Николай Матвеев
Рыбацкие страсти и Встречи

Светлой памяти:

отца, Матвеева Михаила Ионовича (1918-1942 гг.) – учителя сельской школы, погибшего на фронте Великой Отечественной войны;

матери, Матвеевой Александры Михайловны (1918-1952 гг.) – колхозницы, умершей от непосильной работы в тылу;

дедушки, Матвеева Иона Матвеевича (1893-1918 гг.) – погибшего на фронте Гражданской войны;

бабушки, Матвеевой Акулины Ивановны (1895 –1988 гг.) – колхозницы, воспитавшей меня вместе с сестрой Валентиной в суровое послевоенное лихолетье,

– посвящается

Голавли

К рыбалке я пристрастился очень рано. Первые навыки и практику получил на полноводном Кичуе. На этой реке в детстве мы любили не только купаться, но и наблюдать сенокос, собирать вполне съедобные травки – «дикушу» и борщовник, в зарослях ивняка – смородину, а по высоким холмам правобережья – душистую клубнику. Став чуть постарше, мы и сами наравне со взрослыми заготавливали на лугах сено.

Неодолимая страсть к рыбалке paзвилась во мне под впечатлением увиденного на реке: в тихую солнечную погоду в открытых местах почти на поверхности воды плавали отменные красавцы-голавли – чудное творение бурной водной стихии. Они во многом внешне похожи на язей – такие же быстрые и увертливые, только голова у них массивнее (отсюда и название). Чешуя у голавлей крупнее и ровнее, рот шире, хвост более развит и имеет темный цвет с каким-то фиолетовым отливом.

В раннем детстве я часто любовался ими в воде и никак не мог насмотреться на то, как они уверенно барражировали против течения реки, едва шевеля хвостами и плавниками. Голавли постоянно опробовали ртом плывущий по воде сор, похожий, видимо, на что-то съестное. Иногда захватывали и проглатывали его, а порой, как голуби шелуху от семечек, отбрасывали ненужные частички.

Поражало, что рыбины мало чего боялись. Даже когда мы, разбаловавшись, начинали бросать в них комья земли и палки, они лишь на время исчезали с поверхности, а потом как в ни в чем не бывало снова выныривали из воды.

Подходящих снастей для поимки рыбы в послевоенной деревне не было: леску умудрялись вить из волос конского хвоста либо доставать для этого кордовые нити из старых автопокрышек. Крючки гнули из гвоздя, затачивая напильником. Случайно приобретенный где-то крючок заводского изготовления берегли и ценили так же, как Лыковы в абаканской тайге простую швейную иголку. В качестве насадки для голавля служили дождевые и навозные черви, личинки майского жука и хлеб, которого, к большому сожалению, часто в доме не было.

Голавлей, сорожек, налимов и щук было тогда в Кичуе навалом. Во множестве водились и крупные экземпляры. Достаточно сказать, что опытным рыбакам попадались пудовые (16 кг) щуки. Мне и моим деревенским сверстникам попадались на крючок голавли и сорожки весом в 1 – 2 кг и более. Однако часто из-за несовершенства снастей и малого рыбацкого опыта рыбины срывались, обдавая нас щедрыми брызгами кичуйской воды и заставляя колотиться от волнения нежное детское сердце.

Памятна мне и по сей день рыбалка на Кичуе 14 июля 1953 года. Стоял тихий солнечный день. Я, не найдя сотоварищей, решил в одиночку порыбачить на любимой реке. Собрался я быстро и легко: из одежды на мне были только штанишки из домотканого холста. Они одновременно служили мне трусами и верхней одеждой и носились и в будни, и в праздники. Бабушка удачно покрасила их в песочный цвет

– цвет выжженной солнцем пустыни.

С хорошим настроением шел я на реку по горячей пыльной дороге. Ноги радовались, не нуждаясь летом ни в какой обуви. В одном кармане у меня была «фабричная» удочка с длиннющей леской, свитой из двух кордовых нитей. Леска была намотана на короткое мотовильце. В другом кармане лежал перочинный ножик, которым я намеревался срезать ивовый прут для удилища. Насадку, по известной причине, я собирался поймать по дороге либо найти на самом берегу.

Выбрав уловистое место – широкое и коряжистое по берегам, я, подгоняемый рыбацким азартом, быстро подготовил удочку. Стайка отборных голавлей резвилась в воде, разевая рты и ожидая лакомую наживку – насаженного на крючок зеленого с темными крапинками кузнечика.

Я установил совсем маленькое расстояние между удочкой и поплавком на леске и, прицельно размахнувшись, подкинул кузнечика с крючком прямо к носу крупного и, как мне думалось, самого голодного голавля. Расчет оказался на редкость верным: рыбина бешено, как с цепи сорвавшийся пес, рванулась вперед, схватила кузнечика и стремительно, видимо уколовшись, помчалась в глубь торчащего коряжника. Не растерявшись, я сделал резкую подсечку – и вот она, радость моя, на крючке! В голове моей от такой удачи успели промелькнуть лермонтовские строчки: «в краю отцов и я не из последних, видно, удальцов»

– из недавно прочитанной поэмы «Мцыри».

Голавль оказался тяжелым и проворным: он яростно вырывал удилище из правой моей руки, грозя вывихнуть ее или даже сломать. Я успел ухватиться другой рукой. И тут случилось то, чего я меньше всего ожидал и боялся: потеряв равновесие и запнувшись о стебель репейника, я полетел кверху ногами в воду. По Кичую пошли сильные волны, но я вынырнул и, ошеломленный, стал ловить убегающее от меня на середину реки удилище. Поймав его, почувствовал, что голавль не освободился от крючка и беспорядочно мечется в воде. Изрядно нахлебавшись, я понял, что дела мои усложнились: рыбина предлагала мне борьбу в ее родной стихии. Улучив момент, когда голавль всплыл на поверхность, я с силой ударил его толстым концом удилища по голове. Рыба пришла в ярость и начала выписывать бешеные круги вокруг моих ног. Я начал усиленно болтать конечностями, чтобы спугнуть голавля и освободиться от лески, но не смог. Видимо, своим ударом я свихнул рыбине мозги набекрень: она вовсе перестала меня понимать и продолжала наматывать на мои конечности все новые круги лески, постепенно стягивая их в узел.

Раскусив замысел голавля, я уже рад был заключить с ним перемирие, но он наотрез отказывался, почуяв скорую победу надо мной. Опасаясь, что он запутает и лишит всякой свободы мои руки, я, изловчившись, прицельно и сильно двинул торцом удилища прямо в солнечное сплетение головы голавля. Рыбина замерла и даже удалилась от меня.

«Ну, наконец-то, моя взяла верх!» – подумал я. Но не тут-то было. Голавль опять начал бешено кружиться, но не вокруг меня, а уже вокруг торчавшей на середине реки коряги. Тут только до меня дошло, что он норовит привязать меня к коряге и тем самым утопить в Кичуе. Я весь содрогнулся, живо представив будущую картину. Придут к реке односельчане, найдут меня в реке со связанными ногами, привязанным к коряге и немедленно выдвинут версию, что кто-то свел со мной счеты. В итоге может пострадать совершенно безвинный человек.

Ужаснувшись этой мысли, я окончательно ожесточился на голавля и очень сильно ударил удилищем по тому месту, где кружил мой мучитель. Голавль на целый метр взвился в воздух, оборвал большую часть верхней губы, оставив ее на крючке, и скрылся в воде. Больше я его не видел.

С большим трудом освободившись от лески, я выбрался на берег и вздрогнул: штанов на мне не было. Видимо, когда я летел с берега в Кичуй, оборвалась единственная пуговица, перешитая бабушкой с кафтана, которые носили крестьяне еще при Николае I. Я долго и мучительно искал их на корягах и дне реки, обследовав берега и русло едва ли не до самой Шешмы, Возможно, течением унесло штаны до самого Каспия, где осетры позднее устроили в них удобное нерестилище. А, скорее всего, они зацепились за придонную корягу рядом с тем местом, где я так неудачно боролся с голавлем.

Горевал я не на шутку, а всерьез. Показаться голеньким в то время в деревне (а мне было 12 лет) – означало пожизненно оконфузиться и заполучить позорную кличку на всю оставшуюся жизнь.

Ножик, к счастью, остался у меня на берегу. Я нарезал ивовых прутьев, ободрал с них лыко и умеючи сплел из него рогожу для набедренной повязки. Поближе к вечеру, спасаясь от придирчивых деревенских глаз, задворками и огородами решил вернуться домой. До самой деревни на проселочной дороге было пусто: ехала навстречу одна повозка, но я предусмотрительно спрятался в высокой ржи. Наконец я приблизился к своему дому и уже думал, что моя тайна никогда не будет раскрыта. Но, видимо, неудачам суждено было в этот день преследовать меня до конца.

В доме Павловых, находящемся по соседству с нашим, молодежь провожала в армию рекрута Егора. Хулиганистый Андрей Гаврилин вышел с вечеринки на задворки по малой нужде и, увидев меня в странном одеянии, окликнул. Я задал хорошего стрекача и почти ушел от погони, но на самом финише упал, споткнувшись о кочку. Андрей, двухметровый детина, схватил меня в охапку и, несмотря на мое ожесточенное сопротивление, затащил в избу. Подумав, что их товарищ специально приготовил сюрприз, чтобы повеселить народ, публика устроила мне овацию. Мне тут же налили стакан браги. Я брезгливо отпил половину, чтобы больше не привязывались. Заиграла гармонь. Меня затащили в круг и заставили сплясать индейский танец. В танце, наконец, я в этот день раскрылся и разрядился полностью.

Проводы Егора удались настолько, что о них долгие годы вспоминали и говорили, что еще никогда никого так не провожали на службу в армию. А я с тех пор более полувека ношу кличку Индеец.

Щуки

Первую в своей жизни щуку я увидел еще в детстве. Так случилось, что это был самый крупный экземпляр хищниц, которых я в живом состоянии когда-либо разглядывал. Жиденькими подростками мы возили на лошадях зерно от комбайнов и однажды, подъезжая к мосту через Кичуй, где любили купаться и нырять, услыхали чей-то звучный голос: «Крокодил плывет!». Мы остановили лошадей и побежали к коровьему стойлу, что находилось на берегу недалеко от моста. Там толпилась куча местных зевак, смотревших, не отрываясь, на землю. На земле лежало зеленовато-серое чудовище – кичуйная щука.

Ее голова была почему-то всунута в большое оцинкованное ведро. Нас поразило то, что в ведре умещалась с трудом лишь голова рыбины, а туловище с большими, как весла, плавниками и хвостом тянулось метра на полтора по земле. Щуку поймали в реке бреднем. Из мотни снасти ее долго боялись вынимать. Решились на это дело лишь после того, как кто-то из умельцев, подкравшись, успел «садануть ей под сердце финский нож». Самые любопытные принесли из деревни старинный безмен, заменявший селянам самые точные весы, в том числе и аптечные. Щука потянула на 16 кг.

Сам я начал неумело ловить хищниц только на Каме в возрасте тридцати лет. Помню, как заколотилось мое сердце, когда совершенно неожиданно подвел к берегу на Старой Каме щуку приличного размера и весом килограмма на четыре. В тот день я и не помышлял о поимке хитрющих хищниц: сидел с обычной закидушкой – донкой и тягал сорожек да подлещиков. К концу моей рыбалки я потянул к берегу свою самодельную снасть, на крючке которой суетился в воде очередной подлещик. Где-то в середине пути я почувствовал руками необычную тяжесть на леске.

Такое у рыбаков случается довольно часто: то подцепят сырую палку со дна реки, то длинную тряпку или веревку. Однажды и я приволок к берегу большой целлофановый пакет, доверху наполненный колорадским жуком (садоводы-огородники утопили). На этот раз на леске зависал предмет, не посторонний для рыбака и явно одушевленный: метрах в двух от крутого берега я увидел извивающуюся щуку, в пасти которой (поперек ее) торчал, помахивая от боли хвостом, подлещик на маленьком крючке и тоненьком поводке.

Мне показалось, что щука шутила надо мной. Всем своим видом она издевательски смеялась надо мной, как бы говоря: «Вот помогаю тебе довести тощего лещика до берега и стерегу его от других хищников, чтобы не слопали в пути». «Плутовка, – произнес я, – нет у меня под рукой какого-нибудь трезубца или хотя бы обыкновенных вил, – я бы сумел «отблагодарить» непрошеную помощницу». Когда же я чуть-чуть еще приблизил шельму к берегу, она мастерски обдала меня фонтаном воды и скрылась в родной стихии. А я, ротозей, в точной позе пушкинского рыбака, но только без улова, стоял и глядел в большом волнении на завихрения в воде от щуки и все никак не мог наглядеться. И все же щуки в моей рыбацкой практике время от времени стали попадаться на крючок.

Однажды я сидел на излюбленном месте, где Кама делает очень крутой поворот (под 90°), что находится вблизи Сентяка. В 80-е годы я ловил там довольно успешно судаков на большие одинарные крючки, насаживая на них кусочки свежей рыбки. Очень редко, но попадались на такую наживку и щуки.

Клев на этот раз был никудышным. Я прогуливался по песчаному берегу и, чтобы чем-то занять себя, рисовал на мокром песке изощренные геометрические фигуры и летающие тарелки с инопланетянами на борту. Вдруг один чуткий колокольчик на леске затрепыхался, зазвенев, как сильно настроенный будильник. Я, побросав чертежи и всех инопланетян, метнулся к закидушке и начал выбирать леску. Она шла с большим трудом, впиваясь в кожу ладоней и пальцев. Я так и думал, что вытаскиваю очередного «крокодила». Леску мне приходилось временами придерживать палкой, чтобы сильным натяжением не порезать руки. В моей голове уже мерещилось, что минут через пять я вытащу из Камы то самое неуловимое лох-несское чудовище.

Наконец на воде появились буруны и волны, как от промчавшегося на максимальной скорости «Метеора». Из воды высунулась щучья пасть. Глаза хищницы, как бинокли, были направлены на меня и горели, словно уголья, наполняясь злобой. Я не мог ничего понять: крючка ни в губе, ни в глотке щуки не было. Ее будто водяной привязал к леске. Только на берегу я разглядел истинную картину: крючок с поводком каким-то только щуке известным способом вонзился в брюхо плутовки у плавника и сидел так цепко, что рыбина от него так и не освободилась, несмотря на все отчаянные попытки. Тащил я ее к берегу поперек, как выражаются рыбаки. Отсюда и возникла тяжесть на леске. Да и щучка была приличной: потянула на 3 кг.

Но самые сильные и яркие впечатления от ловли щук доставались мне зимой, когда ставил жерлицы на льду Пионерского озера и изредка в других местах. Жерлица – снасть самодельная и нехитрая: на тройник сажаешь плотвичку или окунька в живом виде и опускаешь на леске ближе ко дну в глубоком месте. Конец лески привязываешь, давая слабину, к гибкому ивовому пруту, вмороженному основанием в лед. Сигналом щучьей или налимьей поклевки служит резкий прогиб прута, после чего рыбак, находясь в любом состоянии и любой позе, бросает, как по приказу, все неотложные дела и мчится что есть сил к месту, где предвкушается страстная охота. Нет на свете таких сил и обстоятельств, которые бы остановили или хотя бы ослабили в тот момент бег рыбака-спринтера.

На жерлицы мне попадались чудные экземпляры щук: одна была, видимо, рыбой-модницей. С двух сторон симметрично с ее губ свисали на тройниках отполированные до блеска позолоченные блесны – свидетельства яростной борьбы с рыбаками-спинингистами, из которой плутовка всякий раз выходила победительницей.

Однажды в самый разгар зимы мне страстно захотелось отведать свежей ушицы. Жена, помнится, пошутила: «Уж не ровен час, не забеременел ли ты?». О «беременности» своей я помнил днем и ночью – это неодолимая, незатухающая страсть к рыбалке. Лед на озере в ту пору был уже до метра толщиной. Остро заточенным ломиком я пробил с трудом несколько солидных лунок во льду, в которые легко влезало 10-литровое эмалированное ведро. Любой рыбак верит, что когда-нибудь все равно клюнет та самая рекордная рыбина, которая обессмертит его имя. А в просторной проруби-полынье зимой с ней легче будет бороться и удобнее маневрировать.

На этот раз предчувствие меня действительно не обмануло. Стояло раннее утро, и на озере было еще безлюдно. Я снарядил одну жерлицу примерно на самой середине Пионерского озера, а сам отошел ближе к берегу половить плотвичек и окуньков на насадку: на небольшой глубине они лучше клюют. Вскоре я заметил, что гибкий прут при лунке с насадкой на щуку сильно треплется, изгибаясь коромыслом. Сомнений не было: на тройник попалась щука. Со спринтерской скоростью, завихряя позади себя снег, я помчался к месту скорой и счастливой удачи. Торопясь, начал перебирать леску, ощутив живую тяжесть на нижнем конце ее. Леска тянулась с трудом. Временами она и вовсе не поддавалась вытягиванию. В такие моменты я давал леске некоторую слабину, боясь оборвать ее. Тем самым я отпускал рыбу временно «погулять». Раньше от рыбаков я слышал, что щука, «нагулявшись», почти без сопротивления сама вылезает из проруби на лед. Но эта была не из таких. Лишь после многочисленных попыток мне удалось подвести щуку к проруби: рыбина была примерно метровой длины, а когда разинула пасть, то ею перекрыла все ведерное пространство проруби. Я понял, что тянуть ее за леску бессмысленно – оборвется. К сожалению, в тот день у меня с собой не было моего любимого багорчика. И к тому же, подгоняемый азартом, я прибежал от берега без рукавиц. Решившись сбегать за рукавицами, я дал леске слабину и отпустил шельму еще «погулять». Щука меня дождалась и леску почему-то не перегрызла, наверное, от дрожи у нее зуб на зуб не попадал.

Облачившись в рукавицы, я опять начал подводить мое рыбацкое счастье к проруби, и это мне снова удалось сделать. Щука разинула пасть и сверкнула на меня глазами, полными лютой ненависти. Я, тем не менее, решился сунуть ей руку в пасть, пытаясь ухватиться за челюсть. Тут рыбина сама охотно помогла мне, с силой и намертво сомкнув челюсти.

Почувствовав адскую боль, я со всей силой рванул руку. Окровавленная, она каким-то чудом выскользнула из рукавицы, а щука, обдав меня брызгами ледяной воды и оборвав леску, скрылась в пучине озера. Я долго, как заправский рыбак, ждал, не всплывет ли моя рукавица. Не всплыла. Наверное, утащила ее щука как сувенир от незадачливого рыбака.

