Валерий Мясников
Кто открыл Антарктиду. Военморы на шестом континенте

200-летию открытия Антарктиды посвящается

На утлых кораблях совершали наши учёные моряки свои смелые путешествия и, пересекая океаны по разным направлениям, отыскивали и изучали новые, ещё неизвестные страны. Описи и съёмки, которые они сделали, служат для руководства мореплавателям, а замечания и наставления их цитируются лоциями всех наций.

Да послужат труды этих исследователей драгоценным заветом дедов своим внукам, и да найдут в них грядущие поколения наших моряков пример служения науке.

С.О. Макаров

Командирская каюта на шлюпе «Восток» не отличалась особой роскошью отделки и обстановки, чем любили щегольнуть отдельные командиры больших парусных кораблей. Большой стол для работы с картами, кожаный диван, ещё не закреплённое по-походному кресло, библиотека на полках шкафа с закладывающимися брусками, чтобы при качке книги не вываливались, в углу металлическая печка, на каютных переборках кренометр, морские часы, барометр, за полотняным пологом вход в спальню. Четыре шага в ширину, шесть в длину. После больших кабинетов адмиралтейства каюта командира «Востока» капитана 2 ранга Беллинсгаузена Фаддея Фаддеевича казалась более чем скромной кельей морского отшельника. Но как привычна и любима была эта обстановка здесь сидящим.

– Поставленная пред вами самой судьбой задача, дорогой Фаддей Фаддеевич, необычна и трудна. Послезавтра вы начнёте плавание, не побоюсь высокого слога, в саму историю. Вам надлежит сделать эту мировую легенду былью. Вот уже несколько веков она занимает умы и сердца учёных, географов, мореплавателей многих стран. Я убеждён, сия легенда жизненна…

Капитан-командор Иван Фёдорович Крузенштерн подошёл к карте, разложенной на столе. В той части, где должен находиться шестой континент Земли, – в районе Южного полюса – зияло огромное белое пятно.

– И всё-таки она существует – терра аустралис инкогнита! А, Фаддей Фаддеевич?

– Господин командор, я также не верю Джемсу Куку. Мы проникнем дальше на юг, чем это сделал аглицкий капитан…

– Чрезвычайное множество находимого в стороне Южного полюса льда простирается на десять градусов далее к северу, нежели лёд Северного полюса к югу. И я уверен, что происхождение его может быть только от великой матёрой земли, находящейся в близости Южного полюса.

После этих слов Иван Фёдорович опустился в кресло.

– С превеликой радостью стал бы я у командования этой экспедицией, если бы не болезнь…

Беллинсгаузен подошёл к распахнутому фальшокну. По Усть-Рогатке – длинному кронштадтскому причалу – тянулись повозки с провиантом, бочками с водой, тёплыми вещами и другими припасами, предназначенными для шлюпов «Восток» и «Мирный», назначенных в южнополярную экспедицию. Вдали под яркими лучами июльского солнца сверкал купол Морского собора. Где-то у Якорной площади слышался шум воды, спускаемой из Петровского дока, крик детворы в парке на набережной и брань унтер-офицеров, занимающихся с матросами на причале строевой подготовкой. Такая привычная для молодого кавторанга картина, с которой уже послезавтра предстоит разлучиться на годы, если не навсегда…

– Терра аустралис инкогнита – неведомая южная земля, – тихо, в задумчивости проговорил Беллинсгаузен. – Как красиво и поэтично звучат эти слова. И как призывно!

– Ваше плавание, любезный Фаддей Фаддеевич, могу назвать мероприятием одним из важнейших, кои когда-либо предназначаемы были. Путешествие, единственно предпринятое к обогащению познаний, имеет, конечно, увенчаться признательностью и удивлением потомства.

О какой же легенде говорил капитан-командор?

Ещё в античные времена была высказана догадка о шарообразности Земли. Основываясь на этом, географы прошлого считали, что для сохранения равновесия земного шара материковое пространство в Северном и Южном полушариях должно быть одинаковым. Поскольку известные тогда три части света: Европу, Азию и Африку – они помещали в Северном полушарии, предполагалось существование обширной суши и в Южном, которую и стали называть «терра аустралис инкогнита» – неведомая Южная земля.

Это предположение старше всех географических гипотез, с ним связано наибольшее число крупных экспедиций. И, наконец, ему единственному суждено было подтвердиться благодаря подвигу русских военных моряков капитана 2 ранга Фаддея Беллинсгаузена и лейтенанта Михаила Лазарева. А сколько их было – таких заманчивых и привлекательных фантазий. Искали золотую страну Эльдорадо, остров Вечной молодости, Землю Санникова, Атлантиду…

Но поиски южного материка потребовали наибольших усилий и невероятного мужества. В разное время сотни мореплавателей предприняли отчаянные попытки доказать существование неизвестной южной земли и тем самым завоевать себе славу первооткрывателей шестого континента. Если бы мы задались целью рассказать всю известную историю поисков Антарктиды, то читатель в ней нашёл бы почти детективные рассказы, много неожиданных поворотов и развязок, лжеоткрытий и вымышленных отчётов капитанов промысловых судов.

Пожалуй, самыми выдающимися экспедициями в южные полярные широты были экспедиции Джеймса Кука. После двух кругосветных плаваний знаменитый Кук в 1775 году оставил потомкам заклинание: за Южным полярным кругом нет никакой земли и искать её бессмысленно… Авторитет прославленного мореплавателя в то время был настолько велик, что в Старом Свете не нашлось людей, осмелившихся оспаривать ошибочное мнение англичанина. А те, кто пытался подниматься в высокие южные широты, лишь подтверждали: плавание там настолько опасно, что дальше Кука действительно никто не пройдёт. Так на целых полвека эти районы Мирового океана оставались в забвении. И во всех учебниках географии вплоть до XIX столетия утверждалось учение о пяти частях света: Европе, Азии, Африке, Америке и Австралии.

И только русские учёные и мореплаватели не соглашались с мнением Джеймса Кука и учением о пяти частях света. И Крузенштерн, и Сарычев, и Коцебу, а затем Беллинсгаузен и Лазарев понимали, что лучшим доказательством может быть только открытие шестого континента. Нужны были обширные познания, немалое морское искусство и просто большое мужество, чтобы принять решение о такой экспедиции, а тем более отправиться в неё.

Так кто же они были, эти люди с незаурядными способностями, открывшие человечеству шестой континент Земли?

К тому времени русские моряки совершили уже семь кругосветных плаваний, выявивших наиболее талантливых и мужественных офицеров. Среди них оказались Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен и Михаил Петрович Лазарев.

Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен родился в 1779 году в семействе остзейского дворянского рода балтийских немцев на острове Эзель в Эстонии, которая по Ништадтскому мирному договору с 1721 года входила в состав Российской империи. Десяти лет от роду был отдан на обучение в Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Получив по окончании корпуса первое офицерское звание мичмана, служил на кораблях русской Ревельской эскадры. А в 1803 году был удостоен чести участвовать в первом кругосветном плавании Ивана Фёдоровича Крузенштерна на шлюпе «Надежда». Здесь он прошёл ту замечательную школу, которая и привела его в 1819 году на мостик шлюпа «Восток» в должности начальника первой русской антарктической экспедиции.

Михаил Петрович Лазарев родился в 1788 году в семье небогатого владимирского дворянина, а после смерти отца двенадцатилетним мальчиком вместе со своими братьями: старшим Андреем и младшим Алексеем – был определён в Морской кадетский корпус. После окончания корпуса Михаил Лазарев оказался в числе лучших выпускников, которых на пять лет направили в заграничное плавание. После возвращения из этого плавания мичман Лазарев на боевом корабле «Всеволод» участвовал в боевых действиях против соединённого англо-шведского флота. В Отечественную войну служил на бриге «Феникс», принимал участие в высадке десанта в Данциге. Своё первое кругосветное плавание молодой лейтенант Лазарев совершил уже в должности командира корабля «Суворов» в 1813—1816 годах. По возвращении он был признан одним из лучших офицеров российского флота.

Вот и состоялось первое знакомство с нашими славными предками, приоритет которых в открытии шестого континента Земли мы, их прямые потомки и последователи, должны были ещё раз доказать.

Хотя доказывать пришлось не только приоритет Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева в обретении южного материка, а во многих случаях – уточнять местоположение и описание многочисленных островов, открытых и впервые нанесённых на морские карты в разные времена ими и их зарубежными коллегами на пути к загадочной «терра аустралис инкогнита».

Итак, долгая эпопея открытия шестого материка начинается в 1567 году. В ноябре этого года к неведомым берегам отправилась первая экспедиция испанца Альваро Менданьи де Нейры. Загадочный материк также пытались найти португалец на испанской службе Педро Фернандес де Кирос, голландцы Виллем Янсуон, Абель Тасман, Якоб Роггевен, французы Лозье де Буве, Луи де Бугенвиль, Ив Жозеф де Кергелен, англичане Самюэль Уолисс, Филипп Картерет.

Курсы «Адмирала Владимирского» и «Фаддея Беллинсгаузена» пролягут в тех же широтах, где мы ещё не раз встретимся с именами этих мореплавателей на штурманских картах, в названиях островов, заливов, мысов, узнаем их удивительные истории, которые нисколько не похожи одна на другую.

А сейчас попытаемся понять, какая же сила заставляла этих отчаянных первопроходцев бросать свои примитивные парусники в зубы морского дьявола, а их покровителей – вкладывать средства порой в самые авантюрные плавания. Только ли манящая неизвестность, призрачный туман, веками скрывающий тайну далёких континентов?

Многих за горизонт манил золотой ореол. Как верили в ту пору, на любой ещё не открытой земле должно быть золото, много золота, а также сильные, выносливые рабы для каторжных работ и в огромных поместьях плантаторов Нового Света, и в серебряных рудниках Южной Америки. К тому же в те времена полагали, что эта южная земля имеет благодатный климат и сказочно плодородную почву, что в её недрах хранятся несметные богатства, неисчерпаемые алмазные россыпи.

Однако уже в XVIII веке в историю кругосветных мореплаваний вслед за именами конкистадоров, пиратов и купцов начинают входить имена людей совсем других интересов, общей культуры и познаний. На борту экспедиционных парусников появляются астрономы, натуралисты, а на капитанский мостик поднимается человек, которого живо интересуют наука, природа и люди неведомых стран.

Накануне плавания командирам «Востока» и «Мирного» были вручены Инструкции Государственного Адмиралтейского департамента, Государственной Адмиралтейств-коллегии и Морского министерства с изложением плана и задач экспедиции к Южному полюсу. В них предписывалось производить астрономические, гидрометеорологические, гидрологические, магнитные и другие наблюдения, собирать минералогические, зоологические, ботанические и прочие научные сведения, составлять карты и обстоятельные описания посещаемых мест, а также определять координаты и делать гидрофизические описания не только вновь открытых земель, но и тех, которые были обретены раньше. Беллинсгаузен и Лазарев должны были вести наблюдения за морскими течениями, приливами и отливами, за состоянием атмосферы, направлением и силой ветров, определять температуру и солёность воды на разных глубинах, изучать смерчи, полярные сияния, льдообразование.

В Инструкции Государственного Адмиралтейского департамента находим такое указание: «…Не оставляйте без замечания ничего, что случится вам увидеть где-нибудь нового, полезного или любопытного, не только относящегося к морскому искусству, но и вообще служащего к распространению познаний человеческих, во всех частях. Вы пройдете обширные моря, множество островов, различные земли; разнообразность природы в различных местах натурально обратит на себя любопытство ваше. Старайтесь записывать все, дабы сообщить сие будущим читателям путешествия вашего» 1 .

Во всех выданных мореплавателям инструкциях даже намёка нет на какие-нибудь колонизаторские цели или захватнические задачи. Наоборот, предписывалось ничего не брать у диких народов силой, а только «посредством мены… Дабы побудить диких к дружелюбному с нами обхождению»². Для этих целей на оба шлюпа было загружено большое количество красного и синего сукна, одеял, одежды, крепкого листового табаку, топоров и ножей разной величины, пил, клещей, ножниц, а также – бисер, серёжки, зеркальца, бахрома, пуговицы, колокольчики, бубны… Инструкция требовала от командиров и экипажей военных кораблей: «Во всех землях, к коим будете приставать и в которых будут находиться жители, поступать с ними с величайшей приязнью и человеколюбием, избегая сколько можно всех случаев к нанесению обид или неудовольствий, а напротив того стараясь всемерно привлечь их ласкою и не доходить никогда до строгих мер»³.

…Над серой стеной Петровского форта поднялся белый дымок, за ним второй, третий. Через некоторое время на шлюпах, идущих по большому рейду в полный бакштаг – при попутном ветре справа в корму и всех поднятых парусах, – услышали звук пушечных выстрелов. Это Петропавловская батарея Кронштадта салютовала кораблям «Восток» и «Мирный», отправляющимся на поиски неведомой южной земли. С кораблей ответили залпами своих орудий. Матросы пять раз дружно прокричали «ура».

Мрачные кронштадтские форты отступали всё дальше и дальше. Всё меньше становились силуэты военных парусников, стоящих на рейде старинной русской морской крепости. Так 4 июля 1819 года начиналась русская страница в истории поисков загадочной «терра аустралис инкогнита».

Отдан последний швартов – последняя зримая нить, связывающая «Адмирал Владимирский» с родным севастопольским причалом. В такие минуты кажется, будто не корабль покидает причальную стенку, а она сама вместе с твоими близкими и друзьями отодвигается всё дальше и дальше, предназначая кораблю долгие месяцы одиночества в безбрежном океане.

Сердце пощипывает жалость к тем, кто без тебя остаётся на берегу и в ожидании нескорой встречи тоже испытывает тоску. Машу рукой в ответ жене Наташе, дочкам Лене и Марине, машу и чувствую, что не сказал им на прощание чего-то такого, что сделало бы нас ближе на время разлуки. А тут ещё гремит флотский оркестр и марш «Прощание славянки», которым всегда провожают военных моряков в дальние походы, поджимает к горлу спазм…

Мысли и ощущения знакомые, не раз уже пережитые. Но сегодня, в обычный день 2 декабря 1982 года, всё видится совсем иным. Одно дело, когда ты уходишь в моря на плановую боевую службу, где тебе всё знакомо, понятно и привычно. И совсем другое – когда ты идёшь в поход, который должен доказать всему миру, что да, действительно, именно русские мореплаватели первыми нашли на Земле её шестой континент, что именно за русскими был и остаётся на веки вечные приоритет в открытии южнополярного материка…

«Адмирал Владимирский» медленно огибает мыс Павловский, оставляя слева по борту главные символы Севастополя: Графскую пристань и Памятник затопленным кораблям, – выходит за боновое заграждение Севастопольской бухты. Декабрьский норд-ост больно хлещет по лицу, но мы ещё долго не уходим с верхней палубы. За кормой родной и любимый город, чей силуэт с моря особо рельефно очерчен ажурными мачтами боевых кораблей, заводскими трубами Севморзавода, шпилем Матросского клуба, ротондой Панорамы, золотым крестом усыпальницы знаменитых русских адмиралов, о котором писатель Николай Черкашин поразительно глубоко сказал, что он впечатан в севастопольское небо, как солдатский «Георгий» за отвагу.

Холод начинаю чувствовать только сейчас. Надо спускаться в каюту. Как-то там расположился мой сосед кинооператор, которого привезли на «Владимирский» с многочисленными коробками и ящиками с аппаратурой буквально накануне отплытия. Осторожно, чтобы не задеть какой-нибудь из сваленных в каюту предметов, открываю дверь. Хозяин технических средств сбора и накопления визуальной информации с крайне озабоченным видом восседает на самом большом и потому загадочном ящике, копаясь в редкой по тем временам кинокамере «Красногорск». Понимая, что настало время знакомиться, он шагнул навстречу, протянул руку и по-военному чётко представился:

– Родинка.

– ?

– Фамилия такая. От предков досталась. А зовут Виктор.

Его моложавое лицо, без родинок, но с большими ярко румяными яблоками на щеках, растаяло в лучезарной улыбке, что называется, до ушей.

Отвечая на крепкое рукопожатие, я подумал, что с соседом по каюте мне повезло. А это в многомесячном плавании очень важно. Я не ошибся и в другом предположении, насчёт военной косточки. А вот далее Виктор ошеломил меня тем, что он не какой-нибудь тридцатипятилетний каплей, как многие предполагают при первом знакомстве, а уже военный пенсионер. Правда, увольнялся не в высоком звании, всего капитаном 3 ранга, но свою военно-морскую пенсию на Северах уже выслужил. Тем не менее мы по обоюдному согласию остались на «ты».

Наше дальнейшее знакомство прервала команда по судовой трансляции, касающаяся нас обоих:

– Офицерам походного штаба и пресс-группе собраться в конференц-зале.

