Денис Передельский
Кристалл времени

Если б в мире жила

лишь бескрайности нить.

Если б мудрость могла

в безграничности жить.

В отрешении зла

протекала б судьба,

И отчаянья мгла

не настигла б меня.

Россия, 2005 год от Рождества Христова

Трудно сказать, когда именно в мою жизнь вошла любовь. Нет, скорее ворвалась, закружила в душе бешеным вихрем. Приподняла и опустила на мягкий цветочный ковер чувств. И я будто воспарил над самой землей, и передо мной кругом была она, она, она. А потом все окончилось. Исчезла любовь, померкло солнце, погиб я…

Превосходно помню тот день. Сумрачный, с утра серый и непроглядный, словно затянутый тугим воротником. Дождь так и не пошел, хотя низко нависшие тучи, казалось, гудели от переполнявшего их напряжения.

Вокруг были люди – обычные городские прохожие, сновавшие по улицам, погруженные в свои заботы, с мрачными, под стать погоде, лицами. Хмурые и озабоченные, стреляющие по встречному людскому потоку равнодушным взглядом. И я шел в этой живой, но, казалось, бездушной реке, одолеваемый своими думами, огражденный ими от окружающего мира. Шел, сжимая в руках небольшой газетный сверток, в котором – и кто бы только знал об этом, – возможно, таилась судьба всей земной цивилизации.

По пути мне попалось захудалое кафе. Посетителей внутри было немного. Всего несколько человек: один сидел на высоком стуле за барменской стойкой, уныло потягивая из пузатого бокала вздыбившееся желтоватой пенистой шапкой пиво и бездумно глядя в мерцающий экран небольшого телевизора, подвешенного на кронштейне в дальнем от входа углу. Иногда он перебрасывался парой слов с барменом, молодым нахмуренным парнем в ярко-бордовой, с вышитым золотом вензелем на левой стороне груди, форменной жилетке и неестественно белой, накрахмаленной и тщательно отутюженной рубашке. Парень педантично протирал вылизанные до блеска бокалы.

В глубине зала, скрытые скупым внутренним освещением, мешавшимся с сочившейся сквозь окна серой осенней вязью, угадывались в беспорядке разбросанные круглые столики, за несколькими из которых сидели люди. Пожилая парочка не проявила ко мне никакого интереса. Они сидели ближе других к входу, пили кофе из крохотных фаянсовых чашечек и о чем-то разговаривали, судя по мимике, резко и отрывисто.

Чуть дальше в одиночестве сидел какой-то старик странного, бродячего вида, непонятно каким образом сюда попавший. Перед ним на столике, на бумажной тарелке лежала наполовину съеденная сосиска, откусанный кончик которой утыкался в неровное желто-бурое пятно горчицы. Еще дальше курила, пуская к потолку густые клубы табачного дыма, молодая девица. В промежутках между затяжками она успевала совершить из стакана глоток джин-тоника. Вдоль дальней стены пестрели переливающимися зазывными огнями игровые автоматы, за одним из которых восседал юнец-подросток с длинными, спутанными патлами, азартно, но все же как-то безнадежно, звеневший мелочью. Вся эта картина в один миг уместилась в моем сознании, и, хотя внутри тревожно затянулся и ожил серебристым звоном колокольчик недоброго предчувствия, я все равно переступил порог заведения. В душе с утра скребли кошки, и потому страшно хотелось выпить и хотя бы ненадолго забыться.

Бармен встретил меня хмурым и неприветливым взглядом, будто я был старым и заклятым его врагом, и совсем изменился в лице, когда я попросил у него бокал пива. Казалось, мою просьбу он воспринял как личное оскорбление.

Пока парень наполнял бокал из старого потрепанного автомата, время от времени сливая набухавшую пену в пустой бокал, меня внимательно, ничуть не таясь, без всякого стеснения разглядывал тип, сидевший за стойкой. Не выдержав этого, я ответил ему взаимностью, уткнув в него не самый дружелюбный взгляд. Наглец от неожиданности икнул и расплылся в улыбке. Он был порядком пьян.

– Пиво у них сегодня ничего, – вяло пробормотал он, в доказательство своих слов совершив из кружки солидный глоток. – Как тебя зовут, приятель? Твое лицо мне кажется знакомым…

– Вряд ли мы раньше встречались, – недовольно отозвался я, расплачиваясь за пиво и фисташки. – Твою физиономию я бы точно запомнил.

– Ты меня оскорбляешь? – удивился мужчина, грозно и с вызовом передернув полными плечами под серым, легким пиджаком.

Он вообще отличался довольно плотным телосложением, и это совершенно не скрывал, хотя и не подчеркивал, неопрятный, местами измятый серый костюм, явно ему не шедший. Тип вел себя довольно расслабленно, но какая-то скрытая напряженность и сила все же чувствовалась в его движениях.

В мои планы ссора в захудалом кафе не входила, а потому я что-то пробурчал в ответ, взял свой бокал пива и устроился за столиком в дальнем углу. Свет сюда почти не доходил, и моя фигура терялась в полумраке. Зато мне открывался превосходный обзор: я держал под наблюдением все помещение кафе и входную дверь, в то время как меня почти никто не видел.

Время тянулось, словно резина. Без особого удовольствия я потягивал отвратительное на вкус пиво, в котором, несомненно, подавляющую часть составляла обычная водопроводная вода. В голове было тесно от густившихся там мыслей. Снова и снова прокручивал я в памяти внезапный, порядком встревоживший меня ночной звонок Радзиевского, а в ушах стоял, не умолкая, его отрывистый, явно взволнованный голос.

– Друг мой, немедленно приезжайте, – говорил он, не давая мне опомниться. – Не тяните ни минуты, промедление смерти подобно!

Ничего не понимая, с тяжелой со сна головой, я бросился вон из дома, забыв впопыхах надеть носки, в летних туфлях на босу ногу, и через час уже был у Радзиевского. Старик встретил меня в прихожей, открыв дверь прежде, чем я успел надавить на кнопку электрического звонка.

– Входите же, – нетерпеливо выкрикнул он, цепко хватая меня за руку и втягивая за собой внутрь.

Далее он повел себя более чем странно. Один внешний вид его наводил на вполне конкретные подозрения: истертый домашний халат, тапочки, взлохмаченные волосы, невообразимыми седыми космами торчащие в разные стороны, мечущийся, болезненно пылающий взгляд, рдеющие нездоровым багрянцем щеки… Но это для других Радзиевский слыл тихо помешанным, выжившим из ума бывшим директором оборонного завода. Для меня он всегда оставался, несомненно, умнейшим человеком, обладавшим на редкость пытливым и трезвым умом, сумевшим многого достичь в своей жизни. Поэтому я мог простить ему его потрепанный внешний вид, тем более что спешка, с которой он вынудил меня к нему приехать, не могла быть неоправданной.

Радзиевский усадил меня в кресло, а сам, не в силах унять обуревавшие его чувства, в крайнем волнении заходил по комнате.

– Уважаемый Дима, – скороговоркой сыпал он словами, ни разу не запнувшись, словно специально задолго до моего прихода репетировал свою речь. – Помните, я говорил вам об опасности, которую несут в себе мои исследования? Она огромна, а несколько часов тому назад я узнал, что теперь она и вполне реальна. Мне позвонил из Москвы мой старинный друг, академик Вяземский, тот самый, о котором я столько вам рассказывал. Десять лет мы вместе выстраивали теорию эфирного устройства вселенной, ставили опыты и эксперименты. И вот, около месяца назад, нам удалось доказать существование эфира, вернее, мне. Это величайшее открытие, поверьте! Я знаю, что окружающие считают меня полоумным стариком, не знающим, чем занять себя на пенсии. Пусть так и думают. Огласка мне не нужна… Вяземский сказал, что у него дома вечером провели обыск. Он сумел выскользнуть на веранду и позвонить мне. Следующий на очереди я, поскольку у Вяземского почти ничего нет. Основные исследования проводил я, у Вяземского работы и без этого хватает. Но речь не об этом. Я уже уничтожил все экспериментальные установки. Сжег записи. Теперь все хранится в моей голове. Но они могут добраться и до меня. Скорее всего, они уже на полпути сюда!

– О ком вы говорите? – в волнении выкрикнул я, невольно поддавшись волне обуревавших его эмоций.

– Я говорю о спецслужбах! – воскликнул Радзиевский. – Я говорю о тех, кто заинтересован в том, чтобы наши исследования не получили огласки. Открытие эфира само по себе величайшее открытие, а доказательство его существования способно в неделю перевернуть мир! Теперь вы понимаете, как важно, чтобы мои знания попали в нужные руки? Только вам я могу доверять. Вы уже два года ходите ко мне, терпеливо выслушиваете мои лекции, и в вашей голове обязательно должны были сохраниться негативы моих знаний. Передайте их тем, кто сумеет ими воспользоваться с благими намерениями. На всякий случай оставляю вам это.

С этими словами он протянул мне сверток, упакованный в обыкновенную газетную бумагу.

– Здесь самое главное, – грустно произнес он, точно навеки прощался с любимым и самым дорогим ребенком. – Все, что я успел создать. Пусть этот сверток хранится у вас, на всякий случай. Умоляю вас, передайте его Вяземскому или его сыновьям в случае, если меня не станет в живых.

– Ну что вы…

Старик отчаянно замахал руками.

– Если бы вы знали, насколько все серьезно, – перебил он меня. – Вот вам также и письмо. Вскройте его только в случае моей смерти. Там вы найдете адрес Вяземского и подробные инструкции. А теперь торжественно объявляю: молодой человек, на вас вся надежда!

Он заставил меня подняться из кресла и, привстав на цыпочки, отчего-то чмокнул меня в лоб. В глазах его засверкали слезы.

– Прощайте, друг мой…

Затем он буквально вытолкал меня из дома. Когда я уходил, в окнах погас свет.

Возможно, прислушайся я тогда к его словам, все могло бы сложиться иначе. Но дурман тяжелого ноябрьского сна все не отпускал меня, голова туго соображала после тяжелого рабочего дня. Словам Радзиевского я не придал большого значения, приняв все за очередное чудачество старика, к которым в городе давно все привыкли, и со спокойной душой отправился домой, досыпать. Сверток пролежал на моей тумбочке до самого утра…

– … угостите сигаретой! – скорее требовательно, чем просительно, заявила девица, так некстати вернувшая меня в мир реальности.

Я вздрогнул и уставился на нее ничего не понимающим взглядом. Прошло не менее минуты, прежде чем я понял, что передо мной склонилась, томно сложив полные малиновые губы, размалеванная девица из-за соседнего столика.

– Простите, я не курю…

– Тогда купи, – нагло потребовала она.

– Простите, но у меня совершенно нет настроения с вами знакомиться.

Девица обиделась, громко фыркнула и гордо повернулась ко мне задом. Следующей ее жертвой стал мужик в сером костюме, по-прежнему опиравшийся на барменскую стойку.