На Пионерском озере мне посчастливилось в другой раз повстречать рыбака-старожила из Дмитриевки. Он помнит все, что было в этих славных местах со времен купца Стахеева. Мой собеседник, не торопясь, рассказывал мне и почему-то методично двигал ногой по гладкому льду, как в годы коллективизации и первых пятилеток выращивали капусту на том самом месте, где сейчас Пионерское озеро, как пылили полуторки с грузом зерна и овощей по маршруту «Красный Ключ – Дмитриевка – Ильинка», во многом пролегавшем по дну теперешнего озера.

По его словам, весной всякий раз сюда заходила большая вода из Камы. Заходила и рыба, набиваясь на нерест. Причем в таком количестве, что хозяйки, зачерпнув воды ведром в любом месте, обнаруживали дома полведра отборных рыбин.

Старик очень толково объяснил мне, почему, например, в Дмитриевке до сих пор сохранилась традиция помешивать чай алюминиевой или даже деревянной ложечкой. Оказывается, все посеребренные или позолоченные ложечки утащили щуки, когда хозяйки после застолья приносили помыть посуду в чистой воде и махали в ней ложечкой. В такие моменты, откуда ни возьмись, налетала щука, вырывала ложечку, как плотвичку, из рук женщины, обескураживая последнюю.

К лету большая вода уходила из этих пространств в Каму, оставляя после себя плодородный слой ила. Даже в самом глубоком теперь месте, где утонул понтонный мост (конец 109 маршрута автобуса) и глубина составляет 8-10 метров на середине, – даже там сельчане в былые времена бросали с берега на берег толстую доску и по ней переходили на сенокос через маленький ручеек. Я спросил старца, когда посадили стройные сосны по кромке леса вдоль Пионерского озера. Он ответил, что это сделали еще крепостные крестьяне Стахеева под его личным присмотром. Вот сколько времени-то прошло! И сколько воды утекло из озера в Каму и обратно. Утекло вместе со щуками и другой рыбой. А как жаль!

Налимы

Особой рыбацкой страсти к налимам я никогда не испытывал. Хотя рыбка эта интересна во всех отношениях: и своим поведением, и образом жизни она не похожа на других. Достаточно сказать, что наиболее активный период жизни у налимов бывает зимой. В рождественские и крещенские морозы, когда большинство рыб укрываются в зимовальных ямах и дожидаются весеннего и летнего тепла, налим вовсю бодрствует: бьет хвостом о лед, мечется по водоему, активно кормится и даже нерестится в эту пору.

Он активен особенно ночью. Любители зимней рыбалки ходят на ледок за налимом и караулят долгую белоснежную ночь. Домой они приходят разрумяненными и часто с уловом. Большинство нахваливают налимью ушицу, пироги и в особенности налимью печень. Лично я пристрастия ни к чему из перечисленного не имею. Но тут уж, как говорится, «на вкус и цвет товарищей нет». А моя жена, видя всякий раз налима, неодобрительно выскажется про лягушачью морду безобидной рыбы. А то не возьмет в разум, что лягушка только у нас в России имеет неприятный оттенок, а во Франции, например, это устрица – незаменимый деликатес для гурманов, и не только французов.

На лед за налимом я никогда не ходил, но в апрельские дни, когда начинался ледоход на Каме и у берегов случалась временами свободная от льдин вода, я бросал в нее, мутную, почти коричневого цвета, свои любимые закидушки, насаживая на крючки обыкновенного червя. В 70-е годы налима на Каме было много. Он клевал активно и в апреле, и даже в мае. Но потом в летние месяцы его нельзя было поймать: у налима начиналась пассивная жизнь.

В моей памяти осталась впечатляющая апрельская рыбалка 1977 года. Стоял теплый солнечный воскресный денек. Кама накануне уже немножко шевельнулась: ледок тронулся с места, но на крутом сентяковском повороте случился затор. Возле берега в районе лодочной станции вода оказалась чистой ото льда, там-то я размотал и забросил свои закидушки. По ходу дела стал замечать, что вода довольно быстро прибывала в Каме, готовясь снести сентяковскую стихийную запруду. Мне несколько раз приходилось поднимать колышки от закидушек все выше и выше. Нижнекамской плотины в то время еще не было, и вода с верховьев вместе с нагромождениями льда, напрягаясь, подпирала случившуюся в наших местах естественную пробку.

До полудня лед в районе лодочной станции не двигался, но по всему чувствовалось, что он готовится к этому. За это время я успел снять с крючков несколько налимов, но дальше моя рыбалка вынужденно остановилась: льдины стали сильно напирать и закрывать водное пространство. Кама, набравшись сил, опять тронулась в добрый весенний путь, завораживая многочисленных наблюдателей красочным и величественным движением скопившихся огромных масс льда.

Я смотал закидушки и стал любоваться чудесным явлением природы. И, как часто бывает, случилось совершенно неожиданное: в районе пристани во всю ширину Камы плыла цельная гладкая льдина, и на нее с пристани сошла, как на туристический теплоход, молодая пара. Парень с девушкой резво дошли по льдине до самой середины реки и, картинно взявшись за руки, словно на лодке, поплыли на виду ахающей и охающей толпы наблюдателей. Льдина плавно несла их в сторону лодочной станции. Сотворенное на глазах у публики чудо продолжалось. Но, как поется в песне, недолго музыка играла. Давлением напирающих сверху льдов льдину начало ломать на куски. Пара засуетилась, картинные влюбленные уже не держались за руки, а гуськом ринулись по кускам льда к берегу. Иногда они проваливались в крошево льда и на время исчезали за торосами, но опять появлялись и всеми силами спешили к берегу. Невольные зрители, мы застыли в гипнотическом напряжении. Всем казалось, еще чуть-чуть – и путешественники навсегда скроются подо льдом.

К счастью, этого не произошло: проваливаясь, падая и вставая, они добрались до берега и спрыгнули на песок в двух шагах от меня. Не скрою, я встретил их как возвратившихся с того света. Не говоря ни слова, они пересекли дорогу и зашагали в сторону дубовой рощи и скоро там скрылись. Это были любители острых ощущений, рисковавшие реально своими жизнями.

А льды с верховьев Камы все продолжали напирать. Они временами казались мне каким-то живым монстром, движущимся по реке. Наконец, камское пространство стало тесным для них: глыбы льда, как могучие лапы доисторического чудовища, полезли, слизывая, словно масло, берег, на бетонную дорогу и там, крутнувшись, застыли на ней, прекратив всякое движение по бетонке. Такого ледохода в своей жизни я больше не видел: взрывного, с треском и грохотом во всю мощь настоящего половодья.

Дома я рассказал своим близким об увиденном и впечатлениях. Сыновья загорелись желанием в тот же миг поглядеть на ледоход и снова потащили меня на Каму. Я привел их к невиданному нагромождению льда на дороге. Младший, было ему четыре года, задирая высоко вверх руку, все показывал на макушку айсберга, приговаривая: «Как наша пятиэтажка, только ледяная». На другой день бульдозеры расчистили проезд по бетонке в сторону понтонного моста, а бурный ледоход все продолжался и продолжался.

Окуни

Окуни – это едва ли не самые красивые рыбки наших водоемов. Хоть на конкурс красоты их выставляй. Ну кто из нас не любовался красно-зеленым полосатым чудом в воде и после поимки на берегу! Еще весь мокренький, радужный и свеженький, он в руках рыболова смотрится каким-то пришельцем из яркой детской сказки. Но окунь – стайный активный хищник, однако крупных размеров не достигает: за всю многолетнюю рыболовную практику мне не попадались на крючок окуни более 1 кг весом.

Окунь активно клюет на дождевого и навозного червя, но особенно хорошо на малька. Зимой его ловят на маленькую окуневую блесну, на мормышку и мотыля. Ловить его интересно и любопытно. Он не будет теребить, как мелкая сорожка, минутами одну и ту же насадку. Окунь резко берет наживку и быстро плывет дальше. Тут его и подсекают.

При ловле поплавочной удочкой я часто кладу длинное удилище на воду, пряча ближний ко мне конец в прибрежной травке. Однажды, снарядив удочки, я пошел поискать хворост для костра: было довольно прохладно. Возвратившись, я не увидел на месте одного из двух удилищ. Обратившись к рыбакам, что были невдалеке, спросил, не пошутил ли кто-нибудь, пока я отсутствовал. Один из них, улыбаясь, махнул рукой на середину Пионерского озера: «Не твое ли удилище взяла напрокат хищная рыбка?». Приглядевшись, я признал в плавающем в озере предмете свое удилище. Раздевшись, я поплыл за пропажей. Погоня длилась долго: при моем приближении удилище стремительно удалялось. Наконец, производя как меньше шума, я приблизился к нему и ухватился за конец, почувствовав живое сопротивление. Рыбаки, наблюдая за моими маневрами, потешались на берегу. Мне же было не до смеха.

С передышками я кое-как добрался до берега. Рыбаки сбежались и встретили меня шуточками и характерным гоготанием. А когда я вытащил добротного окуня, пойманного на малька, все как-то сразу приумолкли. От рыбацкой зависти, наверное.

На окуневой рыбалке случались и другие забавные истории. Как-то под осень сидел я на старой Каме. Клевало на закидушки плохо. Можно было и подремать в задумчивости. Но тут зазвенел колокольчик – сигнализатор поклевки. Я стал выбирать леску и вытащил на берег матерого килограммового окуня. Когда стал снимать его с крючка, заметил, что насадка, да и крючок вместе с ней, уже в желудке рыбы. Оттуда же вместе с поводком торчал кончик ерша. Я разглядывал картину в недоумении: на крючке был насажен дождевой червь. Начал гадать, кто это стал в воде, помогая мне, подбирать нужную насадку и надевать ее на крючок?

Наконец, выстроил гипотезу: на червя и маленький крючок попался ершик с мизинчик ростом: у него не хватило даже сил пошевелить колокольчик. А его, суетящегося на крючке, в свою очередь, заприметил и облюбовал окунь и жадно проглотил. После чего сам стал моей добычей. Так и получилось на одном крючке две рыбки – маленькая и большая.

Зимой окуни, как и щуки, активны. Они гоняются за мальками и во многом питаются ими. Мелкого окуня охотно поедает и щука. Рыбача зимой на Пионерском озере и ставя жерлицы, я частенько в качестве насадки использовал мелкого окуня, ловя его на мотыля на небольшой глубине недалеко от берега.

Один раз в самый разгар зимы меня заметила за этим занятием тощая кошка. Ее, наверное, оставил зимовать под будкой какой-то пробудиловский садовод. Кошка явно обессилила на холоде и бескормице. На нее было жалко смотреть: она уже не мяукала, а как-то простуженно хрипела, прося подаяние. Когда же я вытащил из лунки очередного окунька и он затрепыхался на крючке, кошка без спросу набросилась на него, как на мышь, и мгновенно съела. А потом, облизываясь, глазами стала торопить меня насаживать мотыля для следующего окунька. Подгоняемый ее запросом и аппетитом, я на этот раз ничем другим так и не занялся. Кошку я накормил досыта. Вечером, завершив рыбалку и возвращаясь домой, я все думал о жизни живого на земле: вот, занимаясь «благотворительностью», поддержал жизнь одного животного за счет других.

После этого я стал приносить кошке готовую мойву из магазина. Она меня ждала и всякий раз встречала, улыбаясь во весь кошачий рот. До самой весны я поддерживал ее жизнь на ледяном холоде и встречал как близкую знакомую. Лед на озере долго держится, даже после того, как вся земля освободится от снега. Я все ходил на рыбалку и однажды кошку не встретил: то ли хозяин вспомнил о ней, то ли она мышковать активно стала и в моей поддержке больше не нуждалась. Думаю, что она не пропала.

Самое серьезное приключение на окуневой рыбалке случилось со мной в ноябре 1982 года. Мой давний дружок, Федор, по первому ледку успел сбегать на озеро и в районе понтонного моста умудрился подцепить трех отборных окуней на блесну. Он умилительно показывал мне их вечерком, ведя беседу на рыбацкие темы. И какой рыбак после этого устоит и не воспламенится азартом проделать то же самое? Никакой.

В выходные мы решили на Фединой машине скататься на заманчивую окуневую рыбалку, а после попариться в баньке.

Решили – сделали. Сидим на том же месте, где так удачно рыбачил накануне Федор, но, как частенько бывает, с нулевым эффектом. А по льду рыскает множество рыбаков с огромным желанием подцепить хоть что-нибудь на крючок из воды или хотя бы на счастливцев посмотреть, которым крупно повезет. Наконец, у Федора все же клюнуло, и он от этой долгожданной радости громко крикнул, что подводит к лунке настоящего крокодила. Ну кто после этого удержится на месте? Все четверо, побросав свои лунки и снасти, с разных мест бросились мы к товарищу. Прибежали мы вовремя, но неожиданно случилось совсем не то, на что мы так рассчитывали: тонкий ледок, к тому же просверленный во многих местах в обозримой близости, не выдержал нашей общей тяжести, прогнулся, как зыбка, и все мы впятером оказались в общей ледяной купели. Место было глубокое: замеры показывали шесть метров. Мы хватались руками, очнувшись от шока, за кромку цельного льда, но руки скользили, и мы вновь срывались в воду. Глубже всех успел погрузиться в озеро главный виновник происшествия, Федор. У него даже вязаная шапочка слетела с вихров и плавала, как поплавок, среди разломанного на плитки льда.

Рыбаки – народ бывалый. Быстро сообразили, что попавшим в беду нужна срочная помощь. Кто-то успел подхватить прочную дубовую валежину и бросить ее на лед поперек полыньи, кто-то разматывал с клубка предусмотрено прихваченную с собой веревку и бросал издали ее конец в полынью. Как бы то ни было, мы все выкарабкались. На морозце, как только можно было, отжали одежку на себе, ввалились в машину и покатили домой – попариться в настоящей баньке. Никогда в жизни не приходилось мне больше с таким наслаждением мыться в баньке и хлестать себя березовым веником вдоль и поперек. А окуня Федор не выпустил из рук: даже в ледяной полынье крепко держал удочку правой рукой. Это ли не настоящий рыбак-самородок! Поискать таких – больше не найдешь.

Лещи

Лещей и язей часто ловят с лодок, применяя различные прикормки. Сам я рыбачить с лодки не люблю: и спина побаливает, и ноги любят свободу и земную твердь. В семидесятые годы лещи охотно клевали на любимом повороте Камы. Клевали на обычную закидушку без всякого прикорма, но все же, замечу, не на голый крючок. Лещи любят навозного и дождевого червя, но не избегают и кусочков хлеба, насажденных на крючки. Попадались мне лещи даже на малька. А рыбаки ловят лещей и на другую насадку: на опарышей, на зерна гороха и кукурузу, предварительно хорошо распаренные. По количеству выловленной из Камы рыбы лещи, по-видимому, занимают одно из первых мест. Я же не могу похвастаться этим. Хотя, конечно, доводилось приносить с поворота реки отборных лещей, отливающих каким-то солнечным светом, а порой и смугловатых. Из всех речных рыб лещ выделяется своим плоским видом. Матерые лещи широченны в вертикальной плоскости. Мне привелось, отдыхая в доме отдыха «Берсут», рассматривать только что выловленного местными рыбаками леща весом в четыре килограмма. Его ширина была больше, чем у штыковой лопаты, да и спина уже напоминала спину трехкилограммового судака. Чудо-рыбина!

С Камы мне приходилось приносить домой лещей весом до полутора килограммов. Но, как это ни парадоксально, самого большого леща в своей рыболовной практике я поймал на озере в районе понтонного моста. Лещи там водились, так как весеннее половодье перемычку, где сейчас под бетоном лежит переливная труба с заслонками, много раз размывало, и камская вода, как в старые времена, гуляла по озерным просторам, обогащая их рыбой. Старожилам памятен последний большой разлив воды в 1979 году, когда по затопленным кустам стали плавать не только крупные рыбы, но и не убранные с берега лодки и даже деревянные домики-будки нижнекамских садоводов.

Так вот, вскоре после большой воды я частенько сиживал на берегу озера с обычной поплавочной удочкой и караулил сорожек и подлещиков. Приду, бывало, намочу немного сухариков, разомну их в руке и побросаю в воду. Намокшие хлебные крошки тонут, как правило, и у дна привлекают к себе рыбок. Рыбки, я думаю, собираются у хлебных крошек в воде так же, как голуби собираются у брошенных на асфальте семечек. Всем кушать хочется. А тут на пути лакомый червячок извивается на крючке. Ну как его не скушать? Соблазняясь, берет его рыбка и частенько сама попадается на крючок. В основном ловились тогда сорожки и подлещики до полкилограмма весом, но изредка попадались экземпляры поинтересней. Так, однажды в июльский теплый денек я поехал на свой огород, который находился в районе понтонного моста, и надумал немножко порыбачить. Клевало довольно хорошо. Я был умиротворен и собирался уходить с уловом и изумительным настроением на свой огород, как вдруг заметил, что поплавок стал, вздрагивая, тонуть, и его повело куда-то в сторону. Я сделал подсечку, почувствовал сразу необычную тяжесть. Потихоньку стал выбирать леску. Приблизив рыбу метра на два к берегу, я увидел на крючке широкого леща, сильно сопротивляющегося движению. Я быстро понял, что у берега лещ либо оборвет леску, либо сорвется с крючка. Сачка с собой у меня, как всегда, не было. В этой ситуации я решился дать леске слабину. Рыба мигом это почувствовала и ушла в глубину, качая мое удилище. Подгоняемый азартом, я разделся и спустился с берега к самой воде, предварительно взяв с собой крепкую дубину. Обеспечив свой тыл оружием неандертальца, я опять принялся вытягивать леску. Лещ, успевший ранее разглядеть своего обидчика, вовсе не хотел двигаться к берегу. Долгими маневрами, боясь оборвать нежную леску, я все же подвел его на расстояние, где могла достать его моя дубина, и стал выжидать, когда он всплывет ближе к поверхности. А когда дождался, решился (будь что будет!) оглушить леща дубиной. Я размахнулся своей колотушкой (как былинный Микола Селянинович!) и, как молотом по наковальне, со всей силой бухнул по воде, где находился лещ. Леску я держал в это время левой рукой и успел дать ей слабину. Лещ, видимо, обезумевший от неслыханного удара, на спринтерской скорости устремился опять в глубину. Я еле успевал разматывать леску с мотовильца. Сразу подумалось, что мои дела теперь совсем плохи: лещ скорее умрет на месте, но к берегу больше не приблизится ни на сантиметр. Так оно и вышло: в какой-то миг я почувствовал, что руку мою больше никто не держит и не выпрямляет. Я стал выбирать леску. Она шла совершенно свободно. Мне показалось, что леща на ее конце нет. Я так и подумал, что лещ оборвал крючок. Когда же вытянул ее, увидел лежащего на боку широкого леща, еще живого, но не оказывающего уже никакого сопротивления. Без труда я взял его в воде голыми руками. Лещ потянул на весах более двух килограммов. Дома я внимательно рассмотрел его, заметив вмятину на спине – дело моих рук. И только в этот момент я почему-то пожалел пойманную рыбу.

