Юрий Харитонов
Далёкое завтра

Пролог

Власов закусил губу. Ему очень не хотелось, чтобы память о Матери и Помнящих стерлась. Получалось, будто комната-коробка, где он прожил жизнь, на мгновение открылась, показала ему другой мир и захлопнулась перед самым носом. Вот каково это – иметь давние вспоминания! Они терзают душу, они пробуждают в ней непонятный зуд и энергию, что не находит выхода. И именно эти воспоминания шатают все нутро, пытаясь выбраться наружу. Именно их КИРа старается стереть, периодически Заменяя любого мужчину из Города на забывшего всё себя.

Антон вновь огляделся. Покатые крыши вспомогательных цехов провалились вниз; оттуда одной сплошной массой валил дым. Рядом парили две машины и поливали место пожара огнем, а на помощь им спешило еще несколько подобных летающих роботов-пожарников из соседних помещений. С одной такой машиной чуть не столкнулась их кабинка. Капсула яростно зазвенела, замигала и облетела слева.

В этот момент беспилотник пролетел над обширным цехом. Туда прибывали поезда, из которых выходили обреченные на Замену люди: Атланта обновлялась. Мужчины толпами, сбившись в кучу и толкаясь, медленно плелись к контейнерам с биомассой, а их место занимали модернизированные копии, управляемые КИРой. Они стояли ровными бесконечными рядами, словно роботы, а потом по команде шли на место прибывших, заполняли поезда и уносились вместе с ними в Атланту.

Город избавлялся от «неправильных» людей, кто еще мог восстановить в голове старые воспоминания, а значит, и мог сопротивляться КИРе в будущем, и заменял их на «правильных». Тех, кто никогда и ничего не вспомнит, потому что часть КИРы всегда будет в голове, и никогда не воспротивится ее воле.

– Видишь? Финальная стадия уже в самом разгаре, – все с той же легкой улыбкой сказал молодой мужчина слева, словно желая подчеркнуть победу КИРы и людское ничтожество. Власов демонстративно безразлично и пренебрежительно пожал плечами.

– Давайте просто закончим уже, – тихо попросил он. – Эта конструкция умеет переключать скорости?

Мужчина справа кивнул, не снимая с лица легкой дежурной улыбки. Прозрачная капсула заметно прибавила в скорости. Теперь вспомогательные помещения пролетали быстрее, и разглядеть, что там происходит, Антону не удавалось. Зато хрустальный шар Города поднялся перед биоином во весь рост, во всё хрустальное великолепие. Сквозь прозрачные стены были видны массовые задержания мужчин Заменщиками. Кто-то сопротивлялся, а кто-то безоговорочно шел следом. Как можно противиться электрическому разряду чипа, вживленного в грудь? Поезда подлетали к балконам, высаживали марионеток, а вместо них увозили остальных, испуганных и понурых, ничего не понимающих людей, вдруг, в один миг, оказавшихся ненужными.

Полный и безоговорочный конец человеческой истории. Homo sapiens навсегда исчезнет, превратится в человека без разума, в человека на ниточках, в человека с цифровым паразитом в голове. В раба собственного создания. В человека, навсегда проигравшего гонку жизни…

Глава 1. Неприятное чувство

Пип-пиииип… Пип-пиииип… Пип-пиииип…

– Доброе утро, биоин Власов! – Голосовой интерфейс КИРы кого угодно выдернет из цепких объятий сна. – Семь тридцать.

Как ни хотел Антон еще понежиться в постели – нельзя. Через минуту искусственный интеллект уберет кровать в пол, и ему неважно – лежит на ней человек или нет.

Черт! Как же все-таки хреново! И стоило вчера до полуночи торчать в баре на минус сто семьдесят третьем этаже и так напиваться? А потом еще пол ночи выслушивать мужчину из двадцать второй протекции… Как будто Власову виртуального мира с кучей развлечений мало! Хотя, если вспомнить в подробностях, то не так уж и плохо они провели время. Безумная танцевальная музыка, крепкие горячительные напитки… Ох уж, эти напитки… Иногда надо выбираться из комнаты-коробки и изливать кому-нибудь душу, иначе невыносимо семьдесят три года терпеть одиночество. Теперь вот дотащить бы свое измученное ночным развлечением тело до ванной комнаты.

Антон скинул одежду, которая тут же всосалась в щель в стене, и зашел под душ. Теплые капли тотчас забарабанили по тяжелой от выпитого вчера спиртного голове, растекаясь прозрачными нитками по телу. Несколько долгих минут он стоял, подставив лицо под струи воды, и выслушивал синтезированный, почти неотличимый от человеческого голос КИРы. Вот только он слишком высокий. Власов никогда не задумывался, почему голос КИРы так сильно отличается от низких голосов остальных жителей Атланты. Наверное, привык за семьдесят с лишним лет жизни.

– Триста двадцать кредитов на вашем счету. Не стоило так шиковать. Вам еще месяц прожить надо…

– Пошла ты! – Антон слишком резко прервал раздражающую искусственную речь. Конечно, он знал, что потратился слишком, будет еще ИИ напоминать ему об этом всякий раз. В принципе, довольствоваться можно и виртуалкой, но Власов последнее время ощущал непреодолимое желание побыть с человеком, с любым… Поэтому и искал все чаще по клубам собеседника, того человека, который был бы с ним… как это называется? Он не мог сказать. Такого слова в природе не существовало, по крайней мере Антон не нашел. Хотя и проводил частые поиски по базам данных. И не мог охарактеризовать влечение одного человека к другому. Не знал, как. И поиски такого спутника пока не увенчались успехом. Все они пустышки, все ищут только виртуального развлечения и ничего более. Вот и вчера этот Дмитрий… Да – увлеченный игроман, да – много знает по теме, но как дошло до разговора по душам – пустой мыльный шарик, маленький нуль в двоичной системе счисления. Как глупый олух кивал на все высказанные Антоном мысли. Власову ничего не оставалось, лишь поддерживать разговор общими фразами и дежурными шутками. А потом, когда Дима предложил виртуальные игры, Антон под уважительным предлогом ушел домой.

И Власов всю жизнь ощущал, что нечто неправильное происходит внутри, душа мечется, рвется, но почему – не знал.

Мужчина со злостью хлопнул по пластиковой панели, душ на миг прервал подачу воды, и тут же пошла холодная. Это взбодрило, но Власов сразу же с криком выскочил из-под струи.

– Да, гребанный вирт! Что же у тебя все не как у людей?!

– Биоин Власов, – раздался мягкий голос КИРы. Не иначе она развлекается водой: ИИ управлял всем в этом огромном муравейнике, в том числе и водой. – В вашем голосе распознаны нотки депрессии. Не желаете сходить в мед блок?

– Нет!

– Я бы все же рекомендовала…

– Заткнись! Без тебя разберусь!

– Пункт шестьдесят первый правил Атланты гласит: агрессивное поведение, раздражительность присущи неадекватным личностям, они могут принести вред как окружающим, так и системе…

Черт! Только этого не хватало! КИРА – кибернетический искусственный разум Атланты – могла диагностировать любые изменения в настроении человека, тем самым доложив службе правопорядка города о нарушении. И тогда придут Заменщики. Тихо! Спокойно! Антон заставил себя успокоиться. Закрыв глаза и несколько раз глубоко вздохнув, он почувствовал некоторое облегчение от неудовлетворения собой и жизнью, и тихим голосом ответил:

– Все хорошо, Кира. Правда. Мне намного легче.

– … в случае отклонения… – голос на миг затих, видимо искусственный интеллект сверялся с датчиками. – Хорошо, биоин Власов. Я вам верю. Доброго утра и удачного рабочего дня.

– Спасибо, Кира. Можешь что-нибудь тонизирующее синтезировать для меня? Обещаю: в следующем месяце ограничусь виртуалкой. – Долгое молчание, Антон даже слегка занервничал – она ведь могла и отказать. В любом случае право на усиленный износ собственного организма есть у каждого, теоретически… но недовольство КИРы понятно: это ей приходится восстанавливать людские тела раз за разом, из года в год, чтобы лишний раз не запускать процесс рождения и замены.

– Хорошо, – неожиданно произнес смягчившийся электронный голос. – Через пять минут в лотке питания. Напомню: ночью пытался связаться с вами Тысяча Шестнадцатый. Зрачки расширены, пульс учащенный. Хотел с вами срочно переговорить.

– Спасибо, Кира, – поблагодарил биоин.

– Хорошего дня, Шестьсот Первый. Напоминаю: в случае любых отклонений от нормы, вы должны немедленно сообщить об аномалии.

– Конечно, – согласился Власов, а сам задумался.

Семен Павлов? Что на этот раз ему надо? Очень не хотелось рано утром связываться с человеком, с маниакальной настойчивостью находящего новые признаки некоего заговора. Не сегодня. В голове все еще стучали неведомые молоточки, а боль пульсировала в висках. Только не в таком состоянии решать предложенные им головоломки. А это биоин предвидел, ведь КИРа предупредила, что у Павлова: «Зрачки расширены, пульс учащенный…» Достал! Вот: честно!

Биоин повернулся к зеркалу и взмахом руки стёр конденсат. И с неудовольствием посмотрел на лицо двадцатилетнего парня, хмуро и недовольно смотрящее оттуда. А ведь этому парню семьдесят три, а этот… юноша… недовольно воззрился с той стороны. Нет, конечно, может и к лучшему, что теперь нет старых, больных и убогих, но и нет какого-то разнообразия. Все до ужаса красивы, всегда подтянуты и дискомфортно спортивны. Что в этом плохого? Да все. Им не вечные двадцать, они не спортивны на самом деле, и выглядят, может быть, по-другому. Фальшь везде и в нем, и Антон это видел в зеркале каждый день. Чувствовал. Что говорить о других, когда сам насквозь ненастоящий? Захотел сменить внешность – извольте! КИРа подберет новую. Захотел улучшить здоровье – пожалуйста! КИРа синтезирует вирусную культуру, и она доставит нужную информацию в любую точку тела, которое само себя наладит, обновит и выправит.

Власов вновь почувствовал нарастающее раздражение. Да что с ним? Почему ему так хочется с кем-то сблизиться? Ведь семьдесят с лишним лет все было нормально: обособленная комната три на три метра, столь же закрытое рабочее место. Захотел близости – айда в центр развлечений, или виртуалку. Все как у всех. Так чего же ему теперь неймется? Вроде взрослый человек!

Антон ощутил, как затряслись кисти. Просто так, ни с того ни с сего. Он крепче схватился за край раковины, стараясь успокоиться. Потом плеснул в лицо холодной водой – как будто душа мало. Но нет. Тут другое. Это не последствия вчерашней вечеринки. Это нечто новое, что накатывало на Власова последнее время, то дома, то на работе, то в совсем людном месте… Хоть действительно иди на корректировку в психологический центр. Нет! Нельзя! Оттуда частенько не возвращаются. Или возвращаются другими. Ведь если механизм сбоит, то его ремонтируют, если сбоит после ремонта – заменяют и демонтируют. Заменщики… Никак нельзя!

Где? Где эта чертова таблетка? Антон рванул из душевой, едва не поскользнувшись. Дрожащими руками открыл пищевой блок и впихнул в рот полупрозрачный шарик. Что еще нужно человеку? Набор необходимых для организма веществ, плюс расслабляющее и снимающее симптомы депрессии лекарство – все в одном. Потом попросил КИРу:

– Включи что-нибудь тибетское и вид… смени этот вид на что-нибудь… горы хочу… снежные!

– Хорошо, биоин Власов.

Не смотря на выступивший пот, Антон дрожал. Гусиная кожа покрыла с головы до пят, но мужчина не торопился нырять в одежду. Стоя нагишом посреди трехметровой коробки – кровать уже исчезла в пол, и пустое пространство даже не напоминало о ложе – он окинул взглядом спроецированную на стены ИИ картину. Горы вокруг, белые, снежные, выше Атланты в несколько раз. И музыка, текущая по склонам, будто писалась обитателем этих мест. Пять минут, десять… Антон почувствовал, как расслабляется организм, и вместе с тем накатывает необъяснимая тоска: ну зачем показывать такую красоту человеку, вынужденному всю жизнь провести в стенах закрытого стеклом города? Очередной наркотик? Очередной намек, чего люди лишены, выбрав полную достатка жизнь, облагороженную искусственным разумом? Новая пытка, наряду с одиночеством и пустышками, бродящими внутри замкнутого в шар муравейника? Люди содержат его, он – их, и нечего думать выбраться изнутри: ни человек не сможет выжить без громадного дома, ни дом без человека. Даже единица, несанкционированно вычеркнутая из уравнения, сможет нанести вред сложному уравнению, а если знаков будет тысячи?