Пресс-группа экспедиции – это писатель Геннадий Черкашин, редактор отдела журнала «Морской сборник» капитан 1 ранга Борис Иванович Родионов, ленинградский художник-маринист Владимир Яркин, переводчик лейтенант Вадим Михно и уже известные читателю кинооператор Виктор Родинка и автор этих записок, в то время корреспондент флотской газеты «Флаг Родины». С кем-то из экспедиционного состава я уже был знаком раньше, а теперь предстояли новые знакомства.

Первые знакомства

Начальник экспедиции вице-адмирал Владимир Ильич Акимов прослужил на флоте уже более тридцати лет и большую часть этого времени провёл в море, на командирских мостиках боевых кораблей. Да и с адмиральскими погонами он был на земле редкий гость. Старый испытанный моряк, он только недавно ещё возглавлял штаб Черноморского флота, а начальником кругосветной антарктической экспедиции был назначен с должности заместителя начальника Главного управления навигации и океанографии Министерства обороны СССР. Назначение Владимира Ильича начальником экспедиции хорошо знавшие его офицеры восприняли с нескрываемым одобрением. На борту «Владимирского» мне не раз доводилось слышать: «Акимов – моряк, с ним плавать надёжно…»

Заместителем начальника экспедиции по океанографии или, как было принято неофициально считать, научным руководителем экспедиции стал кандидат военно-морских наук контр-адмирал Лев Иванович Митин. Когда-то о молодом штурмане крейсера «Жданов» капитан-лейтенанте Митине на Черноморском флоте гремела слава как о лучшем штурмане соединения, а затем и флота. Тогда ещё не было такой совершенной навигационной аппаратуры, как сейчас. Однако тонкая карандашная линия, проложенная Митиным на штурманской карте, всегда выводила крейсер в назначенную точку с высочайшей точностью.

Возглавляя Гидрографическую службу Черноморского флота, Лев Иванович был одним из инициаторов экспедиции в Антарктику именно по маршруту Беллинсгаузена и Лазарева.

На наше первое походное совещание пригласили руководителей трёх подразделений: походного штаба капитана 1 ранга Чумакова Илью Григорьевича, группы планирования и анализа океанографических исследований капитана 1 ранга Рудя Леонида Михайловича и пресс-группы капитана 1 ранга Родионова Бориса Ивановича. Присутствовал на нём и заместитель начальника экспедиции по политической части капитан 2 ранга Антонюк Николай Ефимович.

Вначале на совещании решались организационные вопросы. В частности, нам с Борисом Ивановичем Родионовым как членам пресс-группы предписывалось на ежедневном утреннем докладе походного штаба начальнику экспедиции докладывать информацию по важнейшим, на наш взгляд, внутренним и международным событиям за минувшие сутки. Находить и принимать эту информацию поочерёдно в течение суток мы должны по различным доступным в условиях автономного плавания каналам связи. И уже на второй день похода я заступил на суточную радиовахту.

Приятным и одновременно волнительным было сообщение контр-адмирала Митина о том, что наши предстоящие исследования в южнополярной области Земли включены в международную программу по изучению Антарктики «Полэкс-Юг» («Полярный эксперимент “Юг”»). Это здорово подстёгивало наших океанографов в том смысле, что экспедиция «Адмирала Владимирского» и «Фаддея Беллинсгаузена» имела не только мемориальное значение – доказать приоритет русских в открытии шестого континента. Надо ещё и знатно попахать во имя науки на тяжёлых, а иногда и очень опасных исследовательских работах.

Впервые нога советского человека ступила на твердь Антарктиды 5 января 1956 года. В этот день на берегу моря Дейвиса началась разгрузка дизель-электрохода «Обь» из состава первой САЭ – Советской антарктической экспедиции. И всего через месяц с небольшим на этом берегу подняла свой флаг наша первая антарктическая станция, названная именем шлюпа «Мирный».

А уже 25 февраля самолёт с «Мирного» побывал в районе Южного геомагнитного полюса, где планировалось создать станцию с названием в честь шлюпа «Восток». В начале апреля из «Мирного» вглубь континента вышел первый санно-тракторный поезд, который состоял всего из двух тракторов и шести грузовых саней. Тем не менее он за месяц прошёл по неведомой снежно-ледовой целине с бездонными трещинами больше 370 километров, где участники похода основали внутриконтинентальную станцию «Пионерская». Это была первая в мире внутриматериковая антарктическая станция.

В декабре 1956 года и январе 1957 года к «Мирному» подошли суда новой экспедиции, которая построила ещё две внутриматериковые станции: «Восток» и «Комсомольскую». В конце 1957 года в Антарктиду прибыла третья экспедиция, после которой заработали базы «Советская» и «Полюс недоступности», а станция «Восток» была перенесена в район Южного геомагнитного полюса, на расстояние более 1400 километров от берега.

Даже сегодня, в XXI веке, это расстояние по антарктическим понятиям является запредельным для любого транспортного сообщения в зимние месяцы на южнополярном материке. При морозах, близких к минус 90°С, никакое сообщение со станцией «Восток» невозможно. Зато сегодня известны практически все климатические, географические и другие особенности этого маршрута. А тогда первые санно-гусеничные поезда на пропашных тракторах С-80 с прицепами, сваренными из обычных металлических труб, шли буквально в космическую неизвестность. Шли при том, что учёные-метеорологи не исключали на куполе Антарктиды запредельно низкие температуры – до минус 100°С и даже ниже.

Такими стремительными темпами советские полярники начинали исследование шестого континента. Уже через три года после первой высадки на берег ледового материка внутри него работало пять советских станций. Благодаря их деятельности было получено общее системное представление о метеорологическом режиме и геофизических явлениях в глубине Антарктиды.

На пике активности постоянно действующей Советской антарктической экспедиции всего в Антарктиде работало восемь круглогодичных советских станций. Личный состав экспедиции, остававшийся на зимовку, составлял 180 специалистов, а летом работало до 450 человек. Советская антарктическая экспедиция, знаменитая САЭ, наряду с Антарктической программой США стала одним из крупнейших исследовательских проектов в южнополярной области Земли.

После вечернего чая, по корабельному распорядку в 21 час, когда не нёс радиовахту, я наконец-то предоставлен сам себе. Теперь можно продолжить желанное дело – вести дневник. Но не тут-то было. Виктор Родинка уже который день продолжает разбираться со своими операторскими прибамбасами, сортируя их, что-то относя в судовую фотолабораторию, на ходу что-то ремонтируя, при этом осыпая авторов конструкций и изготовителей очередного фотовидеоаппарата чисто мужскими «комплиментами», нетрудно догадаться какими. Но это было только начало. А что я услышал, когда пошла работа в штормах, на ледяных ветрах, под потоками вертолётных струй… И больше всего доставалось кинокамере «Красногорск».

Проблему освобождения жизненного пространства в каюте решили быстро. В четыре руки перенесли все операторские коробки в достаточно просторную судовую фотолабораторию, оставив их там вместе с… кинооператором. И каюта сразу приобрела непривычный простор и уют.

Тут будет уместно рассказать чуть подробнее о нашей моряцкой квартирке. Своими размерами она была, конечно, поскромнее, чем капитанская каюта Беллинсгаузена на «Востоке». Три шага в ширину, четыре в длину. При входе (дверь обязательно открывалась внутрь, чтобы при быстром затоплении судового коридора ты всегда мог покинуть каюту) слева – встроенный в переборку (стену) шкаф для одежды и спасательных поясов, справа – раковина с бачком для технической воды, шкафчиком для туалетных принадлежностей и небольшим зеркалом. Вся эта конструкция закрывалась ширмой.

Делаем следующий шаг. Справа – диван, одновременно выполняющий роль кровати. Над ним другой диван, подвесной, всегда притянутый к правой переборке прочной цепью. Каюта эта считалась одноместной, а «вторая полка» предназначалась для незапланированного пассажира. Нетрудно догадаться, что она досталась мне, тогда ещё молодому капитан-лейтенанту, а нижний диван, конечно, – ветерану флота.

Делаем третий шаг. И садимся в рабочее кресло за рабочий стол небольших размеров. Часть этого стола уже занята моей пишущей машинкой. Она на резиновых подушках, что при незначительной качке позволяет ей удерживаться на одном месте, а в штормовую погоду её приходилось убирать в рундук (ящик под диваном). Хотя бывали случаи, когда я, находясь при начинающемся шторме на ходовом мостике или в радиорубке, вспоминал о забытой на столе машинке слишком поздно. Тогда находил её катающейся по палубе (полу каюты). Тогда Виктору Родинке приходилось чинить мою долготерпеливую машинку. Но ничего, выдержала испытание морем старенькая гэдээровская «Эрика».

Над столом наглухо закреплена книжная полка практически с точно такими же, как в каюте Ф.Ф. Беллинсгаузена, закладывающимися брусками, чтобы при качке книги не вываливались. Стеклянным полкам здесь не место. Если от сильного удара волны сама полка не слетит с креплений, то какой-нибудь летающий по каюте предмет обязательно влетит в эту стеклянную полку. У нашего соседа электромеханика Саши Сёмина в точно такой же каюте во время шторма в сороковых «ревущих» широтах сорвало плохо закреплённый рядом с книжной полкой телефон в пластмассовом корпусе и вдребезги разбило о… входную дверь. Когда замеряли высоту точки удара телефона в дверь и высоту его крепления на переборке, они оказались равными.

Прямоугольной формы иллюминатор выходил на четвёртую шлюпочную палубу. И мы с Родинкой, если в это время были в каюте, могли наблюдать тренировки боцкоманды по аварийному спуску на воду баркасов. Иногда командир «Владимирского» привлекал к тренировкам по сигналам аварийной тревоги весь личный состав судна, включая и членов экспедиции. Тогда мы с Родинкой, облачившись в спасательные жилеты, бежали по строго определённому маршруту в строго определённый баркас, в котором быстро и без суеты занимали строго определённые нам места.

Вот, в общем-то, и всё жизненное пространство нашей каюты. Правда, при определённых условиях оно могло трансформироваться.

В южнополярной области Мирового океана шторма не такие, как в северных широтах. Здесь, если ты вошёл в циклон, то не надейся, что через пару-тройку дней из него выйдешь. В «ревущих» сороковых и особенно в «неистовых» пятидесятых – не зря же их так назвали мореплаватели – циклоны, которые часто шли по океану один за другим, не выпускали нас за границы своей периферии неделями. А надо было не только работать, но ещё и как-то отдохнуть. Ведь без сна человеческий организм деградирует и теряет работоспособность очень быстро.

Популярные лекции на эти темы мой сосед по каюте Виктор Родинка начинал читать мне неустанно и беспрестанно, как только «Адмирал Владимирский» входил в очередную штормовую зону. Качку Витя переносил тяжело. Днём Родинка боролся со своим состоянием, то усаживаясь в закреплённое по-штормовому рабочее кресло (оно было жёстко притянуто металлической растяжкой к палубе), то устраиваясь на своём диване. Но при этом, чтобы постоянно не сваливаться с дивана на палубу, ему приходилось руками держаться за стол и одновременно ногами упираться в умывальник.

Но вот наступала ночь, время сна. Самое мучительное время. При сильной качки яркий румянец на Витиных щеках размером с яблоко скукоживался до размеров действительно родинки, а лицо приобретало иссиня-жёлтый оттенок. Глаза выражали глубокую тоску и абсолютное безволие. Тем не менее, мобилизуя остатки воли, ему приходилось принимать решение: как же всё-таки поспать? И Родинка его принимал. Он снимал рабочее кресло с крепления по-штормовому и опрокидывал его на бок. Свой ночной матрас сбрасывал с койки на палубу. Притаскивал из фотолаборатории часть отнесённых туда ящиков. И из всего этого создавал конструкцию, которая служила его телу, впоследствии уложенному на матрас, распоркой между рундуком, столом, противоположной переборкой и шкафом. Причём настолько надёжной, что тело оставалось без движения при любой качке – бортовой или килевой. Теперь вроде бы порядок…

Но наступало время мне заступать на ночную радиовахту. Спускаясь со своей «второй полки», я не видел никакой возможности встать ногами на палубу, чтобы не наступить на расклиненное тело коллеги или не нарушить Витину «штормовую» конструкцию. Вот так мы и сосуществовали. В общем-то без обид и упрёков. Экспедиция долгая. Со временем всё притёрлось.

А что же мой походный дневник?..

Дневники бывают разные. У одних – это просто хроника. У других – яркие краски, глубокие впечатления. У третьих – дневники-раздумья. К сожалению, ничего неизвестно о дневниках знаменитого Джеймса Кука. Но как бы без них он написал книги о своих кругосветных плаваниях? До этого никогда не занимавшийся литературной деятельностью капитан Кук создал увлекательные, умные, образные повествования.

Скрупулёзно заносил в свои походные тетради события каждого минувшего дня капитан 2 ранга Беллинсгаузен. На первый взгляд, педантично, бесстрастно. Но в результате потомкам осталась книга, в которой, по словам, Константина Паустовского, сквозь скупость слов неожиданно прорывается восхищение мрачной красотой Антарктиды и величием русского матроса.

Именно эта книга и будет как бы нашим путеводителем по тому маршруту, которым прошли шлюпы «Восток» и «Мирный» и который через 163 года должны были повторить океанографические исследовательские суда «Адмирал Владимирский» и «Фаддей Беллинсгаузен». Повторить, чтобы поставить точку в доказательстве приоритета русских мореплавателей в открытии Антарктиды. Это книга Ф.Ф. Беллинсгаузена «Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света в продолжение 1819, 20, 21 годов, совершённое на шлюпах “Востоке” и “Мирном”» (М.: Географгиз, 1949.).

На борту нашего судна было несколько экземпляров этой книги, по которой мы сверяли не только свой маршрут, но и свои впечатления от увиденного и испытанного с разницей в более чем полтора века. Но на судне не было первого издания записок великого мореплавателя, вышедшего в Санкт-Петербурге в 1831 году, с которым мне довелось познакомиться гораздо позже. Поэтому для пущей исторической достоверности все строчки, написанные в своё время рукой первооткрывателя шестого континента и далее цитируемые здесь, мной будут взяты из первого издания 1831 года, которое сохранилось до наших дней и на своей титульной обложке называется так:

«Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света, в продолжении 1819, 20 и 21 годов, совершенныя на шлюпах Востоке и Мирном под начальством капитана Беллинсгаузена Командира Шлюпа Востока.

Шлюпом Мирным Начальствовал лейтенант Лазарев.

Изданы по высочайшему повелению.

Часть первая.

СанктПетербург,

в типографии Ивана Глазунова.

1831. 4 »

Обращая внимание на дату издания, сразу задаёшься вопросом: а почему об эпохальном открытии миру было объявлено только через… десять лет после возвращения экспедиции из антарктического плавания? Да к тому же тираж «Двукратных изысканий…» был всего 600 экземпляров и только на русском языке, а за границу, понятно, не вывозился. Тут надо знать главного виновника умолчания о подвиге мирового значения, совершённом русскими мореплавателями.

Готовил экспедицию для обретения «терра аустралис инкогнита» русский император Александр I. Он, как и капитан-командор Иван Крузенштерн, придавал ей огромное значение. В историю государства Российского Александр I вошёл под вторым именем «Благословенный», наречённый так русским народом. Это при нём Россия побеждала во всех войнах и, не теряя ни пяди земли, только расширяла свои границы.

Император сам побывал на флагманском корабле экспедиции шлюпе «Восток», который в это время стоял на якоре на кронштадтском рейде. Интересовался всеми деталями готовности обоих кораблей и моряков к столь грандиозному плаванию в неизвестность. А на следующий день после посещения «Востока» пригласил капитана 2 ранга Беллинсгаузена и других офицеров в свой дворец в Петергофе для последних напутствий и торжественных проводов с царским благословлением.

По возвращении из трёхлетнего плавания в своих записках Фаддей Фаддеевич с благодарностью вспоминал участие Александра I в подготовке экспедиции: «Мы чувствовали в полной мере сию Высочайшую милость и участие, которое ГОСУДАРЬ изволил принимать в нашем положении, предупреждая недостатки могущие встретиться в столь многотрудном, продолжительном плавании⁵». .

Плоды же великого «обретения» достались уже другому самодержцу – Николаю I, при котором, по мнению историка С.М. Соловьёва, в стране воцарилось «невежество, произвол, грабительство». Современники называли своего императора «Дон-Кихотом самодержавия, страшным и зловредным», исходом тридцатилетнего царствования которого стали «всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества». А гвардейские офицеры просто ненавидели своего императора за его ограниченность и жестокость. Это по велению Николая I в армии на десятилетия установилась палочная дисциплина, когда буквально ежедневно забивали палками до смерти по нескольку даже незначительно провинившихся солдат.

