой? Сид на мгновенье удивился, однако вынужден был согласиться. Кто знает, возможно, он и в самом деле женится на ней. В конце концов, когда-то он имел глупость пообещать ей это.

По мере того, как он приближался к фонтану, голоса становились все громче и отчетливой, указывая, что развязка близка. «Оставьте меня!» раздался женский возглас, и в предрассветной мгле мелькнуло молочно-белое плечо. Демоны в душе командора Сида Рохаса по прозвищу Меченый запели литанию…

Рохас, поморщившись, допил кислое пойло и растянулся на соломенном тюфяке, кишащем клопами. Перед его внутренним взором предстало лицо Далии Эртега с двумя шаровыми молниями вместо глаз в тот миг, когда она встала перед ним, заслоняя от него Дамиани. Командор подумал, что он был несправедлив, обозвав ее мелкой хищницей. С определением «мелкая» он, похоже, промахнулся.

8

Альд Дамиани отбросил книжку со скабрезными историями, которую он пытался читать, и в очередной раз отпустил несколько проклятий в адрес Меченого и альды Монтеро. После злополучной дуэли прошло уже несколько дней. Вчера мучавшая его лихорадка спала, и он начал понемногу вставать с постели. Вскоре ожидалось возвращение Арно, и Дамиани не хотел предстать перед ним в столь жалком виде. Позвав слугу, он с его помощью попытался привести себя в порядок, после чего бессильно повалился обратно на кровать.

Каждый день он ждал, что она придет. Ее тень неотступно и незримо преследовала его. Какое-то недолгое время, после того, как она вернула ему имение, он был счастлив думать, что небеса ниспослали ему ангела, дабы спасти его несчастную, погруженную в вечный мрак душу, напоить его иссушенное сердце родниковой водой любви. Быть может, он влюбился в нее с первого дня, когда она он думал, что она вызывает у него лишь презрение и жажду мести. Однако он ощутил себя в ее власти лишь во дворцовом саду, куда он пригласил ее прогуляться исключительно из вежливости – нельзя было позволить себе выглядеть как неблагодарный крестьянин. С этого дня началась его новая жизнь. У него в ушах до сих пор стояло журчание фонтана, отдаленный смех придворных и шелест молодой листвы, в то время, когда она шла рядом с ним, молчаливая и таинственная. Дальше все было как в тумане, он ничего не помнил, им попеременно владели то горячка, то озноб. Она завладела всеми его помыслами и его существом. Легкий взмах ее веера казался ему смерчем, сшибающим его с ног. Шло время, а она оставалась далека, как звезда. Она благосклонно выслушивала поток его горячечного бреда, ласково улыбалась, мурлыкала что-то успокаивающее, предназначенное охладить его и образумить, но и вселить надежду, однако не становилась ближе к нему ни на йоту. Их словно разделяла незримая стена. Страдания его день ото дня становились все сильнее. Теперь она представлялась ему ангелом смерти, сотканным из мрака, частичкой адского пламени, который явилась в мир людей, чтобы сжечь его дотла и вернуться обратно.

Он был возмущен, он пытался бунтовать. В моменты гнева он вновь обретал ясность ума и трезвость суждений. С глаз его словно спадала пелена, и он отчетливо видел, что никакой сверхчеловеческой дивной красоты в этой девушке нет, что она ни в чем не превосходит других придворных дам; что меньше, чем кто-либо она походит на ангела, будь то ангел света или тьмы, что ее помыслы и устремления совершенно заурядны и прозаичны, что она старается добиться прочного положения при дворе, заставить других забыть о своем происхождении и признать себя равной всем прочим, снискать дружбу и благорасположение влиятельных людей и вернуть себе былые почести и привилегии семьи Эртега, а заодно и имущество, разумеется. Ему также становилось совершенно очевидно, что она его вовсе не любит, что он ей нужен лишь как часть свиты, что она приручила его, чтобы похваляться своей победой, а заодно и лишить его возможности вредить ей. Что, наконец, ему нужно просто уехать на какое-то время, и это наваждение рассеется само собой.