Оставшись в одиночестве, я вновь пустился в воспоминания…

О смерти Радзиевского я узнал на работе. Стоило мне только войти в редакцию, как меня огорошили вестью: бывший директор «Электрона» повесился! Я не мог в это поверить. Как, когда, почему?! Ведь только этой ночью, всего несколько часов назад мы мирно беседовали с ним у него дома, и он, хоть и был порядком встревожен, но вовсе не выглядел подавленным до такой степени, чтобы свести счеты с жизнью! Потом в памяти всплыл ночной разговор, и в душу полезли ужасающие подозрения.

На место происшествия мы прибыли вместе с фотографом. У скромного домика Радзиевского собралась тихо галдящая толпа. В основном, старушки, все и всегда узнающие раньше других. Говорили о том, что старик напился и повесился от белой горячки. Другие уверяли, что виной всему полный разрыв отношений с бывшей женой.

Мне не верилось ни в то, ни в другое. Но и верить в то, о чем предупреждал Радзиевский, было страшно.

В доме работала следственная бригада. Меня пропустили внутрь лишь по старой дружбе. В нашем маленьком городишке все друг друга знали, а журналист был и подавно личностью известной. К тому же с руководителем следственной бригады, капитаном Канатчиковым, меня связывала давняя дружба.

Заприметив меня, он издали кивнул и предложил выйти на воздух. Тело Радзиевского уже вынули из петли. Сейчас с ним возились медики.

Мы вышли на крыльцо. Ежась от задувавшего холодного и сырого ветра, Канатчиков, прикрываясь руками, прикурил. Затягиваясь, он то и дело коротко сплевывал под ноги и все повторял:

– Дело дрянь…

Лишь после второй сигареты мне удалось немного его разговорить.

– Сдается мне, не все чисто в этой истории, – опасливо поглядывая через плечо, прошептал он. – Федералы приехали, а это не к добру. Говорят, случайно тут оказались, решили помочь. Только я им не верю. Не похоже, чтобы случайно.

– Федералы?

– Да, те самые, из спецслужб. Двое их. Опасные люди. С ними просто рядом стоять невозможно: до глубины души мороз пробирает.

После Канатчиков присоединился к своим, а мне пришлось прождать на крыльце, пока они не закончат. Только когда унесли тело и были сняты все отпечатки, собраны все улики, нас с фотографом пустили внутрь.

– Самоубийство, – обронил, проходя мимо меня, Канатчиков. – Других версий нет.

Уже в доме я понял, что знал Канатчиков больше, чем сказал. Повесился Радзиевский в гостиной, сняв люстру и закрепив веревку на крюке в потолке. Она так и осталась болтаться, зияя смертельной, чудовищной петлей. Затем старик встал на стул и…

– Ты не встанешь на стул? – попросил фотограф. – Попозируй, со спины.

Я подставил опрокинутый стул под веревку и поднялся на него.

– Что за черт!

Несмотря на мой довольно высокий рост, я с трудом касался низа петли макушкой головы. Насколько я помнил, Радзиевский был ниже меня. Выходит, что в петлю он полез не сам.

– Эй, ты куда? – донесся мне в спину голос фотографа, но меня было уже не остановить. Я что было сил мчался домой.

Сверток, к великому моему облегчению, по-прежнему лежал на тумбочке. Там же лежал и обычный почтовый конверт, с быстрым почерком Радзиевского. Надпись на нем гласила: «Вскрыть только в случае моей смерти». Как желал бы я, чтобы этот случай никогда не наступил!

Но судьба распорядилась иначе. Старик, служивший потехой местным жителям, умер. Живы остались только его мысли. Но знал об этом только я. Один, во всем мире.

Сильно волнуясь, дрожащими пальцами я надорвал конверт. Внутри оказался простенький лист бумаги в клеточку, очевидно, вырванный из обыкновенной школьной тетради. Знакомый почерк больно резанул взгляд. Теперь уже в моих глазах выступили слезы, а буквы на бумаге заплясали в неудержимом танце.

«Дорогой Дима, – читал я, и мне будто наяву, слышался спокойный, поучительный голос Радзиевского. – Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Может, оно и к лучшему. Помните, я рассказывал вам о Кристалле Вселенной? Пожалуйста, напрягите память и вспомните все, о чем я тогда говорил. Освежить знания помогут документы из свертка. Обязательно их прочитайте. Отныне только два человека в мире знают о существовании Кристалла: вы и Вяземский. Вы должны сделать все возможное, чтобы эти знания не попали в злые руки. Найдите Вяземского. У него лаборатория в Кашповке, это в тридцати километрах от Москвы. Убедитесь, что за вами нет слежки. Не говорите с академиком по телефону. Ждите его по средам, с часу дня до трех, на проспекте Энтузиастов, на второй автобусной остановке. В руках держите сверток и четки, которые я подарил вам в прошлом году. Подчиняйтесь Вяземскому беспрекословно. В случае опасности уничтожьте сверток. Желаю удачи. Радзиевский».

Перечитав послание два раза, я снова всплакнул. В буфете нашлась початая бутылка водки. Небольшая доза спиртного пришлась как нельзя кстати. По крайней мере, она хорошенько прочистила мне мозги. Я вновь обрел способность здраво рассуждать. Радзиевский умер, и с этим нужно было смириться. Его уже не вернешь, как бы не было грустно. Впрочем, я сам удивлялся своим чувствам. Тяжело, когда из жизни уходит хорошо знакомый тебе человек. Мне всегда казалось, что Радзиевский не был мне особенно близок, и лишь его скоропостижная кончина позволила понять, что все земные обыденные и незаметные отношения гроша ломаного не стоят по сравнению с тем ценным, но теперь уже недостижимым, что теряешь после чьей-то смерти.

Поначалу я встречался с Радзиевским по работе, брал у него интервью, потом просто жалел старика, жившего в полном одиночестве. Когда у меня выдавалась свободная минутка, заглядывал к нему, всего-то пару раз в месяц. Но он очень ценил эти редкие свидания. С ним всегда было о чем поговорить. Рассказывать Радзиевский умел, а повидал в жизни он многое. Правда, в последнее время он все чаще скатывался к теме эфира, все твердил о том, что стоит на пороге величайшего открытия и скоро докажет всему научному миру, что старина Эйнштейн повел всю ученую братию по заведомо ложному пути.

Я верил и не верил ему. С одной стороны, о пресловутом эфире можно было прочитать в любом учебнике физики для средней школы. Эфиром ученая братия величала некую субстанцию, почти невидимую, но, возможно, составляющую все остальные известные и изученные человеком частицы. Ученый мир, вроде бы, признавал его существование, хотя никто и не представлял себе, что это такое. Постепенно слово «эфир» вошло во многие языки, означая нечто воздушное и неосязаемое, существующее только на словах. А Радзиевский утверждал, что сумел этот эфир пощупать руками.

Рассуждать об этом было бессмысленно. Углубляться в извилистые узкие коридоры научной мысли с моим гуманитарным образованием было просто глупо. Все равно я мало что в этом понимал. Но одно знал наверняка. Несчастный Радзиевский верил мне, как собственному сыну, и неслучайно доверил свой секрет. Поэтому было делом чести выполнить его последнюю просьбу. Тем более что она не казалась невыполнимой. Не было ничего сложного в том, чтобы съездить в Москву и встретиться с академиком Вяземским.

Не откладывая дело в долгий ящик, я прямо из дома позвонил главному редактору и взял недельный отпуск за свой счет. Потом начал собирать вещи. На календаре значилось третье ноября, вторник. Завтра среда, а Радзиевский велел дожидаться академика именно по средам. Если вечером я отправлюсь в Москву поездом, то уже в шесть утра буду в столице. До часа дня как-нибудь пережду, а потом отправлюсь в условленное место встречи. Надеюсь, Вяземский не заставит себя долго ждать.

Много вещей с собой я не брал. Сунул в карман куртки документы и деньги. Подумав, добавил к ним зубную щетку. Большего для однодневной поездки и не требовалось.

Опасался только одного. Меня смущало появление двух федералов, как назвал их Канатчиков. Дома у Радзиевского я мельком видел обоих. Капитан был прав. При взгляде на них мороз пробирал кожу. Чувствовалась в них неприкрытая враждебность и настороженность ко всему окружающему. В движениях читалась пружинистость выкидного ножа. С такими не забалуешь.

И только я вспомнил об этих типах, как в прихожей раздался долгий и тревожный звонок. Пока я раздумывал, открывать или нет, звонок всполошил, наверное, всех соседей.

На пороге стояли они. Такие разные и такие одинаковые на вид. Позже я понял, что было в них похожего. Нет, не одинаковые серые костюмы и черные плащи, а выражение их лиц. Холодное, непроницаемое, словно гранит, бездушное. Помню, как невольно содрогнулся я от мысли, что такие лица, должно быть, очень идут хладнокровным убийцам.

– Дмитрий Ремезов? – спросил тот, что был пониже.

– Я за него, – попробовал я отшутиться, но моя шутка не произвела на них никакого впечатления.

Тогда я просто утвердительно кивнул головой.

– Проходите.

Они оба важно вынули откуда-то из недр своих костюмов служебные удостоверения и в развернутом виде сунули мне под нос. Я только и успел прочитать, что значились они в каком-то грозном ведомстве, и отступил в сторону.

– Вы живете один? – снова спросил низкий, который был, судя по всему, главным в их тандеме.

– Нет, вместе с Талибом, – ответил я.

Коротышка вытаращился на меня так, будто я прямо у него на глазах изрыгнул пламя.

– С кем? – озадаченно переспросил он, напрягая извилины.

– С Талибом, – спокойно повторил я. – Это мой крыс. Он белый.

Клетка с крысенком, вернее, с взрослым, полным сил, крысом-альбиносом, стояла в углу комнаты, прямо на полу. Она была открыта. Я никогда не ограничивал Талиба в свободе передвижения. Он преспокойно разгуливал по всему дому, причем у него и мысли не возникало сбежать от меня. Наверное, я для него был таким же единственным другом, как и он для меня. Со стороны это, должно быть, выглядело довольно глупо. Трудно поверить в дружбу крысы и человека. Тем не менее, отношения между нами, скорее, напоминали искренние человеческие. По крайней мере, я мог поделиться с Талибом любыми проблемами, и был уверен в том, что он ничего не разболтает.

В данный момент Талиб где-то гулял, скорее всего, заполз под ванную. Он часто скрывался там, видимо, повинуясь древним инстинктам своего рода.

Тем временем, федералы обшарили цепкими, ничего не пропускающими взглядами всю мою квартиру. Жил я довольно скромно, как и живут обычно провинциальные холостяки. В моей квартире была только одна комната, всю обстановку которой составляли диван, тумбочка, кресло, небольшой журнальный столик, небольшой шкаф, забитый, в основном, книгами и телевизор. Кухня отличалась такой же скромностью: древний буфет с треснувшим стеклом, да исцарапанный стол с тремя табуретками.

– Вы хорошо знали Радзиевского? – неожиданно спросил коротышка.