Язи

Язей ловить я люблю. Наверное, потому что они очень напоминают мне нравом и повадками голавлей, а вместе с ними я вспоминаю уплывшее по реке куда-то очень далеко за горизонт свое детство. Язь – боевая славная рыбка. Она любит и дождевого червя, и малька, и слепня, и кузнечика, и кусочки свежей рыбки и хлеба. Мне приходилось ловить его и на муху. Насадку язь хватает жадно и резко: создается впечатление, что он никогда не наедался досыта. Колокольчик на закидушке, если попался язь, звенит сильно и особенно мелодично. Один рыбак мне так и сказал, что язь разбудит и покойника на берегу.

Попавшись на крючок, он до последнего момента пытается вызволиться из неволи. Когда его ведешь из глубины, он все время норовит сорваться с крючка либо оборвать леску. Даже после того как рыбак снимает его с крючка и, держа в руках, довольный понесет его в садок, язь улучит момент, сиганет из рук прямо в воду, – и был таков. Я сам не раз вот таким образом лишался уже пойманных язей и всякий раз дивился способности и находчивости этой увертливой рыбы.

Каких только историй, связанных с бегством язей из неволи, не слыхивал я от рыбаков! Иногда, сомневаясь, не верил в их реальность. А однажды все никак не мог поверить своим собственным глазам. Было это в 1975 году. В августе я находился в отпуске и часто ходил на рыбалку. Помнится, на излюбленном месте, где я ловил обычно судаков, всюду плотно сидели рыбаки.

Мне пришлось спуститься по Каме ниже, где было заметно мельче у того берега, где я бросал закидушки. А по прежнему опыту я знал, что судаки там практически не ловятся. Но, как известно, «надежды юношей питают», и я стал забрасывать закидушки. На насадку у меня были заготовлены мальки для судаков. После первых же забросов закидушек стал раздаваться колокольный звон. Я забегал по берегу, готовясь надергать судаков. Но, увы, их не было. Зато всякий раз я снимал с крючка хорошенького язя.

Довольно быстро у меня набралось в садке семь штук. Садок былдобротный: заводского изготовления из вязаной проволоки. Изнутри он закрывался сверху крышкой. Она прижималась очень плотно и туго тремя жесткими пружинками, которые я с трудом отгибал, опуская в садок очередную пойманную рыбу. Помнится, я любовался язями, время от времени подходя к садку, находящемуся в воде у берега. Вечерело. Я собирался сматывать закидушки и совершенно неожиданно увидел, как над садком взвился в воздухе, блестя чешуей, боевой язь.

Вначале я подумал, не приплыла ли из глубины на выручку сотоварищей гуляющая на свободе рыба? Убедившись в том, что пленников освободить нельзя, она сделала красочный вираж над моим садком. В это мне было легче поверить, чем в то, что из садка, столь прочно закрытого, может убежать рыба. Тем более что в моей практике такого случая никогда не было.

Я решил, достав садок, пересчитать улов. Пересчитывал несколько раз, загибая пальцы на руке, и стоял в растерянности: из бывшей великолепной семерки осталось ровно шесть язей. Один сбежал. Нет, не то слово, Язь вырвался на свободу в свою родную стихию. О, что он чувствовал при этом! Я долго и внимательно осмотрел садок и не нашел никаких изъянов, которые бы помогли рыбе сбежать.

Прошло тридцать с лишним лет. А этот язь все извивается над проволочным садком в моей памяти как ярчайший символ стремления к свободе. В дерзости и действиях того язя я усматриваю что-то девятаевское – не терять голову ни в какой обстановке. Бежать из плена, каким бы он ни был. Убежать, пусть даже ценой жизни! А вдруг повезет – и вот она, долгожданная свобода, в твоих руках, в твоих ногах, в твоих плавниках и хвосте. В твоей голове, наконец. Нет, не наконец, а в первую очередь!

Много воды утекло с тех пор, а я все гадаю, что мог подсунуть язь, чтобы отогнуть крышку изнутри? Плавники? Хвост? Губы? Или помогали такие же пленники – сотоварищи? А может, он караулил момент, когда пароходной волной чуть-чуть тряхнет крышку и он, возможно, успеет просунуть в щель свою глазастую голову? Теряюсь в догадках. Однако клянусь: невероятное бегство язя из неволи свершилось на моих глазах. Рожденный плавать, язь от переполнявшей его радости освобождения птицей взлетел тогда в воздух.

Идя домой, в тот день радовался я не улову. Радовался тому, что довелось подглядеть на реке маленькое, но чудное явление, незабываемое до сих пор.

Судаки

Каму я впервые увидел в 1960 году с пристани Чистополя. Мне шел девятнадцатый год, и летом я поехал в Казань поступать в университет. Памятны до сих пор огромные открытые пространства воды, каких я до этого не видал. На пристани я пытался складывать, точнее, сливать вместе речки, подобные нашему Кичую, и все задавался вопросом: «Сколько же их понадобилось?». Теряясь в догадках, я неотрывно глядел на эту голубую под солнцем могучую стихию, качающую многотонные корабли, как скорлупки лесных орехов. Думал и о рыбах: их видах, образе жизни и, конечно, о размерах.

К сожалению, судаки в Кичуе не водились, и о них я практически ничего не знал, даже не видел ни разу. Первого маленького судачка я поймал, живя в Нижнекамске, на Старой Каме. Смешно признаться, но вначале я принял его за крупного ерша и сделал опрометчивый вывод о том, что в большой воде даже ерши и те растут и вытягиваются. Однако не ушел от моего внимания зубастый рот рыбы – верный признак, выдающий хищника.

Изредка стали мне попадаться судачки и покрупнее. Я начал понимать, что это донная рыба и ловить ее лучше всего на утренней или вечерней зорьке. Однако редко приносил я домой в качестве улова более одного судака. И это уже считал некоторым достижением, так как вкусовые качества этой жареной в растительном масле рыбы и почти полное отсутствие мелких косточек в ее мясе (в отличие от костлявого леща) постепенно делали эту рыбу в моем понимании деликатесной и любимой.

Продолжая ездить за рыбкой на велосипеде на Старую Каму, я как-то прислушался к разговору рыбаков о том, что хорошо ловится судак и другая рыба на повороте Камы у Сентяка. Вначале мне показались эти суждения странными, так как на Старой Каме стоит тишина: не ходят пароходы, метеоры и баржи, и к тому же почти не бывает волнения. Я даже недоумевал: почему это здесь рыбе хуже, чем там, где вода практически кипит от движения быстроходных и прочих судов? Однако я упускал из вида очень важные для многих рыб обстоятельства – течение и глубину воды. А они во многих случаях являются решающими при выборе рыбой среды обитания.

Выбрав подходящий воскресный денек, я решил скататься на своем двухколесном коне на заманчивый поворот реки. Приехав, я был поражен огромному количеству рыбаков с закидушками. Такого скопления их я больше никогда и нигде не видел. От самого начала поворота реки, где тогда еще росли три больших тополя (прямо как на Плющихе!) до зарослей ивняка, начинающихся после того, как минует на противоположной стороне Сентяк, пристроиться с закидушками не представлялось возможным. Удрученный, я возвратился домой, не замочив снастей.

Обогащенный таким бесценным опытом, на следующий раз я встал затемно по будильнику и на зорьке приехал к «плющихинским» тополям. Однако рыбаки там уже были. Некоторые там ночевали. Среди ночевавших я узнал Роберта – товарища по работе. Он находился на берегу с племянником и резиновой лодкой. За вечер, ночь и начавшееся утро Роберт почти ничего не поймал. Утомленный и уставший, он охотно потеснился, позволив мне забросить пару закидушек.

Клевало действительно плохо, но я сумел на зорьке подцепить двух маленьких судачков. Когда же солнце поднялось повыше, клев вообще прекратился. Мы с Робертом обсуждали житейские и институтские дела и готовы были смотать удочки. К этому подавали пример и два наших соседа, собирающихся домой. А на место этих соседей пожелал сесть порыбачить красноключинский мужик в годах, но крепкого телосложения. На рыбалку он пришел с внучонком и поджидал, когда собирающиеся домой освободят, видимо, его излюбленное место.

Наконец он размотал две закидушки, сделал насадки и мастерски (палкой!) забросил груз с леской и крючками далеко в Каму. Как и все рыбаки, он повесил на лески колокольчики и стал ждать, снаряжая для внучонка поплавочную удочку. На наше общее удивление, на его закидушке зазвенел колокольчик, и вскоре мужик вытащил на берег килограммового леща. Он снарядил и забросил снасть снова и, как по волшебству, теперь у него заклевало на другой закидушке. На этот раз он приволок к берегу судака весом примерно в 2 килограмма. И далее этот рыбак-удалец продолжал свою красивую и результативную ловлю на глазах многих обескураженных соседей, по большей части таких же неудачников, как и мы с Робертом.

Глядя на эту заманчивую картину, я сказал Роберту: «Слушай, дружок. Вот мы с тобой высшее образование имеем, даже аспирантуру закончили, а что мы можем этому рыбаку противопоставить?» – «Ничего, – довольно спокойно ответил мой друг и продолжил: – У мужика большая практика, его величество опыт, у него все отлажено, подобрано, подогнано и выверено. Он много раз испытал свое творение в деле. Если ты изучишь его снасть и сносишься на рыбалку столько же раз, сколько он бегал в своей жизни, у тебя будет получаться то же самое». А между тем наш мужик методично продолжал вытаскивать из Камы судаков и лещей и складывать их, как поленья для деревенской печки, в большой рюкзак. Мы глядели на него со стороны как на захватывающую сцену с одним действующим, но классным артистом.

Наконец, набравшись любопытства, как говорится, под самую завязку, я подошел к умельцу-рыбаку в тот момент, когда он снимал с крючка очередную пойманную рыбу. Я внимательно осмотрел леску, поводки, крючки и насадку, понаблюдал, как ловко он забрасывает: груз с леской улетал у него в реку на расстояние до 50-60 и более метров. Я же бросал только рукой и поэтому вдвое ближе. Для себя я сделал хорошие выводы и стал осваивать рыбацкое мастерство на практике.

Первым делом удлинил на закидушках лески и стал учиться бросать груз палкой. Однажды при сильном боковом ветре леску петлей набросило мне на левое ухо, и я едва не лишился наружной его части. В другой раз леска на скорости чиркнула по моей шее, оставив красный след. В третий раз – зацепилась за мой сапог, стоящий на берегу, и он улетел тоже в воду. Тем не менее и бросать палкой груз в реку я научился, как, впрочем, и многому другому. Рыбалка для меня стала складываться лучше, чем раньше, и новое рыбацкое место я полюбил. Это были 70-е годы, и рыбы в Каме было еще очень много. Мне тоже стали попадаться на малька судаки в 1-2 кг весом. И с мальком тогда не было проблемы. На озере, в особенности у тросов, которыми удерживался понтонный мост, малек почему-то прямо-таки кишел. Черпнешь марлевым сачком один раз – и дневная рыбалка обеспечена. Но после большой воды 1979 года он из озера ушел вместе с водой в Каму. С мальком стали проблемы. И судак с этого момента стал ловиться хуже: бывшие большими, его косяки в реке заметно проредились. Тем не менее мне попадались на донку судаки в 3 кг и более. Наконец, выловил самого большого в моей рыболовной практике судака весом в 5 кг. Характерно, что мясо крупных судаков, в отличие от мяса щуки, такое же нежное и вкусное, как и судаков-сеголеток.

Мой опыт ловли судаков подтверждает простую истину, которую нам время от времени напоминает Алла Пугачева: «Если долго мучиться, что-нибудь получится». В ловле судаков я, наверное, не достиг того совершенства, которым владел красноключинский мужик. Но всегда было приятно, когда знакомые рыбаки на равных обсуждали со мной различные тонкости этой рыбалки, реально видя опыт и его результаты. Эти рыбаки до сих пор в моей памяти: и моряк, выходивший на рыбалку в полосатой тельняшке, и наш студент первых выпусков (они рыбачили, как правило, вместе), и очень страстный любитель рыбалки, приезжавший на «Москвиче» красного цвета. Увидев меня на берегу с закидушками, он постоянно задавал один и тот же вопрос: «Ну как?». И когда слышал в ответ: «Пока ничего», – с юмором произносил: «Коли у тебя не клюет, то мне можно закидушки и не разматывать». Как почти всякий рыбак, он, конечно, лукавил. И вскоре я узнал от него, что в омуте у трех тогдашних тополей он поймал на малька осетра весом в 18 кг. Это подтвердили мне и независимые рыбаки, к мнению которых я прислушиваюсь до сих пор.

Часто карауля судаков, сам я осетров не вылавливал, но стерляди все же попадались. Маленьких, конечно, отпускал, но с красавицей в 1,5 кг не было никаких сил расстаться. Признаюсь, что одна такая красавица была наполнена зрелой икрой. Меня это страшно удивило: стоял на дворе август. Неужели стерлядь вынашивает икру не один год? Или был какой-то природный сбой в связи с препятствиями для рыб у бетонных стен водохранилищ?..

Пойманный судак, приближаясь к берегу, не рвется, не мечется, как язь, а тянет леску куда-то в сторону. В отличие от других рыб судак совершенно не терпит неволи и быстро засыпает. Он погибает иногда даже на крючке, еще будучи на дне водоема, когда рыбак долго не проверяет свою снасть.

На насадку, предлагаемую рыбаком судаку, клюет изредка жерех, голавль, язь и даже сом, о чем собираюсь поведать в других материалах. Завершая же разговор о судаках, замечу, что эта красивая, сильная, статная рыбка для меня является едва ли не самой любимой. Мне доводилось, будучи на отдыхе в «Берсуте», поджидать ночью пароход из Чистополя. Стояла тихая теплая летняя ночь. Светили фонари по бокам дебаркадера. В воде мелькали мальки, а за ними охотились судаки. О, что там происходило! Не по одиночке, а большими стаями судаки набрасывались на стаи мальков. Вода бурлила и почти кипела: шла неравная борьба. Мальки спасались только бегством, уплывая в темную часть воды. Красивое зрелище. Я наблюдал его, не отрывая глаз от воды, стоял как завороженный, позабыв о «Берсуте» и о пароходе из Чистополя. Ай да судак – природное чудо водной стихии!

Сомы

Сомы в нашем Кичуе не водились. Во всяком случае я не слышал ни разу, чтобы сома кто-то поймал или хотя бы видел в воде. Первого в своей жизни сома я поймал совершенно неожиданно для себя на Старой Каме. Было это 28 мая 1974 года.

Я сидел с закидушками в том месте, где недалеко в Каму впадает Зай. Клевало неплохо. Я поймал несколько язей, лещей и сорожек и собирался уже домой. Но сильный звонок на закидушке меня остановил. Я стал выбирать леску и почувствовал необычную живую тяжесть на конце. Временами рыба сильно тормозила, видимо, залегая в укрытие на дне. Наученный прежним опытом, я не рвал леску, прилагая сверхусилия, а старался выжидать и плавно приближать рыбу к берегу. Метрах в десяти от берега рыба почему-то всплыла на поверхность, и я увидел ее темное извивающееся тело. Мне удалось подвести рыбу к берегу и крепко зацепить руками ее очень скользкое тело. Я подумал: «Какой большой налим попался!». Но, внимательно присмотревшись, заметил у рыбы длинные усы, как рожки комнатной антенны, маленькие глазки-зернышки, большую голову и рот, не похожий на налимий. Я понял, что это сом.

Дома встретили меня с изумлением: таких больших рыбин я никогда прежде не приносил (сом потянул на весах, как кирпич, ровно 4 кг). Старший сын, Миша (было ему 5 лет) долго и внимательно разглядывал сома и все расспрашивал о том, как же я смог его вытащить. Даже младший, Юра (шел его первый годик) и тот оказал внимание сому: показывал на него пальчиком, стрелял в его сторону глазенками. Видимо, как сын рыбака, уже с той поры проникался и заряжался рыбацкой страстью. Старший же с восторгом бегал по улице и рассказывал сотоварищам: «Папка поймал сегодня сома размером с Юрку нашего!». А в ухе и пироге вся семья оценила деликатесные качества этого сувенира из Камы.

Прицельно на сомов я никогда не охотился, но они изредка клевали на червя или кусочки свежей рыбки. Зацепить и тем более вытащить сома на берег обычной закидушкой – дело сложное. Крупный сом часто обрывает поводок или даже основную леску, ломает либо разгибает солидные крючки, возбуждая сильное волнение в душе рыбака.

Навсегда осталась яркой и памятной для меня рыбалка 25 июля 1978 года. Стояла тихая и теплая погода. Я с утра планировал ехать на рыбалку, но хозяйственные дела и непредвиденные обстоятельства задержали меня, я освободился только в конце дня. Некоторое время, глядя на часы, раздумывал: ехать или не ехать… Наконец решился: побросал в рюкзак закидушки, сел на велосипед и покатил на Красный Ключ с намерением посидеть на вечерней зорьке на полюбившемся мне повороте реки. Подъезжая к пристани, заметил, что солнце у горизонта погружается в тучи и день стремительно угасает. Я понял, что вряд ли успею до темноты поймать поплавочной удочкой плотвичек, чтобы насадить их как наживку на судаков. По этой причине я остановил своего стального коня и подошел к стайке ребятишек, ловивших удочкой плотву с дебаркадера. Я попросил у них для насадки несколько самых маленьких плотвичек. Один мальчишка подарил мне ровно три малька. Поблагодарив пионера, я пулей помчался дальше.

Меня немало удивило, что на любимых мною местах на берегу рыбаков почти не было. Я заметил только одного мужчину и подошел к нему. Его закидушки с колокольчиками стояли заряженными и ожидали поклевки. Рыбак сообщил мне, что днем здесь было людно, но клева не было. Все разошлись, а он собрался ночевать. У рыбака было обилие всякой насадки и в том числе живые маленькие карасики – излюбленное лакомство для судаков. Рыбак не предложил мне своей насадки, а просить я не стал. Получив нелестную и малободрящую информацию, я все же стал разматывать свои закидушки с намерением скоротать ночь с этим незадачливым рыбаком.