Однако каждый раз он никуда не уезжал, и сами собой рассеивались только его припадки смелости и решительности. Когда он смотрел в ее глаза, то чувствовал головокружение, словно смотрел вниз с высоты, и желание броситься вниз. Так манит бездна, так влечет пучина. «Подожди, не покидай меня, – говорила ему бездна, – быть может, я смогу полюбить тебя когда-нибудь. Разве может такое чувство, как твое, не пробудить ответное чувство? Я холодна, одинока и озлоблена, я боюсь любви, я жду того, кого не устрашат неприступные стены моей крепости, того, кто осмелится пойти на штурм, того, кто не убоится летящих в него стрел и низвергаемой кипящей смолы». Каждодневные штурмы раз за разом оканчивались полным провалом, и проводить их было все труднее, ведь теперь за ней, когда она не находилась при принцессе, постоянно кто-то таскался. Кловис клялся себе, что с него хватит, однако стоило ему вновь заглянуть в ее глаза, как его голову вновь заволакивало туманом. «Ну а чего же ты хотел, -шептала ему медово-золотая бездна, – я горда и своенравна, я не потерплю, чтобы меня брали наскоком, словно какую-нибудь горничную. Такие твердыни сдаются только после пристойной осады. Прояви постоянство и терпение, и ты будешь вознагражден».

Он попытался последовать этому совету, но осаждающее войско оказалось истощено и измотано раньше самой крепости. Он подумывал о том, чтобы похитить ее: пару раз ему приходилось прибегать к подобным маневрам, и, оказавшись взаперти, девицы становились куда сговорчивее. Однако бездна вспыхивала и гневно светилась в ответ на эти мысли, категорически не советуя ему даже помышлять о подобном святотатстве, и он в ужасе отрекался от своего замысла.

Он чувствовал, что медленно теряет рассудок. В ту злосчастную ночь ему наконец-то удалось остаться с ней наедине, и он совсем обезумел. Хлипкую плотину, заграждавшую ревущий яростный поток, в который превратилась его душа, смело, и он в исступлении изливал на нее все свои переживания, страдания и муки. Она была потрясена, она дрогнула, она готова была сдаться, но проклятый Меченый все испортил. И все же он победил, как ему казалось: она безрассудно бросилась на его защиту. Однако на следующий день она не пришла его навестить, и в последующие дни так и не появилась. Было понятно, что это не случайность, и что женщина, испытывающая хоть малейший интерес к мужчине, вряд ли станет вести себя подобным образом, однако он ничего не желал понимать и возлагал вину на девичьи легкомысленность, рассеянность и забывчивость, а также желание его посильнее его распалить.

Стук в дверь раздался словно гром в тихой летней ночи. У Кловиса заныло сердце, как и каждый раз, когда кто-то приходил. На этот раз не зря – на пороге стояла Далия Эртега.

– Как вы себя чувствуете, дорогой Кловис? – спросила она каким-то странным тоном, холодным и резким, совершенно диссонирующим с заботливыми словами, и уселась на стул перед его кроватью.

– Вполне сносно, а теперь, когда вы пришли, и вовсе прекрасно. Спасибо, что навестили меня.

Против его воли в голосе его прозвучал упрек.

Она ничего не ответила. Немного помолчав, она принялась пересказывать какие-то дворцовые сплетни, однако в глазах ее горел какой-то мрачный, даже зловещий огонь. Кловис неотрывно смотрел на нее, пытаясь понять, что происходит.

– У вас что-то случилось? – с беспокойством спросил он.

Она удивленно на него посмотрела и пожала плечами. Затем глубоко вздохнула и с усмешкой ответила:

– В некотором роде да. Случилось. Я повздорила с танной Монтеро пару часов назад.

Дамиани вздохнул с некоторым облегчением. Женские дрязги были делом привычным, понятным и безопасным.

– Альда сообщила мне, что я просто грязная безродная севардская шлюха, и мое место в самом дешевом притоне.

– Она так сказала? – вытаращил глаза Кловис. Камилла была довольно вспыльчивой, но чтобы опуститься до оскорблений, приличествующих лишь уличной торговке?

