SVO
Третья

Часть 1

Не могу уснуть, ворочаюсь, вглядываюсь в темноту. Безрезультатно считаю до ста уже не в первый раз. Думала о хорошем, мечтала о несбыточном всё безрезультатно. Сон даже лёгким намёком не коснулся моего сознания, постель нагрелась от тела надоедливым жаром, выдавливая в бодрствование.

Всему виной мысли, бесконечные, бегущие сами собой воспоминания и зачем всё это выплеснули нам на голову? Уместней будет «в голову». Не люблю словно «правильно», просто не переношу этого: «правильно-то, правильно это».

Правильно было бы уснуть, но я не могу.

Этот день я точно не забуду никогда. Впрочем, как и вся наша группа. Полагаю, каждый из нас сегодня также мечется в тесной кровати, вспоминая кадр за кадром, помня каждое слово, задаваясь вопросом: «а как было бы, если бы, этого не было?». Как это жить по-другому, жить на земле в свободе действий и поступков, распоряжаясь своим временем, своей жизнью. Как?

Содрогнулась от этих мыслей, ещё раз перевернулась, снова считаю до ста.

Сбиваюсь на середине, снова мысли ускакали в прожитый день, выплёскивая надоедливые: «если бы; может быть; тогда».

Никак не могу отделаться от захвативших размышлений, включить бы свет и почитать, но лимит на электричество…

– А вот если бы третьей наземной войны не было? – Снова переворачиваюсь на спину, вглядываясь в темноту. – Если им верить, то я могла бы включить свет и читать сейчас, или рисовать, может, даже что-то… Ох, нет… Спать.

Безрезультатно. И я снова возвращаюсь во вчера, фрагменты лекции воскресают без моего на то желания. Вот о чём я думаю: «мне трудно представить мир иным».

С самого рождения я знаю мир именно таким, то есть таким какой, он есть, как сейчас. Длинные туннели дороги соединяют разные части нашего штаба. Хотя в новостях пишут «наш мир», «наш город», но между собой всё называют штаб, иногда «бункер», но в основном так говорят очень пожилые люди. Сплетники говорят даже, что некоторые из них жили когда-то на земле. Так, вот в центре города, того, что мы называем штаб, в самом, самом центре, в районе первой площади самая большая высота до свода, аж целых тридцать метров. В остальных районах всего десять, а в жилых и вовсе пять. От осыпания пыли и песка на голову нас защищают светоотражающие листы из плотного карбона, поддерживаемые металлическими сваями – столбами.

По дисциплине «мироустройство» мы уже изучали структуру строения мира, и оказываются карбоновые листы, скрывают собой бетонные плиты, между ними блестящая прослойка утеплителя. Я ужаснулась, когда нам показали структуру этого сооружения, – это же самая примитивная коробка, в которой мама хранит соль, только у неё из пластика, а мы живём в коробке из бетона, да ещё со встроенными железными трубами и отверстиями выходами в туннели. Вот так и живём, как те жуки, которых мы ловили в детстве и селили их в коробки из-под соли и чая. Живём как жуки. Только те быстро умирали. Правильно у них же не было труб с воздухом и проводов с электричеством.

Да, электричество. Вот что отличает нас от жуков. Под сводом установлены громадные ламы, которые протирают каждую неделю от пыли и иногда заменяют стеклянные цилиндры, те самые лампы, что освещают наш мир. Сами же дома, словно встроенные в землю контейнеры из-под удобрений с металлическими дверцами и окнами плотно запечатанные полупрозрачным карбоном разных оттенков. У жуков их тоже нет. Вот что спасёт нас, людей – дверцы и окна из карбона.

Снова считаю до ста, примерно после тридцать четыре мысли сбиваются со счёта.

У современных людей кожа бледная, глаза почти без цветных, светлые, изредка серые. Волосы цвета пыли изредка встречаются люди с рыжими волосами, а ещё реже с тёмными. Это называют – аномалия. А ещё так звали ту крупную женщину в бюро продуктов, у неё на груди была малюсенька табличка, как и у всех нас и там было написано «Аномалия» и код семьи, вот его я не помню, но помню, что звали её Аномалия, потому что это слово я-то уж слышала множество раз.

А ещё я много раз слышала, впрочем, как и всё мы жившие в этом мире, с самого детства мы слышим истории о том, что мир был другим, крайне нам так, говорят, и мы другого не слышали.

Вот сегодня, нашей группе в академии рассказывали о великой трагедии, произошедшей вначале двадцать первого века. Странно представлять, как это было, совершенно необычно. Даже неугомонный Лето елозил на стуле, вслушиваясь в каждое слово. Меня поразило нереальностью того, что я услышала. О третьей наземной войне знал каждый, с самого детства. Об этом рассказывают так же часто, как и о том, какое чудо, что всё мы ещё живы… Мы живы и это чудо… чудо… Чудо было бы жить наверху. Сегодня нам показывали слайды о том, какого было жить там.… Наверху! Вот это чудо!

Раньше люди жили на земле. Я точно знаю. Моя прабабушка родилась еще, когда люди жили на поверхности.

У людей наверху был свет и вода в каждом доме, а ещё они могли обходиться совсем без домашних аккумуляторов у них светило… Как же это называлась? То, что освещало. Ну, как же этот прибор называется. Как же? Нет, ни прожектор, ни лампа, фонарь? Нет же.… Ох, я точно не смогу сдать «мироустройство». А это грозит тем, что слова мамы окажутся пророческими и быть мне до конца своих дней помощником почвоведа, разрыхляя землю, смешивая удобрения, пропахнуть гумусом. Вот так перспектива…

Мысли утекают дальше от бесперспективного, на мой взгляд, будущего, куда-то в прошлое, во вчерашний день, где в непривычной тишине нам рассказывали:

– Когда люди жили наверху, на земле, у них было всё! Они даже не платили за воздух, они просто дышали, – звучал где-то внутри голос профессора из академии. Трудно, конечно, представит это. Ну, как воздух может быть бесплатным? Кто же тогда платил за его очистку?

Сейчас приходится платить за воздух каждому, а ещё дополнительно покупать баллоны с очищенным воздухом без пыли. Но как это не платить за воздух? Тогда можно вообще не работать. Вот, я не могу сказать: «не буду работать в парниковой лаборатории. Знаете, это не то, чего я хочу». И меня моментально вычеркнут из реестра, а значит, и в мой дом будет поступать кислорода по вентиляционным трубам меньше на одну долю. Для меня не будет дотации на очищенный кислород. Вся моя семья задохнётся от астмы.

Не хочу думать об этом. Один, два, три… снова считаю до ста, сбиваюсь, перейдя рубеж за сорок.

Зачем люди уничтожили такой прекрасный мир? А голос профессора звучит всё настойчивей:

– Мир был совершенно другим. Люди жили на земле, на пяти континентах, разделёнными океанами. Огромная поверхность воды, которую невозможно перейти или переплыть самостоятельно. На этих континентах жило чуть больше семь миллиардов человек, образуя порядка двухсот стран. Их объединяли и разделяли языковые и религиозные особенности. Уровень жизни в странах также был неодинаков. Люди, живущие на поверхности нашей планеты, дружили и враждовали между собой.

Одни хотели завладеть тем, чем владели другие; страны нападали друг на друга, всё отстаивали свои интересы; никому и дела не было сохранить общий для всех свободный мир.

На земле было много воин, но самой страшной была «Третья наземная война». Мир стал другим без шанса вернуть и всё исправить. Каждый день теперь даётся человеку с колоссальным трудом.

– Так, что же произошло? – Спросить решился лишь один из нас.

Профессор, изогнув пурпурно накрашенные губы, удовлетворённо кивнула, словно ожидала этот вопрос, запустив следующий слайд:

– Человечество, не познав ещё такого горя, которое предстояло узнать тем, кто живёт сегодня, было совершено другим. Их действия часто были эмоциональными, экспрессивными, хаотичными, приводящие к весьма странным и сумбурным поступкам.

Выдерживая паузу, дала шанс рассмотреть нам синий шар с разноцветными полосами, ректор провела лазером по надписи «планета Земля вначале двадцать первого века, вид из космоса».

– Катастрофа произошла ещё в двадцать первом веке, тогда наша планета выглядела именно так! Людей на земле было в шестьдесят раз больше, чем сейчас, а стран и вовсе осталось лишь семнадцать. Наша страна на данный момент крупнейшая. Каждая из ста девяноста пяти стран двадцать первого века имела свой управляющий аппарат, принимающий решения от лица своих жителей. Это вам сложно понять. – Она встряхнула тёмными локонами, словно отмахивалась от назойливого насекомого.

– Между управляющими структурами стран было много нелепых, порой и абсурдных договорённостей, но были и те, что служили во благо всему человечеству. Нередко эти договорённости нарушались, провоцируя на конфликты, решаемые как дипломатическим способом, так и насильственным с применением разнородного орудия. Это были постоянные истории, испокон веков, нации отстаивали свои права и нарушали чужие. Те, кто из вас хорошо изучал историю и знают, что мироздание включает в себя деление на эпохи… – Она замолчала, окинув всю группу вопрошающим взглядом, ни один не отозвался. Наверное, профессор опять ожидала какого-то ответа. – Что ж, помните, предмет «Мироздание» является ключевым на аттестационных экзаменах.

Щёлкнув кнопкой пульта сменив слайд, тукнула пурпурной точкой лазерной указки в гущу людей на картинке.

– Одна из проекций войны близкая к подлинной! Люди гибли в войнах ещё до первой эры мироздания, а уж в период средневековья были случаи столетних войн. Жизнь людей преследовали боль, смерть, голод, разорение и несчастья, но по их вине.

– Как же она любит всё время кого-то упрекать, дед говорит, это была необходимость. – Шепнул мне Лето.

К слову, многие мальчишки увлекались историей и мой сосед Лето, уж точно из их числа. А его ворчливый дед может часами перечислять названия воин, даты, когда они начинались и оканчивались, кто был виноват, а кто был прав. Но мы так редко видели яркие, тем более раскрытые на пять метров картины, что всё внимание было захвачено иллюстрациями.

Профессор осекла Лето одним лишь взглядом, это она умеет, как никто другой. Парень вжал голову в плечи, демонстративно смотря на проекцию и только тогда, она продолжила:

– Одна из стран нарушила всё мыслимые и не мыслимые предосторожности, впервые массово применив страшнейшее оружие. Ужасней оружия не было применено ни разу до той поры. Оно было запрещено международными конвенциями. Пожалуй, вам ещё рано о конвенциях. – Она снова поджала губы. – В общем, одна из стран применила новейшее оружие.

Мадам перевела дыхание, словно сама присутствовала в то время, более столетия назад. И щёлкнув пультом, сменила слайд на тот, где падают снаряды. Затем на искажённые лица от боли, на кровоточащие раны людей.

– Никто и не мог предположить, что произойдёт подобное… – Обвела лазерной указкой женское лицо, искажённое криком. – Снаряды падали с неба, раскрываясь, в воздухе покрывали землю белым, словно пепел порошком. Всё, чего касался порошок, сгорало практически за секунды. Ветер разносил порошок на многие сотни километров, покрывая всё на своём пути этим проклятием.

– Что такое проклятие? – Лето почти подпрыгнул, задрав руку, за что был вознаграждён тем же недовольным взглядом.

– Это неважно, – отмахнулась профессор, вернувшись к иллюстрации.

– Мой дедушка тоже часто говорит «проклятие», но никогда не может объяснить, что это. – Группа захихикала, но окинутые сухим, прожигающим взглядом мадам, всё тут же утихли.

– Лето, проклятие – это как пожелание, но отрицательного характера.

– Пожелание? – Попробовал он на вкус. – То есть если я своей подруге желаю быть счастливой и здоровой, то проклятие, это когда я пожелаю ей болеть и быть несчастной? – Непроизвольно взгляды устремились в его сторону.

– Очень близко к этому, – задумчиво кивнула профессор.

– Ну, дедушка даёт. – Лето хлопнул рукой по пластиковому корпусу парты. – Получает, дед постоянно всем желает бед и несчастий?

– Для твоего дедушки это лишь безобидный фразеологизм, не имеющий смысловой нагрузки. – Профессор оперлась руками о небольшую кафедру.

– Фразеологизм? – Буркнул недоумённо Лето, рухнув обратно всем весом на стул.

– Нужно чаще читать то, что задают на дом. После лекции принесёшь свой плезис на проверку.

Сосед прикусил губу, явно решив впредь молчать. Профессор, перекинув взгляд на картинку, продолжила:

– Животные, и люди умирали от ожогов и удушья. Крики и стоны от боли заполняли собой мир. Страдания людей были ужасающими, если они не умирали от удушья, то их разъедали ожоги. Ветер так быстро разносил яд, что остановить это было невозможно. Число поражённых от удушья становилось столько, что их не успевали хоронить и многие лежали на улице, источая ядовитые пары. А воздух всё тяжелел и сгущался, дышать становилось всё тяжелей. Птицы падали замертво на землю, животные выли, люди стонали, мир взвыл от боли.

На слайдах мелькали разные картинки, из животных я знала только крыс, кошек, и были собаки, который выращивали в специальных вольерах, а птицы были мелкими, серыми и незрячими.

– Только тогда люди поняли всю трагичность ситуации, но было уже поздно. Яд практически уничтожил поверхность земли, сделав её непригодной для жизни. Яд под действием влаги впитывался в землю, растения гнили на глазах, превращаясь в труху, мир земли умирал.

– Мир, птицы, животные, люди, стоны, крики… – Я погружалась наконец-то в сон.

Я совершенно не выспалась. Сегодня снова аттестация. Больше всего боюсь, что нам придётся писать доклад на вчерашнюю тему. Зеваю, тру глаза. Мама ещё на кухне, всё так же, как обычно, она готовит дневные контейнеры всем нам.

– Как же всё это вынести? – Возмущается она чему-то. Выходит, утро не только у меня сложное. – Снова уменьшают квоты на воздух. Придётся покупать уже два дополнительных баллона. Видите ли, очередной очиститель вышел из строя. Хорошо им там под куполом!

– Тише, ты что! – Папа очень опасается подобных разговоров. Только если мама уж совсем распаляется и начинает, громко выказывать недовольство он шепчет почти беззвучно, шевеля лишь губами: «круго́м уши, всё слышат, и всё записывают».

– Да, пусть знают… – мама пыхтит, но всё же речевые обертоны спадают, переходят в едва уловимое бурчание, а затем она и вовсе умолкает, поджав губы. Наши родители, предсказуемы, так словно их кто-то записал на видео несколько раз и теперь включает, ну и изредка меняет по очерёдности их настроение. Вот сегодня мама в режиме закипающей воды в кастрюле, папа тот самый кусок льда, который всё это остудит. Остудил. Мама суёт ему в руки карточку, аккуратно укладывая контейнер с едой, флягу с водой и переносной баллон с чистым кислородом в сумку на длинной лямке.

Игнорируя происходящее, целую бабушку, она смиренно сидит, как, обычно в кресле с кислородной маской на лице. У неё астма, которая всё сильнее и сильней день ото дня.

– Проснулась? – Мама указывает мне на часы, затем на такой же набор, что только что утрамбовала в сумку отца. – Это твоё. Сама сможешь хотя бы контейнеры сложить в сумку?

Мне абсолютно не хочется ни с кем разговаривать, тем более, сейчас. Просто киваю.

– После работы сразу домой! – Мама явно не в духе и виной тому, наверное, не только квоты на воздух. Снова киваю. – Нам сегодня выдают чеки, мы с отцом идём в банк, затем в главный реестр. Нужно кому-то побыть с бабушками.

– Да, мама!