Я пожал плечами.

– Иногда захаживал к нему, на чашечку чая, но не могу сказать, что знал его очень хорошо.

– Вам что-нибудь известно о его исследованиях? – его взгляд так и впился в меня.

Волнуясь и дрожа, как абитуриент на вступительном экзамене, но внешне стараясь оставаться спокойным, я ответил:

– Да, он как-то обмолвился, что умеет превращать воду в золото. Даже обещал показать, как это делает. Но так и не показал. Наверное, просто выдавал желаемое за действительное. Если бы он умел превращать воду в золото, то не жил бы так скромно.

– Больше он ни о чем не рассказывал? – не унимался коротышка.

Его партнер, верзила, во время допроса возвышался рядом с ним, грозно хмуря брови. У меня сложилось впечатление, что скажи коротышка ему «Фас!», как он незамедлительно бросился бы на меня и изорвал зубами в клочья. Мне стало страшно.

– Нет, больше Радзиевский ничего не рассказывал. Он вообще был человеком со странностями. Об этом весь город знает. А почему вы об этом спрашиваете? Вы думаете, что это было не самоубийство?

Коротышка вздрогнул. Впервые за время беседы он хоть как-то проявил свои чувства.

– Нет, с чего вы взяли?

– Просто обычно в подобных случаях представители закона не посещают возможных свидетелей с расспросами.

– Так поступают только местные представители власти, – презрительно заметил коротышка. – Мы обязаны проверить все. А что это у вас за сверток?

Я похолодел, когда его взгляд уткнулся в сверток Радзиевского, который так и остался лежать на тумбочке.

– Это газеты, – нашелся я. – Кое-какие старые мои заметки. Сегодня захватил с работы.

– Можно взглянуть?

– Пожалуйста, – простое слово, которое я произносил несметное количество раз в жизни, едва не вывернуло мне язык, неожиданно отказавшийся повиноваться.

Коротышка подошел к тумбочке и взял сверток в руки. Он был небольшим, плотно свернутым в старую газету. Сверху как раз выделялась моя фамилия под какой-то заметкой. Сверток был перетянут суровой ниткой. Повертев в руках, коротышка положил его на место, чем спас меня от преждевременного инфаркта. Вряд ли мое сердце выдержало бы, если б он начал разворачивать сверток.

– В ближайшее время вы никуда не собираетесь уезжать? – как чувствовал, спросил напоследок коротышка.

В комнате не было ни малейших следов приготовления к отъезду. Значит, он просто забрасывал удочку. Но я был не так прост.

– Нет, никуда. Разве что совершу прогулку за город. Неплохо было бы немного развеяться после случившегося.

Мой ответ, казалось, удовлетворил коротышку. С задумчивым видом он машинально кивнул, и, прихватив с собой верзилу, потопал в прихожую.

– Если все же надумаете куда-нибудь поехать, сообщите об этом в милицию, – потребовал коротышка. – Дело еще не закрыто.

Они ушли, оставив меня в мрачных раздумьях. Впрочем, теперь сомнений не осталось. Я должен был ехать в Москву!

Тем же вечером, тайком, прячась от прохожих за осыпавшимися ветвями придорожного кустарника, я пробрался на вокзал. Покупать билет в кассе не рискнул. Дождался, пока проходящий поезд не остановится, и нырнул в ближайший вагон. Договориться с проводником не составило большого труда. Пять минут спустя я уже ехал в купе в столицу…

Я и не заметил, как бокал опустел. Пиво закончилось так же быстро, как пролетает долгожданный летний отпуск. Но повторять заказ я не решился.

– Что-нибудь еще?

Я поднял взгляд. У моего столика, некрасиво двигая челюстями и пережевывая жвачку, нетерпеливо топталась с ноги на ногу официантка с каким-то помятым лицом. Неизвестно, откуда она взялась. В ее руках волновался засаленный блокнот.

– У вас можно покушать? – спросил я.

– Только закусить, – истерично хохотнула она. – Могу предложить сосиски, картофель фри, куриные крылышки, салат из морской капусты…

Прерывая бурный словесный поток, я попросил салат и сосиски. Цены на картофель здесь были сверхвысокими, ибо везли его отчего-то из-за границы, а куры-гриль (я знал это по опыту) скорее напоминали недоношенных зародышей, чем то, чем они обязаны были быть.

Официантка принесла заказ, на всякий случай поставила передо мной пепельницу и улыбнулась. Очевидно, какое-то впечатление я все же на нее произвел…

Всю ночь я не спал. При тусклом освещении купейного светильника распечатал сверток и читал, читал, читал. Передо мной выплясывали непонятными загогулинами витиеватые формулы, давили на мозг заумные определения, но кое-что мне все же удалось понять. Во мне крепла уверенность в правоте Радзиевского. Его исследования в самом деле могли перевернуть мир. Даже моего узкого, ограничивающегося школьным курсом, образования хватило для того, чтобы понять всю выгоду этого открытия. Одинокий полоумный старик предлагал миру бесценный подарок. Он хотел подарить человечеству неиссякаемый источник энергии!

Оторвавшись от чтения, я закрыл глаза и закружился в вихре фантазий. Энергия, движущая сила всего сущего… Истинное наполнение мира… Животворная длань… Ах, сколько эпитетов вертелось на языке, но один так и рвался наружу. Всемогущество! Вот что предлагал Радзиевский человечеству. Неиссякаемая энергия способна была дать человеку все, о чем до этого он мог только мечтать. Она могла одарить человека такой силой, что межзвездные полеты превратились бы в сущий пустяк, природные катастрофы потеряли бы всякий смысл, а человек перестал бы тратить основную часть жизни на физический, рабский труд и мог бы целиком и полностью сосредоточиться на силе мысли. Но…

Всемогущество – коварная вещь! Это редкий по силе наркотик, устоять против соблазна которым невероятно сложно. Как почувствует себя человек, когда в его руки внезапно свалится нечто, дающее ему превосходство над остальными? Радзиевский был человеком увлеченным, и потому его можно понять. Но окажись на его месте другой, менее альтруистичный индивид? Неиссякаемая энергия… С ее помощью можно завоевать мир…

От одной этой мысли я невольно поежился. Будь у Гитлера нечто похожее на то, что открыл Радзиевский, кто знает, чем окончилась бы война…

Ночь до Москвы пролетела незаметно. Все меньше нравилась мне история, в которую я влип по воле покойного ученого. И не отпускали тревожные предчувствия. Что-то подсказывало мне, что все окажется далеко не так просто, как я предполагал. И предчувствия не обманули…

До назначенного срока оставалось больше часа. Времени было достаточно для того, чтобы выпить еще кружечку пива. Я подозвал официантку, сделал заказ и, спросив, где находиться санузел, ушел освежиться. Когда вернулся, пиво уже дожидалось меня на столе. Опустевшие тарелки из-под салата и сосисок, напротив, с него исчезли.

Устроившись на стуле, я заметил, что под бокалом лежит какая-то бумажка. С гулко бьющимся сердцем, незаметно от других стащил ее со стола, развернул и украдкой прочитал: «Вам угрожает опасность. Не ходите на встречу». Сердце сжалось и все похолодело внутри, когда я перечитал эти строки. Кто-то следит за мной? Кто-то знает, зачем я тут? Но ведь это невозможно! Знать об этом могли только я и Радзиевский. Но последний уже второй день, как умер. А я… я никому не говорил о своих планах.

Судорожно схватив бокал, я торопливо, мелкими глотками стал поглощать пиво, совершенно не обращая внимания на его отвратительный вкус. Более всего меня в эту минуту интересовало, кто мог подложить эту записку. Тайком я обвел взглядом все помещение. Изменений за время моего отсутствия не произошло никаких. Все те же клиенты, казалось, даже позы не сменившие. Тогда кто, если не они? Официантка?

Вон она, стоит у стойки, о чем-то беседует с барменом. Все также глупо жует жвачку. На лице ни грамма интеллекта, только пуд дешевой косметики. Сама написать такое она явно не могла. Ее попросили передать записку? Возможно, но опять же, кто? Тот, кто находится за пределами кафе! За мной следили снаружи!

Сунув записку в карман, я отодвинул недопитое пиво в сторону и вышел из кафе. Мне показалось, что в мою спину при этом впились взгляды всех посетителей.

Погода оставалась хмурой. Давило небо, угнетающей серостью отражаясь в каменных коробках высоченных домов. В лицо летела омерзительная мересь, мельчайшими капельками покрывая кожу, задувал легкий, пронизывающий ветерок.

Подняв воротник, я зашагал к месту встречи. Записка лишь распалила мое любопытство, и в этом проявлялся и профессиональный интерес. Как журналист, я не раз встревал во всякие темные истории.

На остановке теснился народ. Люди жались друг к другу, пытаясь залезть под сводчатый полукруглый козырек, будто там могло быть теплее. Я устроился рядом. Сверток сунул подмышку, вынул из кармана четки и начал методично перебирать их озябшей, посиневшей от холода рукой.

Время шло. К остановке один за другим подходили автобусы, троллейбусы, маршрутное такси. Люди вливались в общественный транспорт потоками и вываливались из него гроздьями. Скоро я стал единственным, кто стоял тут так долго.

Потом из толпы приехавших на очередном автобусе неожиданно вынырнул высокий старик с аккуратной, клинышком постриженной, серебристо-седой бородкой, в каракулевой шапке-пилотке и со старым, потертым портфелем в руке. Он подлетел ко мне, схватил под локоть, и, не успел я опомниться, потащил за собой.

– Не оборачивайтесь, за нами может быть слежка, – шептал он мне на ухо. – За углом метро. Смешаемся с толпой, и там вы передадите мне сверток.

После этого он также неожиданно отстал от меня и полетел вперед уверенными размашистыми шагами. Я едва поспевал за ним, опасаясь потерять его из виду. Настораживало лишь то, что для академика, пусть даже давно живущего в Москве и обладающего всемирно известным именем, он выглядел чересчур идеально. Именно так, как представляют себе профессоров и академиков обыкновенные люди по фильмам и книгам. Идеальный образчик, что и говорить. Я шел за ним, дивясь своему наблюдению, и невольно вспоминал Радзиевского. Тот не обладал звучным научным титулом, но, несомненно, был ученым. Внешний облик его был далек от того идеала, который гордо и стремительно вышагивал передо мной.

В метро я нагнал его. Почти одновременно миновали мы турникет и подошли к эскалатору. Он встал на ступени чуть впереди меня, спокойно опираясь рукой на резиновые поручни. За все время академик ни разу не обернулся, демонстрируя также образчик конспирации.

Внизу мы терпеливо дождались поезда, застыв друг подле друга, как каменные изваяния, и только когда с нарастающим гулом из туннеля вынырнула хищная голова электрички, академик сделал шаг в мою сторону. Смешавшись с хлынувшей в вагоны толпой, мы окончательно сблизились, и я передал сверток академику. На следующей остановке он вышел, а я поехал дальше.