– Да. Хотя, наверное, я сама виновата, – глаза Далии неожиданно весело сверкнули. – Я ей сказала, что заберу у нее командора Рохаса.

– Вы что…? – Кловису показалось, что он ослышался.

– Я указала ей на командора и сказала: «Он будет моим. Я заберу его у вас», – терпеливо пояснила Далия, словно растолковывая что-то тупому ребенку. – Не стоило этого говорить, но кто бы мог подумать, что ее это так расстроит. – Она заметно повеселела. -. Кроме того, я устала от ее колкостей и попыток меня задеть. Может, и в самом деле стоит ее проучить и забрать у нее командора?

– Как можно забрать живого человека? Он же не вещь, – пробормотал Кловис, совершенно растерянный и подавленный.

– Так же как забрала у нее и вас, – фыркнула она. – И уж кому бы возмущаться, да только не вам, уж я-то наслышана о ваших похождениях. Или, может быть, вы уверены, что командор не захочет уйти ко мне? – спросила она с деланным беспокойством.

Кловис, который ни в чем подобном уверен не был, лишь оскорбленно поджал губы.

– Думаю, я вполне во вкусе Рохаса. Впрочем, вряд ли из этой затеи выйдет что-то путное. Лучше заняться добычей покрупнее. Скоро возвращаются принц Арно. И принц Фейне. И королевский бастард. Кроме того, остается еще король, – она говорила неспешно и задумчиво, накручивая на палец длинное жемчужное ожерелье. – Вы бы на кого поставили? Вы так на меня смотрите, как будто я говорю невесть что. Впрочем, вы правы, это очевидно – ставить надо будет на того, кому я больше понравлюсь.

– Как вы можете так со мной? – взорвался Дамиани, оставивший попытки что-либо понять. – Зачем вы мне все это говорите?

Она удивленно вздернула бровь.

– Почему нет? Мы ведь с вами друзья.

– Мы не друзья! Я признался вам в любви и сделал предложение выйти за меня замуж!

– Неужели вы еще на что-то надеетесь? – изумилась она. – Мне казалось, мой ответ очевиден, и нет нужды произносить его вслух.

– Вы надо мной смеетесь. Вам доставляет удовольствие мучить меня, я это ясно вижу. Вы пришли сюда, чтобы поиздеваться над несчастным влюбленным, к тому же раненым, – с горечью бросил он. – Как вы жестоки!

– Дорогой друг, – задушевно произнесла Далия, – если вы попробуете поменьше жалеть себя и побольше – других, вам это только пойдет на пользу, поверьте мне.

Сделав над собой усилие, он сел на кровати, тяжело дыша.

– Я знаю, что вы меня не любите, но я надеялся, что, возможно, однажды, когда вы узнаете меня получше, вы полюбите меня…

– Хорошо, я скажу вам прямо, раз вы не хотите понимать по-другому. Я знаю вас достаточно. И не полюблю никогда.

Он уже не слушал ее, он смотрел ей в глаза, ожидая ответа таящейся в них бездны. Бездна равнодушно молчала, на этот раз не расточая ни уговоров, ни обещаний. «Как же так? – потрясенно вопрошал он ее. – Ты ведь мне говорила, ты мне обещала…». «Ты просто болван, – снизошла до ответа бездна. – Я ничего тебе не обещала. Ты сам все это выдумал. Не впутывай меня в свои дела».

– Нет, вы мне обещали! – выкрикнул он, продолжая диалог с бездной, бесстыдно отрекшейся от своих противоречивых указаний. Девушка вопросительно посмотрела на него; он понимал, что ведет себя как безумец, но ничего не мог с собой поделать. – Вы обещали, что полюбите меня, обещали пусть не словами, но глазами, голосом, улыбкой! Вы мне лгали! Вы… вы использовали меня, чтобы привлечь внимание и добиться успеха при дворе! Вы играли мной! Вы надо мной смеялись! Вы хотели мне отомстить за ту чушь, что я болтал о вас! О, вы не простили меня, верно? Эртега никогда не прощают, не забывают и не знают пощады!