Поэтому неудивительно, что неоднократные обращения к государю начальника антарктической экспедиции с нижайшей просьбой об издании своей книги о множестве географических открытий оставались без внимания оного. Шли годы, книгу не издавали, но при этом не было ничего официально объявлено ни в Старом, ни в Новом Свете о вновь «обретённых землях» в южнополярной области Земли. В итоге плоды усилий русских моряков во время трёхлетнего «плавания к Южному полюсу» пожинали всякого рода авантюристы. Русские имена, данные Беллинсгаузеном и Лазаревым многочисленным открытым островам, английскими географами были изъяты из карт и заменены на иностранные…

Начальник нашей экспедиции вице-адмирал Владимир Ильич Акимов с книгой Беллинсгаузена, можно сказать, не расставался. Практически каждый день, спускаясь из своего адмиральского салона в конференц-зал на утренний доклад, он держал под мышкой папку с документами, в которой обязательно лежала эта книга. Нередко я видел Владимира Ильича с книгой «Двукратные изыскания…» на командирском мостике, где он, зайдя в штурманскую, садился вместе со штурманами за современные карты и лоции и обязательно сверял нашу маршрутную прокладку с записками первооткрывателя. Акимов часто повторял: мы должны точно соблюсти маршрут «Востока» и «Мирного», а потом показать и доказать наложением двух маршрутов: где, в какой точке и когда Беллинсгаузен впервые подошёл к материку и увидел «матёрый лёд», то есть сам материк!

Книга «Двукратные изыскания…» издания 1949 года, конечно, была и у меня. И она словно бы подталкивала к рабочему столу, к моей заветной дневниковой тетради. Но у меня, кроме дневниковых записей, была другая, профессиональная задача: систематически отправлять в редакцию своей газеты «Флаг Родины» корреспонденции и репортажи о ходе экспедиции. Ждали там и объёмные очерки об интересных её участниках. «Флаг Родины» – ежедневная газета Черноморского флота формата «Правды», поэтому очень «прожорливая», сколько ни отправляй информации, ей всё мало.

А тут стало известно, что в Средиземном море состоится рандеву «Адмирала Владимирского» с военным транспортом «Тургай». Такой случай упускать нельзя. И я предложил Виктору Родинке сделать фоторепортаж о первых походных буднях экспедиции. Ведь фотоснимки с морей морзянкой не передашь, надо было отправлять только оригинальные отпечатки.

Снимать предстояло много. Для начала я планировал показать три темы – работу ходового мостика, машинного отделения и камбуза. Виктор тут же трансформировал моё предложение таким образом, что я его устыдился. На язык житейской мудрости было переведено буквально следующее: с камбузом подружиться, конечно, хорошо; у старшего механика все мастеровые люди и баня; ну а контакт с «кэпом», само собой разумеется, важен в любом случае. В этом был весь Витя Родинка, который с шуткой никогда не расставался.

Трап палубой выше, ещё один трап на следующую палубу, коридор. Опять два трапа наверх и снова для меня после боевых кораблей непривычно длинный и широкий коридор. До ГКП (главного командного пункта) – так по-другому называется ходовой (командирский) мостик – надо пройти ещё две лаборатории и лабиринт выгородок. Ну и махина этот «Владимирский». Если его сравнивать с пассажирским поездом, то придётся представить несколько составов, связанных между собой и закрученных в одну гигантскую спираль. Скажем, по количеству лабораторий и условиям работы в них он может соперничать с научно-исследовательским институтом. Об этом мне говорил хорошо знающий предмет научный руководитель экспедиции контр-адмирал Лев Иванович Митин.

…Командира «Адмирала Владимирского» мы нашли на правом крыле ходового мостика. По всему было видно, что капитан 2 ранга Роман Пантелеймонович Панченко не очень-то обрадовался нашему приходу. Выслушал мои предложения, одобрил идею репортажа о первых походных буднях, пообещал все результаты наших трудов передать на «Тургай», который возвращался в Севастополь из зоны боевой службы в Средиземном море, но сам фотографироваться категорически отказался. Без объяснений. Хотя мне они были и не нужны. Я и до этого знал, что командиры кораблей, что называется, головой отвечающие за ход и исход плавания, никогда не фотографируются перед самим плаванием или в его начале. Это очень дурная примета, которая почему-то очень часто сбывается.

Ну и ладно. Обошлись общими планами ходового мостика, портретами вахтенного офицера и вахтенного рулевого, уже не спрашивая их согласия. Закон морской службы: если командир одобрил, то у матросов нет вопросов.

Центральный командный пост (ЦКП) машинного отделения, а правильнее сказать, ЭМЧ – электромеханической части судна (моряки изъясняются в основном им понятными аббревиатурами, и в этом случае моряк сказал бы кратко: ЦКП ЭМЧ) – встретил нас полумраком, таинством стрелок многих приборов, разноцветно мигающих индикаторов и крепким рукопожатием вахтенных механиков Бориса Петровича Шестакова, Александра Александровича Сёмина и вахтенного электрика Сергея Никулкина. Пока мы знакомились, в ЦКП спустился командир ЭМЧ капитан 2 ранга Михаил Николаевич Головейко. В ответ на наше предложение сделать репортажную съёмку несения ходовой вахты в машинном отделении он несколько смущённо посмотрел на остальных: мол, как люди скажут, так и будет…

Прямой взгляд Бориса Петровича говорил: если надо, так давайте начинать. Сан Саныч, как все в команде звали Сёмина за высокий профессионализм и многоопытность, хотя ему только перевалило за тридцать, попытался найти предлог, чтобы увильнуть. А Сергей Никулкин, вчерашний матрос срочной службы Черноморского флота, не обратил никакого внимания на наши слова или сделал вид, что нас не слышал, и продолжал неотрывно следить за показаниями приборов.

Таковы были первые впечатления. Нам ещё предстояло узнать этих людей в деле, причём в самых экстремальных ситуациях в Антарктике. Это уже позже мы узнали, что, когда второй механик Шестаков на вахте, в машинном отделении исключена любая неожиданность. О нём не в шутку, а всерьёз говорили: как бы крепко Петрович ни спал в своей каюте, если какой дизель неверно застучит, тут же проснётся и – бегом в ЦКП.

Сёмин значительно моложе Бориса Петровича, у которого морской стаж перевалил уже за четверть века. Но если у них случался профессиональный спор, то всегда на равных. Шестаков ценил второго электромеханика за знание дела и не раз, бывало, советовался с ним. И как он сам говорил: «…Не потому, что не знаю. А потому, что хочу ещё раз проверить себя. Молодые механики ещё много чего не знают, что знаем мы. Но и мы зачастую не можем знать, что знают они. А каждое новое знание для нас, механиков, дорогого стоит».

Наши с Сёминым каюты оказались рядом. И в походе я открыл для себя в этом человеке много интересного. Сан Саныч удивлял разносторонностью и глубиной своих увлечений. К примеру, в его каюте была необозримая коллекция кактусов, приобретённых в разных странах или выращенных уже здесь же, на судне, в длительных плаваниях. О каждом кактусе он мог рассказывать так долго, что, казалось, знает о нём всё. А по вечерам, когда электромеханик не был на вахте, за переборкой слышалась музыка. Удивительно, но факт: за все месяцы плавания ни одна из мелодий не повторилась – настолько большой оказалась коллекция музыкальных записей, подобранных и сделанных самим Сёминым на его стареньком, ещё первых выпусков магнитофоне «Днипро».

У нас на «Адмирале Владимирском» почти в каждой каюте были купленные в заморских странах стереомагнитофоны-кассетники. А у Сёмина не было «кассетника». Он на своём допотопном «Днипро», которому от роду добрых четверть века, добился такого чистого звучания, какого я ещё не слышал на отечественных катушечниках. У Сан Саныча множество цветных слайдов и кинолент, отснятых им самим в дальних плаваниях и турпоходах. Увлечение туризмом из всех его увлечений, пожалуй, самое страстное. Он заразил им очень многих на «Владимирском», в результате на судне появился свой турклуб, председателем которого был единодушно избран Сёмин.

А ещё я в Сёмине встретил большого, даже, можно сказать, самоотверженного автолюбителя. Мне рассказали его друзья по турклубу незатейливую историю. Не так давно Сан Саныч купил за относительно небольшие деньги старенький разбитый «Москвичок», на что друзья-товарищи отреагировали однозначно: да тебе никаких денег не хватит, чтобы это корыто поехало. Тогда Сёмин незлобно отмахивался: я никому не собираюсь платить, всё сделаю сам. И сделал. Когда приехал на отремонтированном и покрашенном 412-м на причал и продемонстрировал сверкающий внешний вид и работу двигателя, друзья-товарищи ахнули: ну ты, Сан Саныч, даёшь…

Казалось бы, ну какая тут связь: музыка, кактусы, авто? Да, никакой. Просто увлечённо живёт человек.

Командир всех механизмов на судне (на гражданском сленге – стармех, или попросту дед) капитан 2 ранга Михаил Николаевич Головейко оказался весьма интересным собеседником. Впоследствии мы нередко засиживались за вечерним чаем «по-домашнему» в его просторной каюте. Он показывал свои работы. Это были, по авторитетной оценке нашего художника Владимира Яркина, неплохо выполненные маслом картины и акварели. Обсуждали с Михаилом Николаевичем ранее прочитанные книги, горячо спорили на темы командирской справедливости, разной правды для больших руководителей и рядовых исполнителей, карьеризма на флотской службе. В общем, нам обоим было вместе интересно. Несмотря на разницу в возрасте и офицерском звании. У Михаила Николаевича есть богатый жизненный и флотский опыт, а у меня – немалый профессиональный навык общения с разными людьми непростых флотских судеб, встреч с различными служебными коллизиями, в которых приходилось тщательно разбираться, чего требовала моя профессия.

…Ещё не зная, зачем мы пришли на камбуз, шеф-кок «Адмирала Владимирского» Александр Лаврентьевич Окропилашвили по-кавказски гостеприимно распахнул перед нами двери в варочный отсек. Уговаривать Лаврентьевича на фотосъёмку долго не пришлось. Однако, согласившись с нашим предложением, он неожиданно куда-то исчез. А буквально через пару минут появился вновь, только уже без поварского колпака и белого халата, а в парадной куртке с погонами и в форменном берете. Пришлось объяснять, что мы должны сделать снимок так называемого производственного плана, поэтому нужно вновь надеть спецодежду.

– Ай-ай-ай… Что скажут в Цхалтубо, – горячо возражал он. – Окропилашвили не моряк, а кухонный рабочий?! Я уже семь лет плаваю и очень жалею, что впервые пришёл на корабль только в сорок семь лет…

Сделали два варианта снимка: Окропилашвили – моряк и Окропилашвили – кок. И, как мы узнали позже, эти два качества в нём неразделимы. Он оставил зарплату шеф-повара дорогих ресторанов, чтобы увидеть мир, и после этого всегда оставался верен морю. А ведь являлся поваром высшей квалификации. Учился и экзаменовался в специальных учебных заведениях Тбилиси, Пятигорска, Москвы, имел диплом мастер-повара, который высоко ценился у рестораторов.

В этом первом репортаже я назвал Окропилашвили «заботливым хозяином камбуза». А уже очень скоро мы стали называть его «хозяином нашего настроения». И это не было большим преувеличением. Буквально каждый день, приходя к обеденному столу в кают-компанию, мы с нетерпением ждали: а чем новеньким нас сегодня побалует этот неутомимый грузин?

– Лаврентьич, хватит ли творческого запала на весь поход? – с улыбкой спрашивали у него.

На что Лаврентьич с кавказским достоинством отвечал:

– Я являюсь официальным автором шестидесяти новых блюд. А если к этому добавить мои неофициальные блюда, да ещё все известные рецепты, да ещё ваши коллективные заказы?.. То сколько экспедиций можно ходить с Окропилашвили и всегда кушать что-то другое?..

Сказать честно, кухня Лаврентьича не просто скрашивала утомительные будни антарктического плавания, но и здорово помогала во время жестоких штормов, поддерживала настрой и силы в нескончаемые метели и студёные туманы.

Вспоминаются сильнейшие штормовые качки, которые многих валили с ног в прямом и переносном смысле. По приказу командира, экипаж переходил на сухпайки, а камбуз не работал. Нельзя было рисковать здоровьем коков, когда большие жаровни с кипящим маслом слетали с печей, а неудачно открытый во время варки котёл мог окатить кипятком. Не буду скрывать, такое случалось и в нашем плавании.

Но далеко не всех штормовая качка укладывала в лёжку и напрочь отбивала желание к еде. Кстати, к коим отношу и себя. Поэтому на личном опыте могу подтвердить, что на нас таких качка действовала в обратном направлении: с каждой новой крутой волной разгоняя жажду «пожрать». Эту жажду не удовлетворяли консервы или сухая колбаса. Поэтому мы были очень и очень благодарны нашему неутомимому Лаврентьевичу, когда в любое время суток находили в кают-компании закреплённый на буфетном столе по-штормовому бачок со свежесваренными мясистыми мослами, зачастую ещё тёплыми. Они спасали и наше здоровье, и наше настроение, и нашу работоспособность. Как делал это Окропилашвили, «не нарушая» приказ командира о временном запрете работы камбуза, мы предпочитали ни у кого не спрашивать. А командир делал вид, что он этого не знает, потому что ему «никто не докладывал»…

Когда прошли Дарданеллы, серо-коричневая, буквально мутная вода Мраморного моря начала становиться прозрачнее. Но вот она вновь потемнела, запенилась на гребнях всё выше и выше вырастающих волн. Могучие чёрные тучи навалились на горизонт, придвинув его необычно близко. Ветер задул порывами, со свистом в снастях и антеннах. И большой «Владимирский», который, казалось, трудно раскачать морской волне, стало всё заметнее класть на борт.

Моряки сразу повеселели: как же, родная стихия, да и прикомандированным береговикам пора уже почувствовать, что они в плавании, а не на морской прогулке вдоль южного побережья Крыма. Порой в коридорах, в лабораториях, кают-компании раздавался смех. Это вторые смешили первых. Не умея при сильном крене держаться на ногах, они мелкими частыми шажками бежали в сторону крена, хватаясь за что и за кого попало, пока не ударялись о какую-нибудь преграду. Иногда это заканчивалось падением. Действительно, даже весьма деликатному человеку трудно сдержать улыбку, видя здоровых, солидных мужиков такими беспомощными в довольно простой для моряка ситуации.

Кто же они, эти береговики, на борту «Адмирала Владимирского»?

Наш Военно-Морской Флот традиционно занимается исследованиями Мирового океана. Именно русские военные моряки стали родоначальниками гидрографических работ в Чёрном, Азовском, Каспийском, Балтийском и дальневосточных морях. И по сей день ВМФ издаёт все штурманские, навигационные карты и лоции всех морей и океанов. А это – результат огромного исследовательского труда.

Досужий читатель справедливо спросит: что же, более чем за трёхсотлетнюю историю освоения Мирового океана ещё не успели нанести на карты все его районы?

Да. Не успели. Есть официальные данные: к моменту плавания «Адмирала Владимирского» и «Фаддея Беллинсгаузена» по маршруту «Востока» и «Мирного» картирование дна Мирового океана было выполнено примерно на 22-24 процента его площади. При этом многие необходимые для безопасности плавания сведения нанесены на карты весьма приближённо. В чём, кстати, нам не однажды предстояло убеждаться в этой экспедиции. Кроме того, сами навигационные знаки (маяки, чаще – ажурные щиты на берегу, служащие ориентирами для всех плавсредств) подвергаются изменениям настолько часто, что приходится периодически издавать «Навигационные извещения мореплавателям». А к каждому морскому справочнику через два-три года появляется ещё так называемое дополнение. Если же ещё учесть процесс непрерывного расширения наших знаний об океане, то нетрудно понять, почему практически любой морской справочник устаревает в среднем через десять лет.

Давайте взглянем хотя бы на небольшой фрагмент навигационной карты, без которой не выйдет в море ни один боевой корабль, ни одно транспортное или пассажирское судно. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы понять, как трудно проложить безопасный курс, особенно на мелководье, при подходе к гаваням и бухтам. Но куда сложнее создать такую карту, на которую были бы абсолютно точно нанесены глубины, подводные скалы, рифы, затонувшие суда, маяки, навигационные огни, буи, вехи, фарватеры, рекомендованные курсы, места якорных стоянок, характер береговой линии и донных грунтов, сведения о течениях, магнитном склонении… И много-много ещё чего, что должны обеспечить гидрографы.

Кто делает эту работу? Кроме собственно военных гидрографов, её делают ещё тысячи специалистов как различных НИИ Военно-Морского Флота, так и общегосударственных научных учреждений. К примеру, на борту «Адмирала Владимирского» работали как рядовые научные сотрудники, так и наделённые кандидатскими и докторскими степенями учёные из многих научно-исследовательских институтов Ленинграда и Москвы: гидрологи, геофизики, магнитологи, гляциологи. Их было так много, что отдельные специальные лаборатории работали в две и даже в три смены.