Тем временем тучи со стороны Сентяка взмывали вверх, уже засверкали молнии и загремел гром. Чувствуя, что приближается дождь, мой сосед торопливо соорудил из подручного материала маленький шалашик. Я же торопливо суетился на берегу, снаряжая закидушки. Тем временем разразилась сильная гроза. Я спешно забрасывал свои донки в Каму и в коротких промежутках, как лермонтовский Мцыри, «руками молнии ловил». Закапал дождь, постепенно переходя в сильный ливень. Мне было неудобно, но я все же подошел к мужику и попросился присесть с ним рядом. Рыбак, не говоря ни слова, гостеприимно подвинулся. Мы вместе стали созерцать грозно разбушевавшуюся ночную стихию. Неожиданно среди ночных шумов и шорохов мне показалось, что где-то «тенькнул» колокольчик. Видимости на берегу не было никакой. Я спросил соседа, где примерно стоит его ближайшая к моим закидушка. Он показал рукой прямо против шалаша. Звук же исходил откуда-то издали и левее. Там и стояли мои закидушки. Сосед посоветовал мне пройтись по берегу и посмотреть, не клюнуло ли где. Так я и сделал. Дождь уже прекратился, но было мокро и темно. Я стал на ощупь проверять колокольчики, и когда дошел до последней своей закидушки, колокольчика на ней не обнаружил. Он, видимо, в результате качания отвязался и упал на песок в воду. Я взялся за леску рукой и некоторое время, не двигая, придержал ее. Почувствовав живое потягивание лески и некоторые толчки в руке, я начал ее выбирать. Леска шла, но очень с большим трудом. Временами она останавливалась вовсе. По всем признакам я стал понимать, что на крючок попался сом. Я долго маневрировал на берегу и горел нетерпением увидеть ночное чудовище. Наконец метрах в 15 от берега он всплыл на поверхность и, как человек, по-пластунски, стал грести в мою сторону. Весь дрожа от неожиданной удачи, неуемной радости и ночной сырости, я продолжал выбирать леску, приближая сома к берегу. И вот сом в двух шагах от меня у песчаной отмели делает последний маневр, пытаясь освободиться. Я мигом почувствовал, что он оборвал поводок и намерен снова уплыть в глубину. Сердце мое екнуло. Не раздумывая, я с размаху плашмя грохнулся на него и крепко обхватил руками. Сом явно понял, что сопротивление с его стороны бесполезно. Я ухватил это скользкое чудовище за жабры и, стискивая в руках его большую голову, с песком и илом вытащил его на берег.

Возился я, вытаскивая сома из глубины, долго и очень шумно и тем самым разбудил задремавшего было соседа. Он подошел посмотреть, что происходит на берегу. Когда он разглядел на мокром песке рыбину метровой длины – результат моего ночного побоища, – то невольно воскликнул: «Вот это да!.. Вот это рыбина!..». А взяв сома на руки, как младенца в роддоме, мужик вымолвил: «Килограммов на 10 будет!..» Сосед ошибся только на 1 кг: сом потянул на 9 кг.

До утра мы не сомкнули глаз: я караулил сома. Как бы он, притворившись мертвым, не сиганул обратно в Каму. А мужик время от времени произносил: «Это ж надо!.. Я почти сутки бросал в реку всякую вкуснятину, и у меня не клюнуло. А ты подошел и, играючи, подцепил такую рыбину!».

Случай этот неизгладим ни в моей памяти, ни в памяти того мужика. Помню, после той чудной ночи прошло 10, а может, и больше лет. И вот однажды, заходя в трамвай на остановке у старой почты, я почувствовал сильный толчок в спину и услышал на весь трамвай голос: «Это ты по ночам на Каме сомов ловишь?» – «Я, я! Кто же еще? Нет больше таких умельцев», – не оборачиваясь, ответил я рыболову-соседу. Сколько воды утекло, а он с затылка узнал меня в трамвайной гуще народа. Вот сколь сильное впечатление вынес он от той давней рыбацкой ночи.

История с тем сомом богата своими продолжениями. После него я изредка приносил с рыбалки сомов по 2, 3, 4 и более кг. Нынешним августом удалось выудить двух сомов: на 7 и 6 кг. Когда потрошил семикилограммового, в желудке обнаружил остатки чьего-то шашлыка и, как мне показалось, обломок пластмассовой вилки. Но при внимательном рассмотрении вилка оказалась на деле клешней рака, которыми сомы охотно питаются.

Свой рекорд 1978 года я пока не перекрыл, но и ему при ловле на обычную закидушку с берега, как я понимаю, могут некоторые рыбаки позавидовать. И в этой связи запомнилось мне интервью, которое брали журналисты у американского Президента Дж. Буша. Президента, помнится, спросили: «Господин Президент, назовите самый счастливый и самый несчастный день Вашего правления». Дж. Буш ответил, что самым несчастливым днем он считает 11 сентября 2001 года – «черный день», когда падали горящие башни Нью-Йорка. А самым счастливым днем – тот день, в который ему удалось подцепить на крючок морского окуня весом 3 кг. Тогда Президент США рыбачил в океане с катера. Вот ведь как! По такому раскладу выходит, что меня, Матвеева Николая, хотя бы по одному параметру можно считать в 3 раза счастливее самого Президента Соединенных Штатов Америки. Когда еще у него клюнет рыбина в 9 кг весом? А у меня – клюнула. И как читатели уже знают, этому есть живой свидетель – незабывающий и незабываемый!

Ночная схватка

Люблю я рыбалку с берега. Забросишь донки с лакомой насадкой, повесишь на лески колокольчики и ждешь всякий раз какого-то чуда. Иногда на кусочки свежей маленькой рыбки попадаются судачки. Их излюбленное время клева – вечерняя и утренняя зорька. Видимо, в сумеречное время эта рыба несколько теряет остроту зрения, осторожность и хватает насадку вместе с коварным крючком. Жаль только, что с каждым годом судачков становится все меньше и меньше: хиреют рыбные запасы Камы. Однако «надежды юношей питают», и люди, с детства зараженные рыболовной страстью, каждый раз с волнением в груди подходят к водоему.

Вот и на этот раз меня вновь забросило на противоположный берег Камы в районе Сентяка. Засветло снарядил я свои «закидушки» и начал ходить по берегу в поисках разнообразного плавника для ночного костра. Из-за горы мне не было видно, что происходит в юго-западной части неба, но я почувствовал, что оттуда потянуло свежим ветром. Невероятно быстро собрался и застучал по камням дождь, который скоро перешел в настоящий летний ливень.

Главной моей задачей на берегу стало сохранение костра. Я подбрасывал в него самые крупные валежины, а сам крутился вокруг огня, чтобы согреться и просушить одежду. Надо мной грохотало и сверкало грозовое небо. Летний ливень, как правило, не бывает долгим. И на этот раз дождик постепенно стих.

Я решил пройтись по берегу с ревизией. Фонарика у меня не было, в потемках пришлось действовать на ощупь. На всех трех «закидушках» колокольчики были на месте. Однако, присмотревшись к последней, я заметил, что ее леска странно вытянулась. Сначала подумал, что ее зацепила какая-то коряга, плывущая по воде. Решив проверить, начал выбирать леску. Она поддавалась, но с большим трудом. Не спеша, с остановками я приближал груз к берегу. И вдруг метрах в десяти услышал всплеск от удара по воде хвостом большой рыбы. По характерным толчкам, передающимся по леске, понял, что на крючке находится сом и начал готовиться к схватке.

Применять особые усилия я опасался. Неясно было, в каком месте могла оборваться леска. А сом уже в пяти метрах от берега всплывал на поверхность и громко бил хвостом о воду. В темноте он казался уж очень большим. Я сделал множество попыток сдвинуть с мертвой точки зацепившийся за что-то груз, но все было тщетно.

Основательно помучившись, решил привязать леску, находящуюся в руках, к чему-нибудь на берегу. Вначале хотел обмотать ею большущий камень, но передумал. Такая жесткая привязка могла сому помочь оборвать леску. Выбрал жиденький тополек, росший неподалеку. Деревце пружинило при резких толчках, и леска оставалась целой. Сом теперь оказался как бы на поводке, закрепленном с двух сторон: в воде и на берегу. Лишившись большей части своей свободы, он временами буйствовал, поднимая фонтаны брызг, а порой затихал вовсе, давая себе передышку.

С колотящимся сердцем я ходил по берегу в ожидании рассвета, до которого, чувствовалось, было еще далеко. Примерно через каждые полчаса любопытство гнало меня к леске на топольке, чтобы вновь и вновь убедиться, что сом на месте. В очередной раз я заметил, что деревце сильно согнулось, а из земли показались корни. Для страховки я перекинул леску еще и на следующее деревце: сразу два тополя не сможет вырвать и лохнесское чудовище.

Тем не менее сом наращивал усилия. В какие-то моменты я был готов разом покончить со всеми мучениями, чиркнуть по леске острием ножа и навсегда распрощаться с непойманным сомом. Удерживало то, что утром за мной должен был приехать сын. Думал: вот буду я ему в красках описывать нашу схватку, а он и не поверит. Тем временем рассвело. Леска как-то странно повисла и значительно сместилась в сторону. Я вздрогнул, неужто сом оборвал ее и уплыл? Но гигант был на месте. Более того, он сумел рывком сдвинуть мой закидушечный груз, и зацепа в воде не стало.

При дневном свете я решил вытянуть сома на берег. И уже подтянул его метра на два, когда увидел приближающуюся моторку. Это был мой долгожданный помощник – сын, в лодке он находился вместе с матерью. Когда причалили, я попросил сына помочь мне вытащить сома. Оба они рассмеялись, приняв слова за шутку. Тогда я снова потянул за леску, и пленник с ног до головы окатил нас брызгами воды. Подоспевшие помощники, схватив, как по команде, по веслу, бросились к берегу, словно предстояло побоище с динозавром.

Я маневрами подвел сома к берегу. Он резко рванул в сторону и оборвал поводок. Однако сын успел подхватить его сачком, а мать бросилась в сторону, приняв усатую рыбину за морского дьявола. Когда добычу рассмотрели и взвесили, оказалось, что метровый сом вытянул на 6 килограммов.

Жизнь на кручах

Выбрался и я на лоно природы – посетил рыбацкие места у Сентяковских круч. За минувший год существенных изменений там не произошло. Половодье было тихим и незначительным, ливневые дожди обошли эти места стороной. На целый десяток дней раньше обычного срока началась ягодная пора. Ягоды на горах нынче мельче обычного, но покраснели и даже побагровели на вольном солнцепеке. Они ароматнее и заметно слаще, чем в былые, более влажные времена. Из ягод, собранных на кручах, я попытался сварить варенье. Перебрал их, засыпал сахарным песком и оставил на ночь, чтобы дали сок. Никакой влаги я так и не дождался, зато всю квартиру заполнил чудесный аромат. А при варке окончательный продукт получился таким густым, что напоминал скорее мармелад. Деревцам на кручах не позавидуешь: они ежечасно ведут борьбу за жизнь под солнцем. Грунт здесь беден: глинист и каменист. Корни, как щупальца диковинного животного, цепляются за все возможное и невозможное, устремляясь в малейшие трещины и зазоры между камнями. Порой они обвивают со всех сторон огромные валуны, выступающие на поверхности. В некоторых местах земля у корней осыпалась либо ее размыло потоками воды. В таких случаях валуны могли бы укатиться вниз, но намертво удерживаются корнями, а деревья, в свою очередь, получают прочный фундамент.

Ивы и тополя иногда так сильно извиваются, стремясь к солнцу и свету, что, кажется, будто кто-то специально еще в раннем возрасте скрутил их веревкой и забыл распутать. Существуя в невероятном симбиозе, они выдерживают ураганные береговые ветры, давление огромных снежных масс, потоки воды и грязи в период летних ливней. Встречаются и погибшие деревца. Но это, как правило, дело рук бесшабашного человека. Весной и осенью люди лихо жгут высохшую траву, и от этой бесполезной и даже вредной процедуры страдают молодые деревца и кустарниковые заросли, состоящие из калины, вишни, малины, шиповника. А березки без тени сожаления рубятся на веники даже на этих кручах.

В прелестной и благоуханной зелени порхают и поют птицы: соловьи, скворцы, иволги, дрозды и малиновки. Если вы остались ночевать на берегу, то до самой темноты вам будет отсчитывать годы кукушка. Она же первой произнесет свое неподражаемое «ку-ку!» дремотной ранью, и, хочешь не хочешь, поднимет с каменной постели. Спросонья вы обязательно загадаете, сколько вам еще осталось жить и радоваться на белом свете. Однажды, лет десять или пятнадцать назад, на свой безмолвный вопрос я получил в ответ одинокое, но очень уж звонкое «ку-ку!» Дальше последовало стойкое молчание. Возможно, кукушка дождалась, когда освободится чье-то уже нагретое гнездо, и с радостью ринулась подкладывать в него собственное яйцо. Впрочем, причина могла быть и иной. Я же весь день провел в тревоге, отсчитывая свои последние часы. Досужие сороки и быстрокрылые чайки, обитающие около круч, все высматривают, чем бы полакомиться вблизи простоватого человека. Не успел я однажды умыться в Каме, как заметил отлетающую от рюкзака сороку с вареным вкрутую куриным яйцом в клюве. Или только начал менять рыбную насадку на крючках, а над головой уже закружили чайки. И пока я ходил за более удобным грузом, птицы умудрились забросить мою снасть гораздо дальше, чем это удавалось мне, хотя оторвать рыбные кусочки с крючка они так и не смогли.

Вот уже два года прошло с тех пор, как я познакомился с настоящим бобром. Он, по моим наблюдениям, находится в постоянном дозоре: отменно плавает из района Кривуши в бухту Сентяка и обратно. Очень похоже, что он зорко следит за уровнем воды в Каме. Это для бобров очень важный показатель. Если воды в месте их обитания мало, зверьки, не раздумывая, возводят плотину. Все мелкие ручьи и речки они уже запрудили. В жаркое лето работы у бобров прибавилось. Трудятся они коллективно, дружно и только в ночное время – боятся сглаза. Под многочисленными камнями обитают ящерицы и береговые сверчки. Камни днем сильно нагреваются, и эти животные, как уроженцы раскаленной Сахары, нежатся на них, словно старики на кирпичах деревенской печи. Если кто-то из городских жителей страдает бессонницей, можно завести в квартире пару сверчков. При звуках их пения к человеку вернется самый сладкий сон. Даже рыжая плутовка-лиса как-то спустилась с круч. То ли к водопою, то ли решила поклянчить рыбки. Погарцевала, поважничала, сверкнула своим бесценным хвостом, да и удалилась восвояси. А людям дала понять, что и ей здесь жить не в тягость: мышковать можно и на таких просторах.

Береговые кручи – ровесники высочайших гор – принимают всех, кто не избалован вездесущей цивилизацией. Они для любителей естества и нетронутой природы.

На крутом повороте Камы

На берегу Камы, расположенном несколько ниже Красного Ключа, сиживал я со своими удочками и закидушками множество раз. Берег там несколько вдается в водные просторы реки. Вода с напором давит на него, слизывая песок и размывая плотную глину. Берег систематично и непрерывно подтачивается. Течение воды здесь ускоряется. За счет этого размывается и грунт на дне реки. Кама в этом месте углубляется естественным образом. Даже в безветренную погоду на поверхности воды гуляют, переливаясь, буруны.

Эти места в народе называют омутами. Рыба, особенно хищная, любит такие места и частенько охотится здесь на мальков. Зная все это, рыбаки редко проходят мимо таких мест. Постоянно здесь можно видеть рыбаков со спиннингами. В этом излюбленном месте они караулят щук, судаков, и жерехов. Другие рыбаки любят ставить здесь донки-закидушки и терпеливо выжидают лещей, язей, голавлей, судаков, щук и сомов.

В 70-80 годы минувшего столетия рыбка в этих местах ловилась хорошо. В теплую летнюю пору иногда бывало трудно отыскать свободное место: весь берег был занят рыбаками. Частенько они оставались здесь с ночевкой. В 1980 году, когда младшему сыну Юре исполнилось 7 лет, а старшему Мише 12, мы решили поставить палатку на этом мысу. Стоял в теплом мареве цветущий июль. У меня было отпускное время, а у детей каникулы. Мы решили провести маленький эксперимент: непрерывно прожить в палатке целую неделю на берегу и вынести впечатления от многодневной круглосуточной рыбалки. Решили – сделали. Основательно экипировавшись, с запасом закидушек и спиннингов, а также провианта, мы застолбили облюбованный берег. Днем мы активно ставили закидушки, а ближе к вечеру решили опробовать спиннинги. Я только что привез их из поездки в Ленинград. Судаки попадались на закидушки с рыбной насадкой в ту пору довольно регулярно, а нам очень хотелось подце-пить щуку на блесну. И вот мы втроем впервые учимся забрасывать спиннингом блесну в воду. Забросы получались неважными. К тому же часто из лески, неумеренно скрутившейся с катушки, образовывалась так называемая «борода», которую приходилось долго распутывать. В связи с этим я укоротил лески на катушках спиннингов у детей: путаницы стало меньше.

Мы разошлись по берегу и начали азартно хлестать воду. Каждому хотелось подцепить щуку первому. Юра оказался на берегу более маневренным. Он удачно выбрал большой холмик грунта в воде (обвалившийся ранее крутой берег) и с него довольно ловко, хотя и близко, стал забрасывать блесну. Я и Миша с не меньшим азартом швыряли обманную рыбку для щуки гораздо дальше. Увлекшись этим делом, я не сразу заметил, что младший сын спешит к нам по берегу. А матерая щука, извиваясь на его тройнике, норовит стегнуть хвостом малолетнего рыбака и свалить его на землю. Сорвавшись с места, я побежал ему навстречу. Сын одновременно дрожал и сиял от удачи и рыбацкой радости. Мы сняли щуку с тройника и взвесили ее: она потянула 2 кг. Позднее дома сын взвешивал ее снова и измерял вдоль и поперек и все вроде не верил, что это ему она попалась. Понять его было можно: это была первая щука в жизни, собственноручно пойманная. Ее он много раз фотографировал и снимки хранит на память.