Тревожные мысли переполняли меня. С одной стороны, все прошло благополучно. Академик в первый же день явился на место встречи, не стал волновать меня расспросами, а сделал все очень быстро и расчетливо. С другой стороны, это меня и пугало. К тому же, внутри гнездилась и обида. Ведь сколько я пережил, сколько сделал для того, чтобы заветный сверток дошел до адресата. Было бы справедливым, если б академик хотя бы сообщил мне о дальнейших планах. А так из героя-спасителя мира я неожиданно превратился в заурядного курьера.

Кто-то толкнул меня раз, другой, и я с удивлением почувствовал в своей ладони клочок бумаги. Огляделся по сторонам. Одни непроницаемые лица, люди жмутся друг к другу, пробиваются к выходу. Кто из них вложил мне в руку очередную записку?

С огромным трудом я дождался остановки и буквально выбежал из вагона. На станции нашел свободную скамью, сел на нее и развернул бумажку. На сей раз вместо послания был начертан один только адрес.

Не теряя времени, я нырнул в следующую электричку. Послание заинтриговало меня. Кто-то явно вел со мной игру, пока непонятную, но стоившую того, чтобы принять ее условия.

Выйдя из метро, я долго плутал по как две капли воды похожим друг на друга улочкам, пока не отыскал необходимый мне двор. Подъезд нашел без особого труда. Еще издали в глаза бросилась толпа зевак, плотно обступившая карету «скорой помощи».

Я подошел ближе.

– Что произошло?

– Да говорят, человек из окна выпал, – охотно поделилась со мной невысокая, плотная женщина неопределенных лет, с удовольствием что-то жевавшая. – Не то сам бросился, не то несчастный случай…

Помимо скорой, у подъезда стояла и милицейская машина. Несколько человек в форме и в штатском стервятниками хищно кружили вокруг сиротливо лежавшего на асфальте безжизненного тела, из-под которого, густо разливаясь по темному от влаги дорожному покрытию, сочилась бордовая кровь.

Потом все обмерили, очертили мелом мертвое тело и отдали его на откуп санитарам. Те обыденно упаковали труп в черный, непроницаемый мешок и погрузили в машину.

– А что за человек? – спросил я.

– Вяземский, – шепнула в ответ женщина. – Важный человек был, академик.

В который раз за день я почувствовал, что ноги отказываются подчиняться мне. Человек, которого на моих глазах погрузили в «скорую» и отправили в морг, ни в коей мере не напоминал того академика, которому чуть ранее в метро я отдал сверток. Кто же из них настоящий? Логика событий подсказывала, что настоящий академик, должно быть, мертв. Так кому же, в таком случае, я отдал сверток?

Совершенно раздавленный обрушившимся на меня новым открытием, я медленно и бесцельно брел по сырым московским улицам. Они больше не угнетали меня своей колоссальностью, шумом и движением. От всего этого далек был я мыслями, и думал совершенно об ином. Так странно начавшаяся история спустя всего какие-то сутки запуталась окончательно. Теперь я уже чувствовал себя не курьером, а ощущал пешкой в чьей-то крупной игре. Опыт подсказывал мне, что пешки долго не живут. Рано или поздно они оказываются биты. Если только не пробиваются в королевы.

Федералы, записки, лже-академик – все это было, несомненно, неспроста. Кто-то следил за мной, знал обо всех моих передвижениях, предугадывал шаги…

Пару часов спустя начали сгущаться сумерки. Передо мной остро встала проблема ночлега. Большими средствами я не располагал, но номер в скромном отеле мог снять на несколько дней. Мог и уехать, благо в нужном направлении проходящих поездов всегда хватало. Но что-то подсказывало мне, что из столицы пока уезжать нельзя. Возможно, со мной говорил древний инстинкт самосохранения?

Найти подходящую гостиницу не составило большого труда. Я приветливо улыбнулся девушке-администратору, она одарила меня в ответ восхитительной белозубой улыбкой и потребовала паспорт. Когда все бумажные формальности были улажены, я заплатил вперед, выслушал череду отдающих казенщиной доброжелательных фраз и отправился в свой номер. Он располагался на четвертом этаже, на привычном для меня, человека из провинции, уровне. Конечно, деньги, которые я за него заплатил, оправдывались только тем обстоятельством, что номер находился в Москве. Всего одна комнатка, такая же миниатюрная, как и в моей квартире. Полутора спальная кровать с невообразимой картиной над изголовьем. Какой-то всполошенный всадник с выпученными то ли от ужаса, то ли от удивления глазами, вздыбив страдающего рахитом коня, тщетно пытался пронзить копьем чахоточное существо, которое с большой натяжкой можно было назвать змеем. Скорее, это была исхудавшая ящерица, испускающая последний вздох от голода. Так или иначе, но и картина, видимо, была включена в общий счет, а посему ничего не оставалось делать, как продолжать любоваться ею.

Напротив кровати на большой тумбе, выполнявшей также функции комода и трюмо, стоял старенький телевизор, наверняка, черно-белый. Я побоялся его включать, заметив оголенные провода у самого штекера. Единственное окно выходило прямо на улицу. Подо мной бурным нескончаемым потоком проносились автомобили, невольно вызывая мысль, что все они нарочно стремятся проехать именно под моим окном. Единственное, чему я порадовался от души, так это тому, что в моем номере имелся собственный санузел. Из комнаты в ванную вела смежная дверь. В ванной я аккуратно выложил из карманов зубную щетку и пасту, а также три одноразовых бритвенных станка, приобретенных по пути.

Оглядев в зеркало свое отражение, я недовольно поморщился. К вечеру на лице ярко выступили следы прошедших переживаний, темная щетина неприлично густо покрывала щеки. Сбрызнув зеркало горстью воды, я решил незамедлительно привести себя в порядок, а потом спуститься вниз, перекусить, а заодно осмотреться.

Умывшись и побрившись, я вернулся в комнату и остолбенел. Прямо на кровати белел стандартный лист бумаги. Сердце ухнуло в пятки. Неужели опять записка? Взгляд мой метнулся в сторону двери. Ключ, который я, уходя бриться, предусмотрительно повернул и оставил в замке, спокойно торчал из замочной скважины. Значит, без моего ведома войти в номер никто не мог. Тогда каким образом на кровати оказался лист бумаги? Я совершенно отчетливо помнил, что еще десять минут назад его там и в помине не было.

На цыпочках я прокрался к двери, приложил к ней ухо и прислушался. В коридоре стыла тишина. Я даже дыхание затаил и прижал к груди руку, чтобы заглушить порывистое биение сердца. Но снаружи по-прежнему не доносилось ни звука. Тогда я осторожно повернул ключ еще на один оборот и также, на цыпочках, вернулся к кровати. Сверху лист был девственно чист. Он слепил глаза своей непостижимой белизной. Но это не означало, что на обратной стороне он был точно таким же.

Когда я перевернул лист, то сразу убедился в своей правоте. На кровати меня поджидала очередная записка. Все тот же почерк, но теперь более крупный и ровный, будто писали в более спокойной обстановке, гласил: «Милый друг! Вы поступили правильно. Не оставляйте поиски. Добейтесь правды. Не дайте им погубить мир!»

Перечитав письмо несколько раз, я озадаченно хмыкнул, присел на кровать и задумался. Речевой стиль показался мне очень знакомым. В другой ситуации я нисколько не сомневался бы, что записку писал Радзиевский. Но он умер, и не мог этого написать. Посему выходило, что кто-то намеренно подстраивается под его стиль. Но с какой целью? Напугать меня или, на худой конец, свести с ума? Возможно и так. По крайней мере, радовало то, что моим невидимым преследователям не пришла еще в голову мысль просто укокошить меня.

Вдумавшись в смысл начертанных на листе слов, я так и не пришел к однозначному выводу: короткие фразы, жаркий призыв к действию, но к какому? Против кого и за кого? Какие поиски я не должен оставлять, если я еще ничего и не искал. Какую правду должен искать, и кому должен помешать погубить мир? Все это, по меньшей мере, было непонятно. В какой-то миг я прозрел, думая, что все это не более чем чей-то глупый розыгрыш, и кинулся искать по всему номеру скрытые камеры. Никаких камер не нашел, но это ничего не значило. Они могли быть вмонтированы в телевизор, зеркало, картину… Снедаемый тревожными подозрениями, я внезапно почувствовал себя голым и, скинув с кровати покрывало, накинул его на трюмо, заодно накрыв и телевизор. Картину просто перевернул к стене. Затем тщательно зашторил гардины, отключил телефон и обшарил люстру, забравшись на стул. Только после этого немного успокоился и получил возможность подумать в более спокойной обстановке.

Но, как назло, ни одна дельная мысль не приходила в голову. Сказывалась окружающая обстановка, и мой пустой, начинавший угрюмо ворчать, желудок.

«Завтра же уеду отсюда!» – твердо решил я, и вышел из номера. Внизу справился у администратора, где можно поужинать и есть ли поблизости Интернет-кафе. Оказалось, что в гостинице вполне можно совместить первое со вторым. Интернет-кафе располагалось прямо в фойе, а заказ из ресторана могли принести прямо туда. Идея показалась мне неплохой, и я отправился в кафе. Сеанс обошелся дороговато, но беречь деньги теперь не было никакого смысла.

Устроившись в отдельном кабинетике за современным компьютером, я дождался, пока не принесут из ресторана легкий ужин, состоявший из растительного салата, пары яиц и чашечки кофе, и погрузился в виртуальный мир. С помощью поисковой системы без труда отыскал сорок две тысячи пятьсот шестьдесят восемь упоминаний о разных Вяземских. Отмел второстепенные сайты, остановившись только на известных личностях. Ученых Вяземских оказалось не так уж и много. Всего пятеро, причем двое действующих. Я свел их в одном окне и принялся за сравнение. Ни один из Вяземских-академиков, моих современников, не походил на того идеального ученого, утащившего у меня сверток в метро. С экрана компьютера взирали два совершенно непохожих друг на друга человека. Один лысый, обрюзгший, со скучающим взглядом, биолог, явно был не тем, кого я искал. Второй глядел на мир мрачно и цепко, из-под низко сведенных к переносице бровей, напоминающий горного орла, в том числе и своим хищным, с горбинкой, заостренным носом. Его худое лицо заканчивалось удлиненным острым подбородком, рот выделялся кратким узким дефисом, а выпирающие скулы придавали ему весьма жесткий вид. Мне даже стало не по себе от его проницательного взгляда, будто не фотография была передо мной, а стоял живой человек.

Информации об академике набралось немного, всего на страничку. Краткая биография, опубликованные труды, звания и регалии. Единственной зацепкой стал его домашний адрес и номер телефона, которые я обнаружил на семейном сайте Вяземских. Сам академик, по-видимому, не имел к сайту никакого отношения. Скорее всего, своей страничкой в Интернете обзавелся один из трех его сыновей, да и оставил ненароком адрес.