Было время обеда. Закуски, хлеб и компот обычно разносят по столам прежде, чем супницы с первым. И для того, чтобы всё это держалось на столе во время качки, скатерти смачивают водой. Но иногда судно так положит на борт, что не спасают и мокрые скатерти. И если кто-то не успел поймать свой компот, то его мгновенно впитывает покрывающий всю кают-компанию толстый и мягкий палас.

За нашим столом, кроме нас с Борисом Ивановичем Родионовым, сидели инженер-гидрограф Юрий Александрович Белов и инженер-гидролог Саша Казанцев – все в море не новички, поэтому, ожидая вестового с супницей, мы все вчетвером сразу разбирали чашки с компотом и держали их в своих руках, пока качка или хотя бы глубокий крен не уменьшатся. Со стороны это выглядело довольно забавно. Долгий тост… с компотом.

Первый шторм в Эгейском море принёс первые разбитые в каютах графины и телефонные аппараты (результат вынутых из специальных закреплённых штормовых гнёзд и оставленных на столе телефонов, посуды), первую бессонную ночь тем, чьи койки располагались вдоль борта (в нашей с Родинкой каюте койки располагались перпендикулярно борту), первые травмы по неопытности. Ничего, море всему научит. И уже сейчас надо готовить себя к тому, что почти всё наше плавание в Антарктике будет штормовым.

Старые гидрографы-черноморцы, которые проходили по Эгейскому десятки раз, говорили, что ни разу это море не запомнилось им спокойным. Особенно зимой здесь чаще, чем в Средиземном, можно услышать бьющий по нервам сигнал SOS – те самые три точки, три тире, три точки морзянкой.

Уже на выходе из Эгейского моря на утреннем докладе начальнику экспедиции исследователи пожаловались: «Владимирский» идёт переменными ходами и надо постоянно приостанавливать или вносить коррективы в проводимые на ходу исследования непрерывного цикла. На что капитан 2 ранга Панченко сразу оправдался:

– Вынужден идти переменными ходами. Потому что «Беллинсгаузен» постоянно отстаёт.

Адмирал вопросительно посмотрел на начальника штаба Чумакова: подобная ситуация не планировалась… Илья Григорьевич встал, широко расставив ноги и крепко держась за край совещательного стола, чтобы не дать качке свалить себя, и пояснил:

– Чтобы дотянуть до первого захода в Луанду без дозаправки топливом и водой, «Фаддей Беллинсгаузен» до горловин залил все носовые цистерны и поэтому сейчас, в штормовую погоду временно сбавил ход, чтобы не зарываться носом в волну. Так что теперь все вопросы к Шамраю…

Командир гидрометеорологического отряда капитан-лейтенант Сергей Шамрай заёрзал на стуле:

– За Тунисским проливом ожидается снижение силы ветра до 8-7 метров в секунду, море – 3 балла…

– Другое дело. «Беллинсгаузен» подтянется, – удовлетворённо заключил начальник походного штаба.

Сложившаяся ситуация очень напоминала ту, которая часто повторялась при плавании шлюпов «Восток» и «Мирный». Флагман первой русской антарктической экспедиции, как и «Владимирский» по отношению к «Беллинсгаузену», имел большие, чем «Мирный», размеры и лучшие ходовые качества. Поэтому в плавании «Мирный», часто отставая, вынужден был почти всегда нести полное парусное вооружение, тогда как на «Востоке» постоянно убавляли парусов, чтобы не потерять из виду своего младшего собрата. Ведь визуальная связь тогда была единственной связью, позволяющей обеспечивать совместное плавание. Несмотря на исключительно плохую в антарктических широтах видимость, частые и продолжительные туманы и штормы, шлюпы за всё трёхлетнее плавание не разлучались ни разу. И это только благодаря изумительному морскому искусству командиров кораблей, в особенности командира «Мирного» лейтенанта Лазарева.

Печально, но в столь грандиозном плавании оказались разные по своим мореходным качествам и конструкциям корабли.

«Восток» построил на Охтинской верфи в 1818 году англичанин Стоке. Это было военное судно, вооружённое 28 орудиями, длиной 39,5 метра, шириной 10 метров, водоизмещением 900 тонн. Экипаж составлял 117 человек. Судно имело стройные обводы, лёгкий такелаж и обладало значительной скоростью. Но при его постройке англичанин использовал сырой сосновый лес, что делало его корпус недостаточно прочным. Слабые крепления основных конструкций корабля, чрезмерная высота мачт и излишняя площадь парусов доставляли морякам немало трудностей во время сильных штормов.

В Кронштадте, где «Восток» готовили к плаванию, русский мастер Амосов исправил многие ошибки Стоке, которые исправить ещё было можно. Он поставил дополнительные крепления в подводной части корпуса, обшил днище медью, но не успел сменить несоразмерно высокие мачты и рангоут. В своих записях Ф.Ф. Беллинсгаузен ссылался и на другие недостатки «Востока», но ему пришлось идти в неведомое плавание именно на этом корабле, так как другого взамен «Востока» выделено не было.

Шлюп «Мирный» переоборудовали для экспедиции из каботажного транспорта «Ладога» (каботажное плавание – прибрежное плавание между портами одной страны. – Авт.), который прежде перевозил грузы только вдоль берегов Балтийского моря. Его длина составляла 36,5 метра, ширина 9,1 метра, водоизмещение 530 тонн. Экипаж составлял 72 человека. На «Мирном» установили 20 орудий, превратив из гражданского транспорта в военный корабль. Шлюп строил русский корабельный мастер Колодкин по проекту русского инженера Курепанова. Для корпуса он применил хорошо высохший сосновый лес, основные конструкции судна прочно стянул металлическими креплениями. И, как показало трёхлетнее плавание в высоких штормовых широтах и ледовых полях, «Мирный» оказался намного прочнее «Востока» и наиболее приспособлен для плавания в условиях сильных штормов.

Как же так получилось, что в столь сложную экспедицию посылались столь разные суда, которые на протяжении всего плавания не должны были расставаться? Кстати, командир «Мирного» лейтенант Лазарев в своих записках называл это обстоятельство загадкой, которую отгадать не может.

Однако же загадка эта, как свидетельствуют историки, разрешалась очень просто – бездарностью тогдашнего морского министра Траверсе, француза на русской службе. Он, будучи командующим Черноморским флотом, сначала развалил его, а затем, уже в должности морского министра, и весь русский флот привёл к небывалому упадку по сравнению с предшествующим блестящим периодом Ушакова и Сенявина, а затем последующим, не менее славным периодом Лазарева, Нахимова и Корнилова.

Атлантика

К концу восьмых суток плавания начали втягиваться в Гибралтарский пролив. Позади Чёрное, Мраморное, Эгейское и Средиземное моря. Впереди – Атлантический океан.

В этих морских воротах в Атлантику настоящее столпотворение – два нескончаемых каравана судов круглосуточно движутся навстречу друг другу. Каждые 24 часа Гибралтарский пролив проходят в среднем 400 судов. В таком ритме живёт цивилизованный мир, и мы в том числе. Вот так, даже в море, которое мы привыкли называть безбрежным, ощущаешь, как становится всё теснее жить на своей планете Земля.

И вот, наконец, свершилось. Мы вышли в географическую точку на маршруте шлюпов «Восток» и «Мирный» и легли на точный курс первой русской антарктической экспедиции. Эту точку шлюпы прошли в 1819 году после своей первой остановки в Портсмуте, направляясь к месту второго захода для короткого отдыха и пополнения запасов свежих фруктов и овощей – к острову Тенерифе.

В момент воссоединения курсов «Адмирала Владимирского», «Фаддея Беллинсгаузена» с курсами «Востока» и «Мирного» контр-адмирал Митин обратился к участникам нашей экспедиции по судовой трансляции. Лев Иванович взволнованно говорил о том, что мы, потомки прославленных русских мореплавателей, в этом походе должны не посрамить честь и достижения первооткрывателей Антарктиды, а возвеличить их. Но дальше, за пафосом первых слов научного руководителя экспедиции, последовало напоминание о суровой реальности наших будней. Главный гидрограф Черноморского флота напомнил о той работе, которую предстоит выполнять ежесуточно и ежечасно.

А предстоит провести исследования структуры и динамики водных масс, картографические изыскания, океанографические, ледовые и метеорологические наблюдения. По своей значимости и сложности выделялась задача точного определения нового местоположения Южного магнитного полюса, который, как известно постоянно мигрирует по поверхности южнополярной области Земли. Большая работа предстояла по изучению атмосферных процессов, приёму, обработке и анализу метеорологической информации с искусственных спутников, сбору и обобщению материалов по физической географии прибрежных районов Антарктиды, корректуре и существенному дополнению лоций ледового материка. Иными словами, надо заниматься накоплением того объёма научной и научно-прикладной информации, который необходим для создания навигационных и гидрометеорологических пособий по одному из тяжелейших для плавания районов Мирового океана.

Впереди нам предстояли встречи с нашими рыбаками в «неистовых» широтах и в зоне антарктических льдов. От капитанов-рыбаков, а потом и от капитанов транспортных судов, ежегодно доставляющих на шестой континент наших полярников из составов Советских антарктических экспедиций, мы узнавали, что во многих частях Южного океана им приходится плавать почти на ощупь – настолько малоисследована и малокартирована эта акватория.

Выйдя на маршрут шлюпов, мы уже несколько по-иному смотрели на горизонт, весь «горбатый» от постоянной океанской зыби. Это ещё не шторм, но длинные и пологие, а оттого кажущиеся невысокими волны океанской зыби круглосуточно и безостановочно раскачивают судно так, как раскачивает пятибалльный шторм. Мысль о том, что со времён Беллинсгаузена и Лазарева в окружающем нас пространстве ничего не изменилось, как бы переносила нас на палубу «Востока» или под паруса «Мирного». Как нигде и никогда здесь пространство помогало ощущать течение времени…

Этот день мы с Родинкой отметили по-своему. В каюте у соседа Саши Сёмина, коллекционера кактусов и других цветов, нашлось сухое семя, даже ему неведомо какого цветка. Он одолжил нам немного земли, которую мы засыпали в начисто отмытую металлическую банку из-под фотозакрепителя, и посадили туда это семя. Договорились: снимем на фото- и киноплёнку момент появления первого ростка. Потом будем бережно растить загадочный цветок в суровых антарктических широтах. А в следующий раз снимем его в тот день, когда, обогнув земной шар, вновь окажемся в этой же точке. Итак, запомним этот декабрьский день и этот момент…

Выход на маршрут наших славных предков был отмечен ещё и небольшим приключением. Очередной утренний доклад начальнику экспедиции, который обычно проходил в конференц-зале, прервал своим неожиданным появлением командир корабля:

– Товарищ адмирал, в тридцати кабельтовых от «Фаддея Беллинсгаузена» неизвестная яхта просит помощи (30 кабельтовых – это примерно 5,5 километра. – Авт.).

– Пусть «Беллинсгаузен» подойдёт к яхте, – не колеблясь ни секунды, распорядился вице-адмирал Акимов. – Мы курс менять не будем. Но до выяснения обстоятельств сбавьте ход до малого. Я сейчас поднимусь на мостик.

Через некоторое время с «Беллинсгаузена» сообщили: поднятый на мачте яхты шар, который должен был означать сигнал бедствия, оказался обычным радиолокационным отражателем. Такой отражатель обязаны нести на верхней точке мачты все парусные немагнитные суда. На яхте англичанка. Одна. Вышла на связь по радио на международном шестнадцатом канале и сообщила, что в помощи не нуждается.

– Мисс, куда держите путь? – подключился к диалогу с англичанкой приглашённый для этого на мостик наш переводчик Вадим Михно.

– На остров Тенерифе. Там сделаю короткую остановку для отдыха, а потом пойду к Бермудским островам.

Лицо Вадима выразило крайнее изумление. Любые переговоры по международным каналам связи переводчик лейтенант Михно мог вести только с разрешения и под контролем старшего на мостике. В данном случае старшим был сам начальник экспедиции. Однако Вадим, не дожидаясь реакции адмирала, в запальчивости проговорил в микрофон:

– Но ведь там… треугольник. Бермудский треугольник… Мисс, я хотел сказать, там опасно на яхте!

– Я там была уже дважды, – ответила путешественница и, в свою очередь, задала вопрос. – А вы куда держите путь?

Тут лейтенант вспомнил о субординации:

– Товарищ адмирал, яхтсменка спрашивает, куда мы идём.

Акимов продолжал неотрывно разглядывать яхту в бинокль и ничего не отвечал. Все находившиеся в этот момент на мостике навострили уши. Что ответит начальник экспедиции представителю натовской страны. Ведь англичанка видела, что наши суда несут флаги советского Военно-Морского Флота. Но адмирал продолжал молчать. А Михно, оставаясь на связи с яхтсменкой и не выдержав затянувшейся паузы, смело доложил:

– Товарищ адмирал, англичанка не отключается. Ждёт нашего ответа.

Наконец Владимир Ильич оторвался от бинокля:

– Так о чём она спрашивает?

– Куда мы идём? – повторил переводчик.

– Ответь: идём по плану.

Михно добросовестно перевёл слова адмирала и в следующую минуту густо покраснел:

– Товарищ адмирал, на яхте ещё спрашивают: если вы идёте по плану, то вы хоть куда-нибудь идёте?

Акимов с видимым раздражением отдал короткую команду:

– Конец связи.

Долго рыская по холмистой пустыне океана мощными объективами дальномера на правом крыле мостика, я, наконец, увидел этот смелый парус. Крохотный среди кажущихся по сравнению с ним гигантских волн атлантической зыби, он то надолго исчезал среди них, то вновь вспыхивал на солнце, словно крыло парящей над волнами чайки.

В этот момент почему-то вспомнилась от кого-то услышанная морская притча. Однажды у старика, всю жизнь прожившего у моря, спросили: для чего существует море? Старик ответил: рыбам – плавать, птицам – летать, людям – ходить. Люди, сколько себя помнят, всю жизнь ходили по морю. Одни – за рыбой, другие – за жемчугом, третьи – потому что не могли не ходить.

Конечно, к третьим относятся люди из плеяды Беллинсгаузена, Лазарева и их последователей. Вот и сейчас «Адмирал Владимирский», оставаясь на курсе «Востока» и «Мирного», прибавил ход до 12 узлов, чтобы наверстать походный график и пройти Канарские острова в запланированный срок. Тут надо заметить, что всё время нашего полугодового плавания было рассчитано в соответствии с запланированной научной программой буквально по часам. И если, скажем, дефицит походного времени вдруг превышал 30 минут от запланированного, сразу следовал доклад начальника походного штаба начальнику экспедиции с объяснением причин задержки.

Вообще-то такая субстанция, как время, в длительном плавании – очень и очень неоднозначная. Справедливости ради скажем, что время в долгом походе течёт для каждого своё – в зависимости от занятости, решаемых и ещё не решённых задач, а главное – от меняющегося настроения, от глубины ощущения прожитого, от восприятия своих планов, которые связаны не только с работой на судне, но и с мыслями о доме, о близких. Это и называется «своё время». Так «тикают свои часы», в которые, как правило, никто другой и никогда не посвящён. Это «своё время» или приподнимает моряка над буднями, делает его всемогущим, способным на небывалые поступки, или опускает так низко, что и до суицида недалеко.

Но есть и официальное время, которое уравнивает всех. И оно тоже неоднозначно. Хотя бы потому, что его надо наблюдать и соблюдать по разным часам. К примеру, в нашем случае мы жили и работали сразу по трём часам. По «корабельным» – показывают время того часового пояса, где мы в данный момент находимся, и по которым строится наш судовой распорядок дня. По «синоптическим» (все моряки эти часы называют просто «по Гринвичу») – сводки погоды из разных источников принимаются только по часам, показывающим время, соответствующее меридиану Гринвича (нулевому). И по «московским» – в рубке оперативного дежурного экспедиции и в радиорубке часы всегда показывают московское время для координации связи с Москвой и Севастополем.

Для меня это было тоже очень важно, так как я должен принимать информацию по радио для утреннего доклада начальнику экспедиции и следить за приёмом факсимильных газет как минимум по двум часам: «корабельным» и «московским». А если моя информация для утреннего доклада по какой-то причине переплеталась с особенностями погоды, тогда надо было идти в спецлабораторию и дожидаться приёма «факсимильной погоды» по Гринвичу.