– Наконец-то вы все поняли, – заявила она, поднимаясь. – Что ж, теперь, когда вы знаете, какая я дурная женщина, вам лучше позабыть меня.

– О нет, я вас не забуду! – Его сотрясало бешенство пополам с отчаянием. – Я заставляю вас заплатить за все. Вы любите играть – ну так мы еще сыграем!

– Не советую, альд Дамиани, вы плохой игрок, да и карты у вас никудышные, – засмеялась она и направилась к выходу.

– Я вас уничтожу! – задыхаясь от ощущения собственного бессилия и унижения, бросил он ей вслед. Он чувствовал, что переходит ту черту, когда пора замолчать, чтобы сохранить остатки уважения к себе; где-то в глубине его сознания мелькнула мысль, что завтра его воинственный порыв улетучится, он сильно пожалеет о том, что сейчас наговорил, что ему будет за себя стыдно, однако он не мог остановиться. – Я знаю, чем вы занимались в Арласии – да, я знаю об этом, мой лакей встретил человека, который узнал вас! – До этого момента он не придавал значения росскозням слуги, полагая, что его друг обознался или просто несет околесицу, однако теперь, когда у него неожиданно вырвались эти слова, по ее лицу он понял, что все это правда, – Я всем расскажу это! Никто не захочет даже разговаривать с вами, и даже король вам не поможет! Можете забыть про свои победные планы! Вы просто грязная севардская шлюха, и ваше место в самом дешевом притоне! Будьте вы прокляты!

Она стояла на пороге и молча смотрела сквозь него, словно задумавшись о чем-то. Кловису внезапно стало жарко, он почувствовал, что пот льется с него ручьем. Все внутренности его как будто горели. Он вдруг явственно ощутил в воздухе запах горелой плоти. Он захотел закричать, но горло словно было перехвачено железным обручем. Потом вдруг стало холодно, откуда-то потянуло сыростью и могильным тленом. Его вдруг объял дикий животный ужас, однако он по-прежнему был не в силах произнести ни звука. Внезапно к нему пришло ясное осознание того, что он не переживет эту ночь. Никогда в жизни ему не было так страшно. Он зажмурил глаза, а когда открыл их, то обнаружил прямо перед собой Далию, державшую в руках один из миниатюрных парадных арбалетов, лежавших на столе, которые он собирался подарить своим маленьким племянникам. Она неторопливо достала из колчана стрелу и зарядила арбалет, после чего посмотрела на Кловиса. Во взгляде ее не было ни гнева, ни угрозы – только бесконечная, равнодушная, ледяная пустота.

– Я, возможно, уже и так проклята, – произнесла она, наводя на него арбалет.

9

Амато Мальвораль шел по длинному коридору центральной части дворца, увешанному портретами королей и картинами с батальными битвами, периодически останавливаясь, чтобы рассмотреть одну из них. Он был одним из немногих, кто это делал – обитатели дворца мало интересовались историей и искусством. Торен был практически пуст – на рассвете придворные и министры отправились с королем на трехдневную охоту в замок Мулине, давая возможность слугам отмыть огромную резиденцию. Можно было себе представить, как обрадовался альд дель Мулине перспективе кормить подобную толпу в течение несколько дней. Однако от чести принимать у себя в гостях короля и его свиту уклониться было невозможно, даже если она грозила разорением, чем совершенно беззастенчиво и пользовался августейший монарх. Говорили, что подобное гостевание экономило королевской казне до двадцати тысяч золотых в год.