Едва успел я распечатать заинтересовавшую меня информацию на принтере, как вдруг с сайтом Вяземских начало твориться что-то странное. Сначала изображение задрожало, потом вдруг поплыло по экрану, взорвалось и погасло. На меня вместо портрета академика вылупился мертвецкий череп с пылающими огнем глазницами, повисший в самом центре экрана на темном фоне.

Покрывшись испариной, я вызвал оператора зала. Тот, узрев на экране череп, едва не рухнул в обморок. Взъерошив руками волосы на голове, он простонал, что компьютер поразил какой-то новый, неизвестный вирус, не прекращая при этом уверять, что хозяин его непременно за это «замочит». Мне стало жаль парня. Я сунул ему в руку сторублевую купюру и оставил нетронутый кофе. Большего для спасения бедняги сделать не мог.

В номере я вновь закрылся изнутри, внимательнейшим образом осмотрелся, отыскивая следы чужого присутствия, ничего не нашел и улегся на кровать. Развернул прихваченную с собой компьютерную распечатку и погрузился в ее изучение. Данные оказались весьма ценными. Во-первых, выяснилось, что это был именно тот Вяземский, которого я искал. Прописка его в точности совпадала с тем адресом, что значился в адресованной мне записке. Да, тот самый адрес, где произошел несчастный случай. Выходит, зеваки не обманули, утверждая, что из окна выпал именно Вяземский. Но это подтверждало самые худшие мои опасения. По всему выходило, что проводимые в домашних условиях исследования в области эфира уже успели всколыхнуть невидимые простым смертным силы. Где-то вокруг, в том мире, о существовании которого рядовому обывателю можно было только догадываться, потихоньку раскручивался маховик необъявленной войны. Только непонятно было, кто с кем воюет. Лично я пока строго придерживался нейтралитета. Два моих союзника уже отправились в мир иной, и это было веским доводом в пользу такого решения.

Я отлично сознавал, что долго оставаться в стороне мне просто не позволят. Если пока все ограничивается кратким контактом и чьими-то записками, то в один прекрасный миг все может резко измениться. Оставалось надеяться только на то, что я еще долго буду необходим этим неведомым силам. В том, что пока я им необходим, не было сомнений. Если бы по-настоящему мешал, от меня давно избавились бы. Тем более что и удобных для этого случаев было немало. К примеру, на станции метро. Что стоило липовому академику «случайно» столкнуть меня под поезд?

Во-вторых, сын Вяземского Михаил во всех подробностях описал местоположение семейной научной лаборатории, расположенной в загородной Кашповке, о которой упоминал и Радзиевский. Там, видно, и вела семья ученых свои исследования. Теперь в Кашповке таилась, возможно, отгадка всего ребуса. А может, ожидали даже союзники. В любом случае, не помешало бы ни то, ни другое. Ободренный такими мыслями, я заснул, так и не раздевшись.

Проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. С трудом разлепил глаза и огляделся. Никого. Что за чертовщина? Я же явно чувствовал, как кто-то теребит меня за плечо.

Электронный будильник на тумбочке высвечивал полпятого утра. В окно сквозь штору сочился, то ярко вспыхивая, то затихая, искусственный неоновый свет уличной рекламы, но в целом, над землей еще царила глухая ночь. Недовольно поворчав, я перевернулся на другой бок с твердым намерением продолжить прерванный сон. И тут раздался легкий скрип. Сон с меня как рукой сняло. Я вздрогнул и насторожился. Кто-то подошел к моей двери. Было хорошо слышно, как в ней тихо щелкнул и повернулся ключ. Холодок пробежал по спине, когда я понял, что кто-то отпирает мою дверь!

Чувствуя, как страх комком встал в горле, я неслышно вскочил на ноги и приблизился к двери. Прижался к стене всем телом, дрожа и стараясь угадать, что делает там, за дверью, ночной визитер. В голове пронеслась спасительная мысль о том, что это всего лишь мелкий гостиничный воришка. Если бы это было так, я бы сам впустил его, отдал бы деньги и расцеловал. Но воришка не стал бы вламываться в номер, где находится постоялец, дождался бы моего ухода.

Ключ повернулся еще раз и упал на пол, глухо ударившись о ковер. Я быстро присел и, пошарив в темноте руками, нащупал ключ. Потом снова выпрямился, дождался, пока откроется дверь и в нее скользнет незваный гость. Только он переступил порог, как я прыгнул на него и со всего маху рубанул ребром ладони по шее. Я никогда не занимался боевыми искусствами, не посещал секции карате или дзюдо, но в армии служил и, в случае чего, всегда мог постоять за себя. А здесь, видимо, страх прибавил мне сил, и удар у меня получился что надо. Он пришелся по шейным позвонкам и вскользь прошел вдоль уха. Мой противник, не ожидавший нападения сзади, глухо охнул и тяжело повалился на пол. Я включил свет и сам охнул, от удивления. Передо мной на ковре растянулся мужик в сером костюме, которого я повстречал днем в кафе. Только тогда он казался мертвецки пьяным, а сейчас от него не чувствовалось даже запаха алкоголя.

Мужик лежал без сознания, лицом вниз. Я обшарил его карманы, вынул связку ключей, бумажник и носовой платок. Под пиджаком оказался пистолет в наплечной кобуре и электрошокер. Никаких документов, записных книжек, кредитных карт у него при себе не было. И вряд ли это было случайно.

Дальше я действовал с ледяным спокойствием, какого от себя не ожидал. Прежде всего, изящной, но довольно крепкой декоративной веревочкой-завязкой, которую снял с одной из гардин, я надежно связал ему за спиной руки. Потом с помощью носового платка сунул в тумбочку электрошокер и пистолет. Решив, что теперь самое время позвать на помощь, я вышел из номера и закрыл за собой дверь на ключ. Вниз спустился по лестнице, и обратился к ночному портье. Дежурил молодой парень, которого раньше я там не видел. Выслушав меня, он переменился в лице. Радужная улыбка поникла и опустилась уголками книзу, превратившись в капризную гримасу. Выглядел он очень растерянным.

– Это явно какое-то недоразумение, – бормотал он с несчастным видом. – Мимо меня никто не проходил уже больше трех часов. Возможно, какой-то постоялец вышел в коридор и просто перепутал номера…

– У него было при себе оружие, так что вызовите лучше милицию, – посоветовал я ему, чем едва не поверг его в окончательный шок.

– Что вы, – отчаянно замахал он руками. – Зачем сразу милиция? Сначала мне надо самому во всем убедиться. Мы дорожим своей репутацией…

Наверх мы поднялись опять же не в лифте, а почему-то пешком, по лестнице. По пути портье совсем заговорил меня, беспрестанно извиняясь, охая и ахая, уверяя, что заведение у них пятизвездочное, соответственно ни воров, ни проституток в нем нет. Я хмуро кивал головой в такт его словам и торопился наверх. Мне не терпелось сдать незваного гостя в руки закона.

У двери я остановился и из предосторожности подергал за ручку. Дверь оказалась заперта, и это немного успокоило и приободрило меня. Новые неприятные сюрпризы были мне ни к чему. Порывшись в карманах, я выудил ключ от номера и открыл дверь. Вошел первым и щелкнул выключателем. Мощная люстра мигом осветила комнату.

Мужика на полу уже не было. Он перебрался на мою кровать и лежал там прямо в обуви. Со стороны его вполне можно было принять за мирно спящего постояльца. Если бы, конечно, не бордовое пятно крови, неровно расплывшееся у него на груди. Оно сразу бросилось мне в глаза и наполнило предательской слабостью мои ноги.

У кровати на полу лежал пистолет. Без сомнения, тот самый, который я перед своим уходом убрал в тумбочку. Только теперь на пистолете был глушитель. Это объясняло, почему мы не слышали звука выстрела, когда поднимались наверх.

Поскольку на пороге я остановился слишком резко, портье налетел на меня сзади, ткнулся мне в спину, вежливо извинился и с язвительной улыбкой поинтересовался, где мой грабитель. Занятый мрачными раздумьями, я машинально отступил в сторону и показал ему мертвеца. Портье взглянул на безжизненное тело, перестал улыбаться, охнул и потерял сознание. Закатив глаза, он беспомощно рухнул на пол.

Испугавшись, что вместо одного, теперь у меня стало два трупа, я опустился подле портье, пощупал у него пульс и убедился, что труп все-таки один. Портье просто находился в глубоком обмороке. Правда, я так и не понял, что больше поразило его: вид убиенного на кровати или то, что постельное белье безнадежно испорчено? А может, он беспокоился за репутацию отеля и за свое собственное место ночного портье?

Как бы то ни было, оставаться здесь было опасно. В голове пронеслась мысль, что надо вызвать и дождаться милицию. Но я тут же отмел это соображение. Кто мне поверит? Слишком невероятной казалась история. Я спускаюсь среди ночи к портье, сообщаю ему, что в мой номер проник вор, он возражает, говоря, что мимо него никто не проходил. Потом мы вдвоем поднимаемся в номер и находим чей-то труп в моей постели. Нетрудно догадаться, что скажет в милиции портье. Всех собак повесят на меня, и прощай так и не спасенный мир. Не удивлюсь, если и отпечатки пальцев на рукояти пистолета окажутся моими.

Разные мысли лихорадочно кружились в голове. Но одна выла пожарной сиреной: «Бежать!» Что я и сделал. Бежал, предварительно протерев носовым платком пистолет и положив его обратно на пол, захватив из ванной свои принадлежности и оставив потерявшего сознание портье в обществе остывающего трупа.

По пути я прихватил со стойки портье гостевую книгу. На ходу отыскал в ней листок со своей фамилией, вырвал его, скомкал и сунул в рот, а книгу выбросил в фойе. Только на улице до меня дошло, насколько это было нелепо. Ведь гостевая книга лежала на стойке, скорее, ради антуража, а мои вводные данные наверняка были занесены в компьютер. При всем желании я не смог бы запихнуть его в рот.

– Вызвать такси? – предупредительно подскочил ко мне дворник, метлой очищавший пространство перед входом.

С трудом дожевав и проглотив проклятый лист из гостевой книги, от такси я гордо отказался.

Первой мыслью было бежать на вокзал, купить билет на ближайший поезд и ехать домой. Ведь дома и стены помогают, там можно успокоиться, хорошенько все обдумать, а там, глядишь, и минует меня карающая длань закона.

Я знал наверняка, что не был ни в чем не виноват, но можно ли это доказать? Стоило только этому сомнению забраться в ворох моих мыслей, как решение ехать на вокзал я решительно отмел. Разве можно ехать домой? Там меня станут искать в первую очередь. Задержат, возбудят уголовное дело, начнут следствие, а оно в нашей стране может длиться годами.

Нет, этот вариант меня совершенно не устраивал. Если все так и произойдет, то потом, даже если мне удастся доказать свою невиновность, репутация будет безнадежно испорчена. Значит, доказывать, что я прав, надо, пребывая на свободе.