Ночью мои дети спали в палатке, отдыхая от трудов праведных в светлое время суток. Я же очень редко присоединялся к ним: по ночам все караулил сомов. Надо сказать, основания для этого были: практически каждую ночь сомы интересовались рыбной насадкой на крючках. Они хватали ее, соблазнительную, натягивая леску закидушки, от чего звонко заливался в ночи мелодичный колокольчик – сигнализатор поклевки. Тогда я в волнении подбегал к нему и начинал выбирать леску. Порой зацеплялись, видимо, очень большие – пудовые, а, возможно, и многопудовые сомы. Довести их до берега редко удавалось: они ломали либо разгибали крючки или обрывали леску.

С одним таким сомом я, помнится, промучился тогда всю ночь напролет. Он даже стал водить меня вдоль реки, и я удалялся в связи с этим от палатки на 100 и более метров. А очень желая избавиться от меня, он вдруг в ярости устремлялся к самому фарватеру реки. В такие моменты я еле успевал сматывать леску с мотовильца, а если не успевал, то летел за ней на скорости в воду, не желая выпустить удачу из рук. В такой ситуации сом волочил меня по воде, как бревно, прямо в одежде и обуви. Иногда я оказывался в 10 и более метрах от берега, но леску не выпускал. Когда же бешенство сома временно затихало, я с трудом выплывал на отмель и непрерывно думал, как мне продержаться дальше – не утонуть и победить своего мучителя. Эта незаурядная тягомотина продолжалась тогда до самого рассвета. Я уже решил, что при свете дня сумею одолеть хищника. К несчастью, этого сделать все же не удалось: собрав, видимо, все силы, сом рванулся в глубину на спринтерской скорости. Леска очень резко стала вырываться из моих рук. Пытаясь ее удержать, я вынужден был, не устояв на берегу, вниз головой нырнуть в Каму. Вынырнуть я смог лишь в 5 метрах от берега. Когда выбрался из воды, почувствовал, что леска освободилась от тяжести хищника. Леску я без труда выбрал из воды на берег. Приглядевшись к ней, заметил, что самый большой крючок был сомом сломан, а вся леска на удалении 10 метров от нижнего конца была густо измазана сомовьей слизью: результат ночного маневрирования сома, висящего на крючке.

Запомнилась и другая ночь. Примерно в полночь раздался звонок, я подбежал к закидушке и начал выбирать леску. Рука быстро ощутила тяжесть на ее конце в воде. Я понял, что зацепился опять хищник большого размера. Леска вытягивалась из воды с большим трудом. Временами дело вообще стопорилось. Я вынужден был привязать леску к толстому бревну на берегу, а сам сбегал в палатку за багориком. Долгими маневрами мне удалось приблизить хищника к берегу. Размахнувшись багориком, я вонзил его в скользкое тело сома. Вытащив рыбину на берег, я поразился тому, что он был маленьким. Внимательно осмотрев снасть, я заметил, что к грузу закидушки на дне Камы прицепился по ходу движения большой кирпич, опутанный кордовой ниткой. Это был, видимо, груз, который использовали рыбаки, пытавшиеся ловить чехонь на так называемую резинку. Дополнительный груз, который я притащил, был в два раза тяжелее пойманного сома. Он больше всего и сопротивлялся вытягиванию лески.

А однажды на берегу поднялся столь сильный шум и гвалт, что проснулись и мои ребята в палатке. Был ранний рассвет. Я проверял наличие насадки на закидушках. Там, где они отсутствовали, я садил на крючок новые в виде кусочков мелкой свежей рыбки. Возле меня кружили многочисленные чайки. Эти птицы не только острокрылые, как поет Н.Басков в песенке про белую сирень, но и остроглазые. Все наблюдали на берегу картину, как чайка, сложив крылья, падает с высоты в воду и успевает схватить зазевавшуюся в воде рыбку. Чайке очень помогает в этом и большая маневренность, и отличное зрение.

Так вот, чайки заметили свежие кусочки рыбы на крючках моих закидушек, разложенные по берегу, и стали пикировать на них, воспользовавшись моим временным замешательством. Они жадно хватали кусочки и старались подняться с ними в воздух. При этом леска сильно натягивалась до самого груза на конце. Иногда даже он, этот 200-граммовый кусок свинца, тоже поднимался по леске в воздух. Часто чайки вынужденно бросали неподдающуюся наживку. Но вот одну из них сильно зацепил крючок. Чайка громко кричала, поднимая леску и груз в воздух. Рядом с ней закружили ее подружки по охоте. Все вместе они подняли страшный крик. Из палатки, протирая глаза, вылез младший сын и обратился ко мне: «Папа, ты зачем начал закидушкой ловить птиц?». Я позвал сына на помощь. Зацепившаяся чайка никак не позволяла нам приблизиться к ней. Наконец, перебирая леску, я подтянул птицу близко к себе, но она упорно не давалась взять ее в руки. Когда же я легонько прижал ее руками, она успела до крови поклевать мои пальцы. Крючок, к счастью, был в клюве, а не в желудке чайки. Я высвободил его. Птица обрела дорогую свободу и на радостях взмыла в воздух. Вместе с ней улетели и подружки, явно переживавшие за нее и пытавшиеся хотя бы криком подсобить неудачнице.

Палаточная жизнь, как альтернатива цивилизованной городской, нам очень понравилась, особенно детям. Они много раз уговаривали меня повторить подобную вылазку. Изредка мы это делали, ночуя у каменных круч Соколок, Грохани, Котловки и Сентяка. «Метеором» отплыли однажды на рыбалку с ночевкой в палатке даже в Берсут. Но по целой неделе, кажется, больше не рыбачили нигде.

А мысок на повороте Камы стал для нас своеобразным рыбацким маяком. И в самом деле, какое это чудное место отдыха! С него на Каму открываются живописные кручи и в синей дымке сказочные дали елабужских холмов и благоухающих лугов. Там везде нам тоже приходилось бывать. И в связи с этим напрашивается вывод о том, что правый берег Камы богаче левого. Богаче не в рукотворном, а в природном плане. Мы знаем теперь, где много растет и наливается краснеющих в траве ягод клубники. Когда еще не появились грибы в окрестных с городом лесах, в поросших зеленью оврагах, что напротив крутого поворота Камы, они уже зачастую есть. А сколько целебных ягод шиповника, облепихи и калины можно насобирать там под осень! Или яблони, вишни и сливы. Из сортовых садов помещиков царского режима они переместились на все кручи и овраги правого берега и, одичав, заполонили их. Эти дички не «дубовые» и безвкусные. Сорвешь иногда под осень там яркое яблочко и удивишься: оно порой много вкуснее и ядренее тех собратьев, что культурно возделываются в дмитриевских и ильинских садах. И это еще не все. По всему берегу за Камой от Котловки и Сентяка до Танайки и Елабуги бьют сотни родников. В некоторых местах они вытекают бурно, как речки. В других – вода сочится по каменным плиткам и тихонько капает. Но везде это естественная ключевая вода. Она утоляет летом жажду пастухов, рыбаков, ягодников и грибников. Я видел, как приставали к берегу речные катера и набирали в огромные емкости родниковую воду. Возможно, в ней нет той целебной силы, которой славятся минеральные воды источников в Кисловодске и Пятигорске, но она вкусна, добротна и чиста, как слезинка.

Все береговое, водное и воздушное пространство у крутого поворота Камы я рассматриваю как ярчайший символ необъятности и величественности просторов нашего Отечества – России. Нам повезло: настоящее чудо природы у нас, как говорится, под боком. Не ленись только выходить почаще на ее лоно. Уверяю: всем найдется место в природе и интерес к чему-либо – к цветам, ягодам, грибам, рыбалке и т.п. Сам я заражен всем этим. Но особой страстью люблю рыбалку. Не неводом, не сетью, не бреднем – люблю рыбачить только обычной поплавочной удочкой, спиннингом и донкой. Знакомые рыбаки мне не раз предлагали перейти в «райские кущи» – ставить сети и круглый год выбирать из них несчастную рыбу. Не перешел и не перейду. Принципиально. Могу, завершая эту исповедь и перефразируя С.Есенина, сказать: «Не надо мне никакого рыбацкого рая – дайте удочку мою».

Котловский остров

Котловский остров… Сколько раз любовался я им начиная с первого приезда в Нижнекамск в 1964 году! Чудное создание природы. Я рассматривал его со всех возможных сторон: и с кручи, где обрывается Корабельная роща, и с берега, где построена гравийно-сортировочная фабрика, и с устья Зая, и с палуб теплоходов и «Метеоров», сновавших по Каме, и с высот за Котловкой и Сентяком, и даже с самолетов, взлетающих из Бегишево. И всякий раз он очаровывал мой взор, как живописное полотно знаменитого художника. Природа окружила его со всех сторон движущейся водной стихией. Да и внутрь острова она заманила огромные массы воды: там и озера, и озерца, и болота, и заливы, и лагуны.

В былинные времена, а возможно и раньше, могучая Кама, встретив возле котловской возвышенности непроходимое поначалу препятствие, сделала красивый левосторонний вираж и, подтачивая песчаный берег у Корабельной рощи, метнулась навстречу своему младшему брату – красавцу-Заю. Кама, нарисовав голубой водной гладью виртуозную петлю, подала пример Волге матушке. Она прямо подсказала, что надо сделать великой русской реке возле Жигулевских гор. И Волга реализовала эту подсказку во всем величии и грации: петля нарисовалась с большим размахом. Эти две петли красуются на географических картах как нерукотворное сказочное творение выдумщицы природы. Современная Кама пробила более прямой путь, оставив на Земле память о себе под названием Старая Кама. А нам, людям, она сделала тем самым волшебный подарок, создав Котловский чудо-остров!

Лет 25 я неустанно любовался им со стороны, оставляя на потом прямое свидание с островом. Я был наслышан о том, что там водится много мелкой и крупной дичи, что в озерах и заливах нерестится и кишит рыба, что заливные луга дурманят запахами целебных трав, что в раннюю летнюю пору весь остров благоухает цветами шиповника и ежевики. Дыши, человек, полной грудью – забудь про больницы и докторов!

И вот я впервые на острове: хожу, гляжу, рыбачу. Случилось так, что в самый первый раз оказался я на острове в зимнее студеное время. Зимой попасть туда проще: доедешь автобусом до гравийно-сортировочной фабрики, перейдешь по льду Старую Каму и – ты на острове. В первый же заход я возвратился с уловом: на самом большом и глубоком заливе в середине острова на жерлицы попадались щуки по 1-1,5 кг весом. Не сильно пуганые, они клевали охотно.

По пути на остров и обратно любовался заячьими тропами. Они все больше петляли возле зарослей шиповника. Там зайцы лакомились его плодами. Было видно, как они грызли ярко-красную кожицу и мякоть плода, рассыпая вокруг семена растения. Трапезой занимались зайцы, видно, в ночное время. Днем я их что-то не встречал. На снегу были заметны и следы лисы-Патрикеевны. Это она оставила следы-дорожки. Прошла и как будто снежное одеяло на машинке простегала…

На морозце попробовал я тогда пособирать и плоды шиповника. Нельзя было оторваться: уж больно красиво горели они на фоне белого снега. Позже дома мы всей семьей смаковали чай из отвара этих божественных плодов, наслаждаясь застольем у самовара. Шиповник, конечно, советуют собирать в сентябре-октябре, но я замечу, что и зимний он очень и очень хорош. Не зря ведь его дегустируют в эту пору зайцы.

Воодушевившись результатами первого захода на остров, я зачастил туда. И в субботу, и в воскресенье моя рыбалка, как правило, проходила там. Щуки более охотно клюют ранним утром и поздним вечером. Иногда прорыбачив целый день, вечером не очень хочется вынимать и собирать схваченные морозцем и ледком жерлицы. Походишь вокруг них и, махнув рукой, оставишь ночевать на острове, а сам укатишь в город. Утром следующего дня норовишь угодить на первый автобус и едешь в нем с заметным волнением. Все думаешь, что же там на сказочном острове произошло за твое отсутствие. Случалось, что одна, а то и две щуки уже попались. Довольный, снимаешь их и с приподнятым настроением продолжаешь рыбалку весь световой день. А в другой раз, приехав также утром, вовсе не заметишь никаких событий в районе своих снастей. И все равно с азартным настроением берешься за любимое рыбацкое дело. Тут, как говорится, надежды рыбаков питают.

Однажды, приехав очень рано к своим почивавшим жерлицам, я был сильно удивлен и даже взволнован. Ночью выпал свежий снег, и по нему из района, где стояли мои жерлицы, тянулись вдоль всего озера четыре борозды очень крупных следов. Ноги этих чудовищ проваливались на всю глубину лежащего на льду толстым слоем снега. К тому времени я уже знал, что все мамонты на Земле вымерли. И у меня возникло подозрение: не инопланетяне ли шастали ночью по острову? Подозрение подкреплялось передачей, которую я смотрел вечером накануне. В ней выступал очень уважаемый и даже любимый мной космонавт Г.Гречко. Так вот, космонавт, завершая передачу, прямо сказал, что во Вселенной мы не одиноки. В большом космосе – множество обитаемых планет. Мыслящие существа должны непременно встретиться. Вопрос состоит только во времени. Когда? Г.Гречко, пользуясь какими-то источниками, взял и назвал эту дату – 23 декабря 2012 года. Якобы в этот день инопланетяне посетят нашу Землю и привезут нам настоящий правильный календарь, который распутает все мыслимые и немыслимые заблуждения на нашей планете. Вот после этого мы по-настоящему и заживем!

Я, весь дрожа от страха, шагал по истоптанному инопланетянина-ми снегу и непрерывно думал: «Неужели предсказание космонавта осуществилось раньше и я – первый свидетель этому?». Я приглядывался к зарослям ивняка с надеждой увидеть пришельцев. Мне так и казалось, что летающую тарелку они удачно посадили в Корабельной роще, а сами пошли поглядеть, что же на самом деле происходит на гравийно-сортировочной фабрике. Их должно быть очень интересовал технологический процесс сортировки песка, гравия и щебня, которым сверх богата Земля. И как эти фракции используются при строительстве гладких дорог, особенно в России. Я так и думал, что они прилетели за изучением бесценного опыта, а календарь привезли, как говорится, по пути.

Рассуждая в таком ключе, я подошел к своим жерлицам. Первым делом я пересчитал их – все ли целы. И очень удивился, что инопланетяне не смотали ни одну из них. Я-то думал, что потехи ради они должны были захватить с собой мою жерлицу, чтобы наглядно продемонстрировать детям своей планеты, как нельзя издеваться над рыбой.

Я решил повнимательнее осмотреть территорию возле моих снастей. И очень скоро разглядел темноватую кучу, припудренную снежком. Когда я ее потревожил пешней – сразу остолбенел. Это была на самом деле куча обычного лосиного помета. Вот какие пришельцы из Корабельной рощи бродили ночью по острову. Но и эта проза жизни на Земле не перестала меня удивлять. Лоси – эти лесные великаны – оставили следы своих ног в 10-20 см от моих заснеженных лунок, коих насчитывалось с десяток, и ни разу не провалились. Неужели они, эти славные дети природы, даже ночью и под снегом чувствуют, где она злополучная дыра во льду?

Очень похоже на то, что чувствуют. И еще. Они не стали глодать любимые осиновые колышки моих жерлиц. Они не прикоснулись ни к одному из них, не задели ни одной лески, развевающейся на ветру. Лоси прогарцевали в непосредственной близости с ними. Нам, людям, есть чему поучиться у живой природы и в части культуры передвижения тоже.

А следующим летом я оказался на острове вместе с сыновьями. На этот раз мы попали на него уже со стороны Корабельной рощи, попросив услужливого лодочника перебросить нас через водную полосу Старой Камы. Был благодатный август. На острове закончился сенокос – стояли стога душистого сена. В неудобьях и кустарниках – повсюду темнела, отливая голубизной, ежевика. Мы с удовольствием лакомились ягодой, хотя появились на острове не ради нее. Рыбалка на острове неудержимо влекла нас сюда. У меня был отпуск, а ребята приехали из Москвы, где учились в вузах, на каникулы. Чудное, неповторимое время! Мы намеревались остаться на острове с ночевкой. Решили рыбачить на том самом водоеме, где зимой я ставил жерлицы на щук. До вечера мы поймали рыбы немного, но ее вполне хватило, чтобы сварить добротную ушицу с перчиком и лавровым листом. Пока я ее готовил, все время отшучивался: «Надо положить в котелок что-нибудь, добавить соли по вкусу и варить до готовности. Это рецепт приготовления блюд в любых условиях».

К вечеру вокруг нас загудели комары. Кровососы настоящие – каких поискать. Спасение от них мы нашли довольно быстро: зарылись в стог сена и, блаженствуя, скоро заснули. Никто до самого рассвета нас не потревожил. А утром принялись за рыбалку с новой силой. У нас была резиновая лодка. Сыновья поочередно плавали на ней, соблазняя щук блесной. Я же норовил поймать хищниц старым дедовским способом, стоя на берегу. Я насаживал на тройник с длинной леской живую рыбку, заплывал с ней на самую середину залива, где глубина составляла не менее 4 метров, и там оставлял плавать живую насадку. Противоположный конец лески привязывал на берегу к кустику и навешивал любимый колокольчик-сигнализатор. Щук много нам не попадалось, но рыбацкий интерес они подогревали и время от времени его утоляли, как жажду.

Что рыбы в заливе тогда было очень много, мы вскоре наглядно убедились, но не через свой улов, хотя и мы возвратились домой не с пустыми руками. Где-то в середине дня на поверхности воды показался еще один рыбак на резиновой лодке и тоже стал блеснить невдалеке от нас. Мои ребята быстро заметили, что дело у него поставлено на поток и сказочно ладится. Я тоже присмотрелся к нему с берега: пустых забросов блесны у него практически не было. Щук тягал он одну за другой играючи. За час-другой он сильно утомился и причалил к берегу перекусить и размять ноги. Мы, поздоровавшись, подошли к мужику взять рыбацкое интервью. Он первым делом показал нам свою блесну. Я не нашел в ней ничего особенного, а он рассмеялся: «Видите, на одной ее поверхности выдавлено в металле слово «щука», а на другой – «окунь». Когда я выхожу на щуку, бросаю ее одной стороной на воду, а когда на окуня – другой». После этих слов пришла очередь рассмеяться мне: «Как уследить, какой стороной она плюхнется на воду?» Мужик, конечно, лукавил. Он дал на минутку мне спиннинг, и я стал, закидывая недалеко, наблюдать за блесной. Она играла при движении в точности так, как плавает живая уклейка. Это достигалось размером блесны и ее хитроватым изгибом. В нашем рыбацком арсенале ни одной такой блесны не было. А дело, то самое рыбацкое дело, тоже, как известно, мастера боится. Перед нами как раз он и был.