Казалось бы, спускаемся на юг, погода должна быть всё теплее и комфортнее. Но нет. Атлантический океан встретил нас довольно неприветливо. Вместо пышных белокрылых гроздьев облаков, оставшихся к востоку от мыса Трафальгар, – хмурое низкое небо и сильный, забивающий дыхание ветер с норда. Палуба судна то мерно идёт вверх, и какая-то неведомая сила вдавливает тебя в неё так, что трудно сделать следующий шаг, то вдруг обрывается вниз, при этом уходит вправо или влево, норовя свалить тебя с ног. Это – так называемая мёртвая зыбь, когда при полном штиле разгоняются водяные горы на тысячи километров от действительно бушующего шторма где-то в неоглядной дали, в совсем ином районе океана.

Мёртвая зыбь не бьёт корабль, не заставляет людей настороженно прислушиваться к каждой команде с мостика. Но она постепенно, исподволь выматывает твои силы. К концу вахты или твоего рабочего дня тело словно наливается свинцом. И остаётся единственное желание: поскорее дотянуть до койки.

Нетрудно было заметить, что у людей поубавилось оптимистичного настроения, а в кают-компании – желающих обедать и ужинать. Наступило время «нас» – тех, кто на качку реагирует ровно наоборот: хотим жрать, жрать и жрать. И здесь нет никакого чуда. Просто у каждого человека – свой индивидуальный вестибулярный аппарат. К примеру, у Вити Родинки он был несколько иным, чем, скажем, у меня. Выпив за обедом лишь полкружки виноградного сока (этот сок мы очень любили, потому что от него исходил запах сухих крымских вин), Витя с видимым трудом добирался до каюты и там как подкошенный валился в койку. Не меняя позы и выражения лица, Витя оставался в положении на спине до самого ужина, который, как и обед, ему оказывался ненужным. Я своему соседу искренне сочувствовал, но понять или представить его состояние не мог. Меня в это время, наоборот, обуревала жажда деятельности и постоянное, ненасытное чувство голода.

В один из штормовых дней, глядя в иллюминатор на вздыбившуюся и ощетинившуюся белесыми бурунами поверхность океана, я предложил Виктору:

– В будущей кинохронике неплохо бы сделать кусочек о плавании в штормовом океане. Скоро мы сменим курс и подвернём навстречу волне. Вот тут-то, Витя, когда «Владимирский» начнёт зарываться носом в крутую волну, и надо снимать! А я напишу комментарий. А, Вить?..

Родинка, не меняя положения относительно своей койки, ответил неожиданно твёрдо и решительно:

– Я буду снимать штиль. Я люблю снимать штиль… А тебе доверяю шторм. «Красногорск» вон там, в ящике, заряжен. Иди и снимай…

Когда судно кренилось на левый борт и Витины ноги оказывались выше головы, его глаза стекленели или вовсе закрывались. В этот момент слышался глухой стук головы о судовую переборку левого борта, на что Витя уже давно никак не реагировал. При крене на правый борт Витя сползал с кровати до тех пор, пока не упирался ногами в умывальник. Потом перемещение тела продолжало повторяться бесконечное количество раз. Конечно, мне было жаль товарища. Но чем я мог ему помочь? Только одним: горячим и правдивым заверением в том, что через некоторое время к качке можно привыкнуть. Но, как показала практика, у Вити Родинки был не этот случай, а тот, что у великого флотоводца адмирала Степана Осиповича Макарова, которого всю жизнь мучила даже малейшая качка.

Родинка в дальнейшем тоже стал превозмогать себя и всё время стремился, чего бы это ни стоило его состоянию, ловить «штормовой кадр». И однажды произошёл такой случай. Во время очередного сильного шторма кто-то из экспедиционного состава заглянул к нам в каюту:

– Ребята, с кормы такие волны – неба не видно!

Родинка тут же схватил свой нелюбимый «Красногорск» (всё равно другой кинокамеры не было) и, несмотря на мои возражения: выход на верхнюю палубу запрещён, – махнув рукой, умчался за провокатором. Буквально минут через десять появился вновь. Только уже без кинокамеры и со стекающей с его одежды морской водой.

Как тут же выяснилось, на корме он действительно вместо неба увидел крутую водяную гору, уже удалявшуюся от судна. Но полноформатной съёмке мешал козырёк взлётно-посадочной палубы. И Витя, уже начав съёмку, буквально побежал вдогонку за волной к кормовому фальшборту. В это время другая, ветровая волна, пришедшая сбоку, с левого борта, сначала впечатала кинооператора в надстройку, а потом потащила за собой. Так бы и забрала в бушующий океан, если бы кто-то из нарушителей корабельной дисциплины, оказавшийся рядом, не успел схватить Витю за ворот куртки… Потом смогли выхватить у самого фальшборта и кинокамеру.

Этот эпизод, конечно, не остался незамеченным со стороны командования. Но Родинку очень сильно огорчило другое обстоятельство. Ему пришлось достаточно долго и кропотливо восстанавливать залитый солёной морской воды нелюбимый, но единственный «Красногорск».

Вот оно, труднообъяснимое, не побоюсь высокого слога, мужество людей, которых, считаю, надо награждать ещё до совершения ими плавания уже за то, что они знают, на что себя обрекают, но идут сознательно на своё мученическое многомесячное будущее. В нашем случае добровольно перенесённые страдания от штормовой качки кинооператором Виктором Родинкой по итогам состоявшейся экспедиции оказались, к сожалению, неоценёнными…

Шторм я любил встречать на командирском мостике. Именно там, глядя стихии в лицо, в полной мере ощущаешь не только её мощь, но и необоримую силу человека, который, нет, не противостоит, а атакует её, врезаясь форштевнем своего корабля в гигантские водяные валы, разламывает, разбивает их в брызги, ежеминутно показывая, кто здесь сильнее.

И хотя это был ещё не настоящий шторм, а пока только прелюдия к нему, я смотрел через двойные стёкла лобовых иллюминаторов ходового мостика и не мог насмотреться на океан, на его величественное дыхание, на его необоримую мощь и кажущееся всевластие в этом мире. Испытываемые в такие моменты чувства здесь, среди бушующей морской стихии, там, на земле, не приходят. И не могут прийти. Твердь усыпляет в нас сознание сопричастности с вселенской жизнью нашей планеты, не даёт пережить счастливые мгновения коленопреклонения перед вечностью и жизнеутверждающей силой её величества Природы.

И такое восприятие океана было у моряков во все времена. Вот как им поделился в своём дневнике, который вёл все три года плавания, мичман шлюпа «Мирный» П.М. Новосильский.

«15 февраля… (1820 г.) Густой свет, соединяясь с брызгами разносимой повсюду вихрем седой пены валов, обняли наш шлюп каким-то страшным хаосом; присоедините к этому свист ветра в обледенелых снастях, скрип перегородок в шлюпе, бросаемом с боку на бок, по временам мелькающие в темноте, как привидения, ледяные громады, присоедините к этому пушечные выстрелы и фальшфейерный огонь (стреляли из пушек и жгли фальшфейеры для указания своего места шлюпу «Восток». – Авт.), так ярко освещающий этот мрак и бурю, и будете иметь только слабую, бледную картину всех ужасов этой ночи!

На море часто видишь и понимаешь, как ничтожны все усилия человеческие… 6 »

Вот они, проносятся мимо «Владимирского», многотонные тёмно-синие водяные валы, для большинства людей неведомые своей значимостью в гармонии жизни на нашей такой необъятной и одновременно такой маленькой планете. Океан – не просто вода и не просто среда. Океан – это целый мир, родивший и сформировавший теперь уже наш привычный общепланетный мир землян.

Часто ли мы задумываемся, что такое Океан? Выйдя на берег, где у ног морские волны разбиваются в солёные брызги, человек окидывает взглядом стихию всего лишь до горизонта и не дальше. При этом его больше всего занимает не горизонт, а разноцветные камушки и раковины под ногами, ещё на берегу. А что пред ним…?!

Трудно поспорить с утверждением о том, что нашу планету правильнее было бы называть не Земля, а Океан. Так как три четвёртых поверхности планеты покрыты океанской водой. Кстати, именно поэтому она из космоса видится голубой. Выдающийся советский географ и океанограф академик Ю.М. Шокальский впервые ввёл в науку термин «Мировой океан». Под этим названием он подразумевал всю водную оболочку земного шара, главной особенностью которой является солёность.

Солёная вода морей и океанов – это своеобразная жидкая руда, богатейший, неисчерпаемый кладезь полезных ископаемых. В ней содержится 70 из 118 химических элементов таблицы Менделеева, причём в довольно внушительном количестве. Подсчитано: в каждом кубическом километре морской воды растворено почти 20 миллионов тонн поваренной соли, больше 9 миллионов тонн магния, почти 900 тысяч тонн серы, 31 тысяча тонн брома, 10 тонн алюминия, 3 тонны меди, 3 тонны урана, а ещё там относительно много золота и серебра.

Среди глубоководных илов, покрывающих океаническое ложе, обнаружили образования округлой, овальной, сплюснутой и других форм, которые объединили собирательным названием «конкреции». Они содержат в себе в высоких концентрациях окись железа, марганец, никель, медь, кобальт, поэтому представляют большой интерес для промышленности, особенно тех стран, которые не имеют у себя на суше таких ископаемых. Надо только суметь достать эти самые конкреции с четырёх-пятикилометровых океанских глубин. И такие технологии уже имеются.

Однако отвлечёмся от современных технологий извлечения природных богатств. На время забудем о миллиардах тонн нефти, которые сегодня качаются с океанских шельфов. Не будем пытаться понять, почему в отношении жизни океан намного щедрее, чем земля: из каждых десяти живых существ, обитающих на нашей планете, восемь живут в океане и только два – на континентах… Скажем о главном.

В жизни каждого из нас океан играет даже не просто важную, а в известном смысле решающую роль. Любой хорошо образованный человек может смело утверждать, что без океана (вдруг он куда-нибудь исчезнет) жизнь на земле погибнет. Облака на небе, дождь и снег, ледники в горах, окружающие нас реки, озёра и даже родники – всё это частицы океана, лишь на время покинувшие его. Мёртвые пустыни на земле образуются там, куда не доходят морские ветры и где не ощущается дыхание океана. В некотором роде и сам человек является его частицей. Хотя бы потому, что в его жилах течёт кровь, во многом повторяющая химический состав океанской воды.

«При захождении солнца открылся пик на острове Тенерифе, находившийся тогда от нас в 94 милях. Высота его над видимым горизонтом… простирается до 1797 тоазов французских (в нашем измерении 3414 метров. – Авт.). …Представился глазам нашим красивый город, выстроенный на косогоре в виде амфитеатра. Санта-Круц – один из лучших маленьких городков; городовая площадь почти вся вымощена наподобие тротуара большими плитами, где по вечерам жители прогуливаются…

Жителей на острове Тенерифе полагают до 80000. В городе Санта-Круце 9000; почти все происходят от испанцев, ибо поколение древних гванчиев большею частью истребилось, а остатки смешались с испанцами 7 ».

В своём дневнике Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен неслучайно уделил внимание этому острову, входящему в состав принадлежащего Испании Канарского архипелага. Здесь у него произошла необычайная встреча…

Оставив корабли на якорях в порту Санта-Круца, Беллинсгаузен в сопровождении лейтенанта Лазарева и профессора Казанского университета астронома Симонова нанёс визит губернатору острова генерал-лейтенанту де Лабури. Каково же было удивление наших путешественников, когда на генеральском мундире испанца они увидели русский орден Святого Георгия 4-й степени.

Заметив на себе пристальные взгляды, губернатор спросил:

– Вы в недоумении?.. В самом деле, откуда у губернатора Тенерифе русский орден?

– Вы читаете наши мысли, господин де Лабури, – подтвердил Беллинсгаузен.

И тот объяснил:

– Я с грустью расстался с Россией, которая в дни бедствий дала мне не только приют, но и возможность сражаться, как у вас говорят, плечом к плечу с русскими против шведов под началом фельдмаршала Румянцева. Сама императрица Екатерина Вторая вручила мне сей орден, и я безмерно горжусь этим! А здесь, на Тенерифе, можете полностью положиться на меня. Я сделаю всё, чтобы быть полезным русской экспедиции…

Этот на первый взгляд незначительный эпизод такого грандиозного плавания не утонул в череде многих ярких, памятных событий. Русские мореплаватели, тронутые искренним признанием испанца, испытали глубокое чувство гордости за своё отечество, за свой народ, получающий всё большее и большее признание в мире. Как здесь не отметить, что лучшие национальные качества: доброта, радушие, открытость, сочетаемые с твёрдостью духа и характера, готовностью всегда прийти на помощь, – во все времена отличали русский народ. И научный подвиг первой русской антарктической экспедиции – не исключительная заслуга незаурядного моряка Беллинсгаузена и талантливого морского офицера Лазарева. Не было бы их, были бы Головнины, Ратмановы, Лисянские, Коцебу, Шишмарёвы, Давыдовы, Сарычевы… Продолжать список таких имён можно долго.

А мы увидели Тенерифе… на небе. В это время дня я был на сигнальном мостике. Потёр глаза, потряс головой. Но остров всё равно оставался… на небе. А не на привычном морском горизонте. Бегом в штурманскую рубку.

– Братцы, это что у нас происходит?!

Вахтенный штурман лейтенант Богданов пожал плечами:

– Наверное, мираж…

– Здесь не может быть миражей, – заметил кто-то.

– В океане нет такого места, в котором нельзя предположить любую неожиданность, – наставительно сказал капитан 3 ранга Валерий Дмитриевич Чекалов, заместитель командира судна по океанографическим исследованиям. – Сейчас проверим. А заодно и потренируемся. Так, Богданов, видишь, какое солнышко для секстана хорошее. Бери свободный секстан. Будем с тобой определяться. Кто точнее…

На «Адмирале Владимирском» стояла совершенная навигационная аппаратура. Достаточно нажатия одной кнопки, чтобы через секунды на дисплее появились точные координаты судна. Поэтому секстану давно уже можно отвести одну из музейных полок. Но нет, военные моряки не выводят в отставку приборы, с помощью которых плавали и деды, и прадеды и даже прапрадеды. Случись боевые действия, корабль может быть полностью обесточен, а значит – «оглохнуть» и «ослепнуть». И тогда выручат только секстан, магнитный компас (на «Владимирском» есть такой на сигнальном мостике) да хронометр (тоже есть на ходовом мостике и в штурманской рубке, с пружинным заводом на 48 часов и удивительной точностью хода).

Значения координат, полученные с помощью секстанов многоопытным Чекаловым и молодым штурманёнком Богдановым, почти совпали. Когда это место нанесли на штурманскую карту (мы были от Тенерифе в 15 милях) и ещё раз уточнили высоту островного вулкана, оказалось, что мы видим только его верхнюю часть, а подножие скрыто плотной дымкой и низко лёгшими на океан облаками. Вот и получалось, что этот последний действующий на Канарских островах вулкан мы видели как бы вознесённым на небо.

Ф.Ф. Беллинсгаузен обнаружил в береговом песке острова множество металлических песчинок, которые делали работу его магнитных компасов абсолютно бесполезной. Это объяснялось вулканическим происхождением Тенерифе.

У начальника русской экспедиции не было причин задерживаться на этом острове. Кроме нанесения визитов и осмотра достопримечательностей Тенерифе (Беллинсгаузену очень понравился город Санта-Круц), начальник экспедиции за пять дней стоянки в испанском порту закупил «тенерифское вино», пресную воду и много свежих фруктов. «Покупку свежих фруктов я позволял производить во всех портах, зная на опыте, что приносят большую пользу, очищая кровь, и сим предохраняют от расположения к цинготной болезни 8 ».

Фаддей Фаддеевич придавал очень большое значение питанию своих команд. Ещё в Кронштадте он лично проследил за загрузкой провианта. По нормам того времени, экипажу уходящего в плавание военного корабля полагался типовой шестимесячный запас продуктов. Беллинсгаузен решил принять на борт запас на два года. По сохранившимся описям, было взято (в переводе на современную систему измерений) 20,5 тонны сушёного гороха, 7 тонн овса и гречихи, 28 тонн солонины , 65,8 тонны сухарей, много квашеной капусты в бочках, 3926 литров водки, английское масло, клюквенный сок, экстракт пива, который разбавлялся водой, а также особо ценимый продукт «дощатый бульон» – суповой концентрат, который небольшими ломтиками клали в свежеприготовленный суп. Для борьбы с цингой предполагались солодовый отвар, хвойная эссенция, лимонная соль, горчица и патока . Сахара было взято всего 196 кг, и его выдавали по большим праздникам, таким, как Рождество или тезоименитство императора. Повседневным напитком экипажа был чай, его запасы за всё время плавания по причине хорошей сохраняемости пополнялись только дважды: в Лондоне и Рио-де-Жанейро.