Далия Эртега, не слишком любившая охоту, в Мулине не поехала. Свою нелюбовь к этому популярному развлечению она объясняла тем, что ей жаль несчастных животных, но хронист давно заметил, что она избегает ездить верхом. Не то чтобы она плохой наездницей, скорее причина крылась в том, что лошади ее побаивались, нервничали и частенько норовили сбросить с себя. Как бы там ни было, она отговорилась недомоганием и собиралась провести несколько дней в доме танны Дуарте. Амато приехал во дворец, чтобы составить ей компанию по дороге. Проходя мимо двери, ведущей в восточное крыло, молодой человек краем глаза заметил какую-то суматоху в примыкающем коридоре. Он остановился и посмотрел внимательнее. У одной из дверей в самом конце коридора собралась толпа горничных, что-то взволнованно обсуждающих. До него доносились обрывки фраз «И он ей говорит, вы мол мне изменили, но я жестоко отомщу за мою поруганную любовь и разбитое сердце… а она ему: не смейте мне грозить, иначе вам конец…и вот, полюбуйтесь, на следующее же утро – да что ты несешь, брехня все это – да как брехня, Венсен своими ушами все слышал, он тут был, пока его хозяин не позвал – да он брехун, твой Венсен, это все знают – надо спросить эту чуму, она наверняка что-то знает – куда же она подевалась, когда она нужна, никогда нет ее …»

С противоположной стороны приближалось несколько гвардейцев. Амато с удивлением увидел в их числе Меченого, которому полагалось быть в Пратте. Хронист, повинуясь какому-то внутреннему чувству, направился к загадочной двери, уже по пути вспомнив, что именно в эту часть дворца поместили раненого альда Дамиани – недалеко от комнаты лекаря – и… кажется, именно в эту комнату.

– Что здесь произошло? – строго осведомился он у одной из горничных, дождавшись, когда гвардейцы зайдут внутрь.

Та всплеснула руками и запричитала:

– Бедный молодой тан, это что же такое деется, а? Ужас-то какой!

Толпа заахала и с новой силой загалдела.

– Тан альд наложил на себя руки, – доверительно сообщила ему другая служанка, крепкая баба лет тридцати пяти, когда он, отчаявшись получить объяснения, попытался прорваться к двери. – Не видать ему следующей жизни, как своих ушей. Теперь демоны будут протыкать его раскаленными прутьями три сотни лет, потом три сотни будут сдирать с него каждый день заново кожу, а к утру она будет нарастать снова, а последние триста лет…

Амато не стал дослушивать, что произойдет с несчастным самоубийцей напоследок, прежде чем душа его воплотится в крысу, лягушку, или еще какую тварь, и решительно двинулся сквозь толпу. Неожиданно женщины расступились, и его буквально внесло в комнату.

Альд полулежал на кровати опершись на стену, держа в руке миниатюрный арбалет, который обычно прятали под плащом. В пустых невидящих глазах, устремленных в потолок, нельзя было прочесть ровным счетом ничего: ни страха, ни боли – может быть, только удивление. Белая рубашка была залита кровью, из груди торчала маленькая, почти незаметная глазу стрела. «Точно в сердце», подумал Амато. На полу валялся скомканный листок бумаги. Крайне мрачный командор, стоявший у кровати, поднял листок, пробежал глазами и усмехнувшись, протянул его хронисту.

– Это по вашей части…

Амато взглянул на листок.

«О бессердечная, надежды и мечты ты одним словом погубила…»

Сонет был ужасным, вполне в духе Дамиани, и Амато не смог удержаться от злорадства.

– Дело ясное, – бросил лейтенант, взглянув на Меченого. – Все из-за этой вертихвостки. Все они одинаковые, эти бабы, хоть девки простые, хоть…

Он не договорил и с горечью сплюнул, нимало не смущаясь присутствием дорогого ковра.

Меченый, по всей видимости, придерживался того же мнения, потому что при этих словах помрачнел еще больше и вместо ответа рявкнул:

– Всем заняться своими делами! И вам тоже, – добавил он Амато, бесцеремонно выхватывая у него из рук сонет. Выходя, хронист обратил внимание еще на один смятый листок на столе, в котором было написано что-то на старо-брельском, кажется, слово «возмездие».

Амато поднялся на верхний этаж дворца, где располагались комнаты, гордо именуемые «покоями фрейлин Ее высочества принцессы Мелины» и среди десятка одинаковых дверей нашла ту, на которой значилось имя. Далии Эртега

Дверь ему открыла сама Далия – очевидно, ее ужасная горничная опять где-то пропадала. Выглядела она так, словно и в самом деле была больна.