После этой истории с мужиком-рыбаком я обошел все магазины города, где продавались товары для рыболовов, но точно такой блесны нигде не нашел. Я наказывал сыновьям поискать блесну «щука-окунь» в Москве, но и там точно такой не нашлось. Мы пришли к общему выводу о том, что мужик сам выточил ее из нержавейки по какому-то сверхсекретному чертежу. И за счет этого подобрал ключи к щукам на Котловском острове да, видимо, и на других водоемах тоже.

Рыбалка на реке Ик

В декабре 1984 года зять заманил меня на рыбалку на реку Ик. От кого-то он услыхал, что после запруды Камы возле Набережных Челнов очень сильно разгулялись по лугам Иж, Ик и другие ее притоки. В эти мелководья якобы ринулась на откорм рыба, изголодавшаяся в Каме. Мой друг так и говорил, что на Ике буквально в любом месте кишат лещи, язи, голавли, окуни и другие водные обитатели. Зять горел желанием наловить матерых лещей и окуней и мне посоветовал захватить с собой снасти для ловли именно этих рыб.

Мы знали, что дорога туда не близкая, поэтому выехали из Нижнекамска на легковушке рано утром. Но когда прибыли на место и сошли на лед, увидали множество рыбаков. Понаблюдав за ними, заметили, что никто из них леща и окуня не ловит, а все в азарте гоняются с блеснами за щукой. При этом довольно результативно вытаскивают из-подо льда матерых хищников. Мы приуныли, так как не захватили из дома соответствующих блесен. Зять, порывшись в своем рюкзаке, достал единственную блесенку, пригодную для ловли щук. В моем же рюкзаке и вовсе не нашлось ничего подходящего. Зять начал поматывать и подергивать свою блесенку в проруби, пытаясь заманить хитрющую рыбу. Ему удалось вскоре подцепить одну щучку и выбросить ее на лед. А я все изучал содержимое своего рюкзака и прикидывал, что же можно вместо блесны опустить в воду для соблазна щуки. На глаза мне попалась столовая ложка из нержавейки.

Порывшись в инструментальном ящике багажника машины, я достал ножовку по металлу и ручную дрель. По берегу стали разноситься характерные звуки слесарно-токарной работы. Рыбаки, довольные своим уловом, проходя мимо, шутили: мужик, видно, кузницу собрался открыть на берегу. Смех смехом, а некоторое подобие блесны с двумя отверстиями на концах из столовой ложки все же получилось. К счастью, запасные тройники у меня были. В одно отверстие я закрепил на маленьком колечке тройник, а в другое – продел леску. Снасть на щуку была практически готова, но драгоценного времени на ее изготовление ушло немало. Зять успел поймать уже три щуки, пока я стучал молотком и звенел пилой и напильником.

И вот я тоже спустился на лед, и, как говорится, рыбацкий процесс пошел. Лунки сверлить надобности не было: рыбаки их насверлили столько, что можно было возле них расположить все население Москвы вместе с гостями. Бегая от лунки к лунке, я стал замечать, что их стал заносить снежок, а поглядев на небо, почувствовал, что надвигается буран. Но это меня не сильно волновало: у нас была машина, и за рулем машины был не я.

Наконец, первая удача дня: я почувствовал, что на конце лески в воде заходила в суматохе живая тяжесть. Первая моя щука была солидного размера: ее голова не вмещалась в отверстие лунки. Я позвал на помощь. Прибежал зять с пешней и начал крошить лед, расширяя лунку. Леске я дал в это время слабину, чтобы щука не одурела у поверхности льда под ударами пешни и со страху не перегрызла леску. В процессе наших совместных действий я давал зятю ценные указания, чтобы он ненароком не задел острием пешни леску. Все обошлось благополучно: вдвоем мы вытащили щуку на лед. Зять позавидовал, сказав, что она тяжелее всех его трех щук вместе взятых. Так оно и было: улов потянул на 3 кг. Довольный, я пошутил, что это заслуга столовой ложки, а не моя.

Тем временем буран разыгрался не на шутку. Догадливые рыбаки стали в спешке заводить машины и разъезжаться по домам. Я было посоветовал зятю сделать то же самое, но он наотрез отказался: в нем разгорелась неуемная рыбацкая страсть. Оба в большом азарте, мы носились по льду, подгоняемые ветром и снегом, и все соблазняли ненасытных щук. Нам удалось зацепить еще по одной рыбине: на этот раз у зятя оказалась крупней.

Коротенький декабрьский денек подходил к концу, а снежная круговерть его укоротила еще сильнее. Рыбаков на льду осталось совсем мало, да и те спешили к своим машинам. Оставаться дальше на льду не было никакого резона. Мы смотали снасти и направились к своей машине. Она завелась почти сразу. Зять, шофер с большим стажем, прогрел мотор, и мы вслед за другими машинами стали подниматься с берега по подъему в гору. Колея была заснежена и размята впереди идущими машинами. Сверху метель швыряла на нас снег словно лопатой: буран набрал свою полную природную силу. Где-то на середине подъема впереди идущие машины, буксуя, встали. Остановились и мы. Зять вышел наружу оценить обстановку. Вернулся в машину без настроения. Он открыл багажник, достал металлические цепи для колес и стал прилаживать их к резине. Я тоже старался помогать ему. С трудом, но цепи на ведущие задние колеса были прочно надеты. Зять вздохнул с некоторым облегчением, однако пробка из машин впереди не смещалась. Шоферы вышли из машин и стали головную выталкивать наверх. Таким образом две машины удалось втащить на макушку подъема. Цепей на колесах других машин не было. Мой спутник решил объехать несколько машин, стоящих впереди, и с пробуксовкой, но все же одолел весь подъем. Мы облегченно вздохнули, хотя на подъеме потеряли много времени.

А буран это время успешно использовал: теперь уже и равнинная колея, когда-то прочищенная бульдозером, оказалась наполовину забитой рыхлым снегом. Машины буксовали. В ход пошли лопаты и не знающие усталости шоферские руки. Но и это не облегчило положение. Двигались очень медленно, больше стояли, чем ехали. Наконец всем стало ясно, что без бульдозера до Мензелинска никому доехать не удастся. Все машины встали на днища, утонув колесами в глубоком снегу. Наступила зимняя ночь. Ждать рассвета казалось мучительным и даже невыносимым: машины в длинной и высокой по бокам снежной траншее закидывало сверху свежим снегом.

Мой друг вышел из машины и пошел на разведку в голову колонны. Спустя некоторое время он вернулся с маленькой надеждой: появился слух, что в Мензелинск пробивается из какой-то дальней деревни свадебный кортеж по этой же дороге в сопровождении бульдозера. Зять мне сразу сказал, что это наш единственный шанс выбраться из снежного плена.

Вскоре мы и в самом деле услышали звуки мощного трактора. А при свете его фар мы разглядели, что это вовсе не бульдозер, а похожий на тяжелый немецкий танк челябинский трактор С-80. Сзади на тросах он волочил две легковушки: в одной сидели невеста и жених со свидетелями, а в другой – родители молодых. Объезжая нашу колонну, он не очень удачно маневрировал и затащил легковушку с молодоженами на обледенелую глыбу старого смерзшегося снега. В результате сорвалась дверь легковушки. Случилась заминка. Молодоженов стало обдавать холодом и закидывать снежком. Они находились как раз напротив нас. Зацепить дверь им по-настоящему не удалось. Жених и свидетель согласились дальше придерживать ее на веревках на оставшемся пути. Заглянув в салон нашей машины, они поняли, что место для невесты в ней найдется. Они дружно согласились посадить ее рядом со мной, а нашу машину тоже взять на буксир. Жених полушутя-полусерьезно предупредил меня: «Из-за чрезвычайных обстоятельств отдаю тебе невесту временно на сбережение, смотри, не балуй!». Нашу машину под третьим номером тросом подцепили к свадебному тракторному кортежу, и мы поехали, точнее поплыли на днище по рыхлому снегу.

Мы с зятем почти ликовали, довольные подвернувшейся удачей. Я радовался заметно больше зятя. И как тут было не радоваться: до самого Мензелинска я сидел бок о бок с нарядной невестой, временно исполняя добровольно и добросовестно роль дорожного жениха. А настоящий жених зря беспокоился, предупреждая меня: во всю баловал на дороге только ночной буран. Невеста дорогой заметно волновалась. Она говорила мне, что погода все испортила, что это плохая примета на будущее. Я как мог успокаивал ее, приводил в пример случай с молодоженами в пушкинской «Метели». Пушкина она читала и знала, чем в «Метели» закончилось дело. Мое игривое состояние постепенно передалось и ей. Она успокоилась и радовалась тому, что свадьба ее не сорвалась, несмотря на капризную погоду. Она вся лучилась внутренним восторгом, предвкушая свадебные торжества и долгую счастливую жизнь со своим избранником.

У Мензелинска мы расстались с молодоженами и их родственниками, пожелав жениху и невесте большой любви, счастья, маленьких и здоровых детишек и всяческих жизненных благ. Мы отцепили машину и на радостях покатили в родной Нижнекамск. Тогда нам действительно крупно повезло. Вскоре мы узнали, что оставшиеся в снежной ловушке рыбаки ночевали, разжигая костры в холодной ночи. Высвободил их только к вечеру следующего дня бульдозер, расчищавший дорогу.

Браконьеры

С соседским дружком Толькой мы рано начали бегать на Кичуй. Уже в восемь лет в теплое время года мы много раз бывали там. До реки было примерно 2,5 км пути. Но что нам это расстояние! Вприпрыжку, шлепая босыми ногами, утопающими по щиколотки в теплой и мягкой пыли, мы радостно бежали туда.

На лугах уже в середине мая можно было поживиться витаминной травкой «дикушей», а чуть позднее, к сенокосу, и борщовками. Эти травки мы любили, да и нужда заставляла наш организм извлекать из них хоть какие-то калории для поддержания тлеющей жизни. С травы мы и на Кичуй бегали резвее. А в самый разгар лета у реки было еще лучше: на холмах созревала сладкая клубника. В зарослях же ивняка бурела и чернела кислая, но сверхвитаминная смородина. Там же забирались мы и на деревца черемухи и сосали черные, как смоль, вяжущие ягоды, поплевывая вниз косточки. Наши губы и особенно зубы окрашивались при этом в цвет сапожного крема. Ягодами мы лакомились всласть и досыта. Иногда даже набирали их в горшки и бидончики домой. Сахара в деревне практически не было, поэтому никто, даже «зажиточные» люди, варенья тогда не варили. Если ягод было много, их сушили на зиму. Это делали часто на листах в русской печи, где также выпекали и «хлеб» – наполовину с травой и картошкой. Сушеные ягоды зимой шли в пироги, которые стряпали на Рождество и Крещение.

Несколько позже, в 10-12 лет, глядя на старших, мы смастерили удочки. Они были очень примитивны и грубы: крючок из гнутого гвоздя, а леска-веревка из волос конского хвоста. Современная рыба, чудом выжившая под тяжелым прессом «цивилизации», и на километр не подплывет к такой снасти: она будет шарахаться от нее, как от пугала. А тогда в Кичуе рыбы было много. Видимо, по весне она заплывала из Шешмы, в которой ее было столько, что там образовывались рыбные заторы и пробки, наподобие тех, что создаются на улицах Москвы из машин.

Кичуйская рыба не пугалась никакой снасти, лишь бы на крючке было хоть что-нибудь насажено. На насадку она бросалась, как голодная дворняжка на лакомую косточку, и глотала с крючком любой толщины и размера. По всей водной поверхности реки красовались стаями отменные голавли. Вся река представлялась с берега огромным аквариумом, напичканным увесистыми рыбами.

Взрослые рыбаки никогда не возвращались с Кичуя с пустыми руками: домой приносили голавлей и сорожек такого размера, что теперь не поймать и в Каме, даже если бросать в нее самую изощренную удочку непрерывно годами. Вот что произошло с рыбой в течение моей жизни! Ее количество уменьшилось в естественных водоемах как минимум в 1000 раз.

На реке мы купались от души и часто баловались больше, чем рыбачили. Но и в этой кутерьме и суматохе умудрялись подцепить на удочку хорошенького голавля или сорожку. Меньше 1 кг веса они практически и не попадались. С Толькой мы заразились рыбалкой и стали бегать на Кичуй с раннего утра, наказав еще вечером разбудить нас на зорьке вместе с табунами. А скотину в табун выгоняли тогда со двора не позднее 4 утра. Бедные женщины, как и когда они успевали к этому времени подоить вручную корову, которая летом всякий раз давала 10 литров молока за один раз?

Часто в утреннем тумане и по обильной росе неслись мы с другом на Кичуй, предвкушая отменную рыбалку. Пусть и не всегда она заканчивалась удачей, но летняя пора, купание в реке, цветы, ягоды и благоухающий запах луговых трав – все это резвило и бодрило нас, облагораживая наше обездоленное войной детство.

И вот однажды, когда сенокос уже закончился (а в нем мы тоже принимали посильное участие), мы пришли с Толькой рано утром на Кичуй. Уже на подходе к реке еще с дороги мы заметили у берега, где была самая широкая водная гладь, грузовую машину, крытую брезентом. Место, где она стояла, было одним из любимых нами. Мы его называли омутом.

Переговариваясь между собой и робея, мы все же решились подойти к машине, возле которой суетились четверо мужчин. Мы заметили, что в руках у них имелись сачки, как у рыболовов, извлекающих рыбу из воды с лодки. Нас с Толькой поразило, почему такие увертливые голавли на этот раз услужливо заплывают в сачки? Рыбаки спросили нас, водятся ли в реке сомы. Мы ответили, что не знаем, но сами мы их не ловили.

Долго топтаться возле машины мы не стали. Нам бросилось в глаза то, что все номерные знаки машины были тщательно замазаны тиной и грязью. Мы перешли мост и на противоположном берегу значительно ниже того места, где были браконьеры, начали разматывать удочки. Пока шли к этому месту, все гадали: кто они, эти незнакомцы?

Мы выдвинули версию, что это люди из числа монтажников, которые обслуживают буровые вышки в окрестностях Альметьевска, находящегося в 50 км от наших мест. Скорее всего, так оно и было.

Но, как говорится, не пойман – не вор. Хотя и этот вопрос мы с приятелем тоже обсуждали. Мы по-детски толковали о том, что неплохо было бы сообщить куда-нибудь и помочь задержать этих хапуг. Но никакого телефона в нашей деревне никогда не было. Не было и более быстрых средств передвижения, кроме колхозных быков да истощавших на изнурительной работе нескольких кобыл. Да к тому же про Павлика Морозова мы тогда уже читали, и его трагическая судьба нам была хорошо известна. Но мы по существу и не понимали, почему мужики наловили столь много рыбы, не ставя сетей и других душегубок: ничего похожего возле машины мы не увидели.

Забросив удочки, мы долго ждали клева, но его совсем не было. Толька предложил сменить место, и мы собирались уже уходить, как вдруг заметили в кустах противоположного берега деревенского старичка Романа. Он шумно забрасывал свои удочки и что-то бубнил себе под нос. Заметив нас, он с горечью сказал: «Всю рыбу отравили эти злодеи с машины». Мы с Толькой спросили, что они сделали. Дедушка нам ответил, что чуть выше того места, где стояла машина, они высыпали в Кичуй из больших бумажных мешков какой-то белый порошок. Рыба, наглотавшись его, стала вяло всплывать наверх, а браконьеры стали черпать ее сачками и полуживую бросать в машину. Дед показал нам несколько рыбин, которые он вытащил из воды голыми руками. Те еще разевали рты, но из рук деда не выпрыгивали. Мы спросили, будет ли рыба после этого съедобной. Дед пожал плечами и сказал, что не знает.

После этого мы с Толькой смотали удочки и помчались посмотреть то место, где высыпали в воду отраву. Пока мы бегали, заметили, что грузовик с браконьерами уже выезжал с Кичуя на большую дорогу. Мы подошли к пустым пакетам. Никаких надписей на бумаге не было. Мы принюхались к белой пыльце, рассыпанной на берегу. Никакого особого запаха мы не почувствовали. А в воде заметили несколько приличных рыбин, еле шевелящих плавниками и хвостом. Сачка у нас не было. Мы вдвоем решили охотиться за ошалевшими рыбинами. Один из нас приближал удилищем рыбу к берегу, а другой, изловчившись, цапал ее руками.

В некотором азарте, но смешанном с тревогой и жалостью, мы с другом насобирали в общей сложности 6-7 кг довольной крупной рыбы. У нас и класть-то ее было не во что. Обычный улов мы таскали домой в карманах пиджаков и штанов. Мы поспешили сбегать в деревню, рассказать о случившемся на Кичуе и подержать совет, что делать с пойманной рыбой и нельзя ли ее еще насобирать по реке.

Выйдя на проселок, заметили в поле женщин нашей деревни. Они серпом жали созревшую рожь. Толька разглядел среди женщин свою мать. Моей мамы, к тому времени, к сожалению, уже не было: она умерла два года назад. Мы подошли к женщинам. Тетя Ефросиния, Толькина мама, обрадовалась нашему неслыханному улову. Она с радостью и улыбкой поднимала голавлей и сорожек над головой, показывая другим жницам.

Женщины отправили нас домой. Толькина мама посоветовала спустить всю рыбу в их погреб и положить на сохранившийся в нем снег. Она пообещала, что вечером, придя с работы, она поможет разделить улов на двоих. А другие женщины попросили передать их собственным сорванцам, нашим сверстникам, чтобы те тоже сбегали на Кичуй и набрали рыбы к ужину: с питанием были сплошные перебои.

Вечером мы с Толькой в присутствии взрослых стали делить улов. До сих пор улыбка не сходит с моего лица, как только начинаю вспоминать тот дележ. Рыбу мы вычистили, распотрошили и вымыли. Абсолютно равных рыбин по длине и весу не было. Мы додумались разрезать рыбины пополам. Из половинок образовались две абсолютно равные кучи. Но и тут демократия деревни и пристрастие к равенству не остановились и пошли дальше. Мы по-честному разыграли, кому надо будет отвернуться. Выпало мне. Я ушел в дальний темный угол и плотно закрыл лицо руками. В это время тетя Ефросиния взяла в руки одну кучу и громко произнесла: «Кому?». Я ответил, что мне. Наконец сверхсправедливый дележ закончился. Я пришел с рыбным полуфабрикатом домой. Бабушка, выслушав мой рассказ о происхождении улова, задумалась и спросила: «А если сами отравимся?». Я молчал, но в конце беседы произнес: «Не выбрасывать же такое добро!».