– И вычисти, наконец, аквариумы! – Кричит мне в спину в тот момент, когда я пытаюсь укрыться от неё в ванной. – Это единственное, что я прошу тебя сделать!

Налив воды в умывальник, записываю в ежедневник отчётов: 200 мл воды плюс 0.1 квт энергии, статья расхода = гигиена.

День предстоит тяжёлый, облачаюсь в серую форму из плотной ткани, нахожу сумку с учебным планшетом и кейс с рабочими инструментами. Контейнер с едой, баллон с водой едва влезают в сумку, кислородный же предательски никак не хочет уместиться так, чтобы ничего не выкладывать.

Пытаясь всё утрамбовать, провозилась лишних семь минут и плезнер настойчиво верещит в кармане. Вот, уж вредная штуковина, этот портативный разум.

– Бегу! – Кричу на ни в чём не повинный прибор. Ох, если бы он умел разговаривать, давно бы меня гневно отчитал за подобное обращение. Но, я же не специально, я люблю тебя мой милый плезнер, но сегодня ты меня раздражаешь.

Плезнер, это мобильное устройство, в котором, есть всё – от часов, ежедневника, телефона, до дневника с анализами и копией ежедневника расходов. У древних людей на земле были похожие устройства, но современные намного совершенней. Когда мы писали аттестационное сочинение в младшей группе, то всё писали про свет и воздух, а я писала про плезнер, где сравнила плезнер с электронной копией меня само́й. «Он более совершенный, чем человеческий мозг, важен как сердце для человека…». Сочинение мне вернули с большим знаком вопроса, родителей вызвали в академию, мама вздыхала, папа отводил глаза, пряча ухмылку, прабабушка, прочитав моё сочинение, расхохоталась: «Ну, ты и задала им. Пусть знают правду!». Что такого в моих детских мыслях такого уж сакрального, я так и не осознала, но сочинения я впредь писала, только обсудив с мамой содержимое и тему.

Мама часто повторяет мне: «Плезнер, это сложна штуковина, и очень опасная».

В этом она права. Шестьдесят лет назад один из ученных вживил это устройство в искусственное механическое тело, так был создан первый самостоятельный робот. Об этом я писала доклад несколько лет назад по предмету «механизация». Робот был признан опасным, так как стал подсовывать своему изобретателю неправильные расчёты с целью не показать, как много энергии потребляет. Изобретение забрали в лабораторию, всех обязали регулярно сдавать плезнеры на проверку в бюро контроля техники, а лимит электроэнергии значительно уменьшили. И имя учёного стало нарицательным, так теперь и говорят: «не будь М-К1833, не трать зря электроэнергию».

Недаром я это вспомнила сегодня утром, светильники под сводом жутко раскачиваются, угрожая погаснуть, а это грозит тем, что мы останемся в темноте, страшнее только удушье от пыли.

Раскачивающиеся светильники не редкое явление, но за последнее время, это становится всё чаще и чаще. Иду как можно, быстрей стараясь, избегать вида ламп.

– Третья, подожди. Третья! – Голос подруги догоняет эхом. Суетливая и долговязая с пепельно-серыми волосами и примерно такими же глазами, опаздывающая всегда, так что увидеть её спокойно идущей, это практически невозможно. Но она моя лучшая подруга. Дружим мы с тех пор, как начали ходить и говорить. Точнее, она говорит, а я слушаю, потому что энергии в ней больше чем в проводах.

Вот, у неё красивое имя Река. В отличие от моего, которое скорей из базового курса арифметики. Меня так и дразнили в академии «арифметическая переменная». Были бы у меня светлые глаза и обычное имя, как, например, Река или Луна, жить было бы куда легче. У подруги даже есть картинка на планшете с изображением потока воды, древние люди называли это – Река. Но у меня всё не как у всех: ярко-синие глаза, золотисто-рыжеватые волосы и необычное имя… Необычная семья, две бабушки, трое детей и имена не из реестра.

Обычно, когда рождается ребёнок, родители регистрируют его в главном реестре и как рассказывала сестра, перед родителями открывают редкую бумажную книгу, родители выбирают понравившееся имя для своего ребёнка, там даже помогают найти картинку, соответствующую имени. В этом есть что-то волшебное. У меня просто цифра «три». Никакого волшебства.

– Ох, почти до утра уснуть не могла, – охает подруга, поравнявшись со мной.

– Я тоже. – Выдыхаю. – Ты тоже всю ночь думала о последней наземной войне?

– О чём? – Она вытягивает лицо, вскинув брови дугой. – А ты о вчерашней лекции. Нет, мы идём сегодня на вечерний матч. – Обычно в такие моменты она захлёбывалась эмоциями, характерно вздымая кисти рук на уровни груди и содрогаясь всем телом, начинала трястись. Наверное, это не слишком уж важный матч, ухмыльнулось моё внутреннее «я».

Подруга вдруг впала в оцепенение, словно у неё сел заряд, как у электрического механизма, но кинув косой взгляд на меня, она взвизгнула, вскинула руки на уровни груди и содрогаясь мелкими конвульсиями всего тела, выпалила:

– Вечером будет матч между выпускной группой и отрядом астронавтов. Представляешь? Третья, там будут Клён, Кипарис, Ястреб, да вся выпускная группа. Представляешь? И в матче против астронавтов! Наверное, на стадионе будет много и жителей купола! В своих ярких костюмах. Ах, – и она закатила глаза, престав дёргаться.

– Подкуполники? – Я не удержалась от сарказма.

Подкупольниками прозвали людей, живущих под куполом. Каждого из них можно легко отличить по цвету одежды, чуть желтоватой коже и странным именам. Почти всё их имена что-то из космоса, хоть изучай астрономию по их родословным. А вместо кода семьи у них фамилии. Фамилии… Ещё раз мысленно протягиваю это слово, для меня всегда было странным, но что-то в нём есть скрытое, словно секретное.

– Третья, а ты не хочешь жить под куполом? Третья? – Подруга ухмыльнулась, уставившись на меня скривив губы.

– Мне всё равно! – Огрызаюсь, и, схватив её за руку, шагаю в сторону академии. – Мы опаздываем.

– Третья, купол, это же… это… – Захлебнувшись эмоциями, не унималась она. – Там, всегда светло, тепло, нет пыли и чистейший кислород без осадка, ты можешь дышать им просто так… без баллона. – Размахивает на бегу своими длинными руками, словно они плохо прикручены к её телу болтами.

А что такое, по сути, купол? Замыкаюсь в своих мыслях от её болтовни. Это полностью изолированный мир, шар диаметром в несколько километров, окружённый стенами из прозрачного пластика. Под крышей установлены очистительные сооружения воздуха и светильник с громадной мощностью, что освещает всё пространство внутри, уверяют, он схож с тем самым, что был на поверхности земли. Говорят, там даже нет лимита на воду и электричество. Это, наверное, всего лишь вымысел, придуманный людьми. Не могут же они не платить за воздух. И как воздух может быть без пыли? От пыли не избавиться, она везде. Ну, и как можно не платить за воздух? Как бы они тогда жили? Дышали? Они бы вымерли от астмы. Всё это сказки…

– Я вот, очень хочу жить под куполом. – Дёрнула Река за руку, снова закатив свои бледно-серые глаза.

Пожимаю плечами:

– Не знаю, я там не была.

– Я тоже, – выпалила она, – но очень бы хотела! – Её улыбка расплылась на всю ширину лица.

– Леди, – преподаватель химических наук воскрес, словно из пустоты, протягивая пластиковые карточки, не успели мы перешагнуть порог. – Ваши талоны! При следующем опоздании вы будете лишены квот. – Слова звучали ровными отрывистыми слогами, что усугубляло чувство вины.

Ежедневно каждому студенту выдают по два талона один на воду, второй с квотой на электричество для планшетов. Мы должны внести в ежедневник: статья – доход, выбрав «субсидия» поставив пометку «на обучение». Всё это должны сделать ещё до того, как двери отсканировав наш пропуск, отползут, дребезжа металлическим лязгом, отползут в сторону.

Утренняя лекция о минералах настолько утомительна, засыпаю, подперев лицо рукой. Очнулась, вздрогнув, роняя голову, едва не ударившись о стол.

Следом было почвоведение, проспала всю лекцию, примостив голову возле контейнера с реагентами, и уже к механике удалось чувствовать себя более-менее сносно.

Весьма бойкий недавний выпускник нашей же академии, молодой академик с кодом М-Ю5386, эмоционально рассказывал о важной роли механических приборов обработки земли, дающие шанс выращивать больше продовольствия и возможность помочь нам лучше жить. Странная формулировка, но я прониклась к его красноречию, хотя, по сути, так, и не поняла, для чего он так долго рассказывал о важности механизмов, не рассказав ни об одном из них.

В двенадцать часов наступило обеденное время. Общая столовая для всей академии гудела голосами и вспышками смеха. Каждому студенту в обмен на талон выдают бесплатные тюбики с желе и упаковку тёртых безвкусных овощей выращенные младшими группами на внеклассных уроках. Когда-то и мы выращивали такие же овощи, под проповедь старшего лаборанта: «Как это важно, нужно и необходимо. Каждый человек должен это уметь, а тем более девочки». Как же тогда всё было для меня просто и понятно, без всех этих мыслей.

Река стреляет глазами в пространстве столовой, Октябрина молчаливо жуёт, я разглядываю желтоватую мутноватую массу и снова на обед мне досталось желе с рыбным вкусом. На десерт немного сладких тёртых корней с зелёными стеблями. Даже открывать не хочется.

– Больше всего ненавижу молочный пудинг. – Река отставила маленькую баночку на поднос Октябрины, тоже наша подруга, всегда молчаливая, послушная и всё понимающая. Ну, или нам так хотелось думать. Так, вот Октябрина с каким-то фанатизмом любила этот пудинг в принципе, как и всё съестное.

– Можно мне? – Она моргнула, и её бледные щёки чуть порозовели.

– Бери. – Подёрнула плечами Река.

– А я не люблю рыбное желе. – Показала свой тюбик.

– Ух ты, а мне досталось желе «дикие овощи». Меняемся? Рыбу больше уважаю, чем «дикие овощи».

«Дикие овощи», я любила ровно так же, как и рыбное желе, разницы никакой, одно чуть солёное, другое чуть горькое, обменялась одним кивком головы. Два самых распространённых и доступных желе в наше время «рыба», пахнущая аквариумами с планктоном и «дикие овощи». Последние по запаху не отличить от удобрений в теплице. Ковыряла вилкой на тарелке кусок увядшей полупрозрачной тыквы, сухой, словно стружка поликарбоната.

– Интересно, а молоко на самом деле такое же на вкус было? – Октябрина уже доедала пудинг. – На истории говорили, что на самом деле его из животных добывали.

Мы с Рекой, не сговариваясь, переглянувшись в попытке сдержать смех. Не удалось. Рассмеялись в голос, резанув и без того гудящее пространство.

– Ну, ты и скажешь! – Река заливалась звонким хохотом. – Как из животных можно добывать молоко?

Октябрина всегда умела придумать что-то такое из ряда вон выходящее. Мы любили подругу, тем более что она была доброй и молчаливой. В жизни ей повезло меньше, чем нам. Её мамы не стало, когда она только родилась, а её отец, будучи камнетёсом, был либо на работе, либо спал после работы. Собственно, мы были единственными, с кем она могла поговорить. Мы любим её и привыкли к её странностям, но вот порой обижаем её такими поступками, как сейчас.

Не успела подруга даже показать хоть намёк на обиду, как Река вспыхнула румянцем, её глаза распахнулись, словно, излучая лазерное свечение, и взгляд сварочным бластером устремился в сторону входа. В дверях появились Клён и Кипарис, два неразлучных друга и лучших игрока в команде нашей академии. Скорее, всего, они будут поступать на астронавтов, и возможно, им это удастся. Если Кипарис не поступит, завалив аттестацию по механике, то ему придётся идти по стопам отца и быть обычным камнетёсом. Но, сейчас… Это самые перспективные парни в нашей академии. (Дословная цитата моей подруги).

Двери не переставали крутиться, впуская следом и других игроков сборной нашей академии. Но для Реки, на фоне этих двух парней, остальные меркли, словно их и вовсе не было. Она до сих пор не могла определиться, кто из них ей нравился больше. Просто нравились оба, и она мечтала о том, кто из них был в поле видимости, а когда они были вместе, её разрывало на части, но счастье её в этот момент было безгранично.

– Кого бы ты выбрала? – Мои слова не успели прозвучать, потонув в отзвуке громкоговорителя.

«Сегодня, в семь тридцать утра произошло обрушение в южной части города. Дома, прилегающие к склону между проспектом Астронавтов, и улица Почвоведов были разрушены. Предупреждение от смотрителей ко всем жителям, без надобности не выходить на проспекты. Если у кого-то имеются личные вещи пригодные для дальнейшего использования просьба поделиться с пострадавшими, через пункт «взаимопомощи» академии или главного реестра».

«Южный склон» – меня обожгло.

– Вот почему утром дрожали светильники! – Река смотрела на меня.

– Там живёт моя сестра! – Внутри всё сжалось в комок, от волнения всё поплыло перед глазами.

Дрожащими пальцами, едва попадая по се́нсорным кнопкам, пыталась набирать имя сестры на мониторе плезнера. «Квота на разговоры исчерпана. Баланс будет обновлён спустя три дня». Неблагодарное устройство! Сообщение не отправлялось.

Сердце стучалось, пульсируя тупой болью. Раздражение нарастало, я нервно выстукивала пальцами о пластик столешницы.

– Река?

– Моя недельная квота заканчивается обычно на второй день. – Пожала плечами подруга, сжав мои пальцы, не стерпев звонкого постукивания.

– Напиши фамилию семьи своей сестры в поле «чрезвычайные происшествия». – В этот момент нестандартность мышления Октябрины пришлось впору.

Плезнер пролистал множества чисел и букв, затем вывел на дисплей:

М-Л1748 – молодая семья. Листок, Ясмин, Маргаритка. Приходятся родственниками, допуск к информации. Пострадали: сегодня в семь двадцать восемь их дом был разрушен оползнем. Члены семьи госпитализированы. Экстренной помощи не требуется. Обновлена информация. Листок – не пострадал. Ясмин – не пострадал, Маргаритка – не пострадал.

Я выдохнула, прижав планшет к груди, слёзы готовы были сорваться крупными каплями на щёки, испарина на висках проявилась сквозь налёт пыли.

– Как же мне повезло! – Только выпалив эти слова, осеклась мыслью о том, что всё равно есть пострадавшие и они чьи-то родные и близкие. Стыд полыхнул пунцовыми щеками. Когда же мы выберемся из этого ужасного плена? Мама, так и говорит, что это обещают всю её жизнь.

Оставшееся время мы практически молчали, а после обеда отправились на работу. Лица, достигшие двенадцатилетнего возраста, работают в больших теплицах, те, кто младше двенадцати выращивают овощи для общественных столовых в теплицах, так прописано в законе и это важно. Каждый с самого детства вносит свой вклад в систему жизни.

Наша теплица представляла собой огромное помещение, обшитое карбоном с частотой лам в два раза больше обычного и длинными батареями вдоль контейнеров с почвой. Отчего находится долгое время, здесь было вредно. Может, поэтому в большие теплицы пускали людей только старше двенадцати лет. Достигнув этого возраста, каждому выделяли отдельный сектор в теплице, и изо дня в день каждый студент обязан ухаживать за предоставленным ему контейнером почвы. Были даже соревнования по выращиванию овощей. Но мне сегодня было не до этого…

всё мои мысли, снова и снова возвращались к тому, что произошло утром. Оползень… Каждый из нас может стать жертвой обрушения. Быть похороненным под руинами собственного дома. Подобной участи хочет, пожалуй, лишь дедушка, моего соседа Лето.