Я понятия не имел, как в таких случаях действуют правоохранительные органы, но не сомневался в том, что ориентировку на меня разошлют, в первую очередь, по вокзалам и постам ГИБДД. Значит, надо было не только остаться в столице, но и срочно раствориться в ней. Но как это сделать это в начале шестого утра?

Ответ подсказала яркая реклама. Отбросив сомнения, я нырнул в казино.

Посетителей внутри было немного, но все же достаточно для того, чтобы затеряться в их массе. Финансы не позволяли мне делать крупные ставки, поэтому я наменял в кассе жетонов и устроился играть за автоматом. Играл без всякого азарта, будучи далеким от окружающей меня реальности. Просто время от времени переходил от одного «однорукого бандита» к другому, машинально опускал жетоны в щель и дергал за рычаг. Несколько раз мне везло, и в металлический карман с радующим слух звоном сыпались блестящие жетоны.

Казино повлияло на меня благотворно. Я сумел немного успокоить разгулявшиеся нервы, и теперь мог принимать более обдуманные решения. К утру я проиграл совсем немного, и в девять часов покинул увеселительное заведение. Улица встретила меня новой серостью и новым дождем. Казалось, так будет теперь всегда.

Час спустя я уже был на автовокзале в Выхино. Автобусы до Кашповки ходили через каждые полчаса. Я купил билет на ближайший рейс, и отправился на перрон.

Несмотря на четверг, самый разгар рабочей недели, автобус оказался битком набит какими-то странными на вид людьми, скорее всего дачниками, непонятно зачем ехавшими в такое ненастье за город. Дачный сезон, на мой взгляд, уже должен был завершиться. Впрочем, от садово-огородных будней я всегда был далек. Если ехали люди на дачи, значит, ехали не просто так.

Час спустя я благополучно сошел в Кашповке. Небольшой элитный дачный поселок располагался метрах в двухстах от шоссе, спрятавшись в лесополосе. Отыскать нужный дом было нетрудно. Сын Вяземского оставил довольно точные координаты и даже нарисовал крохотную карту. По распечатке из Интернет-кафе я и ориентировался. Пришлось пройти почти весь поселок, ибо дача Вяземских располагалась на самой окраине, соседствуя с подступавшим к самому забору диким, а не ухоженным, как в поселке, лесом.

Дача оказалась огромной. За высоким глухим забором угадывалась внушительная усадьба, площадью не меньше гектара. Где-то там, в самой глубине, среди вековых, могучих дубов и мачтовых сосен, упиралась острием в небо и коричнево-черепичная крыша дома.

У калитки я обнаружил электрический звонок, несколько раз нажал на кнопку, но ко мне так никто и не вышел. В заборе не было щелей, сквозь которые можно было бы заглянуть внутрь. Но я проделал слишком долгий путь, чтобы теперь просто взять и отступить. Разбежавшись, я взлетел на забор, подтянулся на руках и заглянул во двор. Там царило забвение.

– Что это вы делаете? – остановил меня резкий окрик.

От неожиданности я сорвался с забора. Передо мной, пылая праведным гневом, стояла сухонькая старушка под зонтиком, подчеркнуто-интеллигентного типа, явно из людей старой закалки. Она заметно меня боялась и настороженно следила за каждым моим движением.

– Здравствуйте, – сказал я, поднимаясь с земли и отряхиваясь. – Вы все неправильно поняли. Видите ли, я приехал из провинции, к Вяземским. Хотел передать им привет от старого знакомого.

На старушку мое объяснение не произвело должного впечатления. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она ощупывала меня скептическим взглядом, всем своим видом показывая, что не верит ни единому моему слову. Должно быть, человека из провинции она представляла себе совершенно иным. С косматой гривой волос и густой бородой, например, в лохмотьях и с каменным топором в руках. А тут перед ней стоял вполне прилично одетый молодой человек, пусть и с помятым после бессонной ночи и всего пережитого лицом.

– Вяземских нет, – заявила она таким тоном, будто на самом деле хотела произнести: «Убирайтесь вон!».

– А вы случайно не знаете, как их можно найти? – спросил я. – Хотя бы Михаила.

Услышав знакомое имя, старушка немного смягчилась. Похоже, она перестала принимать меня за мелкого воришку.

– А вы, правда, из провинции? – поинтересовалась она.

Вздохнув, я выудил из внутреннего кармана куртки служебное удостоверение и протянул ей. Она долго, с видимым пристрастием, изучала мой документ. Потом отдала назад.

– Так вы из газеты, – выдохнула она с сожалением. – Что ж, идемте ко мне. Я вас чаем напою.

От такого предложения я не мог отказаться. За вихрем головокружительных событий я совсем забыл о том, что надо время от времени питаться. И только при упоминании о чае мой желудок радостно-тяжко взвыл, требуя положенное ему по природе.

Жила старушка по соседству. По пути она призналась, что каждое утро пешком обходит поселок, совершая прописанный доктором моцион. А потому многое видит и многое знает.

– Я ведь тоже когда-то была замужем за академиком, – говорила она. – Это был прекраснейший, умнейший человек. Жаль, что он умер молодым. Ему не исполнилось и девяносто четыре…

Звали мою неожиданную собеседницу Анастасия Леопольдовна. Жила она совершенно одна, вдовствовала, доживая в Кашповке свой век и обижаясь на детей, выбившихся давно в люди и крайне редко приезжавших навестить ее.

На плечах Анастасии Леопольдовны лежала забота об огромном деревянном доме, выстроенном, очевидно, еще в тридцатые годы. Несмотря на то, что внешне дом выглядел внушительным и крепким, здесь все же чувствовалось скорое приближение упадка и запустения. Едва я переступил порог, как меня посетила мысль о том, что время здесь течет по-иному. Будто бы оно слилось с древними, потемневшими и кое-где изъеденными жучком стенами, и с невысокой старушкой, доживающей свой век в тихом и мирном одиночестве. Казалось, будто буйная круговерть современной жизни обходит стороной эту обитель прошлого.

Хозяйка заставила меня тщательно вытереть у порога ноги о коврик и тут же разуться, затем предложила тапочки, оставшиеся еще от ее покойного мужа, и проводила меня в ванную комнату. Пока я мыл руки, она терпеливо дожидалась с той стороны двери. Потом проводила меня в кухню. По пути я успел рассмотреть длинную просторную прихожую, украшенную по стенам картинами неизвестных мне мастеров, но в комнаты заглянуть не удалось, так как все двери были плотно закрыты. Следуя за старушкой, я в очередной раз поймал себя на мысли, что сравниваю ее не с хозяйкой дома, а с некой древней и таинственной хранительницей средневекового замка. Ощущение это усиливал мягкий полумрак, царивший в прихожей. Хозяйка не стала зажигать свет, видимо, просто из привычки экономить.

Кухня оказалась под стать всему дому – громадной. Высоченные потолки и стены были отделаны опаленной на огне лакированной ореховой рейкой. В центре кухни стоял длинный стол орехового же дерева, вдоль стены тянулся сделанный когда-то, видимо, на заказ, изящный, но массивный буфет.

– Могу предложить вам только скромное угощение, – извиняющимся тоном сказала старушка. – К сожалению, времена былого достатка давно ушли. Сейчас я существую на пособие для нищих, которое наше государство гордо называет пенсией.

Она ловко накрыла на стол. Скромное угощение показалось мне райским. Мы пили чай из настоящего самовара, растопленного щепками, ели белые, сдобные булки с маслом и крыжовниковым вареньем, и говорили о жизни. К теме Вяземских удалось подойти лишь минут через пятнадцать.

– Вам я могу кое-что о них рассказать, – произнесла Анастасия Леопольдовна. – Вяземские были очень странные люди. Какие-то замкнутые и нелюдимые. Они всегда держались обособленно. Когда мой муж был еще жив, мы еще как-то с ними общались, но после его смерти наши отношения стали натянутыми и не заходили за рамки общения двух не близких соседей. Они вечно что-то творили за этими высокими стенами. Говорят, ставили какие-то эксперименты. Еще мой покойный супруг, Модест Яковлевич, говаривал, что хорошим это не закончится.

– Вы говорите – были, почему? – удивился я. – Разве они умерли?

Старушка испуганно огляделась по сторонам, наклонилась через стол ко мне и зашептала:

– Два дня назад сюда приехали все три сына Вяземского. Такое случалось только в дни самых ответственных опытов. Они работали в научной лаборатории отца, в Москве, а здесь у них устроена частная лаборатория. Старшего Вяземского с ними не было. Сыновья по обыкновению закрылись, а утром исчезли.

– Как исчезли? – не понял я.

– Бес-след-но, – зловеще и раздельно, по слогам, ответила хозяйка. – Я плохо сплю по ночам, и слышала какой-то странный шум, доносившийся со стороны их усадьбы. А утром отправилась к ним, хотела пристыдить, но… Ворота были открыты. Я вошла внутрь и не поверила своим глазам. Дом был пуст. Абсолютно, как будто его только что построили. Не осталось ничего – ни мебели, ни ковров, ни обоев. Даже лампочки исчезли. А главное, неизвестно куда подевались сыновья Вяземского. Не иначе, как сам дьявол призвал их к себе. Знаете, поговаривали, что они работают над созданием машины времени, и не безуспешно…

– То есть вы хотите сказать, что Вяземские исчезли в одну ночь вместе с лабораторией?

– Вы поняли меня совершенно правильно, молодой человек, – склонила чуть вбок голову Анастасия Леопольдовна. – Они исчезли, словно растворились в воздухе. Сначала я подумала, что они отправились в Москву. Пыталась связаться с ними по телефону. У меня записаны телефонные номера всех Вяземских. Но уже два дня не могу до них дозвониться. Звонки все время обрываются короткими гудками, будто занято или испорчен телефон. Тогда я связалась со своей внучатой племянницей, Ритой. Она у меня умница, красавица. Работает лаборанткой в одном закрытом научном учреждении. Видели бы вы ее… Я попросила Риту съездить к Вяземским домой. Понимаете, меня стало одолевать беспокойство. Вдруг на дачу Вяземских забрались грабители или какие-нибудь бандиты? Знаете, их столько развелось. По телевизору каждый день говорят о новых убийствах и похищениях. Вот я и испугалась… Вчера Рита позвонила мне и отругала за то, что я дала ей неправильные адреса. Там, куда она ходила, живут совершенно посторонние люди. Но я не могла ошибиться, молодой человек! Мне восемьдесят семь, но я не жалуюсь на память.

Услышанное поразило меня. Если все, что говорила старушка, верно, то логично было бы предположить, что с семьей Вяземских профессионально разобрались те самые силы, которые уже успели инсценировать самоубийство Радзиевского и всюду преследовали меня. А значит, у меня отныне не оставалось даже потенциальных союзников.