К этому времени рыбы с реки натащили в деревню довольно много. Некоторые уже успели ее пожарить и съесть. Скушали ее мои же сверстники и резво носились по улице. После этого готовкой занялись и мы: и жарили, и варили очень тщательно. А когда сели за стол, все решили досыта не наедаться. И вечером, и даже утром мы все продолжали осторожничать. Но все обошлось благополучно. Никто в деревне не отравился. Да и допустить, что в рыбе находились ядовитые для человека вещества, было трудно. Браконьеры увозили рыбу с берега уж точно не выбрасывать. Но, поживившись одной машиной с рыбой, злодеи загубили ее по всему Кичую.

Вот такая история случилась в моем далеком детстве. После нее рыбы в нашей речке с каждым годом становилось все меньше и меньше. Неудержимый процесс ее исчезновения, как говорится, пошел. Пошел необратимо. Сейчас в Кичуе, можно сказать, никто не рыбачит: нет рыбы. А как жаль! Сколько и какой было ее там в моем незабываемом детстве!

Удар молнии

В теплое росистое утро 14 июня 1954 года с группой ровесников я оказался с удочкой на берегу Кичуя. Там мы разбрелись по своим излюбленным местам. У каждого из нас такие места были. У кого-то именно там сорвалась с крючка большая рыба – голавль весом в 2 кг. У другого – попался когда-то на крючок голавль еще крупнее. И хотя он до конца боролся за свою жизнь, все же был вытащен каким-то чудом на берег и позднее угодил в домашнюю уху. Каждый из нас помнил такие места и ждал повторения былого, но на более удачной основе.

С утра уже жарко палило солнце, было душно. Через час-другой мы наверняка стали бы собираться в одном месте, и началось бы в сопровождении фонтанов брызг азартное купание. Но до этого радостного события дело в этот раз не дошло. Потягивал легонький юго-западный ветерок, на небе появились мощные кучевые облака, а издали стали доноситься до нас глуховатые раскаты грома.

Надо признаться, что летней грозы в сельской местности боятся сильнее, чем в городе. Деревня и вся окружающая ее местность полностью открыты перед любой стихией: нет там искусственных громоотводов и более надежных укрытий, кроме кроны раскидистой ветлы да ветхих соломенных крыш деревянных изб. В пору моего детства считалось, что переносить грозу в открытом поле или на лугах у реки еще опаснее, чем дома в деревне. Поэтому родители, уходя на работу, наказывали нам, чтобы мы бежали домой при виде надвигающейся свинцово-лиловой тучи.

Услышав на Кичуе первые раскаты грома, мы как-то разочарованно засуетились и стали обсуждать, что же нам делать. Тем временем туча взмывала, приближаясь, и заняла собой едва ли не половину неба. Поколебавшись, мы начали сматывать удочки и заторопились домой, постепенно ускоряя шаг. От Кичуя до наших хат было примерно 2,5 км пути. Бежали мы прямо навстречу двигающейся на нас туче. Тут мы, не зная того, действовали прямо по совету полководца А. В. Суворова: «Не ждать приближения опасности, а двигаться навстречу ей…». Гроза уже вовсю бушевала. Раскаты грома следовали почти мгновенно за многочисленными молниями. Гремело же так, что даже содрогалась земля под нашими босыми ногами. У леса, что находился за нашей деревней, темной свинцовой стеной шел уже мощный ливень. Попасть под него нам очень не хотелось, и бегу своему мы прибавили жару. Но когда бежали, грозы боялись еще больше: старшие нам советовали, что в грозу лучше не бегать, и приводили пример, свидетелями которого мы были сами. Однажды к соседскому дому во время сильной грозы и ливня мчался теленок, и в него попал разряд молнии. Мы видели, как он упал замертво, будто подкошенный. И все-таки мы бежали столь быстро, что успели заскочить в свои родные хаты, и одновременно с этим на деревню обрушился сильнейший ливень.

Бабушка была дома. Она обрадовалась моему возвращению. Она и моя сестра готовили ведра и тазики, поскольку из опыта знали, что наша ветхая крыша пропускает через себя, намокая, практически весь дождь в нашу «горницу».

Гроза и дождь усиливались: на улице стало сумеречно, как будто наступило полное солнечное затмение. Вскоре в ведра и тазики через крышу и потолок избы струйками и ручейками потекла желтовато-коричневая, как заварка чая, дождевая вода. Посуды явно не хватало: с потолка на пол текли все новые и новые струйки воды. От них уже негде было укрыться, и мы вымокли до нитки.

В самый разгар этого буйства стихии кто-то из взрослых пробежал по улице с отчаянным криком: «Пожар!». В деревне это слово наряду со словом «смерть» считается самым страшным. Бабушка рассказывала нам, как много раз горела деревня. Бывали случаи, когда не оставалось в целости ни одного дома: выгорало все подчистую. Люди после пожара ютились в погребах и землянках. В невероятных лишениях и муках на расчищенном пепелище снова стучали топоры и звенели пилы. Люди, как муравьи, строили себе новый приют, к сожалению, зачастую только до очередного пожара.

После услышанного возгласа мы с бабушкой выскочили во двор посмотреть, не мы ли горим. К счастью, в своем дворе мы не увидели ни пламени, ни дыма. А, выйдя на улицу, заметили поднимающийся большой столб дыма в районе дальнего нижнего конца нашей деревни. Ливень тем временем не прекращался.

Бабушка, явно перепуганная больше нас известием о пожаре, не находила себе места. Время от времени она произносила: «А что если огонь перекинется на соседние дома и заполыхает вся деревня?». Меня решили отправить к очагу пожара на разведку. С тревогой, хлюпая босыми ногами по ручьям и лужам, я приблизился к избе Ермиловых, полыхающей со всей силой. Бабушка дала мне строгий наказ: «В огонь не лазить и близко к нему не подходить!».

Погорельцы с минимальным скарбом, вымокшие до нитки, сутулясь, держались вместе. Кто-то из них навзрыд плакал. Часть деревенских мужиков суетились возле огня и обливали горящие бревна водой из ведер. Около огня было нестерпимо жарко. От людей шел пар: сохла вымокшая одежда. Невдалеке стояла запряженная в дрожки с бочкой воды на них единственная колхозная кляча. Никаких автомобилей, даже оборудованных для тушения пожаров, в нашей деревне и соседних с ней тогда не было.

Я вернулся домой, доложил бабушке обстановку на пожаре. Она выслушала мой рассказ с явной озабоченностью. Я заметил, что в мое отсутствие бабушка с сестрой начали связывать в узлы наши ветхие постельные принадлежности и какие-то носильные вещи. Они готовили их к тому, чтобы вынести подальше от строений на огород. Их намерения мне показались уж слишком неадекватными той реальной обстановке: до нашей избы от очага пожара было не менее 500 м. Однако напуганная в своей жизни всем, бабушка все же не удержалась и предложила часть нашего скарба вынести на огород.

Явно неохотно и под дождем этот замысел мы частично реализовали. После этого на место пожара мы отправились вместе с сестрой, ей тоже хотелось посмотреть на случившееся и даже побрызгать на огонь водой.

К нашему приходу изба Ермиловых практически уже догорала. Возле избы стало еще жарче. Жар доходил до соседних домов, что стояли слева и справа. Хозяева этих изб периодически плескали из ведра и вениками на бревна воду. Несколько мужиков находились на крышах этих изб. Они тоже ковшами плескали воду на соломенные крыши, и так уже хорошо вымоченные ливнем. От бревен, соломы и самих людей шел интенсивный пар. Создавалось впечатление, что все эти предметы, неодушевленные и живые, тоже вот-вот вспыхнут ярким пламенем.

А сам дом Ермиловых загорелся от попадания молнии. Вся семья из семи человек, обедая, сидела за столом. Никто, к счастью, не пострадал. Во время одного из проблесков молнии послышался характерный треск, и в то же мгновение раскололось висящее на стене зеркало. Когда люди выскочили наружу, соломенная крыша конька избы и часть карниза уже полыхали.

Ближе к концу пожара, когда тушить было практически нечего, из соседних деревень с бочками воды подкатили несколько ручных насосов на конской тяге. Четыре мужика должны были за деревянные ручки приводить в движение не очень послушные клапаны насосов. Тогда из его шланга начинала струиться со слабым напором вода, как будто из рукомойника.

Там же на пожаре я услышал полулегенду-полубайку о том, что пожары, начавшиеся от молнии, очень трудно тушатся. Их будто бы обычная вода по-настоящему и не берет. Говорили даже, что они поддаются тушению, если обливать пламя и огненные бревна молоком от коровы. Да и то, мол, для этих целей годится молоко только от коров черной масти. Это, была, конечно, шутка. Я, грешным делом, зная всех коров нашей деревни (приходилось их время от времени пасти в порядке очередности), сокрушался, что в нашем табуне не было ни одной коровы с черной шерстью.

Пожар, слава Богу, не перекинулся тогда на соседние избушки: возможно, ливень был на стороне людей тоже. К тому же не было сильного ветра. Но деревня наша много лет жила после под его впечатлением. Стали еще больше реально бояться грозы, особенно в ночное время.

Наша бабушка непременно будила нас ночью, как только собиралась гроза. Подниматься с постели нам не хотелось, и мы не понимали, зачем надо это делать. Когда мы повзрослели, она объяснила, что спящими мы могли сгореть, если попадет в дом молния и бабушку вдруг молния первой убьет. Так трогательно она переживала и заботилась о нас в каждую минуту своей жизни!

Неизгладимый след оставил тот деревенский пожар в моей душе. С оттенком грусти и неизбывной горечи я вспоминаю при этом слова А. И. Герцена, сказанные им когда-то: «В пожаре есть что-то революционное: огонь смеется над собственностью, нивелируя состояния…».

Мне думается, что вот такой нивелировки уж, конечно, никто не желает.

«Шведский стол» на двоих

Рыбалку с лодки я не очень люблю. Мне больше нравится забрасывать удочку или закидушку с берега и постоянно чувствовать под ногами земную твердь. Тем не менее иногда выплываю на старенькой резиновой лодке на середину какого-нибудь озерца и караулю там окуней, линей и сорожек. Вот и на этот раз я отплыл от берега Пионерского озера и бросил якорь в самом глубоком месте. Клевало плохо. Я менял время от времени насадку, подбирая самую лакомую для капризной рыбки. С воды приятно разглядывать берега, любоваться живописным лесом со стороны Красного Ключа, отдаленными в синеватом мареве кручами на противоположном берегу Камы и красивыми домиками пробудиловских садоводов.

Неожиданно я заметил приближающийся к лодке длинный след на воде, тянувшийся со стороны леса. Как и подумалось, это был уж – отменный пловец. Плавают ужи удивительно легко и просто, как, впрочем, и ползают тоже: извиваясь всем телом и особенно чудным хвостом. Когда уж плывет, головенку он держит горизонтально, подняв чуть-чуть над водой то ли на уровне шеи, то ли на части туловища. При этом хвост заменяет ему и мотор, и весла, и плавники, и руль. Удивительное создание мудрой природы! «Минует лодку или заплывет в гости?» – мелькнуло у меня в голове. Уж был совсем рядом и, коснувшись низкого бортика, мастерски вполз в мою лодчонку. Некоторое время он поласкал меня своими глазенками, как бы гадая: выдворяться ему или нет. Не заметив в моей позе ничего угрожающего и агрессивного, уж принялся, как положено в гостях, за трапезу. Он быстро слизал ползающих по сырому дну лодки нескольких дождевых червей, подобрал парочку слизней, приготовленных мною для насадки на крючок, и затем вопросительно посмотрел в мою сторону. Я насыпал на дно лодки немного перловой каши, сдобренной анисом и подсолнечным маслом. Уж с завидным аппетитом собрал все до зернышка. После этого, немножко понежившись, он подполз к моей руке и ласково коснулся ее своим теплым тельцем. Я как давнего знакомого погладил его. Будь у ужа руки, думаю, он бы крепко пожал мою руку в знак благодарности за короткий отдых, за «шведский стол», за радушие и гостеприимство. Уж пристально, не моргая, поглядел мне прямо в глаза, всем видом своим выражая удовольствие. Затем он тихонько сполз в воду и опять поплыл в сторону пробудиловских дач. А я, любуясь, все смотрел ему вслед. Вскоре я заметил еще один след на воде, идущий со стороны леса. Все было так же: те же естественные бесшумные движения, в такой же позе такая же голова с характерной желтой полоской на ней и тот же маршрут. Я стал уже готовиться к приему еще одного гостя. Но что это: уж по дуге стал огибать мое утлое суденышко, подчеркивая, что не нуждается в отдыхе. И действительно, он так и поступил: не причаливая к моему борту, он, извиваясь, поплыл дальше. Я же задумался: почему этот уж повел себя по-другому? Возможно, он ошибочно принял меня за врага. А может быть, в отличие от первого, он был сыт и не нуждался в промежуточном отдыхе и соблазнительной трапезе. Однако это лишь мои догадки. Истинную причину такого поведения знает только сам уж. Как и в первом случае я, долго любуясь, проводил его глазами до самого берега.

«Чертёнок» на крючке

Семилетний сын попросился со мной пойти на подлёдную рыбалку. И вот мы на льду Пионерского озера. Просверлили лунки, забросили удочки с мормышкой и мотылём.

Появился первый улов – маленькие окуньки и плотвички. Я поспешил поставить их для насадки на тройник – любил ставить жерлицы на щук. Изредка и в самом деле хищницы попадались. Отойдя на середину озера, я услышал крики моего мальчика. Он бежал ко мне со всех ног. Приблизившись ко мне и часто моргая глазёнками, он сказал, что на крючок попался чертёнок. Пока мы бежали к его снасти, сын торопливо рассказал, что попавшееся на крючок существо покрыто шерстью и хвостатое. Бывалый рыбак, я вздрогнул от неожиданности. Когда я попытался вытащить чудное животное, крючок высвободился из тела незнакомца и с клоком шерсти оказался на льду. А животное, обдав нас ледяными брызгами, исчезло на радостях под водой. Чертёнок сына на самом деле оказался обыкновенной ондатрой. Она, видимо, караулила мальков возле хлебных крошек и по неосторожности зацепила крючок.

За всю мою многолетнюю рыболовную практику это был единственный случай попадания ондатры на крючок. Но на свободе в летнее время я не раз наблюдал, как они плавают по озёрной глади. Иногда даже с пучком озёрной травы во рту. Наверное, для гнезда.

Ночь на рыбалке

Я, сын Юрий и племянник Сергей прибыли ближе к вечеру на противоположный от города берег Камы. Пятого сентября погода стояла чудная. Мы размотали наши любимые рыбацкие снасти – закидушки. Клевало слабо. День быстро угасал. Возвращаться домой не хотелось. Мы решили заночевать на берегу. Собрали в кучу остатки сухого плавника, чем и обеспечили себя добрым костром на всю ночь. Он и обогревал нас, и отпугивал вездесущих комаров, и как неугомонный собеседник шептался с нами напролет всю ночь.

Вот уже полностью стемнело. Было совершенно безоблачно. Над нами открылась во всей красе «бездна, звезд полна». Им действительно не было числа, как и бездне – дна. Точнее М.Ломоносова тут, пожалуй, и не скажешь. Мы невольно заговорили о мироздании, о космосе, о возможной жизни на иных планетах в других звездных системах, о летающих тарелках, об инопланетянах, тоже созерцающих яркий звездный купол неба. Каким видится им наше Солнце и знакомые нам созвездья Большой и Малой медведиц? Вопросы чередой ставились один за другим и большей частью, как всегда, безответные.

Из костра же время от времени веером разлетались во все стороны искры, дополняя звездность неба и гармонируя с ним. Взошла луна. Она в эту ночь была в фазе полнолуния. Яркость звезд и неба заметно ослабела. Чем выше поднималось ночное светило, тем все больше наша ночь становилась похожей на белую ночь в районе Северной столицы. Вода на поверхности Камы отливала чистейшим серебром и плавно качала тянувшуюся в нашу сторону лунную золотую дорожку.

Кто-то первым заметил пролетающий прямо над нами искусственный спутник Земли. Он, как маленькая звездочка, не мигая, довольно медленно двигался с востока на запад. А самолеты в ночном небе узнаются с земли быстро по прерывистому миганию проблескового маячка. Самолеты летают в нашем небе всю ночь. Мы насчитали за ночь несколько десятков.

Неожиданно Сергей воскликнул: «Поглядите-ка, ночная тарелка!». Мы разом задрали головы: прямо над нами прочертил очень яркий след большой небесный пришелец – метеор. Он за секунду раскололся на две огненные части, которые еще секунду двигались одна за другой на небольшом удалении и быстро сгорели, оставив на мгновение несколько искр, точь-в-точь как из нашего костра. Гляди, человек, задирай выше голову и любуйся нездешней чудо-красотой!

Наконец зазвенел, заливаясь в ночи, колокольчик на одной из закидушек. Юра посмотрел на часы. Они показывали ровно 3 часа. Мне почему-то подумалось, что это подобрался нас будить (и так неспящих) ночной хищник – сом. Втроем мы побежали, как по команде, к месту сигнала. Мне, видимо по старшинству, доверили выбирать в ночи леску. Где-то на полпути я ощутил живую тяжесть и знакомые толчки и подергивания лески кем-то в воде. Я успел даже прошептать ребятам, что веду к берегу сома. Каково же было наше удивление, когда на мелководье заплескалась солидная рыбина в крупной чешуе, «как жар горя» в лунном свете! Мне невольно пришлось внести поправку в прежнюю гипотезу насчет сома. Я стал утверждать, что это крупный язь либо голавль. Даже в самую лунную ночь их отличить бывает трудно. Только на рассвете мы точно установили, что это голавль весом 2 кг. Он лежал на берегу перед моими глазами, как далекий пришелец из детства. Тогда мы ловили голавлей в Кичуе, насаживая на крючки кузнечиков, дождевых червей и изредка хлеб, которого и самим не хватало.

На этот раз ночной донный охотник заглотил солидного малька. Хотя у голавля нет видимых признаков хищника: внутренность рта и глотка у него гладкие, как современные пластиковые водопроводные трубки. Во рту этой рыбы нет ни одного зуба. Тем не менее рот голавля приличного размера, что и позволяет ему в непостные дни заглатывать живцов из разряда малолетних рыбок.

С поимкой рыбины космос отступил как-то на задний план. Мы занялись совсем прозаическим делом: к утреннему завтраку решили сварить ушицу из голавля. Она удалась на славу. Да и редко случается съесть что-либо на берегу без аппетита. Тем более после ночевки у воды.