– Третья? Что с тобой? Твои руки дрожат так сильно… – Глаза подруги выдавали искреннее волнение.

– Да? – Я лишь пожала плечами. – Не могу справиться… Всё из-за новостей. Сегодня утром было обрушение. Моя сестра, её семья… То же – Не смогла договорить, давясь приступом подкатывающих слёз.

– Ты же прочитала, они живы! – Почти по слогам проговорила подруга.

В ответ удалось лишь передёрнуть плечами, ковыряя землю, всё ниже, опуская голову, под тяжестью желания расплакаться. Сдержалась. Я вообще не из плаксивых, но у каждого есть своя слабость. Моя слабость, это моя семья.

В перерыве мы пили отвар из зелени с кусочками сухой моркови.

Мы ещё раз обсудили оползень, перепроверив информацию. Чуть позже, пришло сообщение от сестры: «Всё в порядке, звонить не нужно. Поговорим чуть позже». Прижимая планшет к груди, выдохнула, и мир заиграл прежними пыльно-серыми красками.

Наверное, их уже утомили звонками? Да, одна только мама, может так замучить расспросами, что иногда хочется разбить Плезнер вдребезги и заткнуть уши этой самой сушёной морковью, что лежит сейчас на столе передо мной.

Удостоверившись в том, что утешать меня не нужно, Река, радостно выдохнула. Практически моментально тема разговора вернулась в прежнее русло. Вечерний матч! Она перечисляла всех молодых людей, которые выйдут на корт. Октябрина молча кивала довольная хоть каким-то развлечением, помимо смешивания гумата, укладывания щебеня на дно контейнеров и заучивание истории мироздания между вычислением формул смазочных жидкостей для сельхозоборудования. Я тоже имитировала интерес, кивая и слушая всю эту нелепость о сегодняшнем соревновании. Хотя всё же думала о том, что могли бы и отменить в такой момент.

Не знаю, удалось бы сдержаться или всё же сорвалась бы на подругу, вывернув всё свои искренние чувства, но спас, звук плезнера.

– Ясмина? – Вскрикнула, а внутри словно обдало холодом при виде её имени на дисплее.

– Третья, привет. Я возле вашей теплицы. Мне нужен магнитный ключ от дома.

Её голос был взволнован, мой сорвался на визг. Я не бежала, я неслась по коридору. Сестра стояла на улице, прижимая свою малютку-дочь. Мы долго обнимались с сестрой, я расцеловала племянницу так, что она стала смущаться, прячась за сестру, прижимая ладошки к щекам.

– Третья, мы какое-то время поживём с вами, пока не получим компенсацию.

– Да, конечно. Я рада… – Не смогла договорить.

– Мама, Листка… – Сестра осекалась, покосившись на дочь. – Её больше нет.

Отец её мужа умер ещё до того, как они познакомились, а зарегистрировав брак и получив код своей новой семьи, Ясмин переехала к мужу. Хотя их квартира была куда меньше, но у него была только пожилая мама, и им хватало пространства для жизни. А вот теперь не стало и его мамы, не стало дома и всё в один миг. Страшно.

Мы немного поговорили, я всё время держала племянницу за руку, такого прилива семейственности у меня не было давно. Мы многое не ценим, до тех пор, пока не узнаем, что можем это потерять.

– Можешь пойти с подругами на матч, я побуду с бабушками, – сестра устало улыбнулась. – И почищу аквариумы. – Она прекрасно знала, как я это не люблю именное последнее. Чистить аквариумы с извечно зеленеющими стёклами.

– Нет, я…

– Нам всё равно нужно разобраться с уцелевшими вещами. Поэтому дома будет просто мрак. Ещё и причитающая мама! – Она прикрыла дочке уши руками. – Никто и не заметит твоего отсутствия, так что отдохни. – Она обняла меня, и слёзы снова подступили к глазам. – Ну, что ты? Уже всё позади.

Поцеловав племянницу, обняв сестру, расставаться с ними не хотелось, но пришлось вернуться ковырять землю.

Река переусердствовала, прививая растение плодоносящего вида и вместо ветки, срезала тонкий ствол томатно-перцевого дерева.

Старший лаборант, брызжа слюной, прорычал лекцию о значимости продуктов и непременном продовольственном коллапсе, который обязательно наступить из-за таких вот безответственных людей. Когда он окончил свой монолог, пластиковые очки Реки были сплошь в мелкую крапинку от его слюны. Она брезгливо вытерла капли перчаткой, измазав их теперь ещё и грунтом. Так, бубня себе что-то под нос, взявшись за рыхление уцелевших саженцев, и тут же проткнула стебель ещё одного неокрепшего дерева.

– Река хватит с меня! Довольно уже портить растения! – Старший лаборант бежал по пролёту, а его халат развивался, отдавая свистом. – Река, вы идёте сортировать удобрения!

– И как он всё это видит в свой монитор? – Прошептал Бриз, но уловив взгляд старшего лаборанта, Бриз ещё больше ссутулились над саженцами, не желая разделить участи Реки.

Сортировать удобрение, худущее наказание из тех, что мы знали!

Перебирать и сортировать их по контейнерам, самая неприятная работа, больше всего из-за запаха, ну и, конечно, вида удобрений. До того, как их отожмут и пропустят через концентратор, это напоминает примерно то, что выходит из организма человека.

Однажды одна из сотрудниц нашего сектора опоздала на двадцать минут и её отправили на сортировку, так она не выдержала и получаса. Её рвало весь вечер от одних воспоминаний, а запах мерещился повсюду ещё неделю.

Искоса поглядывая на подругу, хоть и сочувствовала, но всё же мысли опять унеслись далеко от лаборатории в сторону дома.

Река выдержала довольно долго, и тошнить её начало спустя почти три часа, а вырвало лишь на выходе, учуяв запах собственных волос.

Расстроенные каждый по-своему, непривычно молчаливые мы решили совершить заход в чайную. Здесь подавали «настоящий чай», но так как никто не знал, что такое настоящий и ненастоящий чай всех устраивал тот напиток, что здесь подавали. Это один из самых популярных видов отдыха. Здесь были коврики с длинными зелёными нитями, именуемые трава, а в воздухе разбрызгивали цветочные ароматизаторы, и всегда пахло по-разному. Сегодня чуть кисловатый запах.

– Может, ты всё же пойдёшь с нами, Третья? – Октябрина пыталась как-то разрушать молчаливые пробелы.

– Нет, я лучше прогуляюсь, редко выпадает такой шанс.

Октябрина пожала плечами, а Река, промолчав, обнюхивала свою форму.

Мы уже подходили к полю, когда машина преградила нам дорогу. За рулём был Клён, а из окна торчала физиономия одного из его друзей.

– Куда спешим?

Река расплылась в улыбке, заливаясь краской. Октябрина застыла, раскрыв рот, я чуть не запнулась о её портфель.

– Девчонки, – парни высыпали из машины целой группой, преградив нам дорогу. – На матч пойдёте?

– Да, – взвилась Река. – Конечно!

Ястреб сверкнул широкой улыбкой, обнажив идеальные зубы. Красавец из выпускной группы, парень из обеспеченной семьи не такой богатой, чтобы жить под куполом, но достаточно, чтобы слыть завидным мужем.

Река обвила его руку, но Ястреб быстро перекинул её на плечо Кипариса, человека равнодушному ко всему, что происходит вокруг.

Немного поговорив о том, кто, куда и зачем идёт, всё свелось опять к сегодняшнему матчу. Откуда в парнях столько самоуверенности и агрессии? Думаю, это программирование сознания с детства неким кодом победителя.

Ястреб смотрел на меня или сквозь меня, но направление было где-то в моей стороне. Отчего мне становилось не по себе. Спас плезнер, замигав фиолетовыми огоньками. Так, он реагировал только на звонки кого-нибудь из контактов «семья».

– Третья? Ты где? – Голос мамы настойчиво требовал мгновенного ответа.

– Где-то здесь.

– Опять? Ты можешь ответить, хотя бы раз не огрызаясь? Здесь, это где? – Взвилась мама.

– Третья, скорее домой! Я приехал! – Мамин голос потонул в отзвуке мужского басистого эха. Не сразу осознав, кому он принадлежит, кажется, даже взвизгнула от восторга осознавая, басить в нашем доме может лишь мой старший брат. Старший, впрочем, и единственный. Мой брат – Богдасар. Хватаю сумку, бегу что есть сил в сторону дома.

– Мой брат приехал! – Кричу подругам, оглядываясь не останавливаясь.

– Богдасар? – Подруги взвизгнули эхом. – У неё брат служит в строительном легионе, он военный! – Слышу голос Реки за спиной.

– Он просто герой. – Фанатизм Октябрины от моего брата был куда сильней, чем от любого из этих парней, это я уж точно знала. Как и то, что он лучший. Даже в выпускной группе он был самым популярным. Фигурные, пластиковые открытки, которые ему дарили девушки в выпускном классе до сих пор, хранятся у нас дома, словно трофеи для нашей мамы.

– Третья, – вопит подруга, машу ей рукой, знаю, что она попросит сфотографировать брата и незамедлительно отправить ей фото, как врезаюсь во что-то очень твёрдое. Не замечая на бегу ничего перед собой, ворвалась в скопление людей. Улыбаясь, они расступаются, их небритые лица, и глаза разных оттенков мелькают чуть выше моей головы. Песочно-рыжие, серые, тёмно-серые, карие, светло-голубые. Так, наверное, и сходят с ума, когда наяву видятся странные вещи. Это сумасшествие. Яркие глаза встречаются у одного из ста человек и… «Подкуполников». Нет, я не сошла с ума, это легион астронавтов «Купола». Яркая форма, разноцветные яркие глаза.

Подхватив сумку, пробираюсь сквозь толпу высоких парней, они смеются, смотрят на меня.

– Девушка, вы куда? – Хор мужских голосов оглушает басистым смехом уже где-то за спиной, от неловкости и смущения, опустив глаза, побежала что было сил. И вот я врезаюсь в стену. Нет, это не стена, а плотная тёмно-синяя форма из жёсткой ткани. Ободрав запястье о череду металлических пуговиц на бортах, сжимаю рукой. Поднимаю голову, на меня смотрят бездонные, почти чёрные глаза. Они темно-карие настолько, что не видно зрачка. В нашем мире иметь яркие глаза – это огромная редкость. Это из-за неправильного функционирования организма. Сбой! Как обладательница неприлично ярко-синих глаз, я-то уж знаю.

Мужские хохочущие голоса за спиной загудели мерзким улюлюканьем, так неловко мне ещё не было никогда. – Девушка, куда же вы? Наш друг парализован из-за вас! – Звенели пронзительно мужские голоса за спиной. – Марс, это твоя судьба.

Мужская рука с тёмными волосами, торчащими из-под манжет, подхватывает из поднявшейся пыли мою сумку, другая рука удерживает меня, не дав, свалится на землю. Только сейчас я осознаю, что не упала на землю в самую пыль лишь благодаря его руке, обхватившей меня.

– Спасибо. Извините. – Опускаю по привычке глаза, выхватываю сумку, убегаю прочь. А за мной увивается терпко-сладковатый аромат от этого мужчины. Обернулась, высокий силуэт в тёмно-синей форме с чёрными точками – глазами и всклокоченными тёмными волосами, что напомнили мне про брата, я снова бегу. Быстрее домой.

– Богдасар! – Повиснув на его шее, ещё раз решила, что мужчина должен быть именно таким, как мой брат.

– Третья! Ты стала ещё взрослее, – подхватив, он кружил меня по комнате.

– Ты стал ещё взрослее и серьёзней. – Прижимаюсь лбом к его плечу.

Мы не могли отпустить друг друга, но наша маленькая Маргаритка, настойчиво затребовала внимания.

Узнав из новостей о трагедии, брат воспользовался законным выходным, хотя мог взять его ещё недели так три или четыре назад. Вот он приехал. Поступок настоящего мужчины, неважно, сколько у тебя дел, но, если у родных случилась беда, настоящий мужчина всё бросит и примчится.

Мама, что-то готовила на кухне, папа возился с посудой и мило улыбался. Обе бабушки, мамина мама и её мама, сидели за столом, молча наблюдая за своим потомством. Из дедушек я не видела ни одного, в нашей семье женщины оказались более сильные и живучие.

Дом наполнился редким запахом аппетитной еды. Той, что одним только ароматом даёт понять, что, это не желеобразная субстанция, а что-то редкое. Такую еду хочется, есть, не останавливаясь, даже если уже и не можешь проглотить и крошку. Это целое чудо, настолько редкое, что по запаху о празднике знает весь район в округе. Мама внесла большое блюдо с чем-то ещё дымящимся, и всё уселись за стол.

Пареные овощи и запечённый пирог из лука и капусты.

– Милая, а где ты раздобыла капусту? – Так, папа всегда благодарил маму за её труды, теперь она заговорщицки улыбнётся и будет самой счастливой весь оставшийся вечер. К сожалению, бывает это крайне редко.

– Ты же хотела приготовить её на день рождения? – Бабушка Лиз, мне приходится прабабушкой. Мама, бабушки Марты, так вот бабушка Лиз знает всегда всё, и даже самые сокровенные тайны.

– Теперь я настолько редко вижу всех своих детей вместе за ужином, так что это самый лучший праздник.

Никто не смог сдержать улыбки.

Остаток вечера был предсказуем для всех. Сначала воспоминания, какими мы были детьми и что вытворяли. Конечно же, звездой вечера был Богдасар. Во-первых, потому что теперь он приезжал очень редко домой, во-вторых, в детстве он был очень непослушным ребёнком и историй, связанных с ним, было гораздо больше, чем о ком-то другом из нас.

Обо мне чаще всего рассказывают одно и то же, например, меня могли где-нибудь забыть, а вспомнив ужаснуться: «где ребёнок?», но ребёнок сидел в том самом месте, где и был оставлен несколько часов назад и всё это время, играя в какие-то только мне понятные игры. Обо мне говорили одно и то же: я была самым послушным ребёнком в этой семье.

– Всё дело в том, что она третья и на неё у вас просто бы не хватило терпения! – Смеётся брат, откусывая хрустящий пирог.

– Это уж точно! – Охает мама и снова что-то приносит с кухни.

Меня это пугает. После таких обильных застолий обычно следует этап жёсткой экономии всего, от воды и электричества до продуктов. После папиного юбилея, когда ему исполнилось аж сорок лет, а это уже преклонный возраст, редко кто проживает больше, так вот на юбилей было столько приготовлено и выставлено на стол, даже бабушка заявила, что это не прилично, мы не под куполом живём.

И была права. всё, кто приходил к нам в те дни, удивлялись количеству вкусной еды, а потом мы смиренно не удивлялись том, что два месяца ели лишь желе со вкусом грибов и овощной салат. Дни рождения отмечают намного скромнее. Принято дарить какой-то бытовой подарок и угощать пирогом с чаем.

– Когда порадуете вторым племянником? – Богдасар с улыбкой кивнул зятю. А это первый признак накала страстей! Я перевела глаза с одного на другого и в очередной раз подумала о том, как моя сестра умудрилась выбрать себе такого мужа? Не понимаю.

Мужа моей сестры, с именем Листок. Да, и его родители были менее оригинальные, чем наши, выбрав имя из книги. Собственно, так, предусмотрено правилами мироустройства. Аттестацию «правила и нормы мироустройства» я сдала на отлично. Один из пунктов: каждому рождённому ребёнку присваивается код его семьи, затем родители выбирают имя из списка. Приходят в главный реестр и у них есть несколько минут, чтобы выбрать имя из длинного перечня, что в бумажной книге.