– Как я рада видеть вас, дорогой друг, – возвестила она скорбным тоном жреца на похоронах, – добро пожаловать в мои покои.

«Покои» представляли собой довольно большую, но просто отделанную комнату, обстановка которой состояла из кровати, шкафа, сундука стола, пары стульев и зеркала. К ней примыкала другая комната, предназначенная для служанки. Еще одна дверь вела в ванную. Амато прошел внутрь и сел на стул, а девушка без сил повалилась на кровать.

– Боюсь, что сегодня я буду вынуждена остаться здесь, – виновато произнесла Далия, водружая себе на лоб мокрую тряпку, взятую из стоящего медного таза со льдом. – Поездки я не перенесу, кроме того, нельзя показываться танне Дуарте в подобном виде. У меня приступ мигрени. Будьте так добры, налейте мне отвара из того графина на столе. Я возлагаю на него большие надежды.

Амато послушно налил отвара в стакан и протянул ей. Взгляд его привлекли полупустая бутылка из-под вина, предательски блеснувшая в лучах утреннего солнца. Бутылка эта совершенно недвусмысленным образом намекала, что именно она являлась причиной неожиданно разыгравшейся мигрени.

– Никогда раньше не замечал, чтобы вы пили, – бестактно ухмыльнулся Амато.

– Севарды очень плохо переносят алкоголь, – пойманная с поличным, Далия не стала отпираться. – А я и того хуже. Быстро пьянею и становлюсь дикой и дурной.

– В смысле, буйной? – заинтересованно уточнил Амато.

– Нет, просто злобной. Если правду говорят, что в пьяном состоянии проявляется истинная сущность человека, то моя совершенно непотребная. Потому я ее всячески скрываю и почти не пью.

– Все это глупости и суеверия, не берите в голову, – заверил он ее. – А с чего вы вдруг решили изменить своим привычкам?

– Воспоминания одолели, да тоска напала. Не будем о грустном, – она беспечно махнула рукой и вдруг устремила на него внимательный взгляд. – У вас что-то случилось?

Амато, который как раз вспомнил о пересудах служанок, закашлялся.

– Ничего, – быстро и неожиданно для себя соврал он и на всякий случай отвел глаза. Неожиданно, потому что вообще-то он собирался рассказать ей о смерти альда. Нельзя сказать, чтобы он совсем не умел врать, однако в этот момент он прекрасно осознавал, что выглядит не слишком убедительно. Далия, впрочем, не стала настаивать и принялась болтать, как ни в чем не бывало.

– Кажется, мне стало получше, хвала Создателю, а то я уж думала, скоро придется петь предсмертную севардскую песнь. Это все чудодейственный отвар по нянюшкиному рецепту, могу с вами поделиться. Кстати, вы как-то упоминали, что ваш отец состоит в дружеских отношениях с альвом Лоретти, верно? Я буду вам безмерно благодарна, друг мой, если вы сможете как-нибудь устроить нашу встречу.

Амато вдруг подумал, что в последнее время она слишком часто стала говорить ему «друг мой», и невольно насупился.

– Да. Зачем он вам?

– Он дружен с матушкой молодого альда Лозанна, как я слышала. Было бы хорошо услать его, в смысле Лозанна, куда-нибудь подальше от дворца и чар принцессы. Вы же помните, я вам рассказывала, как ее высочество обнаружила свою тайную сердечную привязанность к нему? Так вот, принцесса уже начала на него охоту и собиралась добить его в Мулине – с моей помощью. Однако я не намерена участвовать в этом деле. Моя дорогая кузина приложит все усилия, чтобы донести эту историю до ушей короля, – видели бы вы этот хищный блеск в ее глазах, – и тогда всем причастным не поздоровится. Потому я решила себя обезопасить и остаться здесь. Теперь принцесса наверняка прибегнет к помощи Эмилии Варенн. Эмилии пара-тройка лет в монастыре пойдет только на пользу, а вот бедолагу Лозанна жаль. В лучшем случае его будет ждать изгнание, а в худшем, встреча с нашим другом Меченым где-нибудь на пустыре. Ох, и заварила я кашу, – вдохнула она.