Голавли и раньше-то очень редко попадались на крючок в Каме, а теперь и подавно. Достаточно сказать, что этот рыбацкий трофей оказался на крючке у нас с перерывом в 20-25 лет. Видно, такой большой промежуток времени нужен голавлю, чтобы нагуляться вволю, превратиться в матерого и, наконец, осчастливить рыбака, подобного мне.

На утренней зорьке удалось подцепить еще две пары судачков. Их мы привезли домой к отчету. Такой трофей, почти без костей, хозяйки особенно обожают.

На рассвете довелось наблюдать повадки другого берегового охотника – цапли. С каким удивительным вниманием эта длинноногая птица высматривает добычу на мелководье. Она приглядывается к береговой кромке прямо как человек, затаив дыхание. Мгновение, ловкое движение вниз – и заметавшийся в клюве лягушонок сопровождается в желудок птицы. Изредка ей попадаются на завтрак и мелкие ужи, и ослабевшие от чего-то рыбки. Цапля – охотник тоже классный. Она вроде бы и не ловит добычу, а цапает ее. Отсюда, видимо, и повелось название за этой птицей.

Ночь на рыбалке, хотя светало только после пяти часов утра, пролетела быстро и, как нам показалось, содержательно. В меру уставшие, пропахшие дымом костра, но довольные, к обеду мы возвратились в город. Возвращение домой – не менее приятно, чем рыбалка. А каким крепким и здоровым бывает сон после ночевки на берегу! Не верите – проверьте на себе сами.

Погоня

Люблю бывать летом на рыбалке у сентяковской горы. В жаркую пору береговые камни раскаляются там как кирпичи в деревенской печке. Можно прокалить на них подошвы ног и даже поясницу, не хуже чем на медицинском приеме в городе.

На самих камнях и под ними здесь также греются обитатели береговой зоны. Лягушки и ящерицы искусно охотятся за комарами, мухами и кузнечиками, пожирают их в большом количестве. Маленькие ужата тоже питаются мошкарой. А вот матерые ужи, длиной в метр или два, не могут насытиться подобной мелкотой. Им подавай на обеденный стол что-нибудь покрупнее и посытнее: мышку, например, или лягушку.

Ужи – искусные охотники, в особенности за земноводными. Лягушки и жабы для них, видимо, такой же деликатес, как и для французов.

В середине августа я, грея пятки на камнях, тихо рыбачил закидушками на излюбленном месте. Совершенно неожиданно мимо меня вниз по откосу, покрытому мелкими камешками, к воде стремительно, словно на крыльях, в страшной панике пролетела лягушка. Все существо этого земноводного было нереально вытянуто в длину, а лапы передних и задних ног выполняли роль самолетных плоскостей. Лягушка прыгала, но ноги ее лишь касались камешков, от которых они отталкивались и снова вытягивались в струну, зависая в воздухе. Это было спринтерское лягушачье удирание. Но вот только от чего или от кого?

Как выяснилось вскоре, убегала лягушка стремительно к воде, спасая свою жизнь, от большого ужа. Движения змеи были сверхэкономны. Она как будто на невидимых шасси черной молнией гналась за несчастной земноводной с уже разинутым ртом. Еще секунда, и лягушка была бы схвачена мертвой хваткой.

Но квакушка этой секунды ей не подарила. Последним сверхпрыжком она махнула далеко в воду и глубоко нырнула на радостях в водную стихию. Уж – пловец классный, но ныряльщик плохой, и под водой он уже не охотник.

Змея облизнулась с явным огорчением и, посмотрев в мою сторону, повернула к берегу. Я понял, что она оголодала и нуждается хоть в каком-то утешении. Подойдя к ужу, я разбросал по камням часть дождевых червей, приготовленных для насадки на крючки. Уж быстро их подобрал и слопал. Червяк, конечно, не устрица, но, как говорят рыбаки, на безрыбье и рак рыба.

Зрелище, которое я наблюдал, затаив дыхание, подарила мне природа. Такое вряд ли увидишь и в кино. Я пожалел, что не было у меня тогда в руках камеры или хотя бы хорошего фотоаппарата. Мгновение то было воистину прекрасно. А участники его вне всякого сомнения были достойны друг друга.

Купание невесты

Чего только не случается на рыбалке! Каждый новый выход с удочками к воде наполняет тебя впечатлениями столь богатыми и яркими, что впору писать целый роман – роман с натуры. И никогда заранее нельзя предвидеть, чего удивительного можно ожидать на этот раз.

В жарком июле минувшего года я под вечер перебрался на противоположный берег Камы в районе Сентяка с намерением покараулить там судаков в сумеречное время. До наступления темноты успел зарядить несколько закидушек, насадив на крючки живцов, пойманных возле берега. Весь прекрасный вечер у меня не клевало. Так бывает нередко.

Я стал ходить по пустынному, сплошь усыпанному камнями берегу в поисках сухого плавника для костра, явно намереваясь заночевать. В сухую июльскую ночь костер для обогрева, разумеется, не нужен. Бывает острая нужда в небольшом хотя бы дымке, отпугивающем многочисленных и одолевающих комаров. Хотя в любую ночь радуешься, конечно, и пламени. Разведенный огонь согревает душу человека: она отходит от накопившегося негатива, теплеет. Это, наверное, неистребимо в нас еще с незапамятных первобытных времен.

Сравнительно быстро мне удалось набрать кучу плавника и сухого хвороста, и я присел возле нее на большой камень, еще не остывший от дневного тепла. Комары пока не гудели, и я не спешил чиркнуть спичкой. Очень внимательно глядел на колокольчики, подвешенные на лесках, с надеждой, что они просигналят о желанной для рыбака поклевке. Но таких сигналов почему-то не усматривалось.

На Каме стояла умиротворенная тишина: лодки и катера с рыбаками, ягодниками и грибниками уже промчались, будоража и вспенивая воду. Только вдали в двух местах горели огоньки двигающихся барж либо теплоходов с туристами. Я любовался и наслаждался ночной идиллией.

Совершенно неожиданно заметил, что из-за крутого поворота со стороны Красного Ключа на большой скорости мчится сверхсовременная большая лодка-катер и держит курс в направлении моего берега. Мне почему-то подумалось, что это ночная вахта рыбнадзора. Я стал доставать из рюкзака билет рыболова и прикидывать, не превысил ли я разрешенную норму по числу заброшенных в Каму крючков. За улов мне беспокоиться было нечего: я не вытащил из воды ни одного хвостика. Рыбнадзор часто этому не верит и ищет на берегу заваленные мусором и камнями ямы, в которых, по соображениям блюстителей порядка, рыбаки припрятывают от глаз свой реальный улов. Но в тот вечер, клянусь, рыбнадзор не нашел бы на правом берегу Камы ни одного закопанного хвостика, даже если бы перевернул все каменные глыбы на участке от Котловки до Сентяка и выше.

Тем временем катер был уже близко от меня и двигался на меня прямой наводкой. Я встал и приблизился к воде, готовый встретить непрошеных гостей. Мое перемещение и колышки от закидушек, видимо, заметили с катера и круто отвернули в правую сторону. Осветив берег мощной фарой, они стали приставать к нему метрах в пятидесяти от меня. Там возле берега была отмель. К вечеру она еще более распространилась за счет суточного сброса воды в Куйбышевском водохранилище. Катер не смог ткнуться носом в сухой берег. Гости бросили якорь. Четверо добрых молодцев, сняв штаны, прыгнули в воду и стали выгружать из катера какие-то сумки, мешки и ящики. Хлюпая по воде босыми ногами, они вытаскивали вещи на берег и ставили на свободную площадку, окруженную ивняком и низенькими тополями. По их занятиям я понял, что это никакие не представители рыбнадзора.

Я стал тревожиться, предвидя, что прямо возле меня намечается ночной пикник. По количеству котомок, выгруженных с катера, чувствовалось, что количество гостей очень скоро может значительно увеличиться, и мой любимый берег загудит. Мне тогда будет не до рыбалки. Я начал вздыхать, думая, что мне на этот раз не повезло с самого начала.

К этому времени наполовину раздетые носильщики перетаскали всю кладь на берег и, задержавшись у кормы, готовы были принять на плечи какой-то особый груз. Я продолжал внимательно наблюдать. Носильщик, мужчина внушительных размеров, подставил плечи и спину и на них взвалил одетого человека с кормы катера. Его бережно поддерживали с двух сторон еще два носильщика. Я подумал, что они так бережно доставляют на берег своего капитана: так трогательно носили в Древнем Риме рабы своих рабовладельцев. Когда и эта операция благополучно завершилась, носильщики вернулись к корме. На этот раз один из них взял на руки барышню, всю в белом наряде. Она, словно бабочка, расположилась у него на руках, обхватив за шею. Далее случилось то, чего никто не ожидал: носильщик при первом же шаге поскользнулся, видимо, наступив на поросший мелким зеленым мхом камень. На мгновение он, потеряв равновесие, не удержался и плюхнулся вместе с драгоценной ношей на руках в мутную, взболтанную ногами прибрежную воду…

Я почему-то подумал, что сейчас сотоварищи набросятся на бедолагу-неудачника, и на берегу начнется настоящая свара. Но произошло совсем другое: по берегу стал разноситься истерический хохот, когда вымокшая до нитки пара выбралась из воды. Оба были украшены зелеными водорослями, тиной и песком. Виновник зрелища, носильщик, стал похож на Ихтиандра из кинофильма «Человек-амфибия», а былая белоснежная красавица – на сказочную русалку.

После продолжительного смеха, прерывающегося некоторыми паузами, в команде ночных гостей произошло небольшое замешательство. Никто не ругался, но все понимали, что запланированное мероприятие – а судя по всему, намечалась на природе, вдали от шума городского, ночная свадьба с видом на Каму – сорвалось совсем неожиданным образом.

Носильщики стали выполнять обратную операцию – таскать поклажу с берега на катер. А молодожены – мокрехонькая невеста и приодетый жених, которого я принял первоначально за капитана катера, отошли на берегу в сторону. Оба вскоре разнагишались и бросились купаться в Каме. До меня доносился плеск воды и их восторги. Жених время от времени поднимал невесту высоко над собой и с размаху, как Стенька Разин персианку, бросал в пучину Камы. Но в отличие от неуемного атамана бросал не навсегда. Он быстро подплывал к своей избраннице, брал ее на руки и покрывал поцелуями все ее упругое мокрое тело. Делал он это страстно, горячо и громко. Свадебная экзекуция в воде продолжалась и продолжалась. Я, как завороженный, не мог оторвать взгляда от беснующихся в воде молодоженов. Возможно, в это время звенели на все голоса колокольчики на моих закидушках и наверняка меня кусали комары – я ничего не слышал и не чувствовал. Чувство радости за молодых переполняло меня, как говорится, даже со стороны. А что же переживали они в те чудесные мгновения сами!.. Дай-то бог, сохранить им эти волшебные чувства незамутненными на всю долгую совместную жизнь.

Думаю, никакая свадьба в другом виде не запомнилась бы так ярко, как та, что разыгралась совершенно неожиданно для ее участников на ночном берегу Камы. Такой свадьбе, как в песне Муслима Магомаева, «и неба было мало и земли». А я бы еще добавил: ей было мало и воды. Да будут они, эти молодожены, глубоко счастливы! Я же рад тем, что присутствовал на такой свадьбе восторженным, хотя и непрошеным свидетелем.

Завершив погрузку, один из носильщиков подошел ко мне и, разговорившись, как-то грустно произнес: «Вот видишь, что бывает. Хотели свадьбу организовать как лучше, а все у нас сорвалось». Я его сразу ободрил и успокоил: «Лучше, чем у них сейчас – более высоких чувств, – ни у кого не бывает».

Неожиданно закуковала в роще на круче предрассветная кукушка. Я редко загадываю. А тут взял да и загадал: «Сколько молодоженам этим жить в согласии, любви и наслаждаться счастьем?» Затаив дыхание, начал считать. Считать я люблю, умею и редко сбиваюсь. Видимо, на радостях я все же сбился, когда досчитал верно до 60 лет. Пусть кукушкино, как и мое человеческое, у молодоженов сбудется. Сбудется – на радость всем.

Нашли ночью спящим в стогу сена

Летом 1993 года к нам приехали гости из Перми – дядя с женой и племянник. Они знали, что мы с зятем ходим время от времени на рыбалку. В августе установилась чудная погода. Вот в такой теплый и сухой денек мы решили навестить Котловский остров, на котором в заливах и многочисленных озерах ловились щуки, окуни и караси.

У меня был отпуск, а зять посменно работал на заводе этилена. Накануне мы обсудили план нашего десанта. Было решено добираться до места рыбалки двумя партиями. Я должен был десантироваться на остров первым в послеобеденное время, а зять – после работы подвезти на своей машине гостей до своего огорода в Ильинке и всем вместе присоединиться ко мне позднее, перебравшись на остров.

Что касается меня, то я довольно благополучно добрался до перемычки, где камская вода вливается в Старую Каму, и почти беспрепятственно, сняв штаны, перешел по мелководью на остров: не пришлось даже использовать резиновую лодку.

Место для рыбалки на острове мы заранее согласовали и планировали заночевать там в одном из ближайших стогов сена. Жизнь, однако, часто вносит коррективы в любые планы. Когда я вышел к условленному месту, оно было занято многочисленными рыбаками. Мне пришлось удалиться от него по берегу примерно на километр. Стогов сена на острове было много, так что проблемы с ночевкой не существовало.

Я приготовил лодку, отладил снасть и с легкой руки начал блеснить. Хорошего клева не было, но мне удалось подцепить пару приличных щучек, чем уже обеспечивалась вечерняя уха с дымком у костра.

Все вроде бы шло к этому. Однако мои компаньоны почему-то сильно задерживались. Я начал строить различные гипотезы и догадки насчет их опоздания. Возможно, думал я, зять задержался на работе или переправа на перемычке не заладилась в связи с подъемом воды в Каме. В такие минуты в голову лезут какие-то тревожные мысли о неприятностях в дороге с нехорошими исходами.

День, тем не менее, угасал: солнце, как бы играя в прятки, готовилось погрузиться за горизонт до самого утра. Моих гостей все не было. Я убрал лодку и снасти в заросли кустарника, а сам начал вглядываться в островную даль – туда, откуда должны прибыть мои компаньоны. Их все не было видно. Окончательно стемнело, на остров навалилась летняя ночь. Загудели ненасытные комары. Я не стал разводить костер, а спешно зарылся в душистое сено. Своих попутчиков я окончательно перестал ждать, решив, что коллективная рыбалка сорвалась.

Знакомый с детства тонкий аромат сена подействовал на меня как снотворное. Сон быстро сморил меня. Мне зачем-то снилась переправа на понтонах через схваченный ледяной коркой водоем под неожиданным вражеским огнем. Та самая переправа, которую мастерски изобразил А.Твардовский в бессмертном «Василии Теркине». Я сам находился будто бы на берегу и подавал руку булькающему в ледяной воде Теркину. На мгновение я очнулся: сознание подсказывало, что я нахожусь в омете один. Под воздействием сновидения беспокойство стало овладевать мною. «Неужели, – думал я, – мои компаньоны попали в непредвиденную беду, переправляясь через водоем?» Но эту тревожную мысль я гнал от себя подальше. Я все больше склонялся считать виной задержки товарищей поломку машины или какие-то бытовые неурядицы. В этих раздумьях сон опять начал овладевать мною. Я бы снова крепко заснул и помог Теркину вылезть, наконец, из воды на берег, но шуршание сена и приглушенные голоса насторожили меня. Я вздрогнул. Мне почему-то подумалось, что это сельчане приехали за сеном. Шорохи и шум усилились. Я очень боялся, что ничего не подозревающие пришельцы могут всадить мне вилы в бок, и вынужден был громко окликнуть: «Кто там?» На мгновение все шумы затихли. Потом один из них произнес, что в омете кто-то живет.

Я выполз из своей норы-лежанки и обалдел: передо мной стояли незадачливые путешественники. Было два часа ночи. Не мешкая, мы все зарылись в сено. Наши гости скоро уснули, а зять, видимо, сознавая свою вину в случившемся, стал тихонько мне рассказывать о том, как не задалась им дорога.

– До перемычки мы добрались вовремя, и все шло по плану. Вода в основной Каме несколько прибавилась и с напором текла в русло Старой Камы. Пока надували лодку, заметили рыбака в болотных сапогах. Он стоял на самой перемычке и рыбачил спиннингом. Его забросы были почти на сто процентов результативными. Он непрерывно снимал с тройников приличных окуней, судаков и щук.

Мы решили полюбопытствовать и рассмотрели его снасть. В ней не было ничего хитрого: леска, небольшой грузик и блесна. Однако на леске с двух сторон были подвешены недалеко от блесны тройнички, на цевье которых были надеты небольшие белые пластмассовые трубочки – куски изоляции электропровода. Такие тройники на поводках рыбаки называют кембриками. На эти кембрики без всякой дополнительной насадки бешено набрасываются в воде стайные окуни. Они, естественно, накалываются на голые тройники и тем самым накапливают трофейный запас рыбака. Чудный эффект заразил меня и гостей. Я выпросил у незнакомца пару кембриков и приделал их к своей снасти. При первом же забросе блесны на кембрик попался увесистый окунь. Мы попеременно в азарте стали продолжать этот процесс. Не прошел и час, а у нас поймалось десять окуней.

Азарт был большой, но мы чувствовали, что задерживаемся. Поблагодарив рыбака, стали переправляться через Старую Каму. На двухместную лодку мы взобрались вчетвером и вместе со скарбом двинулись на противоположный берег. В тесноте кто-то задел цельнометаллический спиннинг, и он у нас на глазах ушел на дно. Терять его стало жалко. Причалив, мы стали поочередно нырять за ним. За этим занятием мы потеряли еще около часа. Вечерело. Мне казалось, что идем правильно вдоль озера. И озеро остается у нас по левую сторону. Все так, но озеро было совсем не то. В пути попались два стога сена, и больше стогов не было. А ведь возле нужного нам озера-залива их больше десяти. Тут я понял, что мы заблудились. Посоветовавшись, решили ретироваться. Но вовсю уже царствовала на острове ночь. Мы вышли на правильное направление. Стали попадаться стога. Мы подходили к каждому. Где-то никого не было, а где-то спали рыбаки и просили не беспокоить их. Мы основательно устали и решили зарыться до утра в сено этого стога. А оказалось, что и ты здесь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.