Это оставалось для меня лишь заученным правилом, до тех пор, пока не появилась племянница. Сестра несколько раз в мельчащих подробностях рассказывала, как это было с ней, когда у них родилась дочь.

– Мы долго обдумывали варианты уже имеющихся имён, обсуждая со знакомыми и друзьями. Когда же пришли время регистрировать дочь. Мы пришли в главный реестр. Оба! Очень важно, чтобы были оба родителя. Очень! – Утвердительно настаивала сестра. – Когда подошло наше время, нас завели в комнату с круглым деревянным столом, там лежал книжный талмуд. Представляешь? Книжный талмуд. Размерами… – Она руками обрисовывала границы книги, примерно величиной с ящик для овощей на хранение. Мне с трудом верилось в это, но Ясмина никогда не обманывала.

– Так вот, открыли этот талмуд и поставили песочные часы. И у нас было лишь пять минут, чтобы выбрать имя дочери.

Выходит, за эти пять минут родители выбирали понравившееся слово, и ребёнок живёт с тем, что к нему обращаются Лето, Змей, Кипарис, Листок, Ястреб… Именно так предусмотрено правилами мироустройства, так и рассказывала сестра.

Может, это и неплохо, каждое имя что-то означает, правда, навсегда понятно, что… Например, Лето? Или Октябрина? Но всё же, лучше, чем цифра три.

В этот момент как раз начались воспоминания, как было выбрано имя брату. У него так же, как и у меня нет, картинки имени, а просто написано «Богдасар». Его имя было выбрано нашей бабушкой Лиз, чем она явно гордилась. Сминая в руках синтетическую салфетку, мама рассказывала:

– Мы с отцом очень долго уговаривали секретаря главного реестра, ни в какую не хотел. Наши пять минуты вышли и нас выставили за дверь, так и не дав имя сыну. Представляете, он мог быть без имени, просто код и, всё. – Разрумянившись от усталости и размякнув от эмоций, было видно, как мама борется с сонливостью. – Но всё же нам удалось отстоять своё! – Ухмыльнулась она.

Всё мы знали это историю, так как она пересказывалась неоднократно. В реестр пошла бабушка Лиз и вернулась с карточкой, где красовалось выбранное ею же имя Богдасар.

– Я думаю, туда пошла бабушка Лиз и прикрикнула на него. – Подхватил инициативу брат. Прикрикнула так, как только она умеет. – Тем самым доставляя удовольствие бабушке.

Потом обсуждали командный характер бабушки Лиз и как её боялись соседи по кондоминиуму. Затем припомнили, что Богдасара могла приструнить только она. И на какое-то время разговоры смолкали, но брат снова оживлял суету, всё той же фразой:

– Так, когда племянника ждать?

– А ты когда обзаведёшься семьёй? – То и дело парировала Ясмин.

В очередной раз Богдасар пожал плечами, а мама ловко перехватила инициативу разговора, взбодрившись, лишь бы не переросло в привычный спор между её старшими отпрысками. На сей раз, она рассуждала о том, что Богдасар имя древнее и настолько древнее, что существовало ещё у людей, живших на земле. Но то ли утомлённый долгим днём, да ещё и длительным путешествием на вездеходе, то ли ощутив, что перегнул с шуткой, да ещё, и тем более в день, когда они остались без дома и родственницы, брат умолк.

– А вот когда родилась Третья, – заметив натянутое молчание, мама перебрасывала внимание на меня, как на самого нейтрального персонажа. – Вы же знаете, по кодексу нельзя рожать третьего ребёнка. Ведь в случае чрезвычайного происшествия каждый родитель может унести и спасти собой только одного ребёнка, поэтому у двух родителей только два ребёнка. И когда я узнала, что бремена в третий раз… – Мать закатила глаза.

– Она долго молчала и плакала по ночам. – За весь вечер голос её мамы, нашей бабушки Марты, прозвучал впервые. Она уже плохо говорила из-за постоянного хрипа. Астма мучила её уже не первый год и дышала она исключительно из баллона.

– Конечно, я же не хотела отдавать своего ребёнка в распределитель, а по закону мироздания должна была.

– Как же тебе разрешили меня оставить? – Да, мы уже слышали эту историю раз сорок, почти на каждое семейное застолье, но маме так приятно было рассказывать всё, что касалось её детей и ради неё мы готовы были слушать это и в сотый раз.

– Бабушка Лиз сходила и как, обычно всё уладила. – Мать призналась впервые в этом. Обычно она увиливала: «да, попробовали бы», как-то, раз она даже взвилась «не посмели бы», сегодня же был просто вечер откровений, конечно, мы всё знали про бунтарский нрав нашей прабабушки, но она не говорила, что именно она всё уладила.

– Правда? – Богдасар прямо впился в Лиз взглядом.

Бабушка Лиз, лишь недовольно отмахнулась.

– А ну, бабуль, рассказывай! Не томи.

– Ну, сходила и сходила. – Теребила она платок в руках. – Ну, поговорила.

– И что? – Ахнули хором правнуки. Тут-то даже Ясмин была единодушна с Богдасаром.

– Объяснила… кое-что…

– Ну, что? – Не унимался брат. Даже Ясмин подсела поближе и впилась взглядом в бабушку. Мне показалось, но бабушка Лиз даже смутилась, хотя с ней такого не бывает.

– Что? Что? Объяснила им, если они протянут руки к моей правнучке, я им их вырву и вставлю в то место, откуда ноги растут, а потом весь их реестр на камни разберу! – Выпалила она эмоционально, ухмыльнувшись под конец фразы.

Мама ахнула, бабушка Марта хрипло рассмеялась, похлопав свою мать по руке кивая.

– Вот, это да! – Почти присвистнул брат, явно шокированный этим откровением.

– А ты думал в кого у тебя такой волевой характер? Весь дом переворачивал с ног на голову, – бабушка Марта указала на брата.

– Это ж вспомнить страшно. – Подхватила бабушка Лиз. – Я порой боялась, что у этой хибары стены рухнут. Помнишь, как ты решил стать первым чемпионам на играх с валуном? До сих пор дыру в стене, как кладовку используем.

Всё были довольны, когда она улыбалась, слишком уж редко она это делала, слишком мало для этого у неё повода.

– Я так была рада, что в реестре есть слово «Третья». Я аж выдохнула! Нам впервые без проблем занесли в реестр ребёнка. Но так как только у бабушки Лиз была одна дочь, то Третью приписали ей.

– Разве это важно? – Махнула Лиз рукой.

– Третья, принеси баллон. – Спохватилась мама, когда бабушка Марта совсем закашлялась.

Бабушка Марта, мать нашей мамы и дочь бабушки Лиз, но, несмотря на эту иерархию, выглядит она намного старше само́й Лиз, к тому же была куда слабее и всё чаще болела. Чистый кислород ей был необходим для нормального дыхания, запасов порой не хватало, тогда она кашляла с хрипотцой, и мы всё печально, содрогались от мысли, как же ей нестерпимо плохо.

Вот почему всё свободное пространство заполнено аквариумами с планктоном. Да, они плохо пахнут, требуют постоянного внимания, усилий и ухода, но именно это микроскопическое млекопитающее выделяет чистейший кислород, увы, который тут же заполняется осадком пыли, утяжеляя и делая губительным для человеческих лёгких.

Вот поэтому важным атрибутом любой семьи являются постоянно зеленовато-бурые аквариумы. Хотя это касается не только домов, где живут люди, но и всего нашего мира в целом. Академия, университет, центральная площадь, магазин, где это планктон и продают, вываливая в небольшие пластиковые контейнеры прозрачным ковшом. Единственные организмы, вдоволь наслаждающиеся освещением, которого почему-то им всегда не хватает.

«Каждому жителю современного мира нужно, как минимум содержать по два аквариума с планктоном!» – Один из тезисов, которые ежедневно высвечивается на экране плезнер. По частоте напоминаний его превосходит разве что: «Не забудьте полить цветы!»

В общем, не жизнь, а алгоритм действий, где ты всегда что-то должен. Даже не кому-то вроде мамы, а в целом просто этому миру, за то, что в нём живёшь. И ведь не утаишь, ничего не исключить, всё нужно зафиксировать. Израсходовал воду – запиши, получил энергию – запиши, почистил аквариум, сфотографируй…

Временами, так и хочется разрядить плезнер, без шанса возродить, но каждый человек обязан носить с собой своё портативное «я», нет его, нет тебя.

Ох, уж этот портативный компьютер, что является абсолютно необходимым каждому разумному существу. Помимо расписания и ежедневника, это ещё и средство связи, всё контакты, новости, напоминания, это и реестр получаемых оценок, заданий, наград, порицаний, начисление дотаций и удержаний, анализ экономии, что приносит награды без каких-либо поощрений. И самое главное он как документ на получение необходимых дотаций: вода, энергия, воздух, еда. Нет плезнера, нет дотации, нет воздуха, воды, еды, энергии? Ты умрёшь, задохнувшись в темноте. Чтобы не потерять, данные мы регулярно относим его в реестр механизации, где перезаписывают данные в общий сервер и высвобождают память личного устройства, а в случае поломки и плезнера, они могу всё восстановить.

Каждый субъект получает свою норму еды, воды, света и очищенного кислорода раз в месяц, а также на него нормируется общее содержание кислорода в мире. Был случай, который передавали в новостях и сейчас иногда упоминают о том, как МЮ-1371 возомнил необходимым творить какой-то научный очерк по механике, связанный с обработкой земли. Он почти не спал ночами и так перерасход электроэнергии и воды составил в три раза больше отведённой ему нормы, а всё, потому что пока он работал над своими исследованиями, то расходовал много энергии и чаще обычного пил воду. Только его труды не имели какой-то ценности, но, если так будет поступать каждый второй житель нашего мира, это приведёт к катастрофе. Это кажется абсурдным, ведь после десяти часов вся электроэнергия убавляется настолько, что можно лишь оставить освещение для аквариумов и отпугивающее крыс устройства.

Что-то сегодня думаю много о плохом… Как говорит мама: «Третья, ты опять взведённая, успокойся». И я принимаю таблетку. Обычную белую таблетку, названий много, но всё они в коробке – успокоительные. Даже если бы кто-нибудь по ошибке положил в другую коробку, то отличил бы её по цвету.

Отнеся баллон бабушке Марте, вернулась на кухню за таблетками. Успокоительные – белые, на пачке написано «афимиобутан», но главное, что сама таблетка белая, не ошибёшься. При болях в животе жёлтые, при сильных болях красные, при кашле зелёные.

– Третья? – От неожиданности выронила коробку, рассыпав многоцветные упаковки. – Ты что, там? Что случилось?

– Ясмин, сегодня я злюсь с самого утра, то на подруг, то на… – Я выглянула в проход. – То на маму, то просто на жизнь. Вот, – потрясла белой коробкой с крестом.

– У тебя давно были, ну… – И она многозначительно вскинула брови.

Поддёрнув плечами, оставалось лишь ответить, что не помню. В плезнере должно́ точно быть.

– Третья, в нашей семье с этим проблемы. Женские дни идут, когда хотят и сколько хотят. А тебе с твоим сбоем и вовсе будет нелегко. – Она кивнула и, порывшись в маминой коробке, вынула розовые пилюли. – Выпей одну, если утром легче не станет выпей ещё одну. Но больше двух никогда не пей.

Мы уселись на кухне и тут опять.

– Ничего себе, грунт в цветах такой сухой. – Сестра ощупала наполнение цветочных горшков. – Лучше бы использовали силиконовый грунт.

– Ты же знаешь, что мама не любит, что видно корни, да и растут в силиконе цветы хуже.

– А в сухом они и вовсе умрут. – Усмехнулась Ясмин, подливая в поддон воды.

Мне осталось лишь шумно выдохнуть и ждать, что таблетка подействует поскорее. А пока она поливала цветы, я опять задумалась над тем, что мы постоянно обязаны что-то делать. В том числе и поливать цветы. Цветы должны быть обязательно в каждом доме, к тому же в большом количестве. Есть определённые сорта, которые имею плотные зелёные стебли и широкие листья, никогда не цветут, могут расти, при минимальном свете и довольны подобной скудной жизнью, как и большинство людей.

После того как сестра, зарегистрировав свою семью, выехала в дом мужа, а Богдасар отправился на машиностроительный полигон, где проводит практически всё время, ответственность за цветы и аквариумы досталась полностью мне. Благо бабушка Лиз хоть и не любит цветы, обзывая их «пластиковая имитация», но всё же проявляет к ним интерес, осматривает, удобряет и рыхлит грунт, бубня о том, что:

– Если и эти сдохнут, мы тоже всё вымрем. Хоть бы цвели, а то торчат куски зелени словно пластмасса.

Голос бабушки Лиз звучит не только в моей голове, но и догоняет из коридора:

– Девочки, кому сегодня не повезло? – Её голос звучит так громогласно, что в дверных проёмах показались всё и не только девочки. – Аквариумы с планктоном кому сегодня достаются?

И не сговариваясь, пальцы домочадцев, устремились в мою сторону. Бабушка Марта хохочет, прикрыв рот прозрачной пластмассовой маской. Она так редко это делает, как, впрочем, и всё мы, что остаётся изобразить смешную гримасу обиженной, надув щёки и губы.

– Третья, я с тобой. – Маленькая Маргаритка обхватывает мою ногу своими ручками, и вся семейка разверзлась приторным улюлюканьем.

Закатав рукава, с самым что ни на есть серьёзным видом, сдвинув брови на переносицу, погружаем скребки и чистим стёкла. Буро-серая масса аквариума с надоедливым ароматом сырости меня точно не привлекает для того, чтобы с радостью выполнять свои обязанности. Хотя эти аквариумы не лучше наших цветов. В чём-то согласна с бабушкой Лиз, наши домашние цветы, просто атрибут для пополнения нашего мира кислородом и не более того. Вот цветы, растущие в теплице, два куста изредка цветущих бело-жёлтых роз хоть и без запаха, но прекрасней я ничего не видела, хотя кое-что задумала и уже почти четыре месяца тружусь над этим.

С мыслями об этой задумке я и засыпа́ла ужасно устав за этот долгий и насыщенный событиями день. Уступив свою комнату сестре и её семье, вместе с братом расположились на кухне, так что утром нас подняли катастрофически рано, даже мой плезис не успел до конца зарядиться. Богдасар ворчал, отмахиваясь руками, чуть не влепив увесистой ладонью мне в висок.

– Богдасарчик, но мне нужно готовить завтрак, – пыталась найти его пятку под одеялом мама, именно так она будила его в детстве.

– Сержант М-Л1748, подъём! – Звучно выкрикнула бабушка Лиз, и о чудо Богдасар подскочив, ошарашенно уставился на неё, приложив руку к виску. – А может мне устроиться к вам на полигон? – Ухмыльнулась бабушка.

Округлив глаза, брат осматривал кухню, осознав, всё же где он завалился обратно на подушку, закатив глаза:

– Нет, бабуль, тебе нельзя. Такой дисциплины никто не выдержит. – Но тут его плезис замигал зелёным, что означало «режим». – Вот же… – Чуть не выругался он.

Мама суетилась всё утро, на редкость, пребывая в отличном настроении. Всё же брат был её любимцем, не могла она вести себя с ним по-другому. То ли дело мы…

На завтрак были оставшиеся куски капустного пирога. Это ли не роскошь, есть в обычное утро пирог, а не синтетическое желе. Только эта мысль промелькнула в моей голове, и мама водрузила упаковку с тубами желе со вкусом моркови в центр стола. Аккуратно расфасовав контейнеры для каждого, она никак не унималась. Ясмин терпеливо смотрела, как упаковывается сумка Маргаритки. Но она молчаливо улыбалась, явно сдерживая себя от того, чтобы не начать всё переделывать. Богдасару достались тайные припасы, плотно завёрнутые в чёрную полиэфирную упаковку, так чтобы никто не мог увидеть содержимого. Наша кладовка, выложенная из обломков камня, практически опустела, обнажив серые покрытые привычной белой изморозью стены. Ну и пусть! Оценила она последствия вчерашнего пиршества. Я очень рада, что хотя бы вечер мы были всё вместе.