– Но вы ведь не могли знать, что все так обернется, – рассеянно ответил Амато. Перед глазами у него до сих пор стоял, то есть лежал Дамиани в залитой кровью рубашке. Вся эта история была совершенно дикой. Альд был последним человеком на земле, которого он бы заподозрил в том, что он способен покончить с собой из-за несчастной любви.

– Конечно же могла, и разумеется, знала, – беспечно заявила Далия. – Однако я ни за что на свете не отказалась бы от удовольствия увидеть лицо дорогой кузины в этот момент. Боюсь, я сделала бы то же самое снова, даже если бы командор превратил Лозанна в решето прямо на моих глазах. Кроме того, пришло время как-то расположить к себе принцессу. Жить в обстановке неприязни не слишком приятно, простите за каламбур… кажется, я вас шокировала, – добавила она, участливо глядя на него.

Амато, который едва прислушивался к ее болтовне и потому ни в коей мере не был шокирован, выдавил из себя:

– Вы поступили довольно легкомысленно…

– Танна Лавага сказала мне то же самое, – рассмеялась Далия. Солнечные блики играли в ее глазах. – «С вашей стороны, танна Далия, было весьма безответственно и легкомысленно поощрять интерес Ее Высочества к этому юноше». Ужасно чопорная девица. Позавчера, после карнавала, когда по моей идее мы все нарядились крестьянками и отплясывали таравату, она едва не свела меня с ума своим занудством. Неприлично мол благородным девицам скакать козами и задирать юбки чуть ли не до колен. И это притом, что мы с ней стали союзниками.

– Союзниками? В чем? – молодой человек вспомнил про бумажку на столе со словом «возмездие». Интерес альда к старобрельскому был, конечно, не так уж невероятен, однако это слово в подобных обстоятельствах наводило на определенные размышления. Это слишком походило на угрозу, или скорее, предупреждение, чтобы быть чем-то иным. Стало быть, Дамиани был убит? Значит ли это, что и остальные…

– В деле спасения Лозанна от принцессы, то есть наоборот. Я признала свое легкомыслие и пообещала сделать все, чтобы не допустить этого безрассудного союза, – но конечно, без ее помощи мне не справиться. Теперь она в Мулине будет следить за этой парочкой и ставить им палки в колеса. Опять же, если все пойдет плохо, у меня будет свидетель, что я защищала честь принцессы, как могла.

– Вы хорошо все продумали.

Необходимо, чтобы убийцу (если это было убийство) нашли как можно скорее. Нельзя допустить, чтобы слухи о том, что он покончил с собой из-за Далии, дошли до отца Дамиани. А легкомысленное создание, не ведающее о нависшей над ней опасности, продолжало щебетать. Он готов был слушать этот щебет вечно, словно это была музыка небесных сфер. А ведь когда-то он был убежден, что ему нравятся серьезные и глубокомысленные девушки. Ее голос ласкал и убаюкивал, обвиваясь вокруг сердца, унося куда-то вдаль по теплым волнам…

– Фи, тан Мальвораль, лицемерие не к лицу самому честному человеку при дворе! Можете не стесняться и прямо сказать мне, что я интриганка, так оно и есть. Я вас сразу предупредила, что я далеко не ангел, а вы мне не верили. Из меня вышла бы прекрасная злодейка, надеюсь, вы вспомните об этом, когда соберетесь, наконец, написать свою книгу, – почти промурлыкала она.

Поведай ему эту историю кто-то другой, пожалуй, она бы его покоробила, однако сейчас она казалась ему незначительной, и в общем, совершенно невинной…

– Зато вы можете смело рассказать мне всю правду… Быстро говорите, что произошло!

Внезапно переставший быть нежным голос прозвучал, как удар хлыста. Амато подпрыгнул и выпалил:

– Альд Дамиани мертв. Найден с арбалетной стрелой в сердце.