– Я дам вам ключ, – решила вдруг Анастасия Леопольдовна, вставая из-за стола. – Вяземские всегда доверяли мне присматривать за их владениями во время своего отсутствия. Знаете, Кашповка давно стала другой. Теперь тут, в основном, живет городская, приезжая молодежь. Так называемая, «золотая» На мой взгляд, надо было их назвать по-другому. Совершенно невоспитанные и грубые люди, поверьте мне на слово. Слава Богу, здесь они не живут постоянно, а только бывают наездами. Из коренных, так сказать, кашповцев, ученых, которым когда-то государство даровало здесь дачи, остались только Вяземские и я. Между собой мы немного и общались… Сейчас найду вам ключ, он должен быть в шкатулке. Я сама запирала два дня назад двери их дома и ворота… Ага, вот он, держите. Можете сами все осмотреть.

Она принесла ключ, но сопровождать меня отказалась, сославшись на боязнь якобы обитавших там темных сил. Меня никакие темные силы не тревожили. Мне просто было не до них, поэтому я без колебаний взял у нее ключ.

Необъяснимая тревога охватила меня сразу, как только я вошел в ворота. Позже я понял, что вызвала это чувство тишина. Она была здесь тягостная и застоявшаяся, как на кладбище, когда лишь карканье ворон умело и незаметно вписывается в ее печально-траурные кружева.

Я шел по вымощенной декоративным булыжником тропинке, вдоль которой росли куцые голубые ели, резко контрастировавшие со стройными дубами и соснами, росшими по всему двору. Вокруг царствовал живительный, наполненный лесным озоном, воздух. Сам двор, казалось, нес на себе печать забвения, хотя хозяева исчезли всего два дня назад. Тем не менее, несколько аккуратно разбитых цветочных клумб выглядели пожухшими, детские качели уныло пустовали, слабо раскачивался вдали подвешенный к двум деревьям просторный гамак…

На крыльце я некоторое время стоял перед закрытой входной дверью, все никак не решался войти и ловил звуки изнутри. Все ждал, что дверь сама распахнется навстречу. Не дождался и вставил ключ в замочную скважину.

Из прихожей пахнуло застоявшейся затхлостью. Будто дом стоял в запустении не один десяток лет. Я вошел внутрь и в сумеречном свете, падавшем из оставшегося за спиной дверного проема, увидел лишь голые стены. Внутри дом казался огромным. Видимо, сказывалось отсутствие мебели. Я медленно переходил из комнаты в комнату, пугаясь гулкому эху собственных шагов, и везде натыкался на одну и ту же картину. Пугающе одинокие брошенные коробки комнат, зияющие звенящей пустотой глазница окон.

На первом этаже я обнаружил вход в подвал. Спустился туда, освещая путь свечей, которой меня на всякий случай снабдила Анастасия Леопольдовна. Подвал растянулся во весь периметр дома, и был разделен на две неравные части толстой прозрачной стеной из какого-то прочного пластика. Скорее всего, это и была домашняя лаборатория Вяземских. Здесь ставили они свои опыты, может быть, здесь и встретили свой последний день жизни…

Мне стало не по себе. Теперь не оставалось сомнений в том, что Радзиевский и Вяземские попали под пресс какой-то мощной, несокрушимой машины, подмявшей их под себя и размоловшей кости ученых в муку сразу, как только они стали для нее опасны. Но что за силу представляла эта машина? Неужели государство? Или были еще какие-то скрытые механизмы в этой запутанной истории?

Одолеваемый невеселыми мыслями, я вернулся к соседке. Анастасия Леопольдовна поджидала меня во дворе собственного дома, сидя на скамеечке с неизменным зонтиком в руках. Подле нее стояла небольшая дорожная сумка.

– Я собрала вам поесть на дорогу, – сказала она, гораздо более доверительно глядя на меня. – А еще у меня есть к вам огромная просьба. Кое-что я тут собрала для Риты, и хотела просить вас о том, чтобы вы передали это ей. Я объясню вам, как ее найти, а Риту предупрежу о вашем визите по телефону.

Признаться, просьба старушки меня не только удивила, но и обрадовала. Я сам собирался просить ее свести меня с Ритой. Мне хотелось переговорить с ней о Вяземских. Так что предложение Анастасии Леопольдовны оказалось как нельзя кстати.

Старушка торопливо написала в моей записной книжке адрес, нарисовала подробную схему и повторила на прощание:

– Я ей позвоню и предупрежу, что вы приедете. Она будет вас ждать.

Полтора часа спустя я снова брел по улицам Москвы. Судя по адресу, Рита работала в самом центре города. Найти ее закрытое учреждение не составило бы труда и младенцу. Правда, сперва меня одолели сомнения. По указанному адресу вдоль дороги тянулся длинный, глухой и высокий забор, сверху надежно опутанный спиралью колючей проволоки. На крохотной табличке над массивными воротами значилось: «Студия народных промыслов». Но когда я увидел, как надежно «студия» охраняется, у меня отпали всякие сомнения в том, что я пришел не по адресу.

В ожидании окончания рабочего дня я устроился на скамейке под каштаном на противоположной стороне улицы. Судя по всему, ждать оставалось недолго. Рабочий день в учреждении должен был вот-вот закончиться. Единственное, что беспокоило меня, так это то, как выделить в толпе работников «студии» Риту. Описывая ее, Анастасия Леопольдовна то и дело повторяла одно-единственное слово – красивая. Оставалось надеяться на то, что остальные работники «студии» физической красотой не отличались. Впрочем, известно, что для родственников свои дети и внуки всегда самые красивые.

Ровно в пять ворота учреждения распахнулись, и из них вывалила толпа народных промысловиков. Глядя на сухие, подчеркнуто казенные лица, я невольно усмехнулся. Хороша же конспирация. Ну кому в голову придет принять этих заумных людей, явно погруженных в ученые думы, за художников, резчиков по дереву, иконописцев… Но Риту я узнал сразу. Она была слишком хороша, чтобы я мог ошибиться. Анастасия Леопольдовна была права. Эта девушка была невероятно красива.

Сердце мое дрогнуло и затрепетало, когда огненно-рыжие, густыми волнами ниспадавшие на плечи, волосы жарким пламенем вспыхнули в толпе. Она вышла из ворот легкой, стремительной походкой, взглянула на хмурившееся небо, зябко передернула худенькими плечиками под светлым, осенним плащом, и, попрощавшись с кем-то из сослуживцев кивком головы, заторопилась по улице. Немного выждав, я двинулся следом за ней. Слишком близко не подходил, из соображений конспирации. За последние два дня я стал гораздо осторожнее, и уже ничему не верил. Рыжие волосы девушки служили прекрасным ориентиром в толпе прохожих. Они то всплывали, то исчезали в волнах бурлящего людского потока.

Нагнал я ее только у автобусной остановки, убедившись, что за мной нет слежки. Подошел к ней сзади и слегка взял под локоть. Она обернулась, тревожно распахнула веки и отпрянула назад, увидев перед собой совершенно незнакомого человека. В ее больших, изумрудно-бархатистых глазах плеснулся немой недоуменный вопрос, алые губки приоткрылись, но она так ничего и не произнесла. Просто стояла, молчаливо и настороженно глядя на меня. А я все никак не мог ею налюбоваться, не ожидал, что она окажется такой красивой. И не мог подобрать нужных слов, взамен тех, которые твердил по дороге.

– Меня зовут Дмитрий, – прохрипел я, наконец, с трудом совладав с волнением. – Я к вам от Анастасии Леопольдовны.

Услышав это, Рита успокоилась. Черты ее лица неуловимо смягчились, и она стала еще прекраснее. Легкая улыбка тронула ее губы.

– Ах да, бабушка Настя звонила мне, предупреждала, – кивнула она. – Что ж, идемте ко мне, не стоять же на улице. Вот-вот пойдет дождь.

Ее голос был так певуч и мелодичен, что, казалось, от одних звуков его должны расходиться тучи и распускаться цветы. Мы нырнули в автобус, проехали несколько остановок, храня молчание, затем вышли и минут десять шли пешком. Жила она в типовой многоэтажке, на седьмом этаже. Даже в лифте мы не обмолвились ни словом, с трудом выдерживая время, пока подъемный механизм не доставит нас на нужный этаж. Только открыв входную дверь своей квартиры, она сказала:

– Разувайтесь и проходите в гостиную. Чувствуйте себя, как дома.

Она растворилась где-то в глубине квартиры, а я неторопливо выполнил ее указания. Разулся в прихожей, там же на вешалку повесил отсыревшую куртку, посмотрелся в зеркало, с неодобрением отметив излишнюю худобу, вызванную переживаниями, пригладил волосы и, прихватив с собой сумку, прошел в гостиную. Комната не отличалась изысканной роскошью, но обставлена была со вкусом. Вдоль одной стены тянулся широкий диван с бархатной обивкой, по сторонам которого стояли два кресла из того же набора. Перед диваном, на овальном коврике, стоял журнальный столик с вазочкой, из которой торчали три искусственные розы. Напротив возвышалась стенка из светлого дерева: слева крыло с хрусталем, справа – с книгами, посреди место было отдано под теле- и видеоаппаратуру. В углу в большом вазоне стояли еще какие-то длинные, искусственные цветы, в другом – возвышалась этажерка, заставленная фарфоровыми статуэтками животных. На стене, в позолоченной рамке, висел портрет самой Риты. Я остановился у него и невольно залюбовался. Эта девушка словно создана была для того, чтобы с нее писать портреты.

– Это рисовал мой дедушка, – раздался позади меня ее певучий голосок.

Я смущенно хмыкнул и опустился на диван. Рита, переодевшись в легкое, расписное кимоно, вернулась в комнату, открыла бар и вынула из него бутылку красного вина и два бокала. Затем оттуда же появилась коробка с шоколадными конфетами.

– Извините, но в доме почти нет ничего съестного, – смущенно улыбнулась она. – Большую часть времени я провожу на работе. Часто задерживаюсь допоздна, иногда пропадаю там целыми сутками. Это сегодня я ушла пораньше, из-за звонка бабушки…

Я вновь почувствовал себя неловко.

– Муж, наверное, ругает вас за постоянное отсутствие дома? – не найдя ничего лучше, спросил я.

– О, нет, нисколечко, – внезапно развеселилась она. – У меня просто нет мужа, некому на меня ругаться. Ну что же вы, мужчина? Вино ждет вашей руки…

– Вы, наверное, проголодались, – сказал я, аккуратно наполняя бокалы. – Если позволите, у меня в сумке есть кое-какие продукты…

– Но я совершенно не умею готовить.

– Ничего, главное, пустите меня в кухню.

Она вновь залилась звонким смехом и в знак согласия слегка склонила набок голову.

– Но сначала давайте отметим наше знакомство, – произнесла она, первой поднимая бокал.

Потом она проводила меня в кухню. В сумке нашлись сыр, колбаса, консервы, спагетти, огурцы и помидоры, хлеб. Все это я купил по дороге. В отдельном пакетике лежали завернутые мне на дорогу Анастасией Леопольдовной отбивные. Там же находился еще один сверток, предназначавшийся Рите. Я отдел ей его, и занялся приготовлением ужина. Рита показала мне, где какая кухонная утварь у нее находится, и убежала в комнату.