Наконец, резкий сигнал оповестил, что нужно выдвигаться. Хоть что-то отвлечет от нелегких мыслей. Хоть что-то погасит на время чувство дискомфорта, разбередившее чувства мужчины. Ведь Антон ясно ощущает, что не хватает чего-то, а тело не может врать, даже если оно модифицировано – вот и тремор неспроста. Не от вчерашних возлияний, несмотря на рекомендуемую виртуалку. Что-то все-таки есть в словах Тысяча Шестнадцатого. Наверное, есть…

Таблетка, похоже, начала действовать. Спокойствие наползает сверху, словно длань всевышнего светлого разума. Сначала мысли текут в голове ровнее, потом напряженные плечи расслабляются, перестают дрожать руки, и ноги наливаются силой. Пора.

Власов движением руки выключил проекцию и в одной из открывшихся ниш нашел чистую одежду. Практичную и удобную, как и всё вокруг. Оделся и вышел.

***

Но мысли в голове изменить не удалось, не действовала таблетка на мысли. Не умела она перестраивать синапсы и лишать людей воспоминаний, а именно это сейчас нужно семидесятилетнему мужчине с двадцатилетним лицом и телом. И зачем им вообще сообщают, что человечество победило старость? Зачем показывают примеры, как выглядели мужчины раньше в двадцать, тридцать… семьдесят лет? Чтобы они дольше верили в исключительность и превосходство над всем старым и давно сгинувшим? Но почему тогда ближе к семидесяти Антону кажется, будто его обманули? Словно заставили жить не своей жизнью и не в его теле?

Со спокойствием удава Антон шел по коридору и смотрел на спешащие по делам фигуры – винтики в огромном механизме. Конечно, в Атланте давно применялись роботы, что системно ускоряло работу во многих отраслях огромного комплекса, но люди у машин явно выигрывали. КИРа запросто управлялась миллионами механизмов одновременно, а вот люди с их автономностью, умом, и что самое важное – достигнутым столетия назад долголетием, были неплохой заменой тем же роботам. Если не сказать: лучшей. У них живой, гибкий ум, не чета машинному… Антон хмыкнул от проскочившей мысли – человеку свойственно сравнивать себя с другими, пусть и неживыми, видами, и накидывать баллы в свою пользу. Никогда ни один человек не признает, что он хуже машины. Только тем и объяснялось доминирование людей над роботами – полным человеческим превосходством. Это машины служили людям, это они делали тонны еды, материала для одежды, стали для нужд Города, и всю остальную работу. А мужчины жили в огромной хрустальной Атланте и пользовались результатом их труда. И даже КИРа, – высший искусственный интеллект целого города, – заправлявшая всем вокруг, работала на человека. На самого главного и самого значимого человека в Городе! Моисея Гафта.

Сейчас миллионы пар ног спешили по лестницам, лифтам и уровням, напоминая рассерженный, но систематизированный, насквозь пропитанный целью улей. Выполняя каждый свою роль, люди-муравьи составляли часть огромного механизма. Без единственной гаечки он мог развалиться, заболеть и покрыться ржавчиной. Чем не цель для жизни? Быть микробом и помогать организму жить. Люди следили за роботами, разрабатывали программы, проектировали окружающее пространство, наделяли роботов целью. Да, этим тоже надо было заниматься, и, кроме того, это давало людям смысл и занимало большую часть времени. Ведь если не работа, то Антон не представлял, чем бы занимался все семьдесят три года после Замены, после того момента, когда им заменили старую и «сломанную» версию его же.

Человек гордился, что он высший разум на планете, с удовольствием заточивший себя в города, полностью самодостаточные и не требующие подпитки извне. Природа восстановилась, исчезли войны, голод и смерти. Смерти, конечно, случались, но – лишь как часть всеобщей программы обновления, или капитального ремонта, когда «винтики» заменялись новыми, а старые шли «на переплавку». Только новые винтики подготавливались заблаговременно, поэтому у предыдущих версий была возможность привести себя в порядок самостоятельно, или воспользоваться «мастером» – специальной медицинской программой обновления тела человека КИРы. Ну и конечно, к мастеру редко кто обращался: это было стыдно, показать, что ты «сломался» и не пригоден для дальнейшей жизни и работе на всеобщее благо, на Атланту с ее десятью миллионами мужчин. И, конечно, страшно было отдавать жизнь кому-то новому, кто с легкостью поменяет тебя во всем: замену подготавливали полноценную, взрослую, снимая матрицу с сознания устаревшего человека и перенося ее в чистую голову нового члена общества. Вот и сейчас мысли Антона занимал этот вопрос: матрицу снимали во сне, и старые «винтики» этого не замечали. А потом раз… и тебя уводят в неизвестном направлении, из дома ли – тесной коробки два на два метра, с работы ли – тут уж как повезёт. Будешь сопротивляться: КИРа нажмет «кнопочку» – она внутри каждого, и путь к смерти или к новому сознанию, как это принято называть, ты уже не увидишь. Тебя ударит точечный электрический со скрытого микро-устройства в области сердца, а потом бессознательным заберут Заменщики.

Но с другой стороны… А если так тошно жить? Если несколько лет гнетет тебя что-то, чего не можешь понять и вычислить, даже обращаясь к сумасшедшим, например, Тысяча Шестнадцатому, или, как между мужчинами принято, Семену Павлову? А ведь нормальный с виду мужик, лет двадцати пяти: нет, конечно, каждый чудит по-своему, а ему, похоже, нравится стареть. И… искать несуществующий смысл во всем. Но это не помешало Антону связаться с ним.

И объяснить, как он вышел на этого чудака, биоин не мог. Тут услышал о странном контроллере, там вскользь увидел недвусмысленное покручивание у виска при упоминании его имени, и, наконец, наткнулся на мужчину на собственном мониторе, когда связывался со службой теоретической генетики.

– Тысяча Шестнадцать «С», – представился Павлов в тот момент и пристально впился взглядом в Антона. Биоин впервые видел запустившего внешность человека. Черные волосы разрослись по подбородку торчащими в разные стороны локонами. Даже странно: следящие за внешним видом мужчины эту аномалию стремились убрать в первую очередь, выпрашивая у КИРы генетическую таблетку. А слегка покрасневшие глаза говорили об усталости. Наверное, Власов поморщился от отвращения, что не ускользнуло от находившегося с другой стороны экрана мужчины. Тысяча Шестнадцатый довольно хмыкнул и хитро прищурился. Сеть морщин вокруг глаз вызвала у биоина удивление и неприятие, но больше его повергли в шок слова мужчины:

– Хреново выглядишь, дружище.

– Это я-то хреново выгляжу? – удивился Антон.

– Ну не я же! – пожал плечами контроллер. – У тебя мешки под глазами. Что-то гнетет?

– Тысяча Шестнадцатый!.. – Власов уже хотел выразить возмущение, но контроллер перебил.

– Семен. Семен Павлов.

– Семен! – Антон попытался вновь повысить голос, но споткнулся. Все-таки человеческое имя сразу сводит на нет обезличенные цифровые обозначения. Наделяет людей уникальностью и… душой. Получается, что они только что познакомились. Тысяча Шестнадцатый не выглядел враждебно, лишь безобразная запущенная внешность вызывала у Власова гадливость. И ничего больше. И то потому, что он не встречал раньше людей, столь фривольно относящихся к своему виду. – Мне нужно связаться с отделом теоретической генетики.

– Ты помнишь себя? – неожиданно спросил Семен вместо исполнения рабочих обязанностей – соединения биоина с отделом теоретической генетики. Антон не сразу понял, о чем говорит человек на экране. И лишь секунды спустя, показавшиеся вечностью, биоин осознал суть вопроса.

– Тихо-тихо, – вкрадчиво проговорил Тысяча Шестнадцатый, заметив на лице Власова возмущение. Он явно видел внутреннюю борьбу Антона. Дискомфорт и терзания мечущейся в поисках неясного смысла души.

В тот раз биоин испугался до чертиков и вырубил связь, так и не связавшись с отделом генетики, а потом несколько дней метался по Атланте, пытаясь понять, что еще знает о нем Павлов. Или, о чем догадывается. Словно некая чудовищная улитка заползла в дом-панцирь и не хотела показываться миру. Враждебному и пугающему. Даже КИРа удивленно поинтересовалась, все ли с Антоном в порядке? Мужчина категорично отринул возмутительные инсинуации ИИ, но нет! Себе врать не было смысла. Теперь все было далеко не в порядке. По крайней мере не в том, как до вопроса, заданного этим… этим… чучелом, не умеющим или не желающим поддерживать себя в форме, как остальные.

А ведь Власов действительно помнил, как минимум, две предыдущие версии себя. Семь-один-один и Шесть Тысяч Пятисотого. Особенно запомнились глаза шесть-тысяч-пятисотого… Как он смотрел, когда Заменщики уводили бедную, испуганную, но старую и испорченную копию Антона в неизвестность! Эти глаза теперь не забыть никогда! Столько тоски, боли и… ненависти в них увидел тогда Антон. И слова Семена вдруг с новой силой напомнили о них. Его глаза – Антона. Или нет? Ведь преемником был он, а не шеститысячный, значит, у него теперешнего глаза, как у человека, жизнь которого биоин унаследовал.

А Семьсот Одиннадцатый? Почему Власов помнит его? Почему, как сейчас видит, как будто вместо него сдирает с лица маленький дефект каждое утро, ему теперешнему не принадлежащий? Почему? Во всем виновата снятая с них матрица? Или то генетическая память пронеслась через клетки от тела к телу? От Семьсот Одиннадцатого к Шесть Тысяч Пятисотому, а от него к Власову?

КИРа несколько раз повторяла запрос о самочувствии Антона. Оно и понятно, ведь важная работа остановилась, а общество не могло этого себе позволить. Только не сейчас, когда несколько поколений Антонов Власовых работали над генетической проблемой человечества.

– Семен? – Улитка внутри слегка высунула голову из панциря, пообещала КИРе продолжить работу на следующее утро и, вместе с тем, узнать поближе странного человека, что заглянул вглубь биоина с одного взгляда, глубокого и бесцеремонного. Казалось, Павлов сам испытывал то же, что и Власов, но как он избежал замены? В замкнутой системе, где удовольствия распределялись равномерно на каждую долю личности, где виртуалка была бесплатной и даже обязательной альтернативой развлечений, поведение этого странного человека – как минимум необычно. И странно. А еще страннее, что он, совершенно чужой мужик, просто заглянув в глаза, смог понять Антона. Его мысли и чувства, его терзания и видения. И поэтому биоин решился.

– О! Шестьсот Первый! – воскликнул Семен. Власов вновь растерялся, но контроллер вдруг улыбнулся. Алые губы растянулись вширь в зарослях кучерявых и спутанных волос. – А! Не удивляйся! Я контроллер, и мне позволено чуть больше. Всего-то.

– Я… – начал Антон и стушевался. Что говорить дальше? Но мужчина по ту сторону экрана сказал за него.

– Давай выпьем чего-нибудь в баре на минус сто семьдесят третьем сегодня? Познакомимся.

– Это развлечение? – Власов приподнял правую бровь.

– А ты бы хотел? – Семен криво усмехнулся, понимая, что неприятен собеседнику. Потом кивнул. – Давай для начала так и будем считать, а потом как пойдет…

И биоин кивнул. Он раньше никогда не посещал нижние уровни города, но видимо так было надо. Ведь Семен ни словом не обмолвился о настоящей цели Власова, которая и привела биоина к этому странному и непонятному мужчине. И все что будет сказано, не обязательно знать КИРе. А это Шестьсот Первого вполне устраивало: внезапное нарушение работы и замена старого механизма, коим он себя видел, откладывалась на неопределенный срок. Человек лишь знал о его проблеме. Всего лишь…

***

Огромный муравейник – Атланта – даже ночью кишел молодыми красивыми мужчинами, но в других робах. Здесь, ниже сто пятидесятого уровня, превалировали специалисты технических направленностей. Робы, техи, аграры, но больше было, конечно, техов. Огромный и совершенный механизм поддерживаться ими в «живом» состоянии. И на одних роботов полагаться невозможно. Специально обученные, пронесшие знания через много поколений, люди знали все о внутреннем устройстве Атланты. И они, как настройщики гигантских часов, скрупулезно помогали стрелкам идти с точностью до сотых долей секунд.

Здесь, как и на верхних ярусах, во всех направлениях курсировали транспортные ленты, лифты перемещали людей в любое место. Даже в столь поздний час – одиннадцать вечера – вокруг многолюдно и оживленно. Антон остановился напротив кричащей вывески «Территория танца. Только нижние уровни, нео-металл, хард-панк, ультра-грандж, только – жесть!». Неоновая голограмма над входом изображала красивого мускулистого мужчину, яростно танцующего в лучах лазеров. Власов поморщился: он любил более спокойный отдых, медленную слегка грустную музыку, помещение, визуально стертое полутьмой, и отгороженные от лишних глаз кабинки. Но нет смысла сейчас отвергать условия Павлова, ведь он что-то знает об Антоне, и не спроста, видимо, выбрал это место. Впрочем, какое биоину дело, как проводят свое время жители нижних уровней?