Девушка вздрогнула и едва заметно побледнела. Она медленно встала с кровати и подошла к окну, выходящему на пустой сад. На несколько долгих минут в комнате повисла тишина, мрачная, тягучая. Амато не мог избавиться от ощущения, что она не была ни удивлена, ни огорчена этим известием.

– Проклятия имеют обыкновение обрушиваться на головы проклинающих, – тихо произнесла она. Затем она вновь повернулась к нему лицом, сложив на груди руки. – Рассказывайте.

И Амато стал рассказывать о недавнем посещении комнаты альда и увиденном там, включая предполагаемую записку.

– Все это действительно очень странно, – согласилась Далия, – но вы говорите, арбалет был у него в руках…возможно, я ошиблась в нем … – она оборвала себя на полуслове, как будто обдумывая последнюю фразу, но, видимо, пришла к выводу, что ничего подобного с ней произойти не могло, и покачала головой.

– А что это за история, будто он вам угрожал? – молодой человек вдруг вспомнил намеки служанок.

Она махнула рукой, говоря этим жестом «неважно», снова улеглась на кровать, водрузила себе на лоб тряпку, которая, должно быть, была уже совсем теплой и закрыла глаза. Проделав все эти действия, она все же решила ответить:

– Он гневался, обвинял меня в том, что я коварно заманила его в свои сети, чтобы обезвредить и посмеяться над ним. Ничего особенного, такое с ним случалось иногда. Нельзя сказать, чтобы его обвинения были полностью лишены оснований, однако они сильно преувеличены. Он был довольно забавен и остроумен, и я вполне могла бы поддерживать с ним приятельские отношения, если бы он не стал совершенно невыносим.

Амато едва не задохнулся от возмущения.

– Даже если и так, что же, вы должны были позволить ему и дальше вести себя таким мерзким образом? Да что он себе позволял, негодяй! Вам можно только посочувствовать, что вы его столько терпели… Он хотя вспомнил о том, что вы вернули ему имение? Что вы спасли его от Меченого? Что он должен был быть благодарен вам до конца жизни? – он мерил шагами комнату, продолжая кипеть, и закончил свою гневную речь обвинительным вопросом: – Я подозреваю, вы не сказали ему ничего из этого?

– Конечно, нет, приличный человек не будет напоминать о своих благодеяниях, хотя меня вряд ли можно причислить к их числу, – она по-прежнему лежала, закрыв глаза с отрешенным видом, и вдруг заявила невпопад: – знаете, в семейных хрониках я вычитала довольно интересную вещь – девиз рода Эртега до Каурина Короткого звучал как «Ни жалоб, ни оправданий». Мне кажется, это отличный жизненный принцип, я намерена его придерживаться. Но сегодняшний день – исключение, – она открыла один глаз и подмигнула ему. – Я имею в виду свои стенания относительно головной боли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Альд, альда – младший аристократический титул, соответствующий европейским барон и граф

Вернуться

2

Альв, альвелла – старший аристократический титул, соответствующий маркизу или герцогу

Вернуться

3

Тан, танна – вежливая форма обращения, в основном к представителям высших сословий, частично аналог «господин, госпожа»

Вернуться

4

Верховный Храм, или Примасерат – религиозный институт кентонии (веры, распространенной в Окитании), устанавливающий Примаса главой Храма.

Вернуться

5

Окитания – Континент, состоящий из двух больших блоков стран – Южных и Северных Земель. Другие континенты и страны окитанцам были неизвестны, за исключением Ялавании

Вернуться

6

Основой кентонийской религии служит вера в перерождение душ. Дхарва – причинно-следственный закон, определеющий судьбу человека в текущей и последующей жизнях.

Вернуться

7

Сеурин – нетитулованный мелкопоместный или безземельный аристократ. Звание сеурина могло быть даровано королем за особые заслуги. К сеуринам было принято обращение «сеу»

Вернуться

8

Орден спасения души – религиозный орден, осуществлявший надзор над общественной нравственностью, а также борьбой с ересью и колдовством.

Вернуться