Полчаса спустя я уже подавал горячие блюда. Рита, отчего-то загрустившая, встретила ужин аплодисментами.

– Ваша жена, безусловно, в восторге от вас, – проворковала она.

– Увы, я не женат, – притворно вздохнул я. – Единственное существо, с которым я делю кров – крыс Талиб.

Я рассказал ей о своем крысе, и настроение у девушки заметно улучшилось. За ужином мы исчерпали запас любезностей и, наконец, затронули интересующую нас тему.

– Вяземских я видела всего несколько раз в жизни, – рассказала Рита. – Но много наслышана о них. Их исследования в области торсионных полей полгода назад произвели настоящий фурор в научном мире. Доказать наличие этих полей – значит, научиться понимать природу, ее слойное устройство. Впрочем, то, что я говорю, наверняка, вам не совсем понятно. Попробую объяснить с точки зрения обывателя. Вы когда-нибудь слышали о путешествии во времени? Так вот, открытие торсионных полей открывает прямой путь к детальному изучению этого феномена. Вполне возможно, что путешествие во времени не так уж и фантастично.

Я напрягся, слушая ее. Радзиевский тоже когда-то мне об этом говорил.

– Но на ассамблее Вяземские изложили лишь теоретические выкладки. Доказать на практике они так ничего и не смогли. Выдвинутая ими теория пересекается с теорией эфирного устройства Вселенной. А доказать существование эфира еще никому не удалось.

– Тут вы не правы, – взволнованно ответил я. – Удалось. Причем, у меня имеются доказательства.

Теперь напряглась она. Судя по всему, Рита прекрасно умела владеть собой, но тут ее скулы слегка заострились, а глаза заметно потемнели, выдавая сильное внутреннее волнение.

– Доказательства? Какие доказательства?

– Это долгая и, боюсь, грустная история. Мне не хотелось бы отнимать ваше время и обременять ваш слух подобными рассказами. Поверьте, подробности не предназначены для женских ушей.

Но Рита настаивала. Пришлось кое-что ей рассказать, опуская, впрочем, некоторые подробности. Не знаю, что подействовало на меня больше: уютное домашнее тепло, ощущение безмятежного спокойствия и защищенности, от которых я успел отвыкнуть за последние несколько дней, или же магические чары сидевшей напротив меня девушки. Мы были знакомы не более пары часов, но я уже чувствовал приятное волнение в груди, радостное томление, которое испытываешь не так часто в жизни. Мне казалось, что Риту я знаю невероятно давно, и теперь мы с ней просто беседуем по прошествии лет. И все было в ней таким родным и знакомым…

Да, я чувствовал, что влюбляюсь. И уже этим был благодарен Радзиевскому. Зачарованно глядя в ее умные, глубокие глаза, я рассказывал ей о своих приключениях, о смерти Радзиевского, о смерти Вяземского-старшего, о лже-академике, которому отдал лже-сверток, в последний момент побоявшись брать с собой на встречу настоящий. Умолчал лишь о трупе в гостиничном номере. Девушка слушала меня с нескрываемым интересом, иногда играя стальным блеском в глазах. От моего внимания, впрочем, не укрылось то, что смерть незнакомых ей людей мало волнует ее, а вот сведения об исследованиях Радзиевского вызывали в ней живой интерес. Она то и дело задавала наводящие вопросы, но что мог я ей ответить, сам мало понимавший весь глубинный смысл стариковских открытий?

– Вы обязательно должны показать мне эти записи, – настойчиво требовала она. – Возможно, в них отыщется рациональное зерно. Уже одно только это способно произвести переворот в науке.

– Радзиевский тоже говорил об этом, – грустно отвечал я. – За это его и убили… Но я не могу отдать вам записи. Я обещал передать их лично в руки академику Вяземскому.

– Но Вяземского уже нет в живых! – воскликнула она. – Вы же сами об этом говорили. Он выпал из окна. Или его выбросили, это не важно. Важно то, что вы просто не имеете права скрывать от науки такие ценные сведения!

– Я не силен в науке, но умею держать данное слово. Если академика нет в живых, я должен отыскать хотя бы одного из его сыновей.

Но Рита ничего и слушать не желала. Она выдавала все новые аргументы, и в спорах прошел весь вечер. Под конец Рита так распалилась, то ли от жаркого разговора, то ли от вина, что сильно раскраснелась, но пунцовый румянец, покрывший щеки, удивительно красил ее. В приглушенном освещении комнаты я уже не таясь любовался ею. В конце концов, мы пришли к соглашению. Рита завтра же проведет меня по тем адресам, по которым должны были жить сыновья Вяземского, а я позволю ей взглянуть на исследования старика Радзиевского.

Ближе к ночи я засобирался уходить.

– Куда вы?

– В гостиницу.

– Ни в коем случае, – решительно встряхнула она копной рыжих волос. – Я вас никуда не отпущу. Оставайтесь на ночь здесь. Места достаточно. Диван вас не смутит? Вот и отлично. А завтра с утра отправимся на поиски Вяземских. И не спорьте, я этого не люблю.

Ну как было не влюбиться в эту девушку? Она постелила мне на диване в гостиной, пожелала спокойной ночи и ушла в соседнюю комнату. Я долго не мог заснуть, думая о ней, а когда пришел сон, то в нем ожила и она.

Утром меня разбудила Рита. Она возвышалась надо мной все в том же кимоно, но была все же какая-то другая, нахмуренная и озабоченная.

– Вставайте, – строго велела она. – Уже полседьмого.

За окнами было темно. Хотелось еще спать, голова гудела от недосыпа, но ослушаться я не посмел. Встал, побрел в ванную. Кое-как поскреб щеки затупившимся одноразовым станком, почистил зубы. Когда вернулся в гостиную, постель уже была убрана.

На столе в кухне меня дожидался легкий завтрак, сооруженный девушкой из остатков вчерашнего ужина. Риты уже не было дома. Она ушла, оставив записку, в которой велела дожидаться ее и никуда не уходить.

Позавтракав, я от скуки перебрался в гостиную, исследовал содержимое книжных полок, но не успел остановить выбор на какой-то одной книге, как в двери послышался скрежет вставляемого в замочную скважину ключа. Вернулась Рита.

– Одевайтесь, едем! – крикнула она с порога. – Я отпросилась с работы, и весь день буду в вашем полном распоряжении.

Десять минут спустя мы вместе вышли из дома. Перед подъездом нас ожидало небольшое, компактное авто немецкого производства.

– Взяла напрокат, – пояснила Рита, усаживаясь на водительское место; я устроился рядом. – Поедем к Михаилу, – решила она, выводя машину со двора. – Он старший из сыновей.

Машину она вела так, будто обладала, по меньшей мере, тридцатилетним опытом в этой области. Ее изящные руки уверенно сжимали руль, легкое авто послушно подчинялось ее воле и умело маневрировало в густом тягучем потоке машин.

– Вот его дом, – сказала она, когда мы въехали во двор, очень напоминающий ее собственный – один на другой тут налезали и теснились высотные дома.

Мы вошли в подъезд, на лифте поднялись на восьмой этаж. Перед дверью Вяземского Рита остановилась.

– Звоните сами, – велела она. – Я здесь была позавчера, меня уже знают.

Она спустилась этажом ниже и спряталась от взоров хозяев. Только тогда я позвонил. Дверь открыл заспанный мужик с растрепанной прической, в спортивном трико и обычной белой хлопчатобумажной майке. Протирая кулаками глаза, он с трудом подавил зевок и поинтересовался, какого черта мне от него надо в такую рань. Я вежливо объяснил ему суть своего визита.

– Опять Вяземский? – взревел он. – Кто вам дал этот адрес?! Я живу здесь уже пятнадцать лет и не знаю никакого Вяземского. Вы что, с ума все посходили? То одна тут приперлась ненормальная, теперь этот. Убирайтесь отсюда, не то вызову милицию.

Успокоить его было не проще, чем заставить перестать извергаться истекающий лавой вулкан. Поэтому я решил ретироваться, пока ему и правда в голову не пришло вызвать милицию.

– Думаете, что я вас обманула? – на улице спросила меня Рита. – Вы легко можете убедиться в обратном.

Она затащила меня в ближайшее отделение связи. В телефонной книге отыскала искомый адрес, показала мне. Несомненно, адрес значился тот самый, по которому только что мы ходили. Напротив стояла фамилия «Вяземский М.А.». Сомнений быть не могло. Кто-то нарочно пытался сбить меня с толку.

– Кстати, вы обратили внимание на то, какая обувь была на ногах у этого заспанного мужика – домашние тапочки или цивильные туфли? – как бы невзначай спросила она, когда мы подходили к машине. – Когда я приходила к нему, он вышел в цивильных туфлях и спортивном трико. Согласитесь, что друг с другом эти предметы туалета не совсем вяжутся.

От ее слов я вздрогнул и испуганно завертел головой по сторонам.

– Спецслужбы?

– Не исключено, – ответила она. – Ныряйте в машину, за нами может быть слежка.

Авто, яростно взвизгнув колесами, рывком сорвалось с места и вылетело на улицу. Лицо Риты было напряжено, губы плотно сжаты, глаза стиснуты в узкие щелочки. Она напряженно вглядывалась в дорогу перед собой, в зеркало заднего вида, и не сбавляла скорость.

– Теперь вы понимаете, что действовать надо очень быстро? – спросила она. – Кто-то нарочно старается стереть с лица земли все следы существования Вяземских. Говорите же, куда вы спрятали сверток?

Она была права. Тянуть с этим больше было нельзя. Если сверток Радзиевского попадет в руки тех, кто не остановился перед убийством, неизвестно, чем обернется это для всего мира. Радзиевский настаивал на мирном использовании своих открытий. Но любое научное открытие в первую очередь испытывается военными. Страшно подумать, какую великую силу военным мог дать обыкновенный эфир! Помнится, Радзиевский утверждал, что всего в одном кубическом миллиметре этого невидимого глазу вещества содержится энергия, эквивалентная мощности взрыва сорока мегатонных ядерных бомб!

И я велел Рите ехать на железнодорожный вокзал. Предчувствуя беду, настоящий сверток я спрятал в камере хранения. А лже-академику отдал лже-сверток. Представляю, как ему досталось от начальства, когда ничего, кроме старых газет, там не обнаружили.

– Если я вам его отдам, что вы с ним сделаете? – спросил я у Риты, когда мы въехали на привокзальную стоянку.

Она полуобернулась ко мне со своего кресла и впилась в мои глаза долгим, полным заветной нежности, взглядом.

– Милый, я работаю в секретном НИИ, – сладко проворковала она. – В своем научном наставнике я уверена, как в себе. Он сумеет разобраться в записях и добьется того, чтобы изучались они на государственном уровне.

После этого она наклонилась ко мне и жарко припала к моим губам своими. Я задохнулся от волны нахлынувших чувств.

– Когда все закончится, ты пригласишь меня в ресторан? – спросила она, продолжая меня целовать, теперь в кончик носа, в щеки, в краешки губ. – Ты мне очень понравился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.