– А! Шестьсот Первый! – Антон вздрогнул и повернулся. Тысяча Шестнадцатый выглядел еще тошнотворней. Полутона неяркого освещения не могли растворить пятнистую постаревшую кожу. Видимо, Власову не удалось скрыть эмоции, Павлов заметил, снова широко ухмыльнулся и хлопнул биоина по плечу. – Ничего! Привыкнешь! Человек ко всему привыкает! Привык же жить в стеклянном шаре? Нам сюда, – Семен указал на развлекательное заведение. «Территория танца» зазывно махала руками дико танцующего мужчины.

Антон долгие секунды пытался подтолкнуть себя к бару, но выходило плохо. Какая-то внутренняя преграда не пускала Власова к походу в подобные заведения, и не то, чтобы он не пытался, но некая не свойственная ранее нерешительность овладела телом. Семен оглянулся на топчущегося на месте биоина и рассмеялся.

– Да не пугайся ты так, парень! Ничего криминального в нашем разговоре не будет. Пойдем, хватит мяться словно двадцатилетний! Первый шаг ты давно уже сделал. Да и сколько тебе? За семьдесят уже? Будто я не знаю… – он подмигнул. – Так чего останавливаться?

А действительно: дискомфорт, ощущение нехватки чего-то, поселившееся последнее время внутри, и было первым осознанным шагом. Шаг не самого Антона, а его внутреннего «я», тела, пожелавшего понять неприятные для себя ощущения, и мозга, обнаружившего необычные воспоминания. И только поняв, что стоит напротив вывески «Танцующего мужчины», в нескольких сотнях ярусах ниже его жилого уровня, Власов осознал: так и есть. Он уже сделал не один шаг, а как минимум несколько просто гигантских шагов в сторону нового знания, почему биоину вдруг стало некомфортно жить. Просыпаться с утра, заниматься необходимой работой, развлекаться вечером тысячей и одним способов. И Антон чувствовал, что подобрался близко к тайне. Хоть внутри раковины улитка ворочалась и сопротивлялась, никак не желая выбраться наружу и сделать последний, самый маленький шажок за этим неприятным бородатым человеком, отчего-то решившим не сопротивляться старости, медленно растекающейся теперь по лицу.

Но вдруг следуя внезапному порыву, Антон отбросил мысли и шагнул за Семеном.

***

Слишком громкая пульсирующая музыка накрыла с головы до ног, поселилась внутри, надулась огромным пузырем и лопнула где-то в голове, лишив мыслей. Антон больше ничего не слышал, кроме этой всепоглощающей, бьющейся о стены и головы танцующих музыки. А перед глазами извивающиеся тела во вспыхивающей сотнями разноцветных лучей темноте; силуэты, изменяющиеся вместе со вспышками; люди, выныривающие из тех силуэтов, если к ним слишком приблизиться. Красивые и молодые, и кажущиеся застывшими от ярко вспыхивающего света, Аполлоны, сошедшие с небес; очерченные игрой света божественные: кто-то неистово танцует, пытаясь обогнать вспышки; кто-то находит убежище во тьме, почти не нарушаемой светом – глаза не способны угнаться за всполохами мельтешащих лазеров, оттого переплетенные жарким танцем фигуры словно застывают перед глазами. Приходится постоянно нырять меж человеческих тел – они в трансе, они могут не заметить и напрочь снести зазевавшееся тело, растоптать и растереть в пыль, или прилипнуть, захватить и ввергнуть в хаос бушующей танцевальной страсти. Но сегодня не ее день. Антон, как может, душит улитку, корчащуюся внутри судорогами протеста, и унимает желание, взрывающееся в теле при виде энергично отплясывающих танцоров, и упрямо идет за Семеном. И вот он уже почти теряет сияющий в свете лазеров комбинезон, кто-то в пылу танца шмякает Антона по голове, отчего прямые лучи искажаются и расплываются. Чужие руки подхватывают биоина, обнимают, когда это не нужно, тянут на танцпол, шевелят, теребят, пытаются заставить двигаться, стараются вытянуть, добыть из Антона энергию, Власов отталкивает их, хочет вывернуться, почти сдается, когда кто-то вытаскивает Антона из гущи обезумевших в экстазе тел.

Комната два метра на два, погруженная во тьму; слабые лампы-диоды, рассыпанные по потолку россыпью звезд; полукруглый диван вокруг стола, отражающего свет «далеких звезд на небосводе», естественно – иллюзия. А комната слишком тесна для простого разговора, она не для этого, она для развлечений и выпивки.

Семен – предатель! Он хитростью затащил неуверенного в себе мужчину в развлекательный бар. Уловкой. Каким-то способом понял, что Антон испытывает терзания. Биоин почувствовал нехватку воздуха, хотел выйти из мизерной комнатушки, но не нашел двери. Заметался.

– Спокойно, Шестьсот Первый, – в полутьме яркой улыбкой расплылся голос Семена: явно чем-то флуоресцентным напомажены губы… Пульсирующая музыка осталась где-то там, за стеной. Лишь неясный гул напоминал, что за тонкой композитной переборкой вечеринка. – Мы не будем развлекаться. Присаживайся.

Но Антон не двигался, так и стоял, прижавшись к противоположной от Павлова стене. Тогда Семен заговорил, тихо и спокойно, размеренно и слегка лениво.

– За нами постоянно кто-то смотрит, – он задрал голову, как бы указывая на диоды-звезды, или еще выше, за потолок, напичканный лампочками. – Ты об этом не задумывался?

Биоин лишь пожал плечами, а Семен хмыкнул и продолжил.

– Там, наверху, за нами всегда кто-то наблюдает. Например, КИРа. Видит, что спишь в неположенное время – непременно разбудит, или считает учащенный пульс с датчиков, и немедленно погонит тебя ко врачу. А то мало ли… И еще этот. Ты понял, о ком я.

– Так было всегда, – нервно дернулся Антон. Разговор потек куда-то не в то русло, и биоину стало не по себе от осознания, что сейчас их может слышать КИРа. Семен кивнул и поднял левую руку, жестом показывая, что отключает цифровой интерфейс. Потом приглашающе взмахнул ладонью, предлагая сделать тоже и Власову. Как минимум – необычно, но это биоина устраивало. КИРа перестанет временно следить за датчиками, только один будет работать – местоположения. Отключение датчиков не возбранялось: человек все-таки имел право на приватность. И Антон легким нажатием на запястье выключил свои. Спроецированные встроенным чипом световые кнопки растворились в коже.

– Ну вот, наконец-то! – воскликнул контроллер, облегченно вздохнув. – Я думал, ты не решишься. Присаживайся. Ты же сюда за правдой пришел? Или я ошибся и неправильно определил твое вселенское одиночество? Ну… или чувствуешь себя таковым. Ведь одинок? Ведь помнишь предыдущего себя? И он тебе даже снится? А еще… Еще ты чувствуешь ложь вокруг. Она окружает тебя. Возможно, в твоей работе, может, в данных, что тебе приходится анализировать каждый день. Ведь так? – Все в точку. Каждое слово Семена опускалось на плечи биоина, прижимало, и Антон неуверенно сел на краешек полукруглого дивана.

– Рассказывай! – Павлов, приготовившись слушать, неожиданно придвинулся, но Антон не отпрянул. Контроллер явно не затем здесь, чтобы развлекаться, да и образы снов вдруг нахлынули с яркостью, новыми деталями, и Власов невольно заговорил, словно слова не могли уже держаться внутри, им надо было обязательно выплеснуться и найти понимающего слушателя, коим и был Семен.

– Я помню. Ты прав: я помню. Шесть Тысяч Пятисотого… Сначала я смотрел, как его забирают, когда пришел на его замену, а потом… потом во сне… Я его глазами смотрел на себя, на паразита, который пришел его заменить. Понимаешь? – Павлов кивнул и махнул рукой, мол: продолжай. – Но я же не виноват?! Это система. Ведь это просто система! И меня просто поменяли, заменили сломанного его. И еще снится Семьсот Одиннадцатый. Перед тем… Перед тем как также смотреть на Шесть Тысяч Пятисотого, пришедшего на его замену, он раздраженно пялился в зеркало. Он… то есть я, был очень недоволен ужасной родинкой на шее. И раз в неделю теребил ее, соскабливал, отрывал. Но она всегда отрастала заново. Во сне был я, понимаешь? Я как бы был ими обоими, словно прожил их жизни за них, понимаешь? Не семьдесят лет, а больше. Двести… Двести пятьдесят, я не знаю. Словно кино, в котором живу, каждый раз возвращаясь, чтобы сменить себя же, и не могу из этого фильма убежать, не могу стать зрителем, а только актером, только… И не с кем это разделить. Нет человека во всей Атланте, понимающего меня. Нету ведь? Я искал, но все не то… – Власов замолк, выжатый, словно лимон. Неужели и Семен не поймет его? Неужели начнет издеваться? Несколько долгих минут молчали. Потом Павлов заговорил, тихо и размеренно.

– Я больше помню. Шестерых или семерых себя. Четыреста или пятьсот лет – не знаю точно. С каждым сном все больше деталей. С каждым разом все больше размытие… Нет, не так. Наоборот. Они как будто сливаются, как будто объединяются, словно частички одного целого, разбросанного по времени, раскиданного. И все они друг друга ненавидят. Вот такой круг ненависти получается. Волна… Ненужная волна ненависти, вроде бы не за что, а по сути – ты продолжаешь чужую жизнь, свою, но чужую. И чем больше лет тебе, тем больше человек, сменивших друг друга, ты вспоминаешь.

– Почему так? Я ведь уже устал, а, судя по твоим словам, дальше будет хуже.

– Матрица сознания. Она снимается с каждого предыдущего и засовывается тебе новому в голову. А твоя матрица – твоему сменщику. Естественно, однажды воспоминания начнут накапливаться, как их не блокируй. Вообще вся эта система… – Семен придвинулся ближе и заговорил шёпотом. – Она вся насквозь лживая. Они растят нас, заменяют на новых, чтобы мы поддерживали саму систему, чтобы она жила. Не мы, заметь, а система. Это неправильно! Человек не может так жить! Ты, на сколько помню, биоинженер?

Антон кивнул.

– В своей работе ты ничего странного не заметил? Подумай хорошенько.

– Есть, – кивнул Власов. – Есть одна странность. Я сейчас работаю над генетической программой по совершенствованию человека. И есть одна область, которой мне касаться запрещено. – Семен весь подобрался и заерзал на стуле. – Я работаю с хромосомами типа «XY». Но есть же и «XX» хромосомы, информация о которых успешно стирается или настолько секретна, что я могу лишь случайно столкнуться с такими образцами. Это клеткообразующие ДНК разных типов организма. Мужского и женского, как у животных, о которых можно в базе знаний почитать и посмотреть. Но мы-то, наше общество целиком состоит из особей мужского пола. Откуда тогда клетки с таким набором хромосом? Я не понимаю…

– Вот! – Павлов торжественно хлопнул по столу ладонью, почти победно. – Вот!

– Что вот? – Антон отстранился, слегка напуганный резкой сменой настроения собеседника.

– У меня есть сон! Один из последних и самый люби-и-имый, – зачем-то Павлов растянул это слово, явно указывая на его особую значимость. Глаза заблестели в слабом диодном свете, выдавая возбуждение мужчины, и он перешел на шепот, будто уже не полагался на отключенный цифровой интерфейс и боялся, что его все-таки подслушают. Теперь Антону пришлось наклониться ближе.

– Любимый сон, представляешь? Из тех времен, из того меня, когда это, – Семен обвел руками окружающее пространство, подразумевая видимо целую Атланту, – только начиналось, строилось. Я кружусь в медленном танце с любимым человеком. Девушкой, представляешь?

– Девушкой? – переспросил удивленно Антон. – Это кто еще такой? Какое-то странное имя.

– Это не имя! Ты понимаешь? Это не имя! – Семен горячо затряс головой, возражая. На несколько секунд замолчал, пытаясь найти слова, чтобы объяснить, и продолжил: – Это пол. Ну вот ты и я мужчины. А она женщина! Понимаешь?

– Нет.

– Ну как же? Как же? Только что говорил о животных. Что у них есть разные типы организмов – мужские и женские.

– Ну да! Но ведь у нас-то нет!

– Так ведь были! Были! Или разве непонятно, о чем я тебе хочу сказать? Я помню старого меня. Такого старого… из того времени, когда люди были двух полов. Мужчины и женщины. Реально! Мы жили с ними вместе! Любили друг друга! Находили опору, собеседника, родственную душу и жили всю жизнь.