Весть о готовящейся необычной экспедиции к призрачным берегам неведомого континента быстро разнеслась по российским городам и весям. Узнав о предстоящем трудном плавании своих соотечественников-моряков, русские люди старались хоть чем-то помочь. Известны факты, когда жители Санкт-Петербурга, Кронштадта, окрестных деревень по своей инициативе доставляли на «Восток» и «Мирный», тогда стоящие у кронштадтского причала, долго хранящиеся продукты. И среди привычных были и необычные. Крестьяне Саламатин и Внуков привезли ценнейшие мясные продукты, приготовленные таким образом, что смогут сохраняться в течение… нескольких лет. Кстати, поставщиков особо ценных продуктов, в основном сухарей, мяса и капусты, Беллинсгаузен в своих записках перечислил поимённо за высокое качество их продукции, отдавая должное их мастерству и старанию «поспособствовать» необычной русской экспедиции.

Любопытно сравнить продукты двух экспедиций, которые разделило время в 163 года. К примеру, чем располагал «Адмирал Владимирский». На судне было несколько больших рефрижераторных камер, в каждой из которых поддерживалась своя постоянная температура для определённых продуктов: в одной 0°С, в другой минус 4°С, в третьей минус 8°С, в четвёртой минус 12°С. В них, кроме традиционных продуктов, из которых обычно состоит наше ежедневное меню, хранилась провизия, предназначенная для питания в холодных широтах Антарктики: много печени, в том числе и печень трески, а также высококалорийные колбасы, паштеты, мясные концентраты, богатые витаминами джемы, сгущённое молоко, свежие фрукты, цитрусовые, шоколад.

Поэтому необходимости заходить на Тенерифе у нас не было. И штурманы проложили курс в так называемую золотую точку океана – точку пересечения нулевой параллели (экватора), разделяющей нашу планету на Северное и Южное полушария, с нулевым меридианом, разграничивающим Восточное и Западное полушария. Кто и когда назвал эту точку «золотой», неизвестно, как неизвестно и время появления «серебряной точки», лежащей на противоположной стороне земного шара, – пересечении нулевой параллели и 180-го меридиана. Но морские традиции живут среди моряков особенно долго и прочно. Поэтому, как и команды шлюпов «Восток» и «Мирный», мы начали готовиться к традиционной встрече в этой самой «золотой точке» с владыкой морей и океанов – сказочно-мифическим Нептуном и его свитой.

Наш отряд уже пересёк Северный тропик и оказался в тропической зоне Атлантики. Иллюминаторы и наружные двери в тамбуры пришлось задраить, так как был включён общесудовой кондиционер. Во внутренних помещениях создавался внутренний микроклимат с постоянной влажностью и температурой плюс 18°С, а на верхней палубе с приближением к экватору ртутный столбик перевалил уже за плюс 40°С, а влажность доходила до 88%.

Мы вошли в печально известные «лошадиные широты». Дымка от испарений с поверхности океана была настолько густой, что плотно закрывала горизонт, и солнце не могло пробиться сквозь эту белесую пелену. Океан застыл, окаменел, на поверхности ни единой морщинки – огромное идеальное зеркало. В воздухе ни дуновения. Когда судно ложится в дрейф для производства океанографических измерений, на верхней палубе можно зажигать свечу, её пламя не то что не погаснет – не дрогнет. Такой штиль называют мёртвым.

От огромной влажности и нестерпимой жары всё вокруг становится отвратительно липким. На верхней палубе с каждой минутой дышать всё труднее. Гортань, а потом и легкие, кажется, забиваются мокрой горячей ватой. Ты каждой клеточкой тела начинаешь ощущать, как погружаешься в какую-то вязкую, полупрозрачную жидкость, в которой ничто живое существовать не может.

Прикоснуться к металлу нельзя – сразу получишь ожог. Поэтому выходим на верхнюю палубу всегда в толстых зимних перчатках. Купание в забортной воде, которую насосы постоянно качают в бассейн на верхней палубе, облегчения не приносит. Да и ощущение самой воды как-то притупляется, потому что её температура равна температуре воздуха. Так и хочется крикнуть в глухое, мутное пространство океана: какая же безысходность!..

Но спасение есть. Оно за первой же дверью в любую надстройку на верхней палубе. Там плюс восемнадцать, чистый прозрачный воздух, живительная прохлада минеральной воды из холодильника. И когда ты сделаешь этот шаг в надстройку, ты мгновенно начинаешь осознавать весь тот ужас полуторавековой давности: каково было здесь нашим предшественникам – без кондиционеров, холодильников и, главное, без мощных гребных двигателей вместо парусов, отданных на волю несуществующих здесь ветров.

В этих широтах моряки парусных кораблей вынуждены были терпеть трудноописуемые лишения. От безветрия паруса повисали, и деревянные коробки словно приклеивались к зеркальной поверхности парящего океана. Никто не знал, сколько придётся вариться в этой закипающей кастрюле – неделю, две, а может быть, два месяца. С течением дней из-за густой, непроглядной дымки мореплаватели теряли своё местоположение, которое, как известно, определяли только по небесным светилам. Люди жестоко страдали от жары и жажды, тропического удушья и их неминуемых последствий – болезней.

Заканчивались продукты, была на исходе протухшая, застойная вода, которую хранили в деревянных бочках. И тогда, чтобы выжить, чтобы суметь перевалить-таки через безветренные знойные широты, дотянуть до тех, где захлопают от первых порывов ветра, а потом запузырятся и напрягутся паруса, начинали резать лошадей, которых брали с собой для путешествия по вновь открытым землям. Потому многие поколения моряков-парусников и называли эти широты «лошадиными».

Вот как описывает пережитое в то время в этих широтах на шлюпе «Мирном» мичман П.М. Новосильский в своём анонимном издании 1853 года «Южный полюс. Из записок бывшего морского офицера».

«15 октября… (1820 г.) Мы очень терпели в это время от жары. Ни днем, ни ночью не было от нее спасения. Иногда шлюп стоял совершенно неподвижно среди безмолвного, как бы усыпленного, моря. Ни одна волна, ни одна струйка не колебала зеркальной, необозримой его поверхности. Полуденные лучи солнца, проходящего чрез зенит, падали прямо на голову. Распущенный на шканцах тент мало помогал нам: хотя его и поливали водою, он вскоре опять совершенно высыхал. Все предметы, окрашенные черною краской, до того разгорячились, что невозможно было до них дотрагиваться. В каютах воздух был спертый, удушливый и имел какую-то неприятную тяжесть. Но где болезнь, тут природа посылает и исцеление. Часто в штилевой полосе гремел гром, блистала сильная молния и зарница, и по временам лился самыми крупными каплями обильный дождь. Явления эти повторялись до 3° с. ш., тогда царство штилей и шквалов кончилось, и сегодня мы получили легкий южный ветер, который близ экватора обратился в юго-восточный пассат.

18 октября. В 10 часов утра мы перешли экватор в долготе 22°19′ западной 9 ».

Есть предположение, что традиционный праздник встречи с Нептуном при переходе экватора рождён как раз условиями плавания в тропиках. Почти обречённые мореплаватели связывали пересечение экватора с надеждой выжить и продолжить плавание. Хотя у всех этот самый переход из Северного в Южное полушарие или наоборот происходил по-разному, в зависимости от того, по какой долготе они проходили экватор. Вот, к примеру, какие строчки мы находим в книге Ф.Ф. Беллинсгаузена.

«Обыкновение особым образом торжествовать переходы экватора, хотя кажется маловажным и совершенно детской забавою, однако производит большое действие на мореплавателей. Скучный и единообразный путь между тропиками разделен экватором на две части; достигнув экватора, мореплаватель радуется, что совершил половину сего пути, празднует и начинает снова вести счёт дням, забывая прошедшие. Остальная часть плавания кажется ему не столь продолжительною, он не вспоминает о протекших томительных знойных днях, приятные чувствования удовольствия способствуют сохранению здоровья мореплавателей 10 ».

Однако Беллинсгаузен не пошёл вдоль африканского берега, где штили были особенно застойными и отчаявшиеся команды парусников, гонимые зноем, жаждой и голодом покидали свои деревянные гробы, на шлюпках пытались добраться до красноты выжженного палящим солнцем мёртвого побережья Африки, где и находили свой мучительный конец…

Беллинсгаузен направил свои корабли гораздо западнее, с тем, чтобы пересечь экватор в центральной части Атлантики. Он не оставлял себе возможности броситься на шлюпках искать призрачное спасение на африканском берегу. Но зато он, многоопытный искусный командир не стремился пересечь экватор в «золотой точке», знал, что там, за гринвичским меридианом, то есть уже в Западном полушарии, хотя бы верхние паруса его шлюпов обязательно поймают почти незаметные дуновения ветра. Так и произошло. Поэтому «лошадиные широты» он прошёл относительно благополучно.

«В 10 часов утра перешли экватор в долготе 22° 19' Западной, по 29-дневном плавании от острова Тенерифе. Большая часть мореплавателей согласны с капитаном Ванкувером, что лучше перейти экватор около 28° Западной долготы, ибо в сей долготе нет штилей, господствующих поблизости Африканского берега¹¹».

«На шлюпе «Востоке», – писал далее Беллинсгаузен, – был только я один проходивший экватор, и, следуя общему всех мореплавателей обыкновению, почерпнутою с Южного полушария, морской водой окропил всех офицеров и учёных, дабы, так сказать, познакомить их с водами Южного полушария». Затем сей обряд исполнен был «над командою, с тою только разностью, что вместо капель выливаема была полная кружка воды в лицо каждому… В ознаменование перехода в Южное полушарие я велел раздать по стакану пунша, который пили при пушечных выстрелах, за здоровье ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА I-го 12 ».

Вот и у нас настал этот необычный день. Особенно для тех, кто пересекал экватор впервые. По корабельной трансляции было объявлено, что на флагмане кругосветной антарктической экспедиции «получена радиодепеша от владыки морей и океанов его величества Нептуна: всему личному составу экспедиции назначалось рандеву в точке с координатами 00° 00' широты, 00° 00' долготы».

Это сообщение было радостным ещё и потому, что немногим морякам удаётся перейти из одного полушария в другое именно в «золотой точке». В лабораториях, каютах обязательно за запертыми дверями, чтобы не подсмотрели или не подслушали соперники, шли последние репетиции и приготовления к представлению. Каждая команда должна состязаться в остроумии, музыкальности, артистичности своих выступлений, стремиться завоевать особое расположение Нептуна и его приз (как правило, это запасённое с Большой земли качественное спиртное, что в длительном плавании являлось чрезвычайным дефицитом). Поэтому свой выход все команды держали в совершенном секрете.

И праздник удался. Театрализованное, яркое представление по тщательно разработанному политработниками сценарию можно было сравнить с настоящим морским карнавалом. На верхней палубе звучали остроумные шутки и декламации, задорные частушки, весёлые инсценировки. Вовсю старался наш вокально-инструментальный ансамбль.

Но не только в этом было отличие праздника перехода экватора на шлюпе «Восток» и океанографическом исследовательском судне «Адмирал Владимирский». К примеру, офицеров и учёных не окропляли водой Южного полушария, а наряженные черти (крепкие моряки из боцкоманды судна) неожиданно подхватывали их по одному на руки и бросали в наполненный забортной водой бассейн. Зазевавшихся и вовсе заталкивали в нептуново чистилище и прогоняли по этому сделанному из прочного брезента пятиметровому коробу, частично заполненному… машинным маслом.

А когда, наконец, наступил финальный аккорд этого экваториального шабаша, великий Нептун, роль которого замечательно исполнил исполинского роста и телосложения командир геофизического отряда капитан 2 ранга Геннадий Васильевич Михальчук, объявил победителей и вручил им свои заветные призы: кому бутылку коньяка, кому водку, а кому шампанское. Призёрами уникального карнавала оказались команды медиков, геофизиков и палубная команда обслуживания судна, в просторечии – боцкоманда.

Среди наших напряжённых будней, когда каждый человек работает в своём замкнутом пространстве и большей частью отделён от всего коллектива несколькими металлическими переборками (перегородками), этот праздник сыграл особую роль. Сразу заметно потеплели взаимоотношения, прочнее стал контакт между членами экспедиции и экипажем судна.

На следующий день на очередном утреннем докладе начальник экспедиции искренне поблагодарил всех организаторов встречи с Нептуном. Особо тёплые слова нашёл и для политработников, что, честно говоря, нечасто можно было услышать из его уст. И тут же преподал им, а заодно и всем командирам судовых подразделений весьма наглядный урок как бы обратного, не творческого, не внимательного, а формально-равнодушного отношения к людям.

Обходя по своему обыкновению все корабельные посты в ночное время, преимущественно в период «собачьей вахты» – с 00.00 до 04.00, когда всех вахтенных физиологически клонит в сон, адмирал обратил внимание на сплошной красный цвет оценок на графиках социалистического соревнования. Причём самый красный график оказался в ПЭЖе – посту энергетики и живучести судовой электромеханической части. По условиям социалистического соревнования, каждому специалисту ежедневно выставлялась оценка за качество несения ходовой вахты: красным цветом пятёрки, синим четвёрки, зелёным тройки. По среднеарифметическому от их суммы выводились оценки за неделю, а потом и за месяц. Вроде бы всё соответствовало. От самого Севастополя к механикам не было ни одной претензии. В любую погоду и время суток их механизмы работали без единого сбоя.

Но у адмирала Акимова, от природы наделённого аналитическим умом, возник вопрос: по какому же принципу оценивается труд людей, если в соревновании все победители, а побеждённых нет?

– Вот вчера было всё понятно, – как бы размышлял Владимир Ильич на утреннем совещании, обращаясь в основном к политработникам. – Победили те команды, кто был остроумнее, талантливее и смелее. Те, кто что-то там промурлыкал Нептуну и сбежал от чистилища, понятно, проиграли.

А теперь давайте посмотрим на наше социалистическое соревнование. Мы же его сами назвали «соревнованием». Значит, надо сравнивать какие-то результаты. В настоящем соревновании можно сравнивать только объективно оценённые результаты. И если мы приняли четырёхбалльную систему оценок, то тогда значение оценки должно соответствовать конкретному результату конкретного труда. А у нас все поголовно получают пятёрки только за то, что ходовую вахту несли без замечаний. Хотя такой результат заслуживает не выше… тройки.

После этих слов в установившейся в конференц-зале тишине как бы повис один вопрос: почему? И от него адмирал не ушёл:

– Почему?.. Да потому, что оценка «удовлетворительно» должна соответствовать такой работе, которая нас просто удовлетворяет. «Хорошо» – выставляться за хорошую работу, которая обращает на себя внимание особым качеством, старанием, усердием. А «отлично» – только тому, кто в чём-то отличился. Скажем, проявил какую-то инициативу, обнаружил не просто сбой в работе каких-то приборов, а системный сбой, с его анализом, сделал рационализаторское предложение или добровольно трудился в своё личное время. Если уж мы затеяли социалистическое соревнование, то оно должно звать людей от просто добросовестного труда к трудовому порыву, от пунктуального выполнения своих обязанностей к творчеству, какому-то реальному росту…

Совещание зашушукалось. Вроде бы Коммунистическая партия в лице своих флотских политорганов так никогда не ставила и не ставит этот вопрос. А со слов адмирала Акимова он оказывается таким примитивно понятным всем и каждому, что даже удивительно: почему его никто не ставил раньше? Да и сам недавний начальник штаба Черноморского флота об этом заговорил здесь, в океане, на отдельно взятом океанографическом судне, а не на каком-нибудь общефлотском партийном активе. Почему? Хотя спросить об этом у адмирала никто из присутствующих не решился.

Потом мы увидели, что к предложению Акимова на судне отнеслись по-разному. К сожалению, нашлись и такие, кто не понял или не захотел понять, какие новые возможности использования социалистического соревнования открываются за предложением начальника экспедиции. Но те, кто видел в умной, тонкой, психологически выверенной работе с людьми главное условие результата в любом деле, сумели применить новые рекомендации. И от этого заметно выиграла творческая атмосфера в коллективе.

Походные будни шли своим чередом. И даже сознание того, что впереди ещё месяцы плавания, не оставляло возможности расслабиться хоть на денёк. Все лаборатории и посты работали беспрерывно, ходовая вахта неслась, понятно, круглосуточно. Воскресенье от всех прочих дней отличалось только тем, что утром не было доклада начальнику экспедиции в конференц-зале полным составом походного штаба, а по необходимости в это утро Акимову докладывали отдельные должностные лица в его адмиральском салоне. А ещё в воскресенье можно было перед обедом позагорать и искупаться в бассейне, который заполнялся забортной водой всего на два часа.

Самый же ожидаемый день в длительном плавании – банный. Он был днём отсчёта времени, проведённого в море и оставшегося до возвращения домой. И в дневники записывали, и между собой делились, особенно во второй половине похода: «До Севастополя осталось …надцать бань». И действительно, несколько минут горячего душа приносили желанный отдых, хороший заряд бодрости и попросту возвращали к нормальной цивилизованной жизни. К сожалению, случалось это только один раз в десять дней.