Богдасару пора было отправляться на полигон, мама томно вздыхала и даже украдкой вытирала уголки глаз. Отец по-мужски пожал руку, но окинув взглядом повзрослевшего сына, не сдержавшись, обхватил парня за плечи, похлопывая по спине.

– Пап, всё отлично. – Оторопел толи растрогавшийся, то ли смутившийся таким приливом чувств наш всё так же улыбчивый Богдасар.

– Знаю, сынок, знаю. – Смутился отец. – Ты хоть сообщения присылай почаще.

– Совсем большой стал, не знаю, увижу ли тебя ещё. – Протянула руки бабушка Марта. Мы были не удивлены этим словам, но всё же комок подступил к горлу, это действительно было так, слишком сильными становились её приступы астмы день ото дня.

Барт пытался что-то пролепетать, подбадривая, но бабушка Лиз быстро перехватила его.

– Ох, сорванец, знаю в кого твой буйный нрав, не слушай ты наших причитаний, будущее за вами. – Глаза бабушки Лиз сверкнули неугасающей синевой. – Только всегда думай дважды.

Брат кивнул и ещё немного напутствий от мамы губы, которой уже почти дрожали, в тот момент я думала, как же тяжело осознавать, что есть в этом мире близкий человек, но как невыносимо не знать, что с ним в этот момент. С этими меланхоличными мыслями брат почти волоком потащил меня в сторону электромобиля. Ему не только предоставили сутки увольнительной, но и дали электромобиль с эмблемой космодрома.

Почти всю дорогу я пыталась представить как там, на строительстве космического шаттла. Какой он из себя этот полигон, сам космодром, и, конечно же, шаттл. Стать аэро – инженером или тем более астронавтом мечтал любой и не только мальчишка, но отбор был настолько жёстким так, что, получив приглашение, на испытания Богдасар почти вопил от счастья, а всё вокруг были удивлены. В основном эта привилегия жителей купола и их детей, но бывают и исключения. Мой брат, один из них.

– Как это? Ну, быть там… на космодроме? – Выдавила я, садясь в машину.

– Третья, – подбирая слова, брат будто сменил лицо, замаскировав глубокие ямочки его извечной улыбки поволокой целеустремлённого и в то же время отрешённого уже совсем взрослого взгляда. – Бабушка Лиз права, за нами будущее. Судьба только в наших руках, если мы не построим шаттл, то не сможем улететь… Жизнь под поверхностью становится всё тяжелее. Здесь, у вас молчат, но…

– Ты веришь, что мы переселимся на другую планету?

– Я не верю, я знаю! – Отрезал жёстко, а уже спустя мгновение его ямочки вернулись на исходную позицию, украшая подёрнутое тёмной щетиной лицо.

– Шаттл большой? – Искренне улыбалась, представляла то, о чём мечтали мы, всё жители подземного мира.

– Громадный, – развёл руками Богдасар, выпустив руль. – Он шире этой дороги, он больше нашего четырёхэтажного дома.

Я заморгала, приоткрыв рот, казалось, это нереальным. Летающий дом.

– Он должен вместить много всего! Даже трудно представить, сколько всего необходимо для того, чтобы построить новый мир на абсолютно пустой планете. Дома, производства, теплицы, в общем, всё, что нужно для жизни. – Захлёбывался словами брат.

– Подожди, мне нужно было выйти здесь! – Опомнилась, озираясь оставшийся позади перекрёсток.

– Ты разве не в академию? – Подмигнув, подёрнул бровью Богдасар. – Или нет?

– Я дойду…

– Ты что-то скрываешь? – Его озорная улыбка проказника совсем смутила меня.

– Нет, но я… – Пожав плечами, пыталась сформулировать свои мысли в правильном ключе. – Я дойду, они увидят машину…

– Ты меня стесняешься? – Брат смеялся, зная мою застенчивость.

Оставалось только отрицательно покачать головой и смириться с атакой расспросов на несколько дней вперёд, словно это не он приехал домой на один вечер, а я целый день провела на полигоне, где строят космический шаттл.

Так и было! Он словно нарочно остановил машину у самого́ входа, и завидев синюю расцветку, оконные проёмы академии, стали заполняться лицами. Мальчишки стали посвистывать и аплодировать, Богдасар довольно улыбался своей выходкой, упиваясь моим смущением крепко обняв на прощание под пристальные взгляды. В этот момент было всё равно, мне так не хотелось с ним прощаться. Он действительно мой герой, тот, кто способен спасти весь наш серо-чёрный мир, наполненный пылью, крысами и астмой.

– Не грусти сестрёнка, скоро я вернусь, и мы всё вместе улетим на другую планету. Веришь мне? – Он теребил меня за плечи, а я, прикусив губу чтобы, не всхлипнуть кивала.

На этот раз дежурный преподаватель молча протянул мне карточку, оглядываясь на отъезжающую машину.

– Это твой брат? Он прямо с полигона? – Впился в меня Лето, стоило мне сесть за парту.

Почти весь остаток дня я молча кивала на расспросы.

Мне показалось будто, Река обиделась на то, что я практически ничего не рассказывала. Зато во время обеда, она сама рассказывала о том, как прошёл матч, и команда будущих астронавтов разгромила команду академии и в забрасывание каменного валуна на длинную дистанцию и метание камнем в корзину. Только лишь в отбивании камня наша команда немного отыгралась.

– Представляешь, – вдохнув, как, можно глубже, и вытаращив бледно-серые глаза, интриговала Река. – Одна девушка из группы поддержки астронавтов сказала, что кто-то из них даже в родстве в главного управителя. С самим принцем, верховным машиностроителем. Говорят, он родился ещё на земле, а его семья правит уже больше сотни лет. Ведь столько не живут!

– Может быть, – пожала я плечами размышляя о космодроме, шаттле, и новом мире.

– Тебе всё равно? – Хмыкнула подруга надув губы.

– Я не знаю…

– А твой брат видел главного управителя? – Снова начались те самые вопросы, ответить на которые я не могла при всём желании.

– Не знаю… Возможно.

– Конечно же, видел, – подхватила Октябрина, – кто же ещё руководит строительством.

– Представляешь! Вот это да! А может, твой брат даже будет жить под куполом, – не унималась она.

– А может, всё же построят шаттл, и мы всё улетим на другую планету.

– Его уже построили? Его испытывали? Твой брат летал на нём?

В эти моменты хотелось заклеить ей рот той самой липкой лентой, которые везде развешивали от насекомых.

Часть 2

Вот уже почти два года семья моей сестры живёт вместе с нами. Район, в котором, они когда-то, жили, признан, опасным из вероятности повторения оползней, новые районы не строят, всё силы направлены на полигон, вот так мы и ютимся восемь человек в менее чем пятидесяти метрах.

Сегодня день рождения моей племянницы. Милой Маргаритке исполняется шесть лет, она становится совершеннолетней. Моя, маленькая Маргаритка, сегодня закончится её беззаботная пора в жизни, и она должна пойти в академию.

Каждый из нас с момента своего рождения внесён в реестр и сразу же прикреплён к академии, институту или университету. Жизнь без выбора, всё зависит от семьи, в которой ты родился.

В подарок племяннице я вырастила цветок – маргаритка. У меня ушло на это почти полгода, но это того стоило. Скоплённые баллы за успешную работу и победа в двух конкурсах: на лучшее плодоносящее растение и лучший гибрид новой формы; списала на приобретение семян, а также лоток свободного грунта. Всё время боялась, что будет недостаточно освещения или температурного режима, но всё получилось.

Пересадив из тепличного грунта в пластиковый стаканчик, обклеив его высушенными травинками, получилось очень необычно. Она ещё ни разу не видела настоящего цветка. Надеюсь, ей будет приятно посмотреть и даже потрогать цветок с её именем.

Отчётливо помню своё совершеннолетие. Меня забрали из школы раньше остальных детей, и я уже знала, что сегодня мой день. Тогда я мечтала о разноцветном мяче, точно таком, который был у нас в школе, только своём личном. Это был предел моих мечтаний. Игрушки большая роскошь. Чтобы подарить своему ребёнку игрушку, необходимо выписывать её в отделе «Довольствия». Мои родители не могли позволить себе подобной роскоши, впрочем, как и родители моих друзей, поэтому в школе всегда шла борьба за яркие и необычные для нас игрушки. Эх, счастливое детство!

Укутав подарок в полиэфирную упаковку, спешу с работы домой. Друзья собрались сегодня, чтобы подготовиться к игре, совсем скоро пройдёт чемпионат между нашей академией и университетом из соседнего штаба. Событие почти вселенского масштаба, как утверждает Река. Она нисколько не изменилась с годами, хотя мы уже на финишном уровне академии и скоро вступим совсем во взрослую жизнь.

Как обычно, в такое время, улицы совсем безлюдны, пожалуй, только лампы освещения слегка покачиваются на пятиметровой высоте от земли. Окунувшись в воспоминания о своём некогда совершеннолетии, стремительно отдаляющемся уже чуть более десятка лет, но как сегодня помню тот день. Здесь ничего не изменилось. Всё те же покрытые витающей пылью серые туннели – улицы, выводящие к жилым районам. Где выложенные из серого камня однотипные частично обшарпанные, с кусками выщербленной извести и цемента дома. Обвитые проводами и поблескивающими шлангами вентиляции. Засаженные вечнозелёными и никогда не цветущими, да ещё и на вид пластмассовыми растениями. Бодро вышагивая, мысленно готовила свою торжественную речь, как вдруг…

Громкий рёв и стук железа оглушил, окатив потоком горячего воздуха. Так и замерла, словно парализованная прямо на краю проезжей части, ещё мгновение я была бы раздавлена этой махиной, разноцветным вездеходом, массой точно более тонны. От испуга адреналин выброшен в моём организме таким объёмом, что сердечная мышца чуть не лопнула от напряжения. С подобными формулировками, что мелькнули в сознании, могла бы сдать экзамен по анатомии на высший коэффициент.

Высунувшийся из окна машины водитель, озираясь, что-то прокричал, но от испуга не было сил даже пошевелиться. Так и замерла, наблюдая за оседающей пылью. Шум вездехода стих, и чьи-то руки теребили меня за плечи.

– Ты цела? – Чёрные глаза смотрели на меня в упор, настолько тёмных, что это казалось пропастью в скале. – Как ты? Я не зацепил тебя? Пошевелись же!

Его голос шумом звенел в голове, медленно сглотнув испуг, пожала плечами, представив себя раздавленной вездеходом, окатило холодной зябкостью. Слёзы подступили, норовив хлынуть потоком.

– Тихо! Всё нормально, ты цела! – Его голос такой мягкий, абсолютно не рассерженный моей безалаберностью, приглушённо звучал над моей головой.

Я жива! Да, я жива! Теперь уже туннели не казались такими мрачными и серыми, а жизнь не была пустой и безрадостной. Я жива.

– Только не плачь!

Обхватив руками моё лицо, он чуть вздрогнул, нахмурил лоб, его брови сдвинулись к переносице, чёрные глаза изучали меня, взгляд его глаз прямо пронизывал меня. Так, всегда происходит, когда мне смотрят в глаза. Зная свою особенность в виде яркого цвета глаз, смущаюсь, когда кто-то смотрит мне в глаза, и опасаюсь, когда это незнакомые люди. Но, он совладал со своим любопытством, а я вот не смогла и смотрела на его чёрные глаза, которые тоже являются аномалией в наше время. Мы оба обладатели необычно ярких глаз.

– Только не плачь! – Повторил он, отодвинув мои мысли о цвете глаз, страх и любопытство.

– Не буду! – И скопившиеся слёзы предательски потекли крупными каплями по щекам.

– Ну вот… – Разочарованно выдохнул он.

– Это из-за пыли. Я не плачу. – Торопливо размазала краем манжета слезы грязно-серыми разводами пыли по лицу.

– Точно? – Он улыбнулся широким ртом, обрамленным тёмной аккуратно подстриженной щетиной, мне улыбаться не хотелось.

– Точно! – Отступив на шаг отряхивая форму от осевшей пыли, проверила свою секретную ношу, пластиковый цилиндр в котором таился подарок, был цел и не вредим.

– У тебя необычные глаза. – Он настойчиво не отводил свой взор, разглядывая меня.

– У вас то же.

– Ты… – Он пытался подобрать слова. Уже понимая то, о чём он хочет спросить, опередила его:

– Нет, просто генетический сбой. – Владелец вездехода лишь улыбнулся, а я, осмотревшись по сторонам, перешла дорогу. Сердце всё продолжало бешено колотиться в груди от страха, я даже вспомнила урок анатомии про сердечную мышцу и ферменты организма, про выброс адреналина и остановившись попыталась успокоиться глубокими вдохами, но закашлялась из-за поднявшейся пыли. Мой баллон с воздухом? Судорожно перерывая тюбики, карты, мелкие пластиковые контейнеры, заливаясь кашлем, не могла его никак найти. Вот опять забыла баллон дома!

Я кашляла ещё сильнее, ещё громче. Наверное, так и начинается астма. Мне стало жутко и страшно, задержав дыхание, считала до тридцати. Затем нужно сильно выдохнуть и потом ещё несколько раз. Так, нас инструктировали в случае приступа удушья пылью. На втором выдохе голова закружилась, чтобы не упасть прижалась к холодной стене.

– Тебе плохо? – Мужской голос эхом отозвался за спиной. – Что с тобой?

– Пыль! – Я сбилась со счёта. Хотелось закричать, – отстань. – Из-за кашля едва могла говорить.

Он побежал обратно к машине, сейчас он заведёт вездеход, и пыль снова поднимется. Я зажала нос пальцами. Но водитель вернулся с серебристым баллоном в руках, наверное, подарочная упаковка, папе в его день на сорокалетия подарили подобный. Резко, почти настойчиво оттянул пальцы, которыми я зажимала нос, уткнув силиконовой маской. Я отсчитала три вздоха и вернула баллон с кислородом. Его воздух был как будто другим, мягче и во рту появился необычный сладковатый привкус.

– Простите меня! – Заговорила, когда кашель спал, и я смогла хоть что-то произнести, ужасно было неловко перед ним. – Простите.

Он снова улыбался, а я краснела. У меня полыхали щёки, а может, даже и уши, я отчётливо чувствовала это. Он настойчиво заставил выдохнуть меня ещё эдак два – три раза, затем припечатал силиконовую маску к носу.

– Теперь ещё выдохни! – Я так и сделала. – Сильней! Вот…

И последние три вдоха чистым кислородом из баллона выдали цветочный аромат. Так, вкусно никогда воздух не пах, даже в чайной.

– Всё хорошо? – Голос был очень приятным, даже каким-то необычным, а чёрные глаза, при свете фар казались тёмно-бордовые, почти как упаковка вишнёвых леденцов. От его пристального взгляда я моргнула, прошмыгнув носом, моя неизменная привычка и тут хорошо очерченные губы растянулись в улыбке.

Гул сирены приближался из-за поворота, нас поглотили новые клубы пыли, я снова зажала нос. Буквально в считаные секунды рядом с нами оказался кортеж, длинный тёмно-синий бронированный вездеход. О нём знали всё, изредка наблюдая с трепетом за стремительно несущейся машиной. Мы даже не успели приклонить головы, спасаясь от пыли.

– Уберите машину! – Трубили громкоговорители. – Срочно уберите машину!