– Не, – возразил Власов. – Чушь какая-то!

– Почему чушь? Почему чушь? – обиделся Павлов. – Я помню! Понимаешь? Помню! У нас была общая комната, кровать на двоих, общие цели и мечты… Мы проводили время вместе, гуляли по садам, а не любовались голографической проекцией, ели в ресторанах, принимали вместе душ, ездили к морю! Даже во сне это незабываемо и чудесно! Ты что: не понимаешь? И у нас был ребенок!

– Ну это точно чушь! – Антон слегка отстранился. – Всем известно, детей нет. Взрослые мужчины выращиваются на специальных фермах вне города, потом по необходимости внедряется матрицу твоего сознания и интегрируются в общество вместо тебя. Как у двух людей может получиться ребенок? Они же имеют ферму, они не смогут контролировать ее, там же столько параметров…

– Не знаю… не знаю, как объяснить. Понимаешь, мы, ну – мужчины и женщины, полные противоположности. И ведь если противоположности сталкиваются, то что-то должно произойти. Я помню секс с ней… с моей… женой, кажется. Это было незабываемо! Что такое секс? О-о-о, брат! Мне кажется, тебе стоит это вспомнить самому! Поверь, когда это произойдет, и ты вспомнишь секс со своей девушкой, ты об этом никогда уже не забудешь. После таких воспоминаний и я не могу успокоиться! Ты представляешь? И теперь по ней тоскую. Да! По той, которую не знал никогда, которая была женой моего давнего предка, на замену кому пришел и чьи воспоминания я унаследовал. Но она моя жена! Понимаешь? Ведь воспоминания теперь мои!

– Ты за этим меня позвал? – сухо перебил контроллера Антон. – Рассказать об абстрактных несуществующих снах. О… о женщинах?

– Но ведь ты тоже видишь сны.

– Да, – кивнул биоин. – Но в моих женщин нет! И хоть мне попадаются в работе хромосомы, как у животных обоих полов, но это же абсурд! Это дикость! Только представлю, как из живого человека выпадает… рождается другой…

– Это сейчас ты не можешь представить, потому что такого не помнишь, а раньше, должно быть, это было нормой. И не было этих ферм, где нас выращивают. И не было… замен! – Семен, пораженный внезапной мыслью, замолк. Не было Замен! Такое сейчас и представить невозможно!

– Как у животных?

– Да!

– Но как тогда они передавали информацию, знания друг другу?

– Не знаю. Не знаю! Но если это так, то нас всех тут обманывают!

– Что? – не поверил ушам Антон.

– Пойдем кое-что покажу. Пойдем-пойдем.

Павлов нажал что-то под столом, и позади кресла отъехала панель, открыв узкий лаз, куда и прошел Семен. Антон колебался, но любопытство пересилило: биоин только за один вечер сделал слишком много гигантских шагов в пропасть, чтобы просто так остановиться. Власов нырнул следом за контроллером и прижался к стене, оказавшись на маленьком балкончике, прилипшем к стене колоссального округлого помещения. Пропасть, разверзшаяся впереди, утонула в слабом мерцающем свете многочисленных приборов, смонтированных по стенам и сливающихся с полумраком у противоположной стены и потолка. В центре висел большой черный шар с обволакивающим его линзирующим эффектом, заключенный в слабо-мерцающее поле и поддерживаемый, казалось, только лучами света, с вибрирующим звуком исходящими из него. Мимо сновали летающие роботы, совсем не обращающие внимания на двух прилипших к стене мужчин.

– Это место мне показали техи. Все-таки есть плюсы в работе контроллера: знаешь столь много людей разных профессий!

– Что это? – ошарашенно проговорил Антон. Сердце внутри бешено скакало, а холодный пот выступил на лбу пораженного биоина. Он никогда не видел таких огромных пространств, разве что на стенных проекциях. Но обычная картинка никогда так не действовала на мужчину.

– Это сердце нашего города. Управляемая черная дыра, обеспечивающая все вокруг энергией. Это помещение, этот ангар, если хочешь, проходит через всю Атланту от основания до верха. А там, – Семен указал вверх, – видишь лестницы? Там наверху живет самый главный, кто управляет этим местом. Управляет тобой, мной, КИРой. Представляешь? Один – всеми нами! Вот у кого можно на все вопросы ответы получить!

– Но это же…

– Ага, – довольно кивнул Тысяча Шестнадцатый. – Он самый. Первый. Или управляющий Моисей Гафт.

Моисей частенько выступал с пламенными речами по информационной сети Атлатны. Его видел и знал каждый в Городе. Он был и всегда оставался главой Атланты в любое время, для любого поколения. Он – отец, брат и проповедник, обожаем и обожествляем всеми, но появлялся только на экранах и всегда с каким-нибудь воодушевляющим обращением к людям.

«Мы – нация нового мира! Мы – наступившее и прекрасное будущее. Без войн, без болезней, без ужасов перенаселения и борьбы за питание. Мы нация богов! Мы – частичка огромной семьи, где все равны и едины, словно организм, будто один большой улей, с КИРой во главе. Сегодня мы отмечаем пятисотую годовщину победы над старой цивилизацией, над обществом потребителей, где каждый сам за себя, где каждый другому враг, где планета – наш дом – перенаселена и умирает от войн, катаклизмов и людской алчности. Мы победили себя! Мы загнали желание бесконтрольно плодиться в подкорку, мы почти забыли о нем. Забыли ненависть и злобу. Превознесли до небес общественный труд, где каждый на своем месте изо дня в день, из года в год, из века в век… И награда нам за это – бессмертие! Бессмертие тела и души! Мы боги, и не будем забывать об этом! Не будем стремиться к вседозволенности и мягкотелости. Поможем КИРе объединить нас! Это наша наипервейшая, наиглавнейшая и приоритетнейшая задача! Сплотимся же! Сделаем последний рывок к миру, к которому шли все это время! К миру, где каждый из вас будет одним целым…»

– И вот что я скажу, – увлеченно говорил меж тем Семен. – Я узнаю правду! Сколько бы времени ни потребовалось и чего бы мне это ни стоило! А разве ты не хочешь понять, почему и куда у нас в обществе исчезли все женщины? Разве это не нонсенс? Вот были они и вдруг пропали? И общество, размножающееся друг от друга, вдруг перестало это делать? Каждый новый ты – копия тебя старого. И тебе в мозг суют то, что отобрали у тебя же. А представь, все было бы, как раньше… ну… когда были женщины. Вы родили бы ребенка, и… и… учили бы его сами! Передавали бы знания ему, как видите и чувствуете! Как он растет на ваших глазах, учится, становится копией вас обоих… и не мается старыми записями, которые то и дело возникают в твоей голове, потому что тебе их туда вложили, не спросив? Как, а? Ты куда? – Семен оглянулся. Антон пытался пролезть обратно в щель. – Разве тебе не интересно?

– Очень! – не оборачиваясь согласился тот. – Ты даже не представляешь, на сколько! Но, по-моему, нам не надо думать об этом. Иначе наши воспоминания окажутся в другой голове. Более, э-мм… спокойной, что ли. В наших клонах и заменах.

– Да погоди ты! – Семен предпринял попытку остановить биоина, но тот уже вернулся в комнату и, высунув оттуда голову, произнес:

– Я не буду думать об этом! И тебе не советую!

Несмотря на обещание, Власов не думать об этом не мог. Рой мыслей, что вспугнул Семен, бешенным вихрем крутился в голове. Метался, дробился и не находил покоя. Каждую секунду возникали сотни, тысячи новых логических связей, как будто в голову поместили чужую матрицу сознания, и она соприкоснулась с собственной, вступила в реакцию, и меняла, меняла ее вновь и вновь, мешала думать, успокоиться, просто забыться.

А Антону нужно было забыться и срочно. Лазерный фейерверк вновь наполнил сознание, когда он вышел из комнаты. Сотни экзальтированных тел заметались вокруг, обступили. Кто-то всунул в ладонь бутылку с генетическим коктейлем, и мир вокруг рассыпался, растворился, унося Власова в иную реальность, в чем-то чужую, виртуальную, ненастоящую, но расслабляющую и простую. В реальность бешенного танца, сумасшедшего развлечения.

***

Чтобы развеять утренний сумбур в голове, Биоин щелкнул по запястью. На коже тут же расплылся цифровой голографический интерфейс управления вживленной в тело инфраструктурой беспроводной компьютерной сети. Еще пара щелчков, и встроенный в глаз микро-дисплей вывел данные о работе, к которой Антону только предстояло приступить по приходу на рабочее место, но сейчас мельтешащие вокруг люди отвлекали его. Нужно сосредоточится, что обычно успокаивало мужчину. Тут же заработал звуковой чип, вживленный под кожу, и мягкий голос КИРы произнес:

– Желаете продолжить работу с места завершения?

Антон два раза быстро моргнул, и в правом глазу развернулся настоящий монитор с графиками, схемами и рабочей моделью генома человека, с которым Власов на данный момент работал. Перед глазами закрутились цепочки ДНК и данные обозначений с расшифровкой. Только это сейчас могло спасти от хаотично мечущихся после вчерашнего разговора мыслей. Сразу, как антидепрессант подействовал, вся информация, что вылил на биоина Семен, вернулась и затрепыхалась в голове с новой силой. И только работа могла бы отвлечь. Правильная и красивая структура цепочек ДНК. Ее сплетение, и обозначение расшифрованных данных. Лучше Антон будет решать задачу по созданию связи КИРы с человеком, чем заниматься загадкой исчезновения женщин.

Транспортная лента вынесла к лифтам: две пересадки и биоин будет на месте. На секунду оторвавшись от созерцания цветной молекулы ДНК, Антон с десятком других спешащих на работу мужчин шагнул в матовую капсулу. Прислонился спиной к дальней стене, ощутил кожей холод, исходящий от композита. И поймал себя на мысли, что рассматривает затылки попутчиков.

Такие одинаковые: мужские, коротко стриженные, и такие разные: черные, рыжие, светлые; узкие, овальные, с торчащими иногда ушами-локаторами. Такие знакомые и родные. И мысль вернулась к разговору с Семеном. И Антон не смог представить на их месте инородные и чужие женские затылки. Как бы они выглядели? Также или иначе? Но явно не по родному, незнакомо и чуждо. Шестьсот Первый поежился, ему совершенно не импонировала мысль, что какие-то женщины могут заменить мужчин. Да и что с ними делать? Детей? Но как? Теперь людей выращивали на специальном заводе, по необходимости наделяли матрицей сознания и внедряли в общество. И заменяемый человек даже не догадывался, что он уже объект для замены. Для списания.

А тут… какой-то новый, неизвестный организм претендует на Замену, пусть и частичную, мужчин? Ну нет! Такого быть не может. Да и с отлаженным, давно и исправно работающим производством людей, женщина – она ведь тоже должна быть человеком? – конкурировать не сможет! Не сможет создать человека, лучше конвейера. Это же так сложно! Вот и получается, что слова Семена – полнейшая чушь! Не думать об этом! Забыть и не вспоминать! А лучше сосредоточится на своей работе. Выполнить ее и, может быть, тогда биоин Власов войдет в историю Атланты, как человек, сделавший, вернее подтолкнувший общество к новому витку эволюции.

Антон улыбнулся своим мыслям: наконец-то он пришел к каким-то выводам, наконец-то стало спокойнее на душе. Власов понял, что ему на данном этапе надо: выполнить трудную и значимую для остального общества работу, и все изменится! То, над чем он сейчас работал, в случае успеха, вознесет Антона на новый уровень известности. И жизнь поменяется: появятся люди, которые начнут проявлять к Шестьсот Первому интерес, и, возможно, среди них он найдет родственную душу, того человека, с которым можно забыть об одиночестве.

Встроенный интерфейс тихо «дилинькнул», подав звуковой сигнал непосредственно в ухо Власова. И Антон, не обращая внимания на частые остановки лифта и смену затылков перед собой, переключил внимание на монитор, спроецированный на сетчатку. И от удивления чуть не вскрикнул. ИИ, наконец, обработал заложенные вчера в него данные и выдал модель человека, полученную на основе разработанной ДНК. То, что надо! Биоин с волнением защелкал по интерфейсу управления на запястье, картинки перед глазами замелькали, сменяя друг друга. Антон вглядывался в электронные таблицы, просматривал тесты и их результаты: а вдруг, где ошибка? Но не находил. Данные выстраивались в четкую структурную сетку, а молекула ДНК, вращающаяся перед глазами, была идеальна. Модель человека, созданная на ее основе, должна обладать всеми заложенными техническим заданием свойствами и параметрами. Это успех! Это небывалый успех!