Многие неудобства корабельной жизни в дальнем походе связаны с ограниченностью запасов пресной воды. Чистая питьевая, которая закупается в очередном иностранном порту за «золотые рубли», используется только для приготовления пищи. На различные технические нужды идёт вода, которую «варят» корабельные опреснители. Но пользоваться такой водой тоже дорогое удовольствие: опреснители пожирают большое количество топлива, запас которого тоже лимитирован.

А что такое опреснённая вода? Известно примерно тридцать способов опреснения морской воды. В частности, пресную воду из солёной можно получать путём испарения или дистилляции, вымораживания, использования ионных процессов, экстракции и много ещё как. Однако все способы требуют одинаково больших энергозатрат. К примеру, производство одной тонны пресной воды на мощных береговых опреснителях способом дистилляции стоит примерно один доллар. С уменьшением же габаритов опреснителей для возможности их размещения на судне (а значит, и их мощности) стоимость опреснённой воды очень быстро растёт в обратной пропорции.

Быт в плавании – вещь далеко не второстепенная. Если о нём сказать, что от него зависит многое, значит ничего не сказать. От него зависит главным образом моральная атмосфера в коллективе, которая почти полностью решает успех или неуспех дела, а иногда и судьбы замкнутых в ограниченном пространстве моряков.

Конечно, возможности современных судов несравнимы с теми, которыми располагали моряки на шлюпах, бригах, клиперах. И всё же… Ну вот, скажем, у тебя есть возможность встать под горячий душ один раз в десять дней. А как поддерживать гигиену своего тела в течение этих десяти дней? А как держать в чистоте своё нижнее бельё? А как офицерам держать чистыми форменные кремовые рубашки, которые стираются намного труднее, чем белые? Попробуй появись в кают-компании в несвежей кремовой рубашке. Будешь изгнан с позором – такова вековая офицерская традиция корабельной службы.

Рядовой состав, у которого нет кремовых рубашек, а в качестве рабочей формы на корабле он носит так называемую робу – штаны и рубаху навыпуск из плотной кондовой ткани, – давно изобрёл для себя уникальную «стиральную машину». Когда корабль на ходу, моряк привязывает свою грязную робу к шкерту (конец тонкого троса или просто прочная верёвка. – Авт.) и выбрасывает её с кормы за борт в бурлящую кильватерную струю. Работающие винты корабля добросовестно исполняют роль барабана стиральной машины, и через пять минут роба, даже если она была испачкана машинным маслом, абсолютно чистая. Остаётся только прополоскать в пресной воде. Но иногда бывает, что вытаскивать, кроме шкерта, нечего. Чуть зазевался, и роба… досталась акуле.

А для кремовых рубашек офицеров тоже «изобрели» походную «стиральную машину». Она ещё проще, чем для матросской робы. Берём всего три компонента: обычное цинковое ведро, наполняем его наполовину пресной водой и насыпаем туда много-много стирального порошка. В этот суперконцентрированный раствор помещаем кремовую рубашку. Лучше сразу три, потому что ведро, как правило, в дефиците, за ним выстраивается очередь. Иногда его даже приходится «выкупать», понятно, за какую «валюту».

Рубашки помещаются в ведро не для того, чтобы их стирать. Этот удивительно не отстирываемый кремовый материал кто-то когда-то придумал специально для изощрённой пытки офицерского состава в длительном плавании. Три его руками, не три, отжимай, не отжимай – всё равно до полной чистоты не отстираешь. Поэтому рубашки оставляем в этом суперконцентрированном растворе ровно на трое суток. А на четвёртые ты достаёшь их уже из какого-то киселя, в который за эти трое суток превратился твой стиральный раствор. Достаёшь очень скользкими, но… чистыми. Остаётся только прополоскать. И будет тебе счастье, когда высушишь и погладишь. И из кают-компании тебя никто не шуганёт, и на командирский мостик можно подниматься уверенно (к примеру, я имел разрешение находиться на командирском мостике в любое время суток), и самому приятно…

Командам Беллинсгаузена и Лазарева приходилось решать проблемы иные, чем нам. Поскольку баню на парусниках устраивали только при заходе в попутный порт или на какой-нибудь остров, где есть пресная вода, капитан 2 ранга Беллинсгаузен велел служителям бельё менять два раза в неделю и строго следил, чтобы ленящийся часто стирать белье не надел одну и ту же рубаху дважды, «потому как чистота и опрятность много способствуют к сохранению здоровья». А чтобы бельё также стирать два раза в неделю, в среду и в пятницу варили только в одном котле к обеду горох, а вечером кашу с маслом, в другом согревали воду для стирки белья.

Койки положено было мыть два раза в месяц, самые шлюпы и палубу два раза в неделю под парусами, а на якоре ежедневно. Для просушки матросских кубриков и других внутренних помещений в них аккуратно разводили огонь, а когда погода позволяла, обедали и ужинали на верхней палубе – «чтобы в палубах не осталось сырых от кушанья паров и нечистоты». Каждый вечер с 18 до 20 часов в палубах не разрешалось находиться никому – в это время внутренние помещения проветривались.

Для поддержания чистоты рядовые члены экипажа снабжались за казенные деньги по установленной «Описи». К примеру, на одного человека полагалось: постель 1, подушка 1, одеяло 1, простыни 4; комплектов белья льняных 11, фланелевых 7, чулков шерстяных 8 пар; матросских мундиров и фуфаек суконных 4, брюк суконных 2, брюк летних фламскаго полотна 6, рабочих фуфаек канифасных 4, рабочих брюк канифасных 4, шинель серого сукна 1, шапок кожаных теплых 1, шляпа круглая 1; сапогов теплых с сукном внутри 1, сапогов холодных 2, башмаков – 4 пары 13 .

Любопытно, как описывает в своём дневнике распорядок дня и быт на шлюпе «Мирном» мичман П.М. Новосильский.

«2 сентября… (1819 г.) Здесь кстати сказать о нашей морской жизни и препровождении времени. День у нас разделялся на пять вахт, или очередей, а именно: 1-я вахта с полудня до 6 часов, 2-я с 6 часов до полуночи, 3-я с первого до пятого, 4-я с пятого до девятого и 5-я с девятого до полудня.

В 8 часов поутру мы собирались в кают-компанию пить чай. Тут рассказывались новости, если были какие на ночных вахтах. Новости эти были бы не очень понятны для не служивших в морской службе. В 10 часов делали солнечные наблюдения, по которым вычисляли время на шлюпе; сравнивая это время с хронометром, получалась долгота места. Перед полуднем все офицеры являлись на палубу брать секстанами полуденную высоту солнца. Особенный звон колокола “рында” возвещал полдень, после чего каждый спешил вычислять широту места шлюпа в полдень.

В час сходились к обеденному столу, не роскошному, но всегда хорошо приготовленному; капитан Лазарев обедал и пил чай вместе с нами. В кают-компании всякий занимался своим делом; при том у нас была довольно значительная библиотека русских и отчасти иностранных книг; мы наперед условились, кому какие взять книги. Карты решительно изгнаны были на нашем шлюпе – капитан Лазарев не мог терпеть их. Хороший вечер обыкновенно проводили на палубе. Тут начинались забавы матросов; иные, собравшись в кучу, пели песни, другие занимались гимнастическими играми, и день оканчивался приятно 14 ».

В «ревущих» и «неистовых»

На атлантическом маршруте наши пути с Беллинсгаузеном вновь немного разошлись. Мы, не сбавляя ход, направились в первый порт захода для пополнения запасов – Луанду. После заправки топливом и пресной водой в Анголе отряд вновь вернулся на нулевой меридиан и продолжил подниматься в Антарктику именно по нему – вдалеке от «наезженных морских дорог», куда, кроме редких кораблей науки, не забредает ни одно судно. Транспортникам – это лишние мили, поэтому делать им там нечего, а у рыбаков – давно освоенные уловные поля далеко от Гринвича. Но нам именно здесь важно было сделать съёмку рельефа морского дна и провести другие исследования.

Беллинсгаузен после захода на Тенерифе взял курс на Рио-де-Жанейро и пошёл намного западнее нулевого меридиана. Экватор он пересёк успешно, минуя безветренные широты, и через полтора месяца относительно спокойного плавания был уже в Рио. Здесь он задержался на довольно продолжительное время – 22 дня. Понимая, что перед броском в антарктическую неизвестность это крайний тёплый и удобный порт, начальник экспедиции основательно подлатал шлюпы, ещё раз более надёжно укрепил их подводную часть, дал командам вволю отдохнуть и, сколько возможно было, накормил их местным изобилием фруктов для защиты от смертельно опасной в плавании цинги. Ну и самое основное – отправляясь в неизвестность, сделал максимально возможный продуктовый запас. Вот что он записал по этому поводу в своём дневнике.

«20-го привезли на шлюпы все для дальнейшего нашего плавания, а именно: два быка, сорок больших свиней и двадцать поросят, несколько уток и кур; ром и сахарный песок, лимонов, тыквы, лук, чеснок и другую зелень, собственно для служителей потребную 15 ». После солнечного и сытного Рио-де-Жанейро Беллинсгаузен повёл шлюпы курсом строго на юг, в холодные и неизвестные широты. «Мы направили плавание на Юг к острову Георгия, теми путями, где Г. г. Лаперуз, Ванкувер и Колнет искали острова Гранде, обретенные в 1765-м году Антонием де Ларошем в широте южной 45 °. Место сего острова и поныне на картах переменяют 16 ».

Решительно настроившись на отчаянное исследовательское плавание, Беллинсгаузен на следующий день после этой записи положил «Восток» в дрейф и отправил на «Мирный» свой ялик за Лазаревым, его офицерами и священником. На «Востоке» был совершён молебен «о испрошении у Господа Бога благополучного и успешного окончания предлежащего плавания». После чего на случай расставания шлюпов или гибели «Востока» начальник экспедиции передал Лазареву всё причитающееся служителям «Мирного» жалованье, а также «порционные деньги», полученные Беллинсгаузеном в Адмиралтействе. Также лейтенанту Лазареву была дана подробная инструкция о том, как действовать, если непогода разлучит шлюпы в океане.

Отсюда начался антарктический период плавания шлюпов «Восток» и «Мирный» в южных полярных широтах. Запись об этом капитан 2 ранга Беллинсгаузен сделал в своём дневнике 25 ноября 1819 года.

За иллюминаторами ещё проплывало марево тропического зноя, за бортом резвились стаи дельфинов, над самой водой порхали похожие на ласточек летучие рыбки, а в лабораториях гидрометеорологического отряда уже начался анализ ледовой обстановки в Антарктике. Особое внимание было уделено району в точке открытия шестого континента первой русской экспедицией, куда мы должны были подойти. Этим занималась специально созданная группа, которая регулярно принимала и анализировала информацию советского регионального метеорологического центра в Антарктиде – антарктической станции «Молодёжная» и фотоснимки с метеорологических спутников Земли.

По первым полученным данным, проход в точку открытия Антарктиды был закрыт паковым льдом (многолетний морской лёд толщиной более 2 метров в виде обширных ледовых полей. – Авт.). Хотя при тщательном анализе космического снимка у самой кромки шельфового ледника можно было различить полынью. Пройдём по ней или нет? На этот вопрос ещё предстояло ответить, как метеорологам, так и самим командирам океанографических судов.

Новый 1983 год мы встречали в «ревущих» сороковых широтах. Очевидцами немало написано о невероятно жестоких штормах, которыми славятся эти широты Южного полушария. А мы в них вошли при удивительно тихой, солнечной погоде, но уже без тропической жары. Кстати, последний день года уходящего ознаменовался необычным для нас, жителей Северного полушария, явлением. В этот день мы проходили точку, над которой Солнце находилось прямо в зените – склонение на него было равно 90°. Странное, никогда до этого не испытываемое ощущение. Мир вокруг тебя становится каким-то плоским, почти нереальным, потому что нет теней…

В наступившем же 1983 году Солнце для нас стало проходить с востока на запад не с южной стороны, а с северной. Иными словами, если раньше оно светило нам навстречу, то сейчас – в корму. И вообще, внимание Солнцу сейчас уделялось особое. Потому что с каждым днём плавания мы подходили всё ближе и ближе к полюсу солнечной радиации, который находится в Антарктиде. Объясняется это многими условиями. Прежде всего тем, что средняя высота антарктического континента значительно превышает среднюю высоту самого большого и самого высокого материка – Евразии, – равную 960 метрам. Средняя высота Антарктиды составляет более двух километров. Это послужило реальным основанием ещё для одного метафорического названия ледового континента – материк за облаками.

Следовательно, солнечные лучи на пути к поверхности антарктического материка проходят через меньший слой воздуха. К тому же воздух здесь отличается исключительной прозрачностью – в нём нет взвесей, какими богата атмосфера над другими континентами. А рассеяние и поглощение солнечной радиации обусловлено в основном наличием в высоких слоях атмосферы земной пыли и других взвешенных частиц, вызванных активной деятельностью человека. Поэтому и над нашим континентом солнечная радиация различна. К примеру, над большими городами, где запылённость и задымленность атмосферы выше, радиация значительно меньше, чем вдали от этих городов.

Здесь срабатывает и другая зависимость. Подсчитано, что в летние для Южного полушария месяцы – декабре-январе-феврале – количество солнечного тепла, поступающего на поверхность Антарктиды, достигает 30 килокалорий на квадратный сантиметр в месяц. Нигде больше на поверхности Земного шара таких больших сумм месячной радиации не наблюдается. Антарктида получает солнечной энергии больше, чем, к примеру, Африка. Но Африка её поглощает и потому раскаляется. А голубой континент, круглый год покрытый снегами и льдами, большую часть поступающей солнечной энергии (по наблюдениям, до 90 процентов) отражает обратно в космическое пространство.

Эти характеристики имеют значение не только для белого материка. Являясь гигантским накопителем холода, именно этот естественный холодильник и есть основной регулятор климата на нашей планете. Он формирует климат через океанические течения, которые уносят в экваториальные и дальше в северные широты огромные массы воды антарктического циркумполярного течения. Это – течение шириной 900-1000 км вокруг Антарктиды, которое и образует основные границы Южного океана.

Далее океан формирует температурный режим материков через динамику воздушных масс. И мало кто знает, скажем, в Воронежской области или в Крыму, что работающие в Антарктиде метеорологи дают главный исходный материал для того, чтобы можно было узнать, каким будет урожай в текущем году на воронежских чернозёмах, или какой будет зима на Крымском полуострове.

…Недолго мы наслаждались необычно «бархатной» погодой сороковых широт. Скоро зашипел, запенился океан. Как бы предупреждая, что не всё коту масленица – уже вошли в «ревущие» сороковые, а за ними ещё «неистовые» пятидесятые. Однако «Адмирал Владимирский» и «Фаддей Беллинсгаузен» с открытым забралом шли в эту открытую пасть антарктической преисподней, не имея возможности свернуть с маршрута своих героических предков.

На судне стали по-деловому готовиться к сильным штормам и возможному обледенению. Последнее намного опаснее шторма. Обледенение может идти средними темпами – один сантиметр в течение часа на верхней палубе и всех надстройках, быстрыми – три сантиметра за час и очень быстрыми – свыше этого. Очень быстро обледенение идёт, как правило, при температуре воздуха ниже минус 8°С и скорости ветра свыше 15 метров в секунду. При таких условиях лёд нарастает так быстро, что экипаж, поднятый по авралу весь до последнего человека, выбиваясь из сил, не успевает скалывать лёд, и, когда центр тяжести судна смещается выше допустимого, судно делает оверкиль – одномоментно переворачивается вверх килем. Выжить в такой ситуации не удаётся никому…

Предвидя возможное обледенение во время плавания в Антарктике, руководители экспедиции позаботились о том, чтобы ещё в Севастополе для нас был изготовлен специальный инструмент для быстрого скалывания льда. А если такой инструмент есть, тогда уже с большей уверенностью можно было надеяться только на самих себя, свою силу и выносливость.

Не исключалась и другая опасность – встреча со «щенком». Дело в том, что для мореплавания в Антарктике опасны не столько айсберги, сколько эти самые «щенки». Айсберг, даже небольшой величины, чётко высвечивается на экране радиолокатора своей надводной частью или на экране гидролокатора своей подводной частью уже на значительном расстоянии. В конце концов, в светлое время суток его можно увидеть за много миль в бинокль. «Щенок», на сленге полярников, это отколовшаяся от айсберга мало возвышающаяся над водой многотонная глыба льда, не обнаруживаемая никакими приборами и в плохую погоду не видимая в бинокли. Встреча со «щенком» – это гарантированная пробоина в корпусе судна, особенно, если это судно не ледокол.