Мужчина принёсший баллон даже не успел среагировать, он только подхватил свою сумку, вмиг моторы затихли, и умолк громкоговоритель. Тонированное стекло поползло вниз, мы замерли, словно погруженные в криоген. Перед нами был он, главный управитель, владыка академии космического строительства, тот, кого между собой всё называли принц. Мы оба остолбенели. Я впервые видела его так близко. Он смотрел пристально мне в глаза.

– Ваше превосходительство! – Махнул головой водитель злополучного вездехода, что чуть было не раздавил меня. Я лишь молча разглядывала лицо верховного управителя. Ходили легенды, что его глаза умеют менять цвет и что он жил ещё на земле до катастрофы. Глаза, они ярко-синие, действительно необычные и очень красивые. Очень! Даже кажутся знакомыми. Я видела же его на мониторе новостей.

– Марс Нарышкин! – Звучал голос управителя, которого иногда, но больше между собой называли «принц». Я впервые слышала его голос не через экран или оповестительный аппарат, который эхом разносил голоса на праздники, или в моменты тревожных событий, а вот так своими ушами. – Кто эта леди?

– Ей стало плохо от пыли. – Отчитывался Марс. – Я принёс…

– Кто вы? – Пренебрёг его ответом управитель, прищуриваясь, он явно разглядывал моё лицо, мои глаза, выдающие генетический сбой; мать часто говорит, о том, что синие глаза меня погубят и даже хотела выписать тонированные линзы бледно-серого оттенка глаз как у большинства людей, но бабушка Лиз строго-настрого запретила ей это делать.

– Третья, меня зовут Третья, из семи врача и почвоведа М-Е1236. – От волнения мурашки покрыла спину, я почувствовала холодеющие кончики пальцев. Такой поток странных и непредсказуемых событий вихрем выплеснулся на меня сегодня, не давая опомниться.

– Вам стало плохо? – Он смотрел не отрываясь.

Я лишь кивнула, вжав голову в плечи.

– Приступ? – Его глаза замерли, неподвижно практически игнорируя стоя́щего рядом со мной мужчину.

– Пыль. – Выдавила я отрывисто.

– У вас астма?

– Нет, я… Баллон забыла… Спешила… Мне плохо стало. – Путалась в словах. – Уже прошло.

Управитель отвернулся, словно его шею переключили на девяносто градусов, тонированное стекло поползло вверх.

– Марс, отвезите девушку домой. – Проговорил верховный, не поворачивая лица, словно утратив интерес к происходящему.

Молодой человек, который оказался Марсом Нарышкиным, схватив меня за руку, быстрыми шагами направился к машине. Почти затолкав меня на пассажирское сидение, ловко пристегнул и через мгновение, запрыгнув за пульт, ловко воткнул карту. Панель озарилась разноцветными лампочками, вездеход рванул, подняв клуб пыли, так что в окнах сбоку ничего не возможно было разглядеть. Машина загудела, отползая назад, словно напуганная крыса.

Кортеж управителя, словно ленивый жук, выполз на перекрёсток и вскоре скрылся в туннеле. Марс нажал рычаг, и взвизгнув, машина ринулась вперёд. Мы так и неслись минут десять вперёд.

– Я живу в другой стороне, – преодолев волнение, прошептала едва слышно.

Марс посмотрел на меня, не понимая. Затем тряхнул головой:

– Прости. Я не спросил, где, ты живёшь. Куда тебя отвезти?

– На пересечении первой гранитной и проспекта машиностроителей.

Мы ехали молча и только, когда уже показался родной дом, мне стало легче. Ощущение ужасной неловкости перед молодым человеком, который мне почему-то показался мужчиной. Ведь это Марс Нарышкин, астронавт – один из тех, кто полетит осваивать космос, тот, кто уже совершил почти сотню подъёмов наверх. У Реки и Октябрины даже есть его портреты, они записаны в его фан-клуб. Марс Нарышкин из древнейшей правящей семьи, вроде бы он живёт с родителями под куполом. Мозг всё выплёскивал и выплёскивал сумбурные факты, которым меня периодически пичкали подруги о своих фаворитах.

– Здесь?

– Да! – Я снова смутилась, прокручивая всё то, что нам пришлось только что пережить. Точнее, ему из-за меня. – Спасибо! И простите меня за кучу проблем.

– Всё нормально девушка с генетическим сбоем. – Он даже выдавил улыбку повторив. – Девушка с генетическим сбоем.

Я всегда знала, что эта шоколадка мне когда-нибудь пригодиться и, уже выйдя из машины, положила крохотную в два квадратных дюйма уже в немного потёртом фантике шоколадную плитку.

– Это вам! Простите меня и не сердитесь.

– Стой! Забери, пожалуйста!

– Со мной такое первый раз. Правда! – И теперь уже, проявив всю свою ловкость, скрылась в дверях дома.

А дома вовсю шло приготовление. Листок должен был привести Маргаритку из школы совсем скоро.

– Третья, ты какая-то возбуждённая? – Мама всегда улавливала моё настроение, словно у неё был индикатор или какой-то встроенный измерительный прибор.

Я пожала плечами, боясь быть уличённой в чём-то. И уж точно не хотелось рассказывать о пережитом сегодня. Это было бы что-то вроде: сегодня меня чуть не сбил вездеход, а затем я ехала на нём домой, а ещё я разговаривала с принцем. Рассказала ему, что мучает удушье и кашель, кстати, я забыла баллон с чистым кислородом дома. После такого меня не выпустят из дома до конца дней моей жизни.

Пробегая в комнату, заметила бабушку Лиз, стоя́щую у окна. Меня бросило в жар, но стараясь об этом не думать, распаковала пластиковую капсулу, поправила слега помятый от сумасшедшей дороги цветок, приводя волосы и лицо в порядок.

Маргаритка была дома меньше, чем через полчаса. Мы всё вошли в комнату, аплодируя. Мама сделала круглый пирог из тыквы, воткнув в него фосфорные свечи. Листок вместе с папой громче всех пели «С днём рождения Маргаритка», мама с печальной гримасой протягивала ей пирог, а сестра утирала слёзы. Всё так же, как и в моё совершеннолетие.

Вот и у меня было всё точно так же. Только тогда папа пел мне «С днём рождения Третья», бабушка Марта протягивала пирог с теми же шестью фосфорными свечами, а мама утирала слёзы платком.

Тогда для меня было удивительным видеть маму в слезах, казалось, что в дом проникло что-то злое и нас ждёт что-то нехорошее. Искренне не понимала причин её грусти.

Папа в тот день усадил меня на стул, всё остальные расселись по кругу, а он начал одну из своих обычных поучительных тирад:

– Третья, вот ты и стала взрослой. Твоя жизнь теперь изменится. Ты поступаешь в академию и будешь работать. Теперь ты, как и всё мы, отвечаешь за нас, свою семью. Ты должна вести себя хорошо, учить уроки, посещать каждый день лекции и работать в продовольственной лаборатории, так как, скорее всего, как и твоя мама, ты будешь почвоведом… Помни, что всё мы одна семья и каждое твоё действие, плохое или хорошее, это действия твоей семьи МЕ-1236.

А на следующий день я пошла в академию в ту, что на второй площади, где и училась до двенадцати лет, пока не настала пора переходить в главную академию штаба.

– Маргаритка, вот ты и стала взрослой. Твоя жизнь теперь изменится. Ты поступаешь в академию и будешь работать. Теперь ты, как и всё мы, отвечаешь за нас, свою семью. Ты должна вести себя хорошо, учить уроки, посещать каждый день лекции и работать в продовольственной лаборатории, так как, скорее всего, как, и твоя мама ты будешь почвоведом… Помни, что всё мы одна семья и каждое твоё действие, плохое или хорошее, это действия твоей семьи М-Л1748, и семьи твоего дедушки МЕ-1236. – Голос мужа сестры звучал эхом поверх моих воспоминаний. Стало невыносимо тоскливо, наши жизни словно прописаны способом «копировать – вставить», меняются только имена и код семьи. Неужели, когда у меня будет ребёнок, мой муж также зачитает эту же тираду?

Вот, даже Листок, он муж моей сестры, а схож с нашим отцом больше, чем родной сын. Настолько типовой, настолько предсказуемый, делает всё точно так же, как и мои родители. Или это мера ответственности перед детьми так меняет людей?

Брат не смог приехать на день рождения племянницы, прислал аудио поздравление, которое мы слушали уже в сотый раз. Маргаритке нравился его голос. А мне он напомнил другой, очень похожий голос и ещё раз, прокрутив фрагменты сегодняшнего дня, пыталась больше об этом не думать.

Листок подарил дочери электронный «ежедневник отчётов», с той же пламенной речью, стал объяснять, для чего он нужен. Сестра постепенно успокоилась, а я впала в ещё большее заунывные размышляя. Ведь мы всё словно в заданной кем-то и когда-то программе. За нас всё определено с самого рождения, и мы лишь усердно исполняем прописанный алгоритм. Неужели нет ни шанса ничего изменить?

Даже дети, это всего лишь продолжение родителей. Если ты девочка, а твоя мама, почвовед, скорее всего, ты, станешь почвоведом. Максимум если ты будешь усердно учиться и работать, а аттестационный коэффициент будет максимальным, родители могут рискнуть и пода́ть прошение в реестр… Возможно, там его одобрят, и тогда тебе дадут одну или две профессии на выбор, но очень близкие… Иногда разрешают взять профессию своего дедушки или бабушки, если у них был больший статус, есть и такой шанс. Но, чаще всего же статус дедушек и бабушек ещё ниже родительского. Они могли быть камнетёсами или строителями туннелей. Редко когда их статус был выше. Так, что это только мало сбыточные мечты, но всё же бывают исключения.

Так было с Богдасаром. Сын доктора, сколько я помню, брату ежедневно твердили:

«учи анатомию»;

«ты должен знать всё о человеческом организме»;

«Богдасар, ты сын врача, ты будешь врачом!»;

Но наш Богдасар уникум, для себя он решил по-другому. В возрасте пятнадцати лет самостоятельно написал прощение и отнёс его в реестр, конечно же, его отправили домой, а вечером мать клокотала пунцовая от гнева. Отцу устроили взбучку на работе и даже вызвали на собрание в реестр.

– Я буду астронавтом! – Гордо заявил брат и его не волновали материнские вопли, или отцовские грустные пристыженные вздохи, что он не эталон для своего сына.

– Твой отец, врач и ты будешь врачом, – упорствовала наша мать.

– Его прадед был лётчиком, а дед должен был стать астронавтом, он каждую неделю на протяжении двадцати лет поднимался на землю. А потом и вовсе работал испытателем на авиастроительном полигоне. – Поддержала бабушка Марта. Это был единственный раз, когда всегда спокойная бабушка Марта так бойко выступила.

– Мама?

– Он может продолжить дело деда, реестр подобное разрешает! – Богдасар прыгал, почти касаясь головой каменного потолка, а наследующий день отправился с бабушкой Мартой в реестр. А через месяц пришло уведомление, что он зачислен в корпус механиков-строителей, чем и гордится, по сей день.

– Третья, помоги мне посуду оттереть. – Бабушка Лиз настойчиво требовала моего участия, собирая пластиковую посуду, точно из такого же материала что и наш обеденный белый стол.

Внутри что-то сжалось.

Мы собрали испачканную посуду, погрузили в объёмный тёмно-серый таз на кухне, немного налили воды и принялись оттирать остатки желе и овощей от тарелок.

– Третья? – Я молча ожидая подвоха. – А кто привёз тебя домой? – Едва прошептала она, так чтобы никто не слышал.

– Мне стало плохо, – сбивчиво начала я, но с бабушкой Лиз так нельзя. Она не только эталон женственности и красоты, но и мудрейший человек из всех, кого я знаю. Будучи ребёнком, я даже верила, что она умеет читать мысли. Выдохнув, всё же решила сознаться, – Я чуть не попала под вездеход. Так торопилась домой, чтобы успеть до прихода Маргаритки, что чуть не попала…

– Третья! – Почти зашипела она. – Ты понимаешь…

– Да, да… Я буду очень осторожной.

– Ты могла погибнуть. Третья, ты…

– Я знаю. – Голос дрогнул пережитыми эмоциями, слёзы снова подступили к глазам.

– О, девочка моя, – вдруг пролепетала бабушка Лиз. – Гормоны-то плещут.

Я была ошарашена её словами, так и застыла, смотря глаза в глаза.

– Взрослеешь. – Улыбались её ярко-голубые глаза.

– Нет, это просто эмоции. Это…

– Эти эмоции из-за того, что ты становишься девушкой. Тебе уже скоро восемнадцать. Ох, как быстро летит время в этом сером подземелье. – Она усиленно тёрла тарелку.

– Я просто переволновалась, я видела управителя сегодня. – Выпалила, хотя чётко решила никому не говорить ни о нём, ни о Марсе Нарышкином.

Глаза бабушки Лиз вспыхнули почти огнём, она смотрела на меня пронизывающе.

– Главный управитель. – Повторила она, я смотрела в её яркие голубые глаза с опушкой темных ресниц.

– Бабушка Лиз, а правда, что у людей, родившихся на поверхности у всех яркие глаза? Как у тебя?

– Правда. – Буркнула она, уперев взгляд в оттираемую тарелку.

– У него глаза, как у тебя, он тоже родился на поверхности?

– Тоже.

– Но он такой… Молодой – подбирала я слова, чтобы не обидеть бабушку.

– Молодой. – Засмеялась она, – а кряхтит, как старик.

Наш разговор прервали. Папа вкатил на кухню бабушку Марту, дочь Лиз, хотя выглядели они, словно их родство перепутали местами, и Марта была скорее не дочерью, а матерью Лиз. Сейчас даже моя мать выглядела старше само́й Лиз.

– Мама, дай мне пить. – Прохрипела бабушка Марта.

Пока бабушка Лиз наливала воду в стакан, я сравнивала их лица, не удержавшись от вопроса:

– Значит, люди, рождённые на поверхности, выглядят всегда моложе, чем те, кто родился в нашем мире?

– Третья к чему такие рассуждения? – Прервала меня бабушка Марта.

– Наша детка уже любовь крутит. – Иронично усмехнулась бабушка Лиз, откинув прядь рыжевато-золотистых волос на затылок.

– Я не кручу…

– Третья, это ж неплохо. Любить это прекрасно. – Прервала меня бабушка Марта, едва держа стакан с водой.

– Но не на вездеходах разъезжать с подкупольниками. – Она очень не любила жителей купола, именуя их не иначе как «подкупольники».

– На вездеходах? – Бабушка Марта прижала руку к груди. – Мам, а может, и неплохо. Может она…

– Марта, – рявкнула бабушка Лиз, – не хочу слышать. – И ещё усердней принялась тереть тарелку.

– Может, её ждёт другая жизнь, посмотри на нас, мы же муравьи. А там…

– Марта, – почти по слогам повторила бабушка Лиз.

– А если полюбит? Ты ж ради любви всё бросила. Любила же отца.

– Ох и несносной старухой ты стала Марта, – бабушка Лиз не поднимала глаза.

– Мама, – улыбнулась бабушка Марта, – Третья особенная. Она с самого рождения другая. Она же на тебя похожа, даже больше, чем я, она словно твоя копия. Это говорила даже… – и бабушка Марта закашлялась.

Пока я бегала за баллоном, бабушка Лиз держала её за руку, успокаивая? «Дыши аккуратно, мелкими вдохами. Вдох».

Бабушка Марта, подышала кислородом из баллона и почти стала засыпа́ть, с ней всегда так происходило после приступа.

– А кто твоя? – Упёрлась взглядом в бабушку Лиз. Наши одинаково синие глаза пересеклись, мне было невыносимо и почти страшно, но я не отводила глаз.