Но Антон все же заставил себя успокоиться. Он подавил волнение и сжал кулаки, чтобы утихла в руках дрожь. Не стоит торопиться: сначала надо добраться до лаборатории и все еще раз перепроверить на более качественном оборудовании. Результаты надо выверить досконально! Иначе удача могла обернуться провалом. И Власов, чтобы не испытывать соблазн, отключил цифровое окружение рабочего места.

– Кира, музыку! – прошептал он.

– Что именно, биоин Власов? – произнес в голове ИИ. Именно в голове: цифровой интерфейс был полностью вживлен в человека. В том числе звуковой чип. Он непосредственно прилегал к кости черепа, и внутренним ухом человек слышал звуковые волны.

– Что-нибудь веселое! – сообщил Антон, и музыка, слышимая только ему, разлилась внутри головы.

И вновь перед взглядом затылки, спины, лица возникают только при входе, когда останавливается лифт. При этом все молчат. Кира сканирует интерфейсы каждого и знает, кому и где выходить. Затылки выходят, лица заходят и не знают, что только что одинокий биоин под номером Шестьсот Один совершил научно-технический прорыв. Вот так вот, стоя в лифте, проверил данные и понял, что работа, проводимая поколением биоинженеров с одной общей личностью, наконец, завершена.

Настроение поднималось, почти взлетало с ускорением вверх, увлекая за собой мужчину и его самолюбие. Скоро Первый расскажет об Антоне со всех экранов Атланты, а архив внесет его имя в анналы выдающихся людей и событий, принесших благо обществу. Переломный, величественный момент. Меняющий все! И теперь Антон, ни в чем не уверенный вчера, с новым оптимизмом смотрит в завтра, с новым рвением хочет строить будущее…

Очередная остановка, затылки выходят, лица заходят, и… среди них… Антону захотелось спрятаться: среди них мелькнуло возбужденное лицо Семена Павлова. Борода еще более растрепана, кожа покрылась красными пятнами, глаза бегают, останавливаются на каждом, признаки возбуждения налицо. Только не сейчас! Только не здесь! В туго набитом лифте, где несколько десятков ушей уловили бы любую чужеродную, не предназначенную им информацию… Антон попытался спрятаться, но поздно. Семен уже осклабился в широкой довольной улыбке и, толкаясь, направился к нему.

– Слышь, Шестьсот Первый! – Приблизившись, он фамильярно положил руки на плечи Антона, словно друг другу они были больше, чем просто собеседниками. – Я вспомнил! Сышь? Вспомнил!

Власову хотелось провалиться. Спешащие на работу мужчины уже оборачивались, гладили их обоих взглядом. Как неприятно! Антон попытался оттолкнуть контроллера, но тот ухватился за униформу мертвой хваткой, искрящимися возбуждением глазами вперившись в биоина.

– Что вспомнил? – слабым голосом прошептал тот, косясь на окружающих.

– Свое прошлое! Очередное! – Семен был так возбужден, что не замечал никого вокруг. Для него сейчас ничего не существовало. Только он, Власов, и сон. Антон вновь покосился на оглядывающихся людей. Павлов, наконец, заметил нерешительность Шестьсот Первого, а дойти умом до причины такого поведения труда не составило. Тысяча Шестнадцатый обернулся и крикнул:

– Ну? Чего вылупились? – это прозвучало настолько агрессивно, что красивые холеные мужчины тут же прижались к входной стене. Затылки разом обернулись, а на лицах застыл неподдельный страх.

– Что, очень интересно? А? Любопытно? А? Вы – стадо непуганых овец! Толпа вечно молодых имбецилов, чьим умом управляет КИРа! – тем временем расходился Павлов. Еще чуть-чуть и, наверное, он бросился бы на толпу с кулаками, но лифт остановился, и входная панель поднялась. Испуганные люди сцепившимся комом вывалились наружу, раскидав в стороны недоуменных входящих. Не успевших выскочить Семен пинками выгнал сам. Потом, когда двери закрылись, он достал какой-то прибор с ладонь размером и приложил им к панели рядом с входной стеной. Что-то еле слышно щелкнуло, и лифт застыл с закрытой дверью и погашенным освещением. Лишь снаружи сквозь прозрачный композит проникало достаточно света, чтобы в полутьме различить безумца. Тысяча Шестнадцатый обернулся и пошел на Власова, сжимая в руке загадочный предмет. Глаза даже в полутьме сверкали. А лицо исказилось безумием и не обещало биоину ничего хорошего. Антон в страхе прижался к композитной стене и зажмурился. Безумец приближался.

Тысяча Шестнадцатый подошел, перебирая между пальцев незнакомую серебристую пластину, которой он остановил лифт.

– Жалкие престарелые пацанята, – раздраженно заговорил Семен, свободной рукой облокотившись о стену рядом с Антоном. – Не понимают, в чем заключается жизнь! Думают, в обслуживании КИРы и этого засранца… Первого! Никто и не думает, что можно жить иначе, жить свободным и делать, что хочется, а не подчиняться веревочкам, давно опутавшим это прогнившее общество.

– Семен… – Власов нервно сглотнул и попытался успокоиться. А также понять, что нужно этому контроллеру и как не нервировать его еще сильнее. Шестьсот Первый не был готов к подобной ситуации. Да, иногда с другими мужчинами происходили похожие вспышки гнева, но поблизости всегда была команда киборгов, или как их называли Заменщиков. И странно, что у Семена не выявили агрессию раньше – ведь КИРа строго следила за этим. И что теперь делать? Биоин оказался один на один с сумасшедшим индивидом в запертой кабине, и ни помощи, ни Заменщиков рядом.

– Что Семен? – мужчина, казалось, пронзил Антона горящим взором. – Ты видел этих… ублюдков? Ты видел их глаза? Там же ничего нет! Ни жизни, ни собственных мыслей. Всё – и смысл жизни, и нужные мысли – закладывается Кирой! И все для того, чтобы они выполняли узконаправленные задачи. Только что касается их, ни шага в сторону! Иначе – расстрел! Что? Не слышал этого термина? – Антон покачал головой, сейчас главное было потянуть время, тем более, КИРа уже связалась с биоином. Музыка отключилась, и внутри головы прошелестел голос ИИ:

– Биоин Власов. Система знает о сбое. Потяните время, заговорите Тысяча Шестнадцатого, команда Заменщиков уже в пути, – и так несколько раз. Голос, не слышимый Павловым, повторял одно и то же сообщение, мешая собраться с мыслями и успокоиться.

– Мне один человек рассказывал. Его потом заменили. Довольно гуманная, думаю, альтернатива Замене. Тебя просто убивают. Был человек – и нет его. И никаких воспоминаний не перебрасывают из одной головы в другую, заставляя потом проживать заново старые жизни, похожие одна на другую. Представил? Выстрел – и нет ни тебя, ни повторяющихся снов. Просто темнота, тишина и безмолвие. СПОКОЙСТВИЕ! Ведь это нечестно – начинающему жить вкладывать в голову массу чужой и старой, вернее, древней информации. Нечестно!

– Семен, – повторил Антон, справившись, наконец, с собой. – Ты что делаешь? Тебя же заберут!

– А мне плевать! – зло воскликнул тот, ударив по полупрозрачной композитной панели. Антон вновь вздрогнул и почти вжался в стену лифта. – Веришь?! Мне плевать! Я не хочу жить и видеть, как жили другие, как их так же забирали, только за то, что они начинали видеть прошлое, которое они никогда не проживали. Не надо мне этого! Потому что я вижу в своих снах правду! А за нее – за правду – всегда заменяют! Всегда! Кто-то очень не хочет, чтобы мы видели прошлое и ту жизнь, которая была до… всего этого! Понимаешь?

– Я… не…

– Конечно не понимаешь! Потому что еще не видел! Погоди еще немного, и эта радость придет и к тебе. Поймешь меня тогда! Но поздно! Поздно!

– А причем тут я? – осмелев, решился Антон. Лучше сменить тему на менее агрессивную, тогда контроллер, возможно, переключится и успокоится. – Я же как они, – биоин указал на дверь, куда выскочили остальные испуганные мужчины. – Я так же выполняю свою работу, так же развлекаюсь, когда совсем тошно… Я обычный!

– Нет! Ты уже не обычный! – горячо возразил Семен. – Ты тоже, во-первых, видишь эти сны, и ты… Ты что-то значимое делаешь для всей этой системы! Я прав? О, да! Я прав…

– Откуда ты знаешь? – пораженно спросил Антон, вспоминая триумф, который только что испытал, осознав, что работа поколений выполнена.

– Знаю, – кивнул Павлов, ухмыльнувшись алыми губами сквозь растрепанную бороду. – Я контроллер, и мне нетрудно проследить, куда КИРа перенаправляет большую часть ресурсов. Я вижу, что все ниточки ведут к тебе. Причем последнее время, количество запросов на твою лабораторию увеличилось втрое.

– Ничего значимого… – попытался оправдаться Антон, но Семен перебил его.

– Не бойся! Я не собираюсь выпытывать твои знания. Мне они ничего не скажут. Я лишь выбрал тебя и думаю, что ты разберешься со всем сам.

– С чем я должен разобраться? Я лишь…

– Ты лишь Биоин, – кивнул Тысяча Шестнадцатый. – Биоинженер, который не понимает, причем тут хромосомы разных полов, как у животных. И который начал видеть сны, как и я. Когда-нибудь ты тоже увидишь, как был с женщиной, как у вас был ребенок, и как неизвестная болезнь в одночасье их свалила.

– Болезнь?

– Да! Это последний из моих снов. И самый страшный. Ничего не предвещало беды. Люди – женщины, мужчины и дети – жили как обычно, радовались жизни, новому обществу и тут… Начали просто падать и… умирать. Только женщины и дети, представляешь? Как такое может быть? Что случилось тогда, а главное, почему? Я до сих пор под впечатлением! Их лица…

«Минутная готовность, биоин Власов. Группа Замены на подходе»

– Она ведь говорит с тобой? – неожиданно сменил тему Павлов. Биоин замотал головой, отрицая. – Говорит-говорит. Я знаю. Но это тебе не поможет.

– Что не поможет? – переспросил Антон. Неясная тревога наполнила изнутри. – Я не по…

Тысяча шестнадцатый резко поднес руку с серебряной пластинкой к затылку Власова. Казалось, мир дрогнул. Стены поплыли, свет в глазах померк, и сердце… на миг остановилось. Когда зрение вернулось к Антону, Семена уже забирали человекоподобные машины – Заменщики. Под полупрозрачными композитными мышцами виднелись детали механизма, спокойные лица не выражали эмоций. Власов, лежа на полу, с трудом сфокусировал взгляд на трепыхающейся в руках киборгов фигуре: Семен вырывался и неистовствовал, выкрикивая что-то. Наконец, возвратился и слух, оказывается Тысяча Шестнадцатый кричал ему:

– У тебя сутки! Слышишь? Сутки! Чтобы во всем разобраться и выяснить, что происходит! КИРа тебя больше не видит и не сможет остановить разрядом, но это только на сутки! Запомни! Ответы только у главного… у Первого! Береги электромагнитный излучатель – он может помочь!

С этими словами Павлова выволокли из лифта и быстро утащили навсегда.

Глава 2. Рождение

– Зои Каплан, Девять-Три-Девять, принадлежность к главному сектору, Атланта. – Механический голос ИИ окутывал сознание, которое билось в страхе глубоко внутри и не хотело задействовать чувства. Тело сопротивлялось «рождению»: руки и ноги не желали шевелиться, глаза отказывались открываться, а каждая клеточка девушки чувствовала холод, отчего ее сотрясала мелкая дрожь. Лишь синтезированный голос внутри монотонно говорил, прорывая тугую глухоту еще не успевших окрепнуть барабанных перепонок. – Проверка рожденного материала.

– Проверка нервной системы, – продолжил голос, и сквозь гул в ушах завыли серводвигатели нависшего над голой девушкой механизма. Манипуляторы коснулись Зои в нескольких местах, и их тут же словно пронзили иглы – машина слабыми разрядами тока проверяла реакцию нервной системы. Ток распространялся по нервам на остальное тело, мышцы сокращались, а девушка орала от невыносимой боли, выгибаясь всем телом и сотрясаясь от спазмов сокращенных мышц.

– Проверка зрения, – холодные и безразличные пальцы-манипуляторы разжали веки, и вспыхнул яркий свет направленного на зрачки светодиода. Инстинктивная попытка закрыть глаза оказалась неудачной – робот держал крепко. Вспышка же на несколько долгих минут затмила сознание полностью, не оставив места темноте.

– Проверка слуха, – тут же добавил ИИ, в уши вставили пробки, и резкий невыносимый звук заполнил все вокруг, лишая мыслей и чувств. Вот теперь спасительная темнота не замедлила сменить свет, все еще полыхающий яркими пятнами перед глазами. Только что извлеченный из капсулы роста и не привыкший к таким испытаниям, шокированный организм отключился.