Поэтому уже при входе в сороковые широты у нас на «Владимирском» начались интенсивные тренировки по борьбе за живучесть. Вначале люди вздрагивали, когда по судну раздавался сигнал аварийной тревоги. Звучали колокола громкого боя и по общесудовой трансляции старший помощник командира капитан 3 ранга Александр Геннадьевич Кудинов возвещал: «Пробоина в районе двадцать третьего шпангоута! Ниже ватерлинии! Носовой аварийной партии приступить к заделыванию пробоины».

Матросы аварийных партий, возглавляемые старшим боцманом Владленом Павловичем Парфёновым и боцманом Николаем Паркаловым, сломя голову неслись в нос судна, на ходу прихватывая клинья, брусья, раздвижные упоры, кувалды – всё, что необходимо для заделывания пробоин. С нижних палуб доносились топот бегущих ног, громыхание аварийного инструмента, громкие команды, доклады и… соответствующий случаю военно-морской мат как признак того, что работы по заделыванию пробоины вступают в свою решающую фазу.

Но наступали моменты, когда мы в своих офицерских каютах переставали быть лишь свидетелями происходящего, а становились его участниками. Тогда команда старпома касалась каждого из нас независимо от времени суток: «…Членам экипажа и экспедиции четвёртой и пятой палуб покинуть помещения! В индивидуальных спасательных средствах прибыть на шлюпочную палубу! Занять свои штатные места в плавсредствах!» И мы с Родинкой за секунды облачались в свою рабочую форму, спасательные жилеты и мчались на шлюпочную палубу к своему штатному баркасу, который уже висел на кран-балках, готовый к спуску за борт, прыгали в него, занимая заранее отведённые каждому из нас индивидуальные места.

«Адмирал Владимирский» имел на своём борту три гидрографических катера, оборудованных довольно вместительными каютами, один рабочий катер открытого типа и четыре моторных баркаса, каждый из которых мог вместить до 50 человек. Кроме того, на шлюпочных палубах находились похожие на небольшие бочонки спасательные плоты. Чтобы их спустить на воду, не требовалось применяемых для других плавсредств кран-балок с электрическими лебёдками. Достаточно нажать на педаль, находящуюся под «бочонком», как он выстреливался за борт. Ещё находясь в воздухе, он, как грецкий орех, раскалывался напополам, при этом открывался клапан газового баллона, и за 30 секунд плоский плот вырастал до размеров маленького спасательного островка, на котором могли разместиться 12 человек.

К тому же каждому из нас был выдан пробковый нагрудник, который необходимо было всегда держать наготове. Такой нагрудник имеет специальный подголовник, не позволяющий за бортом в воде захлебнуться даже потерявшему сознание, и светящуюся лампочку с блоком питания для обнаружения ночью на поверхности моря. Кроме того, мы получили по сигнальному патрону и брикету пищевого концентрата, который мог поддерживать силы оказавшегося наедине с океаном человека почти две недели.

Наверное, так, как проходили наши учения, начиналось бы и реальное бедствие, случись судну получить пробоину от «щенка» или айсберга. Но пока это были только тренировки, которые проводились почти каждые сутки. Люди должны были научиться не просто выполнять команды, а действовать автоматически и максимально точно. Испытывая немалые физические и психологические нагрузки, никто не ныл. В отличие от плавания в средиземноморских или тропических широтах, здесь каждый особенно отчётливо понимал, что цена победы в этой борьбе за живучесть равна цене поражения – это жизнь судна и его экипажа, твоя собственная жизнь.

А поддерживать такое мобилизующее состояние помогали наши бывалые мореманы, которые делились своими невыдуманными историями каждый день после обеда на взлётно-посадочной палубе. Почему именно там? И почему только после обеда? Чтобы ответить на эти вопросы, надо поведать об одной морской традиции.

В длительном плавании возникает парадоксальная ситуация: человек устаёт не потому, что растрачивает физические силы, а наоборот – потому, что недостаточно нагружает свои мышцы. Физиологи подсчитали, что в замкнутом пространстве корабля моряк передвигается примерно в двадцать раз меньше, чем в нормальных условиях на суше. По этой причине у моряков появляются признаки гипокинезии: ухудшается внимание, развивается раздражительность, уменьшаются физическая сила и выносливость, наступают общая слабость и апатия.

Эти изменения через сорок-пятьдесят дней плавания мне пришлось ощутить самому и наблюдать в поведении соплавателей, о чём расскажу позже. Но чтобы подобного не происходило или хотя бы происходило не так заметно для себя и окружающих, надо заставлять себя двигаться как можно больше дополнительно к тому, чего от тебя требуют твои обязанности. И поэтому каждый день после обеда, во время положенного по корабельному распорядку дня послеобеденного отдыха, все свободные от вахт и работ, выбирая самые просторные на верхних палубах места, парами, втроём, вчетвером начинают ходить по кругу довольно быстрым шагом.

В зависимости от конструкции корабля на нём могут быть «большой круг», «средний» и «малый». Когда появляется усталость, шаг замедляется. И вот уже образуются отдельные группы беседующих. Во время таких прогулок, как правило, обсуждают все насущные корабельные проблемы, рассказывают разные байки, порой самые невероятные. И, конечно, – невыдуманные морские истории. Но особенно разрастается круг слушателей, когда кто-то из бывалых делится своим штормовым опытом. Есть же золотое правило: лучше учиться на опыте других, чем на своих ошибках.

Кстати, даже у меня, тогда ещё молодого капитан-лейтенанта, была такая история. Случилось это в Средиземном море во время февральского шторма при пересадке группы офицеров штаба Средиземноморской эскадры с тяжёлого авианесущего крейсера «Киев» на плавбазу «Виктор Котельников». С «Киева» спустили за борт штатный трап, по которому мы спускались до его нижней площадки, а потом, улучив момент, когда подпрыгивающий на высокой волне баркас находился ближе всего к трапу, просто очертя голову прыгали в опять начинающий низвергаться вниз баркас. Прыгали с одной-единственной надеждой, что там нас в любом положении поймают сильные руки матросов из команды баркаса…

А вот когда подошли к «Виктору Котельникову», то с его высокого борта нам предложили не штатный деревянный трап, а штормтрап (в переводе на понятный сухопутный язык – верёвочную лестницу). В этой ситуации первая опасность – волна может вдребезги разбить нашу деревянную лодку под названием «военно-морской баркас» о борт плавбазы. Чтобы этого не случилось, матросы должны своими отпорниками (длинный шест с металлическим крюком на конце) во время навала на борт корабля упереться в него и удержать баркас от удара. У нас, пассажиров, в это время была другая задача: лечь на пайолы (на дно баркаса) и крепко-крепко держаться за его банки (сиденья), чтобы при случившемся ударе о борт корабля тебя не выбросило за борт баркаса.

Оценивая такую экстремальную ситуацию, находившийся рядом со мной капитан 3 ранга решил проинструктировать менее опытного тогда ещё старшего лейтенанта: «…Когда наступит твоя очередь прыгать на штормтрап, помни о главном: на самой верхней точке подъёма баркаса на волне не просто хватайся за штормтрап, а постарайся подпрыгнуть, зацепиться за него как можно выше и при этом сразу поднять ноги, как будто ты на перекладине делаешь «склёпку»! Запоздаешь – планширем баркаса при ударе о борт корабля тебе обрубит ноги…».

Куда уж доходчивей. Я весь подобрался и с напряжением следил за капитаном 3 ранга, который выходил из баркаса первым. Он действительно очень ловко подпрыгнул при подъёме баркаса на волне, ухватился высоко над головой за штормтрап и сделал ту самую «склёпку». Но форменные офицерские брюки не выдержали такие вольные упражнения и разорвались по шву от ботинок до самых трусов. Опытный морской волк, не обращая внимания на произошедшее с его брюками, быстро поднялся на палубу плавбазы и, перегнувшись через борт, подхватил поднимаемый на шкерте с баркаса свой чемодан.

Чётко следуя инструкции капитана 3 ранга, я удачно проделал все его кульбиты, нисколько не заботясь о сохранности своих офицерских брюк, ибо такой пассаж не шёл ни в какое сравнение с возможностью лишиться ног. Но всё обошлось. И я на всю оставшуюся жизнь остался благодарен этому штабисту за такой преподанный урок. Тем более, уже находясь на борту «Виктора Котельникова», мы узнали, что во время этого шторма при пересадке офицеров штаба Черноморского флота с подошедшего из Севастополя транспорта на крейсер «Киев» во время удара катера о нижнюю площадку штатного трапа капитану 2 ранга обрубило обе ноги…

Шторм зримо набирал силу. Волны стали удлинёнными, с белыми барашками на гребнях. Океан начал «шипеть». Вскоре этот звук перешёл в характерный плеск, а затем послышался глухой рокочущий шум. Гребни волн стали срываться, образуя большие пенные буруны. Это значит, что за сравнительно короткое время сила шторма возросла с трёх до пяти баллов.

Ещё вчера утром мы получили с «Молодёжной» штормовое предупреждение. Но эпицентр двигавшегося с северо-запада циклона прошёл достаточно далеко от нас, поэтому «Адмирала Владимирского» лишь слегка покачало в его самых отдалённых периферийных областях. А сейчас нас догонял уже другой, ещё более мощный циклон. По расчётам метеорологов лейтенанта Александра Павлова и инженера Александра Кузьмина, к вечеру мы должны угодить как раз в его раскрытую пасть. На фотоснимках, получаемых с метеоспутников, вокруг нас виднелось ещё несколько кометоподобных изображений циклонов, с длинными, размытыми от страшных скоростей ветровыми шлейфами.

Дело в том, что мы вошли в область Мирового океана, где свирепствует наибольшее количество ураганов. Выражаясь языком специалистов, мы оказались на стрежне циклонов. Разгоняясь в тропических широтах и набирая по пути чудовищную силу, они стекаются сюда, чтобы выплеснуть всю свою энергию и закончить жизнь в студёной Антарктике.

Уже известно, что основным источником энергии для ураганов служит сам океан. Именно испарение воды с его тёплой поверхности поставляет эту самую энергию, необходимую для образования урагана. В процессе конденсации, когда насыщенный водяными парами воздух поднимается вверх и затем охлаждается, за короткое время и в небольшом пространстве высвобождается огромное количество скрытого тепла. Эта энергия разгоняет над океаном воздушные потоки до таких скоростей, когда ветер смешивает воду с воздухом, и, глядя с мостика на беснующуюся при девятибалльном шторме стихию, границу между морем и небом увидеть невозможно.

По судовой трансляции прозвучал твёрдый голос командира:

– Вниманию экипажа судна! Ожидается шторм до девяти баллов…

Давайте уточним. Сила ветра оценивается по 12-балльной шкале (шкала Бофорта), а состояние поверхности моря – по 9-балльной. Штормовым считается ветер 9 баллов, его скорость достигает 75-90 километров в час. Скорость 10-балльного ветра превышает 100 километров в час. Силе ветра в 11 баллов соответствует жестокий шторм, переходящий при 12 баллах в ураган. Аналогично оценивается и состояние поверхности моря. Зеркально гладкому морю соответствует нулевое деление шкалы, исключительному волнению, когда «небо сходится с водой», – 9 баллов.

На «Владимирском» уже все знали, что командир Панченко очень редко включает общесудовую трансляцию. А раз включил, значит, этот случай уже не рядовой:

– Осмотреться в помещениях. Особенно быть внимательным на камбузе и в раздаточных. Ещё раз проверить крепление по-штормовому имущества, принадлежностей, инструмента. Во избежание травм и несчастных случаев передвижение по судну – только при крайней необходимости. Выход на верхние палубы категорически запрещается.

Когда, ударившись об острый форштевень и затем взвалив огромное судно на свою могучую спину, под ним проходит ураганная волна, тысячетонная махина «Владимирского» срывается с её гребня и летит в образовавшуюся пустоту словно в пропасть. Тебе уже кажется, что твоё вместе с судном низвержение в океанскую бездну неостановимо. Но тут судно вдруг упирается в упругую сеть гигантского батута и начинает свой новый полёт, теперь уже вверх. В это время какая-то неведомая сила прижимает тебя к палубе с так, что ты не можешь сделать даже самый короткий шаг.

В апогее взлёта судно, почти полностью освободившись от объятий океана и на какие-то мгновения оставаясь наедине с небом и его ураганным ветром, начинает дрожать всем своим корпусом, как будто его бьёт какой-то всесильный озноб. А всё объясняется просто. В момент, когда судно больших размеров оказывается на гребне очень высокой штормовой волны, оголяются его винты, как бы повисая в воздухе. Не встречая больше сопротивления воды, они начинают раскручиваться с запредельной скоростью, что и сотрясает всю громадину судна. Известны множество случаев, когда нештатные запредельные обороты винтов приводили к расплавлению подшипников главной линии вала. После этого исход один: главную линию вала заклинивает, судно теряет ход без каких-либо шансов к его восстановлению, штормовой ветер в минуты разворачивает судно бортом к волне, кладёт на подветренный борт раз, второй, а с третьего – переворачивает…

Читая своего любимого писателя и, кстати, опытнейшего моряка Виктора Конецкого, жизнь прожившего на ходовых капитанских мостиках разных судов, наткнулся на такие строчки: «…За бортами уже не волны, а ведьмы несутся сквозь солёную мглу, старухи-ведьмы бельмами зыркают, космами машут, радугами перекидываются, завывают, завиваются; друг с дружкой наперегонки рванут, потом сцепятся, повалятся, опрокинутся, начнут друг из дружки клочья косм рвать, кусаются, бьются, в уродство, в смертоубийство пускаются. И вот так от горизонта до горизонта кишмя кишит припадочных старух, гонятся, валятся, слепые все от ненависти, злобой брызжут, мёртвыми когтями корабельную сталь рвут; повалят судно, и сразу сверху куча-мала…, а кораблик-то и очухается маленько, вырвется, отчихается, отплюётся, воздуха глотнёт, взметнётся на высоту – к чёрным тучам, которые в небесах по кругу несутся, сами себя за хвост укусить норовят. И увидишь весь океан с высоты – ни сердца в нём, ни души, ничего вообще человеческого, только холодная злоба… Рухнет судно обратно в адский котёл, в холодное кипение солёной смолы. Дыхнёт океан могильной тьмой, зайдутся ведьмы-волны сумасшедшим хохотом, бросят ссориться, начнут обниматься, друг через дружку прыгать и зарыдают вдруг – это, так и знай, не шторм уже, а ураган, который в баллах не измеришь и математикой не смоделируешь¹⁷». После этих строчек приходит сознание того, что ты всё это видишь, чувствуешь, понимаешь точно так же, как тебе об этом только что сказал просоленный моряк Конецкий. Только не можешь выразить свои чувства точно такими же словами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 35-36.

Вернуться

2

Там же. – С. 13.

Вернуться

3

Там же. – С. 18-19.

Вернуться

4

Далее все ссылки будут приводиться по этому изданию с указанием: Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая (или вторая). – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. Для облегчения восприятия текст оригинала воспроизводится в современной орфографии. Но даты сохранены по старому стилю XIX века (для перевода их по новому стилю необходимо прибавить 12 дней); все встречающиеся русские меры не переведены в метрические, однако рядом в скобках будет указана современная мера.

Вернуться

5

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 12.

Вернуться

6

Новосильский П.М. Южный полюс. Из записок бывшего морского офицера. – Санкт-Петербург: В типографии Эдуарда Ваймара, 1853. Цитируется по изданию под редакцией профессора Андреева А.И. Плавания шлюпов «Восток» и «Мирный» в Антарктику в 1819, 1820 и 1821 годах. – М.: Географгиз, 1949. – С. 98.

Вернуться

7

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 66, 74.

Вернуться

8

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 71.

Вернуться

9

Андреев А.И. Плавания шлюпов «Восток» и «Мирный» в Антарктику в 1819, 1820 и 1821 годах. – М.: Географгиз, 1949. – С. 76.

Вернуться

10

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 93.

Вернуться

11

Там же. – С. 92.

Вернуться

12

Там же. – С. 93.

Вернуться

13

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 11-12.

Вернуться

14

Новосильский П.М. Южный полюс. Из записок бывшего морского офицера. – Санкт-Петербург: В типографии Эдуарда Ваймара, 1853. Цитируется по изданию под редакцией профессора Андреева А.И. Плавания шлюпов «Восток» и «Мирный» в Антарктику в 1819, 1820 и 1821 годах. – М.: Географгиз, 1949. – С. 71-72.

Вернуться

15

Беллинсгаузен Ф.Ф. Двукратные изыскания… Часть первая. – Санкт-Петербург: Типография Ивана Глазунова, 1831. – С. 108.

Вернуться

16

Там же. – С. 110.

Вернуться

17

Конецкий В. Морские рассказы. – М.: Издательство АСТ, 2018. – С. 210.

Вернуться