– Неважно. Всё хорошо Марта, всех хорошо. – И она укатила бабушку в их спальню.

Практически вся посуда уже бала оттёртой, оставалось только ещё раз промыть чистой водой и сложить в полиэфирные конверты, чтобы они не покрывались пылью.

– Третья. – Бабушка Лиз села на низкий табурет, взяв меня за руки, и посмотрела мне прямо в глаза. – В этом мире не так много хорошего, а точнее, ничего уже хорошего не осталось, но, если полюбишь, люби.

– Я нет… нет. Я не влюбилась. – Она расхохоталась, поцеловав мою руку. – Бабушка.

После того как семья сестры поселилась у нас, заняв мою комнату, меня переселили к бабушкам, мы стали больше общаться и, конечно, мы с ними стали ближе. Лишь в выходной шла спать на кухню, чтобы они не будили меня рано утром своим радио.

В этот вечер мы допоздна сидели на кухне, и пили чай с травами. Наша Ясмин была почвоведом, как и мама и даже превзошла её в этом. Сестра, имея доступ к хранившимся разных молекул, жидкостей, семян, в криогенной заморозке. То есть всего того, что может понадобиться человечеству в будущем на новой планете. При помощи биологической модификации ей удалось выращивать редкие, давно утраченные растения. Как-то в день бабушки Лиз, она принесла капсулу с сильно пахнувшей травой, а бабушка воскликнула:

– Мята? Мята! Ясмина, где ты её раздобыла? Мята! Я так любила чай с мятой и мятные пастилки.

Оказался, это был заговор бабушки Марты с внучкой. Марта заблаговременно попросила её вырастить немного мяты, разморозив всего одно семя, тогда ещё начинающей лаборантке – почвоведу удалось вырастить за полгода целый куст в небольшом стаканчике. Мне казалось, я впервые видела бабушку Лиз такой довольной, а под вечер она даже танцевала с моим папой, которого всегда попросту игнорировала.

В тот вечер бабушка Лиз достала свою заветную жестяную коробку, мы пили, как она выражалась: «настоящий чай, а не этот подземный суррогат».

– А почему люди, рождённые на земле моложе тех, кто родился под землёй? Это из-за пыли? – Спросила я, её полушёпотом.

– Из-за пыли, – улыбнулась она.

– Она так плохо влияет на организм? Не только на лёгкие? – Не унималась я.

– Из-за другой пыли, – почти рассмеялась бабушка Лиз и оглянулась. Всё уже разбрелись по комнатам, и в коридоре никого не было.

– Из-за какой другой пыли?

– Третья. – Недовольно выдохнула бабушка Лиз. – Ты такая любопытная что, если бы я не знала собственный характер, подумала бы, что тебя подбросили к нам под дверь. – Смеялась она, приглаживая мои волосы. – Другая пыль, это не совсем пыль. Это нечто другое.

– А что же?

– Это «что» громадная тайна. И очень скверная. – Говорила, она, растягивая слова.

Я нахмурилась, словно отведав чего-то кислого, не понимая её слов.

– Скверная?

– Очень.

– А что ты помнишь прекрасного? – Я ловко подменила тему, научившись этому у сестры.

– Прекрасного? – Пожала она губами. Небо, ветер, дождь и снег, там было всё прекрасно! – Прошептала она и рассмеялась.

Странная у меня бабушка Лиз. День уже давно закончился и электричество убавили. Плезнер периодически мигал оповещением «режим», но мне было хорошо вот так сидеть на четырёхметровой кухне и болтать со своей прабабушкой, мудрей которой не было человека в нашем мире.

Этот день был лишь небольшой передышкой перед опустошением, которое испытали чуть позже.

Бабуля, моя милая бабуля. Её не стало спустя несколько месяцев. Бабушка Марта умерла, как и многие от поражения лёгких, её давно уже мучила бронхиальная астма, сейчас этим страдает практически каждый.

Последние дни она сипела так сильно, что практически каждый её вздох был слышен так же хорошо, как скрежет металла о каменные стены. Мама плакала ночами на кухне, а выходя, пыталась улыбаться, но припухшие глаза выдавали её.

Бабушка Марта всё время хрипела, одно и то же: «скорее бы конец, я так больше не могу». Возможно, она согласилась бы на то, чтобы врачи ввели ей инъекцию, как и всем тем, кто устал жить, но она верила в небо. Бабушка называла его богом, много о нём рассказывала, хотя не видела его ни разу, а только слышала о нём от своей мамы. Эти же рассказы слышала и я. Может быть, оно или он, и правда существует.

Прожила она почти девяносто лет, а маму родила, когда ей было почти сорок, моим родителям сейчас уже почти по пятьдесят. Они считаются долгожителями среди своего поколения. Не представляю, чтобы сейчас у них был ещё ребёнок. До этого у бабушки Марты был сын, но он умер, когда ему было девятнадцать лет, и поэтому она решилась родить ещё раз, так появилась мама.

Мы всё узнали ту секунду, когда бабушка Марта перестала жить. Никак не могу произнести слово «умерла». Она просто затихла, и мы больше не услышали скрежет её дыхания. Она словно отключилась от питания.

На следующий день нам выдали денежную компенсацию, забрав её месячный резерв кислорода, талоны на воду, тепло и продукты. Мама, не переставая всхлипывать, отложила очередной раз чеки в подпольный сейф.

Её маму, мою бабушку в тот же день отвезли на подъёмник, мы провожали её до самых ворот, затем шлюзы закрылись, и лифт увёз её на поверхность с такими же, как и она, неработающими телами, завёрнутыми в полиэфирные полотнища с гербом нашего мира и датой отправки на поверхность.

В этот день мы с бабушкой Лиз обе расположились спать на кухне, находится в нашей спальне, было невыносимо грустно. Когда уже убавили электричество до минимума, мы ещё сидели за сложенным миниатюрным столиком и пили чай. Бабушка Лиз взяла меня за руку и погладила по голове, добавив: «ты должна знать всю правду».

Мне казалось, я не готова к тому, что она тогда рассказала, это очень сильно изменила моё представление о происходящем, изменила мои мысли, просто разделила жизнь на «до» и «после».

– Не знаю, что вам сейчас рассказывают на ваших уроках, – она недовольно поджала губу. – Но, я хочу рассказать тебе правду!

Я нервно сглотнула, приоткрыв рот.

– Пусть. Это, и будет тебе казаться странным, но это моя правда. Я многое пережила, даже смерть единственной дочери, которая никогда так и не увидела настоящей красоты.

Бабушка как-то странно смотрела, опустив взгляд, на свои руки, сжимая пальцы.

– Люди во всём виноваты сами. Всё! И я в том числе, как всё живущие на земле, под землёй. – Осеклась она. – Даже не знаю с чего, начать…

Помедлив, она продолжила.

– Когда-то люди действительно жили на земле, а не скрывались, словно крысы в норах под её поверхностью. Ты многое слышала об этом за свою жизнь, на даже представить не можешь всю красоту и радость той жизни. Небо действительно было цвета твоих глаз, а может, они больше похожи у тебя на морские глубины… – Она подняла взгляд смущённый, слегка потерянный, словно была чем-то сильно расстроена. – На земле было много прекрасного, каждый день был особенным. Тогда, ещё было лето, это не потому, что так написано в календаре, а когда жарко и люди загорали под солнечными лучами на солнце. Лето сменялось осенью, и листья на деревьях желтели не потому, что перегорел прожектор или дерево перестали поливать, а тому, что так устроила природа. Тёплый ветер срывал жёлтую и багряную листву, кружил их стаями, орошая землю дождями, укутывая спокойствием и безмятежностью. Затем с наступлением зимы, природа укутывала землю белым покрывалом снега крупными хлопьями, падающего с неба. Снег, это белые очень красивые кусочки льда, точнее, замёрзшей воды, ох, трудно это объяснить. – Выдохнула она, – затем наступала весна, всё расцветало и зеленело.

Я слушала и вглядывалась в черты её лица, страх охватил всё моё существо, а может, от горя она сошла с ума, как дедушка, нашего соседа Лето.

– Пока не наступили страшные годы. Всё началось с войны, никому не нужной войны жадных людей. Людей, которым всё время было мало власти и денег. Они словно дьяволы питались людской болью, и пили людские слёзы. Люди ведь настолько глупы, что во всех бедах винят кого-то другого, не думая о том, что во многом виноваты сами.

Я кивала, не понимала, но покорно слушала, смотря в её ярко-синие глаза.

– Страны нападали друг на друга, по разным, но очень глупым причинам. И вот в ход пошло огнестрельное оружие, ракеты, самолёты, танки, бомбы. Всё, что создало человечество за всё эти годы. Но страшное было впереди. – Она со всей злостью сжала бледные губы, словно хотела причинить себе боль. – А потом. Потом вход пошло самое страшное оружие. Ужасней придумать, мне кажется, невозможно.

Я замерла в ожидании. Помедлив, бабушка махнула рукой, словно отгоняя назойливых насекомых. Это означало, что она не хочет говорить дальше, но я не сдавалась и едва слышно процедила:

– Что же было этим страшным.

– Людей начали травить. Много тогда писали об этом, много. Про химическое оружие и даже показывали кадры. С неба падал белый, словно высушенный снег, больше похожий на пепел. Люди в ожогах, корчащиеся от удушья животных с выпадающей шерстью, падавших замертво птиц, но ведь всё было страшнее. По миру уже бушевало оружие пострашнее. Биологическое оружие. Оно вызывало у людей заболевания, излечится от которых, было невозможно. Кто был сильнее и крепче, то адаптировался и выживал. Это было самым порочным и безжалостным убийством за всё время.

Она переключилась на воспоминания о моём детстве, затем что-то словно вспомнив что-то, обернулась, уйдя в свою комнату. Бросив меня с роем мыслей словно, металлические пчёлы на кустах тепличных гибридах. Я натёрла оставшиеся тарелки и налила воду в бойлер наутро. Маму очень раздражало, когда утром у неё нет горячей воды, чтобы приготовить завтрак и это бы грозило примерно такими же последствиями, как если лишить её кладовки с продуктами.

Бабушка Лиз вернулась, развеяв мои измышления, демонстрируя увесистую коробку.

– Здесь самое сокровенное… всё, что осталось… у меня.

Выдернув длинный шнурок из-под рубахи под формой, Лиз пристально, смотрела на изогнутый кусок металла, затем вставила его в небольшую прорезь и немного прокрутив, выдохнула. Дверца ящичка открылась, почти отлетев.

– Эта шкатулка принадлежала ещё моей бабушке. – Погладила пурпурную поверхность внутренней поверхности, напоминающую ткань, только мягкую и шершавую.

Я дотянулась пальцами, погладив бок шкатулки.

– Это носовой платок, что был в петлице твоего прадеда в день нашей свадьбы. – Улыбалась бабушка Лиз, протянув лоскут тончащей, почти прозрачной, желтоватой ткани. – Это настоящий хлопок. Когда-то он был белее нашей изморози в кладовки, а за столько лет пожелтел, хотя и пролежал в темноте и не тронутый всё это время.

Я сжимала хлопковый лоскут, слово было знакомым, но никак не могла вспомнить откуда.

– А это… твой прадед. – Она держала в руках квадратный кусок с изображением. – Я любила, – выдохнула она, – люблю его до сих пор. Он был лучшим.

Бабушка не смотрела в глаза, а я, прикусив губу, наблюдала за её пальцами, перекидывая взгляд на изображение прадеда.

– Как на брата твоего похож? – Она погладила пальцами лицо навсегда утраченного человека.

– Очень. – Выдавила я.

– Третья! Любовь, настоящая любовь бывает редко. И не у каждого… Если ты полюбишь, то люби, не смотря, не на что, а может, и вопреки.

Она всё чаще стала заводить эти разговоры.

– А это я! Совсем маленькая. Почти как Маргаритка. На куске плотного материала были изображены два ребёнка. Мальчик и девочка. Почти одного роста, как две капли похожие друг на друга.

– Это, ты? – Ткнула я пальцем в ребёнка с двумя громадными пушистыми бантами на голове.

– Да. – Улыбнулась Лиз.

– А это кто? Твой муж?

– Нет, – она одёрнула картон обратно, спрятав в шкатулке.

Я молча смотрела на неё, и она не выдержала, сжимая пальцами коробку.

– Это мой брат.

– Брат?

– Да, брат. – Отрезала сухим пронизывающим шёпотом.

– Ты никогда не говорила…

– Да, у меня был брат, брат—близнец. Мы были рождены с разницей в несколько минут.

Я была ошарашена.

– Но…

– Мы потерялись, давно… Когда пришлось спускаться под землю.

– Но может он… – Я хотела сказать, что может, он жив, но она перебила меня.

– У меня есть только вы, а остальное ворошить не нужно.

Я замолчала, понимая, какую боль она всё это время переживает, а теперь ещё и Марта…

– Может чай?

– Давай, а то скоро электричество совсем убавят.

Я быстро заварила маленькие капсулы – горошинки тёплой водой.

– И ещё… – Она заглянула мне в глаза, своим самым пронизывающим взглядом, упёрлась так пристально. – Держи.

Она всунула мне в руку шершавый бумажный кусок. Я только в музее раз трогала бумагу. Перекинув глаза на бумагу, и обратно на её глаза не скрывала удивление.

– Бумага?

– Ой, Третья. – Усмехнулась бабушка, делая глоток. – Бумага. Ты посмотри, что там.

– Цифры. – Рассматривала пожелтевший лист.

– Это коды.

– Коды?

– Ты так и будешь повторять за мной каждое слово? – Она явно была рада своей затее. – Читай.

«Шифры для изменения информации. Шифры для внесения информации. Шифры отключения маячка…»

– Что это?

– Девочка, – засмеялась она, – только не говори, что ты не понимаешь. Это коды! Если вдруг тебе нужно что-то изменить в своём ежедневнике или отключить наблюдение за твоим перемещением, возможно, ты пойдёшь гулять, а нужно указать, что была в «Академии» вводишь код и меняешь время пребывания на учёбе или работе.

– Но, как? – У меня отвисла челюсть.

– Об этом ещё рано, но твоя прабабка полна сюрпризов? – Наконец, улыбалась она.

– Без спорно. – Я сжимала бумажную реликвию пальцами, наслаждаясь, её шероховатостью.

– Это всё, что тебе нужно знать.

Она взяла с меня клятву, что никто не должен знать об этом листе. И я поклялась всей нашей семьёй, как того требовала бабушка Лиз.

Часть 3

Спустя три месяца был мой день. Всё эти дни я только и думала о том, что мне рассказал бабушка Лиз. «Сокровенное, тайное, правда, ложь» так и крутились у меня в голове.

Но вот настал мой день, у каждого человека есть «его» день, тот день, когда он появился на свет. Этот день особенный. Можно одеть самую яркую форму, быть свободным от работы во второй половине дня и после 15 лет дают выходной на следующий день. Так, что можно записаться в парк или посетить центр развлечений. У каждой семьи свои традиции, мы проводим этот день дома. Возможно, это отвлечёт меня от навязчивых мыслей.

Вечером, когда всё собрались, мама торжественно выставила в центр вкуснейший морковный пирог. Он на самом деле из моркови, без добавления усилителей вкуса и уж тем более без нефтяного желе.

Вся наша семья собралась в комнате и поочерёдно вручала подарки. Мама подарила переноску для баллона, отец вручил пакет, в котором были ботинки на высокой платформе. Взвизгнув, я запрыгала, мама не стала нас обоих отчитывать, его за подарок и расточительство, меня за эмоции. Сестра с мужем и маленькой Маргариткой вручили сферу из плотной резины, в которой росли розы. Я так хотела розы ещё лет с двенадцати, что чуть было, не задушила Ясмин в объятиях. Не хватала только брата.