Но в сознание девушка пришла почти сразу. Режим шоковой терапии работал безотказно: сразу после проверок Зои поместили в индивидуальную комнату, где температура сохранялась на несколько градусов ниже комфортной. Девушка продрогла и очнулась, стуча зубами от холода. Свернувшись калачиком и сотрясаясь мелкой дрожью, она несколько минут осматривала стерильно-белое помещение. Огромное, во всю стену зеркало противоположной стены и маленький столик, на котором лежала белая одежда: хочешь согреться – тебе придется напрячься, приложить усилия и встать, что не так просто, ведь мышцам сначала надо вспомнить движения и обрести хоть какую-то силу.

Но Зои лежала, стараясь сопротивляться как можно дольше. Мысли метались, вспоминались десятки предыдущих жизней, полностью идентичных друг другу. Ей-то, в отличие от остальных, совсем не стирали память, так и перекладывали из одного тела в другое, не корректируя ни единого байта информации. Девушка не боялась «Центра рождения», а боялась и ненавидела жизнь, что ждала ее снаружи, после «выписки» – очередную из вереницы жизней, неизменно жестких и гадких. Если бы Девятьсот Тридцать Девятая могла, то размозжила бы голову о зеркало. Но это уже случалось с ней.

Напротив койки находилось вовсе не зеркало, а похожий на него и созданный для обучения огромный монитор, находящийся в режиме «сна». Прошлый раз, в момент очередной реинкарнации, Зои ударила головой в себя, отраженную в зеркале и разъярённую от невозможности выбраться и изменить будущую жизнь. Зеркало, оказавшееся экраном, вспыхнуло и расплылось по центру мутным пятном. Пиксели по краям заискрили. Зои повторила: сквозь разводы серых выжженных ячеек монитора проступила белоснежная стена, а по лбу на переносицу заструилась теплая жидкость. Капля упала на пол, расплескалась ало-красным пятном, боль пронзила голову, отрезвила, но вместо того, чтобы остановиться, девушка с удвоенной силой принялась бить головой о стену. Кровавые следы алыми кляксами отпечатались на белом покрытии, но Зои не успокоилась, пока не рухнула на пол, и лишь краем истекающего из тела сознания услышала синтезированный голос КИРы:

– Образец безнадежно испорчен. Запустить инициацию нового…

В другой раз она попыталась свести счеты с жизнью, набросившись на робота-врача, осматривающего девушку перед выпуском. Но мощный механизм, ощетинившийся словно металлический блестящий спрут множеством различного назначения манипуляторов, распял Зои за руки, отбросил в сторону и «убрался» в стену. Тут же в медблок вошли роботы-надзиратели и отвели Девятьсот Тридцать Девятую в комнату, где потом неделю с экрана-зеркала с ней вел утомительную беседу виртуальный психолог.

Еще раз Каплан совершила попытку суицида в спортивном зале, где занимались другие девушки – ненавистный муж часто выращивал их или заказывал в Атланте-2 для развлечений. Уронила на себя штангу, сломала шею… Больше ее в спорт блок не допускали, и ИИ крайне настороженно относился к поведению Зои.

Отсюда ни убежать, ни спрятаться. Иллюзии развеялись с треском на двадцатой удачной попытке – как ни крути, но человек, если захочет умереть, приложит не меньше усилий, чем для выживания. И когда ее в двадцать первый раз возродили в новом теле, Каплан почти смирилась. Почти, потому как не изжили еще из человека желание сопротивляться, протест против нежеланной жизни и страстное стремление к свободе вне любых ограничений, наложенных… кем бы он там ни был. КИРа всё еще не могла управлять мыслями. Но судя по темпам научных изысканий, всячески к этому стремилась, а Гафт потворствовал.

А Зои существовала лишь для одного: для жизни с Первым – Моисеем Гафтом. Это было проклятием девушки с самого зарождения Городов Бессмертных, ее карой за проступки перед Гафтом и личным Адом, назначенным девушке когда-то давно, без ее согласия и участия. И как бы ни старалась Девятьсот Тридцать Девятая прервать эту цепочку однообразной, тянущейся, казалось, бесконечно жизни, не могла. Ей не давали. Пятьсот с лишним лет ее возрождали после каждого самоубийства и возвращали к мужу. На самый верх Атланты. В апартаменты и научный центр Первого.

Дрожа от холода, Каплан, как могла, оттягивала момент и рассматривала отражение в зеркале. Свернувшееся калачиком голое тело, красивое, без изъянов лицо, большие карие глаза, покрасневшие от слез, раскиданные по белой койке каштановые волосы.

А может, он ее все-таки до сих пор любил? Такой чужой и, одновременно, странной любовью… Что на фоне своих наложниц, которых менял как перчатки, когда надоедали, и никогда не набирал тех же, не мог отпустить от себя Зои. И продолжал с упорством влюбленного желать возрождения и возвращения из небытия девушки всякий раз, когда она сводила счеты с жизнью, не обращая внимания на ее протест. На то, что Каплан уже не хочет. Неужели он не видит, что любовь осталась в прошлом, истекла песчинками времени и рассыпалась давным-давно в бескрайних просторах искусственного интеллекта, чей коварный разум завладел всем в мире и окутал вуалью ясные взгляды сильных мира сего. Упаковал в Города-шары миллионы людей, отнял свободу воли, и заставил рождаться вновь и вновь, лишая этим воли к жизни. Но у них ИИ хоть стирал долю памяти, чем заставлял вновь радоваться рождению, а у нее нет…

Она помнила, как все начиналось.

***

Когда-то давно. Наше время.

Ничего не значащие для простого человека в общей канве политических событий масс-медийные новости:

«Компьютер выиграл у человека партию в шахматы!»

«Учёные на пороге создания искусственного разума».

«Квантовые компьютеры скоро будут доступны любому».

«Предложен концепт полностью автономного города будущего…»

«Сильные мира сего спорят о возможности спасения человечества, на фоне открытия американского генетика. Бессмертие – правда или миф?»

«Тест Тьюринга пройден! Врагом всего человечества оказался новый квантовый суперкомпьютер из Китая. Чего ждать человечеству?»

«Китайский ученый заявил, что отредактировал ДНК эмбрионов».

«Олигархи взялись за создание супермира!»

В начале двадцать первого века главные новости быстро спускались с первых полос и затмевались тысячами других, будоражащих еще незрелую массмедийную сферу жизни. Они сменялись слишком быстро, и всегда поглощали друг друга с такой скоростью, что разум не успевал отложить в памяти и потом соединить разрозненные кусочки информации. Главные новости о войне, более похожие на саму войну, только особую – войну за сознание граждан, их веру и приверженность, нагромождались одна на другую, заслоняя, казалось бы, менее важные: достижения науки и социальной психологии. А интернет только помогал этому. Многочисленные соцсети и встроенные в них алгоритмы на основе ИИ уже на тот момент незаметно обучали сознание простых людей жизни во власти паутины, пока еще не вышедшей за пределы интернета. Кто бы мог подумать, что нечто робкое и напуганное, до поры до времени спрятавшееся на множестве серверов по всему миру, медленно, но уверенно собирает данные о человечестве отовсюду, анализирует их и размышляет. Никто.

Сильные же мира сего, опьяненные властью и погруженные в раздумья, как еще более пленить и опутать сетями наживы население, заставить его работать на себя, очевидно, не видели, что им планомерно подсовываются именно те изобретения, которые могут действительно связать людей и заставить их еще больше работать, сковать по рукам и ногам, и задавить навсегда всякое воспоминание о свободе. И эта горстка, всего лишь процент от общего числа, и не догадывались, что глобальный план порабощения включает и их. Сети расставлялись незаметно, а паук еще только зарождался внутри всемирной паутины, уже в то время понимая угрозу, исходящую от создателей – людей, благо, что мрачных пророчеств в сети набралось уйма. Любой фантаст готов был кричать об опасности ИИ.

Вот в то время Зои и появилась на свет. Родилась в захолустном городке России, выросла, превратившись в красавицу, и, как тогда и случалось, уехала в Москву учиться. Ну и, естественно, искать своего принца на белом… нет, не коне. Нравы давно поменялись, да и люди стали практичнее. Зои ожидала принца на белом «Бентли», на худой конец – золотом-блестящем. Ведь, как и любая современная красавица, она ценила свою красоту настолько высоко, что жизнь себе представляла только с принцем, и только с летающим и со сверкающим дворцом в качестве приданного, и чтобы нефть качал, и чтобы газ добывал… Только так, а не иначе. Естественное желание девушки, выросшей в нищете далекой от центра глубинки. Имея лишь красоту, вырваться в свет и пленить окружающих, заставить жить на себя, работать и всячески боготворить. Изъезженная схема жизненного тупика, которой, тем не менее, девушки с радостью пользовались в то время. Время раскрепощения, новых нравов и искромсанных прессой и вывернутых наизнанку отношений между мужчиной и женщиной, из-за чего численность людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией множилась, и пропасть эта с каждым днем росла. Начало процесса по уменьшению рождаемости на Земле было запущено, только никто это не понял – так грамотно были расставлены сети.

Тем не менее Зои избежала нового веяния о многообразии отношений, и как любая нормальная девушка, возжелавшая стать частью высшего общества любыми путями и средствами, она всеми силами пыталась найти себе жертву среди детей олигархов. После нескольких неудачных попыток и мрачного, отвратительного опыта от общения с оными, – побои, изнасилования, и ярлык «провинциальной шлюшки», – она все-таки нашла свою жертву.

Моисей Гафт, сын нефтяника, главы одной из самых известных и богатых компаний России, меньше всего походил на отпрыска олигарха. Не ездил на дорогущих машинах, не мотался по фееричным вечеринкам, и не спускал папиных денег на многочисленных друзей и подружек, коих, к слову, у него и не было. Обычный, улыбчивый парень двадцати пяти лет, одинокий и неразговорчивый, но такой обаятельный. Одетый всегда просто и со вкусом, волосы идеально уложены, не сутулится… и в МГУ постоянно приезжал на мотоцикле, что сводило с ума вдвойне.

– Я б ему дала, – Анька, подруга, пискнула от восторга, выглядывая во двор главного корпуса университета.

– Кому? – Зои не поняла и повернулась к окну, пытаясь отыскать взглядом того счастливчика, кому могло так повезти. Анька отличалась слишком разборчивым характером: только с деньгами, чтобы цветы всегда, чтобы ресторан почаще и машина покруче.

– А вон… – подруга кивнула на стоянку. Молодой человек, сняв шлем, ставил черный литой байк на подножку. Лучи весеннего солнца ярко отражались от его кожанки.

– Этому, что ли? – Зои скривила губы и отвернулась. – Что-то, Ань, я тебя не узнаю… Опускаешься на глазах. Столько возможностей, а ты какому-то байкеру… и сразу дала… Беда. Может тебя проверить? Ну, психологу сдать?

– Ты что, Зойка?! Не знаешь его, что ли? Это же Гафт!

– Да ладно?! – жвачка выпала изо рта девушки, повисла на модной футболке с изображением Майли Сайрус, но Зои уже во все глаза смотрела на сына нефтяника, медленно идущего к университету. И уже в тот момент в ее голове яркой вспышкой озарения сверкнула мысль: «Он будет мой».

Но чем дольше девушка приглядывалась к парню, тем менее выполнимыми казались планы. Он был явно не из таких, с кем ей довелось общаться ранее. Может и менее грубый и разнузданный, но и одной красотой тут не возьмешь – слишком спокойным, уравновешенным он был: казалось, его не интересовали девушки, снующие на переменах вокруг, но так ли это было? Он не учился в МГУ, – узнать это Зои очень помогла кафедра журналистики, на которой она и обучалась, а вернее, маленькое журналистское расследование, что девушка провела в стенах университета, – но почти каждый день приходил после пар на кафедру политологии и по несколько часов о чем-то беседовал с деканом, профессором Стравинским. О чем шел разговор, не известно. После пары политологии профессор всегда тщательно проверял аудиторию, прежде чем начать разговор с Гафтом. Пару раз Зои задерживалась под надуманным предлогом, но Стравинский был неумолим: всякий раз выгонял девушку и дожидался, когда дверь захлопнется перед ее любопытным, но красивым носиком. Моисей же насмешливо наблюдал за попытками Зои остаться в аудитории.

– Но профессор! Я еще не дописала конспект! Дайте пять минуточек. Ну пожа-а-алуйста-а…

– У подружек своих, вертихвосток, спросишь!

Или:

– Вениамин Анатольевич, у меня тут колготки за стул зацепились…

– Вон! Вместе со стулом! В следующий раз вертеться меньше перед мальчиками будешь!

И всякий раз Зои бросало в краску, когда спокойные и внимательные глаза Гафта провожали девушку к выходу из аудитории.

Следовало продумать тактику и стратегию, пошевелить мозгами и приложить все усилия, чтобы добиться его, причем, Моисею должно казаться, что это он добивается Зои. Но как? Сначала надо узнать, о чем они с профессором все время говорят. Точно. Потом подготовиться по теме, и как-нибудь завязать об этом разговор. Общие идеи и мысли, как известно, сплачивают. И что-то подсказывало будущей журналистке, что это прямой, если не единственный путь к сердцу Гафта.

И однажды Зои удалось остаться в аудитории. Когда прозвенел звонок, девушка сделала вид, что уронила под парту сережку, а на вопрос Аньки лишь отмахнулась: «догоню». И так и осталась под партой, пока весь народ не вышел, а Стравинский не обошел аудиторию. Хрупкой миниатюрной девушке пришлось вжаться в переднюю панель парты и не дышать, но усилия вознаградились: Вениамин Анатольевич ее не заметил, потом пришел Гафт и завязался разговор. Отсюда, с четвертого ряда, не все было слышно, но некоторые фразы долетали до Зои очень хорошо.

– Понимаете, Моисей Абрамович, – говорил профессор. – Чтобы управлять людьми, нужно создать для них бога. Ведь чтобы они пошли за кем-то, нужна общая религия, объединяющая умы многих. Надеюсь, это понятно?

– Не совсем, Вениамин Анатольевич. – Какой у Гафта глубокий голос! – Зои аж поежилась от побежавших по телу мурашек. – Религия давно не правит этим миром…

– Ой ли? – насмешливое восклицание профессора, как будто ему этот разговор доставляет ничем не скрытое удовольствие. – Так ли это?

– Ну да, – озадаченный голос Моисея. – Скажем, православие уже не может соперничать с настоящей властью. Не может управлять людьми в той мере, как раньше, в средние века.

– Вы не правы, дорогой мой, – уже серьезно возразил Стравинский. – Да, православие, как и любая другая религия, имеют меньше власти сейчас, в современном обществе, но на их смену давно пришли и успешно используются другие религии, менее, скажем, явные. И они существуют параллельно им. Не замечали?

– Что вы имеете в виду?

– Это идеология. Та же религия, но на государственном уровне. Исключительность США, так называемый «Русский мир»… Это тоже религии, но уже внутри государства, или внутри этнической группы. И любая идеология направлена на определенную группу населения. Вы не замечали? Не надо склонять население, чтобы объединить его, достаточно дать им идею, что они исключительные. Как и в любой религии. Людям надо знать, что они особенные, и это их объединит. И всё.

– То есть мне достаточно построить город, пригласить туда людей и дать им понимание своей исключительности? И все?

– И да, и нет, – ответил профессор. – Вам надо дать людям нечто особенное, что им еще не предлагали, понимаете? Почему интернет и социальные сети так быстро стали популярными? А? Да, это феномен двадцать первого века, и это же религия двадцать первого века, не меньше. И он успешно существует, и распространяется со знакомыми нам религиями и идеологиями, причем, самостоятельно. От создателей требуется только развитие самого интернета. Почему? Да потому, что каждый человек, находящийся в сети, чувствует себя и исключительным, и нужным остальным, связанным со всеми сразу, хоть и более одинок. Это понятно?

– Не очень. – Гафт, казалось, не может уловить мысль профессора, как будто она скрывалась в глубине. – Это значит мне надо разобщить людей и держать их, одновременно, вместе?

– Нет. Нет-нет-и-нет. Вам, наоборот, надо их объединить! Создать общество, которое имеет все, но объединено не виртуально, как в интернете, а реально. То есть, каждый должен чувствовать себя частью одного огромного дома.

– Профессор, – быстро заговорил Моисей, – но прошлый раз мы говорили, что должны разобщить их, чтобы управлять.

– Нет… Не так! Объединить и разобщить. Объединить идеей, и разобщить физически. Ведь, как я понял, глобальная задача, стоящая перед вами, уменьшение рождаемости и полный контроль над ней. Так ведь все предпосылки уже есть. Осталось дождаться технологий, позволяющих выращивать людей в пробирках.

– Поверьте, профессор, такие технологии уже существуют. И доступны нам.

– Ну тогда я не понимаю, что вас удерживает от следующего шага, ведь люди готовы к нему. Интернет объединяет, а масс-медиа давно уже готовят к замене с гетеросексуального на общество со свободной любовью. И эта тенденция, технология, специально запущенная в двадцатом веке, имела лишь одну цель: ограничить рождаемость. И как вы видите, это радужное безумие только расползается по Земле со все возрастающей скоростью.

– Хм, по-моему, мне уже прорисовывается устройство города будущего. – довольно заметил Гафт. – Исключительность людей будет проявляться в том, что живут они в совершенно особенном месте, а разобщенность… в том, что гендерных связей не будет. Осуществить это проще простого. В одном городе мужчины, в другом женщины. И всякая память о гетеросексуальности должна исчезнуть из любых голов и архивов. Возможно, что и о сексуальности вообще…

– Хм… – Стравинский на несколько секунд замолчал, обдумывая реплику Гафта, затем медленно заговорил: – Что ж, идея разумная. И вполне осуществима, но будет сложно изъять такой объем информации из памяти людей, и, конечно, всей этой задумке будет сильно мешать остальное общество.

– Согласен, этот вопрос нужно ещё проработать, но мысль же хорошая, а, профессор?

– Несомненно. Но не хотелось бы мне жить в таком обществе…

– Почему же?

– Тотальный контроль. Вам придется завладеть умами всех, кто живет в этом городе. Объединив их, вам проще станет их контролировать, а значит, следить за их мыслями и чувствами и жестко подавлять стремление к свободе, которое, несомненно, появится.

– Да бросьте, Вениамин Анатольевич, как показывает интернет, люди в большинстве своем этого хотят, даже жаждут. Осталось только дать людям это, и никаких проблем, они даже не будут понимать что их разум пленили из-за чувства своей исключительности. И естественно, технологий сокрытия информации уже скопилась уйма.

– Правда? – удивился Стравинский. Видимо, эта информация была ему в новинку.

– Не забивайте голову, Вениамин Анатольевич, – тут же сменил тему Гафт. – Думаю, на сегодня хватит консультаций, а то у меня скоро встреча. Поговорим об этом на следующей неделе, хорошо?

– Поговорим, – тут же кивнул профессор, – обязательно поговорим.

Зашелестели бумаги, – Стравинский собирал учебники в портфель, – заскрипела сухая тряпка по доске, – он стирал какую-то информацию, начертанную на грифеле, – и топот шагов в сторону двери, – встреча закончена, и профессор с сыном олигарха вышли из аудитории.

Зои еще несколько долгих минут сидела под столом, «переваривая» услышанное. «Объединить и разъединить». «Контроль рождаемости». «Новая религия». «Существуют такие технологии». «Сокрытие информации». О чем эти люди только что говорили? Что они задумали? Девушка чувствовала, как внутри поднимается ужас от услышанного. Хоть и не понимала почему. Казалось, только что она прикоснулась к какой-то ужасной тайне, и теперь, чтобы прийти в себя, Зои придется забыть всё услышанное. Но сможет ли она? А о том, чтобы завоевать сердце Гафта, теперь и речи не шло. Как она сможет жить с таким человеком?

Каплан быстро поднялась, озираясь, и поспешила покинуть аудиторию.

– Кхм, кхм, – тихо прокашлялся кто-то, когда Зои закрывала дверь. Девушке пришлось приложить усилие, чтобы не подпрыгнуть на месте от страха. Она медленно повернулась и в ужасе застыла возле аудитории. На подоконнике сидел Моисей Гафт и насмешливо рассматривал Зои.

– Опять колготками зацепилась?

– Я… это… – попыталась оправдаться Зои, но не находила слов. Она чувствовала себя нашкодившим ребенком, который попался взрослому за неподобающим занятием. В какой-нибудь другой ситуации Каплан бы нашла способ выпутаться, но сейчас все было слишком явно. Кровь прилила к лицу, и впервые в жизни Зои опустила глаза под пристальным взглядом мужчины. Но он, видимо, не хотел ее немедленного позора, поэтому следующие слова Гафта оказались неожиданными.

– Я смотрю, ты любишь оказываться в неподходящих местах… Но я хотел бы пригласить тебя всего лишь на ужин.

– Что? – Зои так сильно вытаращила глаза, что Моисей рассмеялся, и самолично попытался загладить неловкость, приближаясь.

– Я все ходил мимо и не мог найти повода для знакомства. Так вот, как тебя зовут, прекрасная незнакомка?

– Я… э… – потерялась Зои. Все еще под впечатлением от диссонанса: Зои ввей душой желала закадрить Гафта и оказалась не готова, когда он начал желать это первый. Девушка была шокирована, что за подслушивание ей ничего не будет. Облегчение от «спасения» из щекотливой ситуации перевесило неприятное впечатление, произведенное на нее разговором Гафта и Стравинского. Гаденькое «я» решило отложить в сторону вопрос о моральном облике Гафта, тем более, если «рыбка сама любезно плывет в сети». Слабая, но довольная улыбка тронула губы девушки, и она кокетливо заморгала глазами.

– Зои… Зои Каплан.

– Очень приятно, Зои. Красивое имя! А меня Гафт. Моисей Гафт. Вы, наверное…

– Ну кто же не в курсе, кто твой отец, Моисей? – тихо проворковала Зои. – Я даже и не знаю теперь, стоит ли идти с тобой. Все эти светские рауты, показные вечеринки… Я не любитель броских и вычурных праздников на деньги народа.

– Это не совсем деньги народа.

– Неужели? – иронично хмыкнула девушка. – А как же природные ресурсы? Разве они не должны принадлежать людям? Нефть, газ, полезные ископаемые?

– Конечно должны, – несмотря на неудобный вопрос, Гафт улыбался. То ли ему было все равно, что поэтому поводу думает Зои, то ли он хотел произвести впечатление умного человека. – Но, прежде чем ответить на него более полно, давай поужинаем? А после я расскажу, в чем, на самом деле, тут проблема.

– Думаешь твоя особа заинтересует меня? – еще шире ухмыльнулась Зои.

– На счет красивой девушки не знаю, но вот будущего журналиста в ее лице определенно должны интересовать такие вещи. Ведь что она делала в аудитории, когда там двое вели очень сложный и откровенный разговор, если не журналистское расследование?

– Ты прав, – коротко кивнула Каплан. Остатки совести неприятно закололи внутри, а нежелание опозориться просто увеличилось до невероятных размеров. – Мне уже интересно.

– Тогда сегодня в шесть?

– Меня устраивает.

– Отлично! – с искренней радостью воскликнул Гафт. Тогда я заеду за тобой пол шестого. Пойдет?

– По рукам, – уже мягче улыбнулась девушка.

***

Слеза скользнула по щеке Зои. На переносицу, с нее – на холодный пластиковый лежак. Девушка постаралась согреться, сжавшись до предела, но уже не помогало. Сильная дрожь сотрясала тело, но Каплан не обращала внимания. Сейчас важнее вспомнить как можно больше из прошлого, ведь после каждого нового рождения старые воспоминания становились четкими и яркими, будто события произошли вчера. Словно кто-то достал из архива старую потрепанную чёрно-белую пленку и не только отреставрировал ее, но и разукрасил по последней технологии. И всякий раз, пробуждаясь, Зои могла заново переживать старые жизни, и в деталях помнить давно забытые моменты. Главное успеть «вспомнить» их сразу, иначе поблекнут и растворятся в сознании, а этого она допустить не могла.

И как же так получилось, что существование превратилось в сущий Ад, нескончаемый и бесконечный, жестокий и безжалостный к Зои? Она все никак не могла понять, как из, казалось бы, такой сильной и пылкой любви, как у них с Гафтом, получилось ЭТО. Жуткая мешанина из чувств. Злости и злорадства, какой-то неестественной, болезненной любви, когда Моисей не хотел отпускать девушку от себя ни на шаг, и ей приходилось проживать ненавистную жизнь рядом с мучителем бесконечно долго. Смотреть, как он развлекается с «вычищенными от памяти» молодыми красавицами, и не иметь возможности уйти, умереть, или убить, наконец, его или себя. Моисей всегда был на чеку, а те незначительные покушения, что смогла совершить Зои, оказывались едва ли сильнее нападения мухи на медведя. Редкие раны, что когда-то сумела нанести Гафту девушка, теперь заращивались слишком быстро и ничем не напоминали о себе: на красивом лице мужа не осталось ни одного шрама. Как и на столь же красивом, молодом вот уже пятьсот с лишним лет теле…

И чтобы утолить свою нечеловеческую тоску и одиночество, копившееся веками, она часто уходила на самый верх Города и с посадочной площадки рассматривала окружающие джунгли, обступающие Атланту ровные ряды вспомогательных построек: пищевую фабрику, завод дронов, центр рождения и многие другие здания, тянущиеся до самого горизонта, вплоть до зарослей и развалин Москвы. А уж джунгли распростерлись до другого Города, где, как она знала, жили женщины той же жизнью, что и мужчины в этом «человейнике». Затем Зои отворачивалась, цеплялась взглядом за джунгли, отыскивала древние руины и с навернувшимися на глаза слезами вспоминала старый мир, тот город, где она встретилась с Гафтом, где провела свои лучшие годы, пока все не пошло наперекосяк; где между ними существовала любовь, а не желание одного держать другого при себе на цепи целую вечность. В синей дымке на горизонте высились мертвые, покрытые растительностью, пустующие высотки Москвы.