Бабуля долго мялась в проходе, разглаживая руками, платье на животе, обернулась, наклонилась как можно ближе и, всунув в руки маленькую коробочку, прошептала: «Откроешь потом».

– Что там, покажите? Что же там? – Засуетилась мама, пытаясь заглянуть из-за плеча бабушки.

– Рамка для переносной фотографии. – Недовольно буркнула бабуля, крепко обняла меня, предполагая, что это очередной план «заговорщиц», сунула коробочку в карман.

Мой день проистекал без происшествий потрясений, на радость матери. Я старалась быть максимально прилежной и не расстраивать её особенно в рассуждениях о моей последующей жизни, а ту часть, где следовали ею, напутствия искоса глянула на бабушку Лиз, а та лишь с ухмылкой отпила глоток отвара, лукаво подмигнув.

Папа уже стал заметно сдавать, обычно он источал напутствия, преисполненные правил и нормами, теперь же он чаще отмалчивался и больше уделял время внучке, а сегодня и вовсе отправился спать раньше обычного. А уже, когда всё разбрелись по комнатам, уединившись в ванной, извлекла подарок бабушки из кармана. В тёмно-бордовой коробочке с серебристой лентой что-то колыхалось, дрожащими от волнения пальцами торопливо разодрала ленту, не поверив своим глазам. Пластиковая карточка переливалась разноцветными голограммами, на ней была моя фотография с рабочего пропуска. На ней выгравировано моё имя и фамилия. Точнее, я имела два кода. Код семьи, как у всех и ещё фамилию, под которой я числилась во всех реестрах. На карточки был указан моя фамилия, а не код семьи. Это было тайной нашей семьи. Я имела два кода. Тот самый, который был у моей семьи, из двух букв и четырёх цифр. Как у папы, мамы, брата и сестры пока они с Листком не зарегистрировали свою семью. А ещё у меня был код только из букв, как у тех, кто живёт под куполом. Это называют фамилия. Так, вот моя бабушка родилась ещё на земле и имела фамилию, но это было для меня странными, потом, что сегодня почти всё имели код из букв и цифр, но у нас не принято было это обсуждать, чтобы не обижать бабушку. Я была записана в реестре под её кодом, то я тоже имела фамилию.

От подарка моему удивлению не было предела, даже предположить не могла о таком чуде. На обратной стороне пропуска было выгравировано: «Именной пропуск в центральный архив». Негласно всё знали, есть что-то подобное, но никто не был в этом уверен.

– Бабушка? – Прошептала я, уже нырнув под одеяло. – Ты спишь?

– Нет, – отозвалась бабушка Лиз.

– Это же…

– Тссс… – Зашипела она. – Ты прочитала?

Из-за темноты в комнате я абсолютно не видела её, только лишь слышала голос.

– Прочитала! – Шептала, как можно, чётче и тише. – Я даже не знала, что такой существует.

– Существует. – По её интонации я предполагала, что она снова лукаво улыбается. – Внизу пропуска адрес. Только Третья, – она приподнялась на кровати, привыкнув к темноте, смогла разглядеть силуэт её белой ночной рубахи и светлой кожи. – Третья, никому его не показывай и очень прошу, не потеряй. Если кто-нибудь узнает…

– Разумеется, бабушка, ты что… – Запротестовала я, перебив настойчивым шёпотом.

– Я тебя знаю, как саму себя, – зашипела она, хихикнув напоследок.

– Не потеряю! – Буркнула, засунув карточку под подушку. – Постараюсь! Генетика, знаешь ли… – Улыбалась в темноту.

– Вот, вот! – Смеялась она ворочаясь. – А теперь спи.

– Сплю.

– И он называется «библиотека», но это для тех, кто знает.

– Как?

– Библиотека.

– А ещё…

– Спи.

– Сплю.

Вдоль домов проехал вездеход, потрясая стены дома, карбоновые окна зашелестели, и я погрузилась в глубокий сон.

Следующий день теперь стал ещё более особенным. Каждый год в честь дня, когда тебе прибавляют год жизни и предоставляется один дополнительный выходной. Я уже знала, где проведу этот день.

Пропуск запищал, отворив металлические двери. Женщина в дальнем углу подняла лицо от стола, её взгляд был суровым и недовольным. Окинув меня, она снова уткнулась в раскрытый реестр, задержала взгляд и что-то набрала на планшете.

Застыв в изумлении и нерешительности, я сделала робкий шаг, застыв, поражённая отзвуком собственного движения. В библиотеке была такая удушающая тишина, каждое движение отражалось эхом.

Водрузив свои вещи на деревянный стол, ощупала его пальцами. Гладкий, жёсткий, с глухим отзвуком. Я впервые видела деревянный стол. Полки так же были сделаны из дерева покрытые чем-то прозрачным и блестящим.

На полках стояли реестры. На лекциях истории нам демонстрировали подобный реестр, называя его бумажной книгой. Их здесь было множество. Едва дыша, обошла длинный зал и вернулась к стене, на которой был прикреплён обычный терминал. От одного касания дисплей включился, и механический голос отозвался: «к работе готов, выберите интересующий вас раздел».

Нерешительно пролистала каталог, не зная, на чём остановится.

Женщина снова подняла глаза от раскрытого реестра, наблюдая за мной.

Я ткнула наугад.

«Раздел кулинария» отозвался механический голос и отметив выбор, принялась сызнова штудировать каталог, в глазах всё словно плыло, я чувствовала на себе её взгляд.

Смело ткнула: «писатели двадцать первого века» и механический голос снова озвучил мой выбор.

Женщина поднялась со стула, её шаги звоном отражались от деревянного пола. Я чувствовала спиной её приближение, торопливо перелистывая фамилии авторов в каталоге, многих из которых мне были даже не знакомы.

– Осторожней с терминалом, – прошептала пожилая дама.

– Я ищу… – Вмиг кровь прилила к лицу, и я осеклась, но она не дала мне договорить:

– всё введённые строки поиска моментально отражаются в главном реестре. Там будут знать, что именно вы читали.

Я пожала плечами, удивившись, что в этом плохого.

– Любая книга или газета, эпохи «до» может стать приговором.

Напуганная непонятными угрозами я отшатнулась, бросив взгляд на дисплей.

– Я…

Но она ловко сбросила с дисплея выбранный раздел, набрав: «флора».

Поисковый терминал повторил механическим голосом «флора», затем «как вырастит цветы», «наиболее устойчивые при экономии света».

– Вот, посмотрите! – Ткнула она пальцем.

«Данная информация предназначена для теоретического использования, не зарегистрированное в реестре разведение культивированных растений привлекает к ответственности. Вы должны будете отправить пояснительное письмо о цели вашего интереса». – Высвечивалось на дисплее.

– Они могут заподозрить, что вы решили выращивать цветы из семян, украденных в лаборатории, например. – Шептала она наклонившись. Нажав «ознакомлен», щёлкнула выключить.

Я смотрела, напугано, не отрывая взгляд.

– Осмотритесь в зале. Здесь всё подписано между стеллажей, и на каждой полке имеется указатель. Мы создавали это годами, чтобы никто не мог знать, что именно и кто читает.

– Спасибо. – Мой голос предательски выдал волнение.

– О чём бы вы хотели узнать? – Её острый взгляд через толстые стёкла очков пронзал меня насквозь.

Пожав плечами, я задумалась. Стоит ли доверять это пожилой даме.

– Я знаю, кто дал вам этот пропуск! Допущенных лиц всего несколько десятков, и мы всё знаем друг друга.

После затянувшейся паузы я всё же решилась:

– Хочу увидеть мир «до»!

– Тогда ни в коем случае не набирай это на дисплее. – Прошипела она. – Осмотрись лучше в зале, чтобы не блуждать здесь, когда за вами могут наблюдать. В самом конце справа есть карты мира и энциклопедия по географии для детей, думаю, тебе нужно начать с этого.

– А если я хочу узнать о «Третьей мировой наземной войне»?

Женщина оглянулась беглым взглядом, изучила моё лицо, покосилась на дисплей.

– Тогда даже не смей трогать терминал. Внизу каждого стеллажа есть дверцы, именно там всё самое сокровенное. Там периодические издания, которые когда-то существовали в наземном мире. Газеты и журналы. Там есть цветные фотографии! – Подняла она палец, снова оглядываясь. – Иногда астронавты находят уцелевшие листы на земле и приносят их в реестр, а их передают сюда на хранение. На каждой дверце написан год издания.

Я кивнула.

– Об этой трагедии не принято говорить, всё как было, информация может отравить сильнее яда.

Сжав мою руку, она подтолкнула меня между стеллажей, провела несколько длинных пролётов. Я никогда не видела бумажных реестров, а здесь их было сотни, тысячи, голова шла кру́гом.

Дама свернула налево, затем ещё раз повернула вглубь и дошла до стены, всё также таща меня за собой.

– Вот! – Её сухой, морщинистый палец указывал на низ стеллажа.

На дверце была надпись белой краской: «Третья мировая наземная война». Дверцы с этой надписью тянулись далеко вглубь.

– Очень много всего было написано, только правды лишь крупицы. – После этих слов она отпустила мою руку и, выправившись несвойственной столь пожилой даме строгой осанке, зашагала обратно по лабиринтам архива.

Дверцы шкафа были почти у самого́ пола. Стараясь, делать всё, как можно бесшумно, медленно потянула дверцу, она предательски заскрипела. Отпустив, попробовала ещё раз. Звук повторился. Собравшись с духом, быстро открыла, теперь получилось бесшумно. Ячейка почти плотно была набита бумагой. Я лишь несколько раз за свои семнадцать лет жизни держала в руках листок бумаги, здесь же было несметное количество.

Для того чтобы вынуть, хотя бы часть стопы пришлось встать на колени. Бумага была тяжёлой и шершавой. Стопка жёлтой исчерченная чёрными буквами бумаги, обдала своеобразным запахом. Странным и неприятным. Приметив в углу стол с надписью на козырьке «для периодики» возложила заветную кипу. Листы были абсолютно гладкими без рельефа, но шершавыми. Сегодня используют лишь полиэфирное соединение, на котором печатают краской, и то только для упаковки длительного хранения и самое ценное. А всё остальное находится на электронных планшетах. Бумага – это роскошь, бабушка до сих пор прячет под кроватью ящик, где хранит свои бумажные сокровища.

«Новости» – Читаю первый заголовок.

Курс валюты достиг своего минимума…

Валюта? Ещё раз пробегаю глазами, ещё раз. Валюта? Беззвучно шевелю губами, словно произношу слово. Хотелось бы узнать.

Но что это?

Природные катаклизмы провоцирую возросшую смертность.

В этом месяце в столичном регионе обновлены рекордные показатели жары, плюс 47 градусов по цельсию.

Сколько. Перечитываю несколько раз. Сорок семь, это же сгореть можно. Средняя температура двадцать максимальная двадцать два – двадцать три и только потому, что мы получаем тепло из…

…Это провоцирует всё большее распространение бактериального воздействия, бактериального оружия применённого…

Перечитываю ещё раз, ещё раз и ещё раз. Дальше шрифт смазан, словно его затёрли, как замывают со стен детские рисунки.

Пытаюсь рассмотреть написанное. Не получается.

Пробегаю не тронутые слова глазами. Много непонятных слов, что-то сумбурное, желание узнать что-нибудь ещё подталкивает не тратить время и перевернуть страницу.

Стоимость металлов достигла роста на двести пунктов…

Продуктовые наборы будут выдаваться только при наличии документов…

Вводится новое ограничение, теперь для получения товаров первой необходимости будет необходимо записываться на портале с обязательным вводом УИН.

Волонтёры готовы помогать пожилым людям при регистрации…

Новые махинации с продовольственными карточками участились за последнее время…

Мошенники, представляясь волонтёрами, обманным путём обналичивают продуктовые карточки пожилых людей, оставляя их без шанса выжить…

Мародёрство процветает…

Куски фраз сами кидаются на меня словно одичалые крысы.

Очереди в продуктовые магазины достигли рекорда. Для того чтобы отоварить карточку, людям приходится выстаивать многочасовые очереди в жару…

Засуха грозит потерей урожая…

Плезнер замигал фиолетовым цветом «семья», на дисплее высветилось «мама».

Засуетившись, уронила сумку, контейнеры для обеда и воды раскатились по полу. Ну, опять…

Сложив всё в сумку, ступку бумаги убрав обратно в ящик, скрипнула дверцей, стараясь наступать только лишь носками ботинок об пол, так чтобы узкие деревяшки предательски не звенели эхом шагов, крадусь к выходу.

– Вы нашли то, что искали.

– Да, – буркнула смущённо, словно и она улучила меня в чём-то. – Не совсем, там нет про третью наземную.

– Там много информации. Нужно искать и поймите, что это лишь обрывки информации. То, что удалось сохранить. Но найдите, главное – искать и не сдаваться.

– Что такое валюта? – Выпалила, едва она закончила медленно проговаривать свои нотации. – Я видела там, это слово.

– На земле был обмен деньгами. Вы же не знаете, что, такое деньги. Это, наш номинал, средство, то есть количество. Сама не думала, что это так сложно объяснить. – Выдохнула дама. – Средства вашей семьи измеряются единицами, а раньше каждая единица имела своё имя. У каждой страны своё, уникальное название.

Не успела я спросить про страны, иногда я слышала о том, страны есть и наш мир не единственный, возможно, остались другие миры, которые называют странами. Плезнер снова замигал фиолетовым, озарив, почти всё пространство.

– Спасибо, вам большое, мне пора.

– Позвольте вручить вам небольшой, но ценный подарок.

Её слова парализовали меня, несмотря на мигающий плезнер.

– Возьмите, это. – Дама протянула мне книжную стопку. – Это блокнот, хотя его правильно назвать тетрадь и вот грифельный карандаш. Когда вам нужно что-то записать, то пишите в нём и можете оставлять его здесь.

– Спасибо, но это бумага. Это… очень дорого, это ценно.

– Держите милочка. Держите.

Ощупав плотную обложку, чуть пролистала клетчатые страницы. У меня есть своя бумага, от волнения и восторга голова закружилась.

– Вот здесь есть несколько свободных ящиков, занимайте любой. – Дама открыла несколько деревянных ящиков в стене. Я выбрала, тот чуть был на уровне глаз, и вложила только что приобретённые богатства. – Здесь всё будет в сохранности, хотя можете брать с собой, но это не безопасно.

– Спасибо, спасибо вам большое. – Я ещё раз посмотрела на дверцу шкафчика, что теперь охранял мои сокровища, и раскланиваясь выпорхнула на улицу.

Плезнер сигналил в третий.

– Да, мама?

– Почему ты не отвечаешь с первого раза.

– Потому что я третья и отвечаю только с третьего раза.

– Хватит огрызаться, ты где?

– Была на факультативе и чуть не срезала стебель, пока прививала, из-за твоих настойчивых звонков.

– Ну, прости, я же не знала где ты. Бабушка Лиз решила убраться в комнате, в итоге беспорядок теперь по всей квартире из-за того, что она всё выволокла в коридор. Так, что пока мы всё обратно стаскиваем в вашу комнату, ты можешь зайти в магазин, мне нужны новые контейнеры, и ещё нужно купить овощное желе. Заодно купи чего-нибудь к чаю, может, сушёную тыкву?

– Опять тыкву?

– Хорошо, возьми сушёных яблок, но опять до конца месяца не хватит средств. Что ещё, что-то ещё? Ясмина, что ещё? Цикорий. – Слышу голос сестры. – Ах, да возьми цикорий и, если будет корица на вес, возьми десть грамм. Маргаритка уже неделю меня просит пышек с корицей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.