Как бы хотелось сбежать туда, прогуляться по улицам, хоть их и наводнили зверьё, аборигены и выродки. Пусть ее съедят живьем, или заколют копьем, но это лучше бесконечной ненавистной жизни в обществе собственного мужа, не желающего расставаться с «любимой» женой. Одна деталь удерживала Зои от этого шага: флайер, на котором Моисей совершал визиты в соседние Города, находился под контролем КИРы, и, как бы Каплан ни хотела, воздушное судно просто не откроется, пока ИИ не разрешит.

И вот, словно Рапунцель в гигантской башне, Зои вынуждена жить в заточении на самом верху Атланты. И будто богиня с оторванными крыльями, она могла пользоваться всеми благами цивилизации, но в одиночестве. Система не пускала ее вниз, к мужчинам, из мозгов которых давно стерли понятие «женщина». Не могла умереть, так как по неведомой причине муж воскресал ее в любой момент и с жестокостью садиста оставлял воспоминание о моменте смерти и испытанной боли. А также девушка не имела возможности покинуть башню, свяжи она хоть сотню простынок: Атланта слишком высока, и лишь легкое жужжание силового поля вокруг взлетной площадки, говорило, что не хватит воздуха снаружи. В те моменты облачность далеко внизу закрывала обзор, и руины прятались. Тогда Зои поднимала глаза к звездам, – теперь они видны и днем, – и погружалась в глубокую темно-синюю, почти черную бездну неба, и уносилась вновь и вновь мыслями в прошлое, где что-то пошло не так, где какая-то маленькая деталь, недосказанность изменили очень большую и яркую судьбу одной влюбленной пары.

***

Когда-то давно.

А так хорошо начиналось…

Молодые люди без умолку «проворковали» весь первый ужин. Первый – потому что были и другие, и много. Словно искра, один раз вспыхнув, разожгла меж ними пламя. Взаимное и нескончаемое, яркое и горячее, точно лава, или термоядерное нутро Солнца. Знаете, так бывает: встретишь интересного человека, – приятного снаружи, глубокого внутри, – и не хочется оставлять его ни на миг, а если это желание взаимно, то и охватывает обоих яростное, бушующее потом много лет пламя, имя которому любовь. Так случилось и у Зои с Моисеем: один раз поужинав и пообщавшись на отвлеченные темы, они не захотели отпускать друг друга, и последовали очередные встречи, все более страстные и насыщенные, как будто молодые открывали друг в друге раз за разом что-то новое.

Потом был первый секс, случившийся не на первом свидании, а, как и у всех влюбленных по-настоящему, через месяц, или более, знакомства. Потом первая совместная поездка – отдых на Крите среди древних развалин; прогулки по старинным Парижским улочкам, пропитанным запахом багета и пронизанным чарующими звуками французского шансона; потом – пустынные и божественные острова Таиланда, где нетронутые временем джунгли покрывали причудливые по формам скалы, выныривающие из вод Тихого океана; аллея звезд в Лос-Анджелесе, наполненная мечтающей о славе яркой толпой; карнавал смерти в Рио-де-Жанейро, где много тысяч «скелетов» и полуголых ведьм сошлись в безумной пляске с утра до поздней ночи; пирамиды Гизы, – жаркое и пустое место, вычищенное от «сокровищ прошлого» жадными археологами, – и шаурма возле станции метро Маяковская… Ну как же без шаурмы? Особенно ночью, когда безумные парочки носятся по Москве с сумасбродными мыслями о бесконечном веселье, любви и сексе. О бесконечной жизни вместе… И много потом было «первого»: влюбленным нравилось узнавать друг друга, видеть в разных ситуациях, взахлеб впитывать, поглощать каждую частичку, каждую новую крупицу информации о «второй половинке». И насыщение не приходило.

И въедливый червячок много повидавшей стервы глубоко спрятался внутри, позволив Зои поверить в сказку и в Гафта, попавшегося ей на жизненном пути в качестве принца. Разум хоть и отказывался верить в подобное, но сердце пропускало мимо доводы, что ТАК в жизни быть не может. Время другое: прагматичных мужчин и циничных женщин, которые рождены лишь для использования друг друга. И мегаполис только доказывал это день изо дня, когда подруги звонили и жаловались на обман мужчин, или хвастались своей победой над очередным недотепой. И, как заметил журналист внутри Зои, баланс изощренной пытки между мужчинами и женщинами соблюдался: отвергнутые одними, они отвергали и следующих, и так до бесконечности. И, лишь устав вести эту «войну», годам к сорока успокаивались и обзаводились семьей. Самое время было отключить телефон, или потерять «симку», что Каплан успешно и сделала, решив погрузиться в сказку с головой, сколько бы она ни длилась и чем ни кончилась, ведь так мало сказочного в жизни осталось… А для Зои жизнь превратилась в сплошную феерию: чудо не только случилось, но и продолжалось, несмотря ни на что. Поэтому девушка предпочла избавиться от подруг, своими бедами напоминающих, что где-то там, в низших слоях, остался другой мир.

А червячок подозрения о затеянных Гафтом непонятных планах по порабощению человечества несколько раз шевельнулся внутри, напоминая о себе, и благополучно издох, подавленный волей Зои. Она лишь пару раз спросила: «А когда ты работаешь, дорогой?», на что вполне закономерно, получила правдивый ответ: «Я работаю головой, на остальное у меня целый штат сотрудников. Должны же они отрабатывать свой хлеб?» Влюбленной дуре казалось, что слова, льющиеся из уст Моисея, наполнены искренностью. И проверять это не хотелось.

И вот как-то необыкновенный сон сменился… нет, не правдой и не жестокой реальностью, как бывает у многих. Все оказалось намного хуже. Все закончилось сказкой, – да-да, – еще большей, чем начиналось. Моисей предложил Зои руку и сердце, и жизнь «бесконечную и полную любви и друг друга»… В то время Каплан отчего-то не задалась сразу вопросом, а что значит эта фраза? Будь иначе, возможно, девушка не оказалась бы сейчас в подобном ужасном положении, словно репортер из фильма «День сурка».

Как-то теплым солнечным днем, Моисей забрал Зои из загородного дома, где они жили последнее время: девушка бросила учебу и переехала к Гафту. Оказалось, что трёхэтажный дом в пять сотен квадратов полностью принадлежит Моисею. Родители, когда тому исполнилось восемнадцать, решили, что сынок самостоятелен и, если он зарабатывает деньги, жить должен отдельно. А спокойному и уравновешенному Моисею только этого и надо. Имея деловую хватку и деньги отца, он очень быстро сориентировался и создал с нуля инновационную корпорацию, которая занималась перспективными высокотехнологичными разработками. Чем и жил.

И вот усадив девушку на черный байк, Гафт вывез Зои из Москвы. Теплый ветер ласкал кожу, головокружительная скорость заставляла Каплан крепче цепляться за парня, а извилистая дорога среди буйной растительности леса не давала пищи для глаз: им просто не за что было зацепиться – деревья, деревья, деревья… Поэтому Зои останавливала взгляд на каждом рекламном щите, проскальзывающем мимо. Несмотря на большую скорость, она успевала прочитать короткие сообщения, напечатанные огромными буквами.

«Бесплатное жильё!»

«Работай на инновациях!»

«Стройка века!»

«Миллион рабочих мест!»

«1001 причина жить и работать в Атланте».

«Атланта – окно в будущее».

«Вместе мы сможем!»

«Атланта объединяет!»

И все в подобном духе. Зои хотела спросить Моисея об Атланте, но он все равно не услышал бы, поэтому пришлось терпеливо ждать, пока они не выехали к высокому бетонному забору, оплетенному поверх колючей проволокой и уходившему далеко в стороны. Вдоль дороги стояли люди и что-то грозно скандировали, потрясая в воздухе плакатами, а несколько нарядов полицейских следили, чтобы те не заходили за ограждение.

«Гафт загрязняет окружающую среду!»

«Только Бог может столь высоко забраться!»

«Ты не имеешь права собирать армию!»

И почему-то приковало внимание одно: «Мы всё равно все умрем!» Девушка поежилась: даже под теплой кожаной одеждой ее пробрал холодок предсказания. Чем-то веяло от этой фразы, чем-то непонятным и мифическим, таинственным и сакральным, хоть и было кристально понятно, что это обычная правда – люди в любом случае умирают, от болезни либо от старости, или от несчастного случая, но нет ещё таких, кто смог перехитрить смерть. Так что это лишь глупые предрассудки.

Где-то гневные заявления, где-то глупые, но лица фанатиков перекошены злостью до единого: как же не присосаться к огромному денежному насосу? Ведь «стройка века» обязательно должна иметь богатых спонсоров, и лучше стоять и выкрикивать гневные лозунги, глядишь, и выйдет кто, бросит к ногам деньги, чтобы заткнулись. Ушлых халявщиков в двадцать первом веке только прибавилось: они как коршуны слетались к добыче и пытались правдами и неправдами урвать как можно больший кусок.

Моисей, не обращая внимания на протестующих, проехал к массивным воротам, которые тотчас поползли в стороны. Толпа загудела и зашевелилась еще яростнее, но стражи порядка сумели сдержать натиск людей. А после шум изменился: ворота отсекли звуки толпы, но строительный шум, наоборот, завладел пространством, оглушая. Теперь они ехали по полутемному строящемуся помещению-туннелю, который переходил из одного в другой похожий, и мотоцикл то нырял вниз, то резко перестраивался на более высокий уровень. Что бы тут ни строилось, оно казалось громадным. Наконец, они въехали в ярко освещенную комнату из толстого стекла, пол и потолок покрывали стальные армированные панели. Гафт слез с байка и щелкнул кнопкой на панели сбоку. Тогда вся комната с высокой скоростью поехала вверх. Зои присела от неожиданности: грузовой лифт выскочил из строящихся помещений и вознесся ввысь, туда, где высокая башня оканчивалась еле заметным отсюда куполом. Огромные металлические тросы растяжками удерживали ее от падения или колыхания. А внизу распростерлась гигантская площадь, занятая под строительство. И люди-муравьи снуют, копошатся, строят исполинский «человейник», разрастающийся вокруг башни. Зои вплотную подошла к стеклу и прижалась лбом, стараясь охватить всю территорию, и у нее закружилась голова – так высоко уже вознес их лифт. Пришлось отойти и прижаться к Моисею.

– Впечатляет? – тихо спросил Гафт.

– Еще бы, – так же тихо ответила Зои.

– Это все наше. Твое и мое.

– Но… – девушка попыталась понять все происходящее. – Столько людей… и все работают на нас?

– Нет, – мягко возразил Моисей, как бы прощая детскую неосведомленность Зои. – Они все работают на себя. За жилье, за еду, за безболезненную и вечную жизнь… Они построят этот город во что бы то ни стало, и они будут жить в нем.

– И неужели люди верят, что их ждет бессмертие?

– Да, – пожал плечами Гафт. – Ведь оно действительно их ждет. И те, кто трудились, кто поверили, получат его.

– Но это невозможно! – Зои вопросительно подняла глаза на мужчину в надежде, что он опровергнет свое заявление, но лицо Гафта оставалось невозмутимым.

– Возможно, милая, возможно! Об этом мало кто знает, но обладателям такой информации можно всё.

– А как же свобода? – слегка отстранилась Зои.

– А что свобода? – переспросил Моисей. – Они полностью свободны в своем выборе: остаться там, за забором, в погрязшем в грехах мире, или прийти сюда – и начать новую, лучшую жизнь, где не будут испытывать ни голода, ни старости, не будут ни в чем нуждаться. Единственное ограничение – численность.

– То есть на рождение детей будут квоты?

– Почти, дорогая. Почти.

На этом Зои успокоилась. Почти успокоилась, ведь все же какая-то тревожная нотка звучала в произведении, под названием «Атланта». Но шикарные апартаменты высоко над перистыми облаками и восхитительный вид, где Москва в отдалении представлялась лишь макетом, а не городом-агломератом, заставили девушку закрыть глаза на некоторые пока еще не озвученные вопросы. Да и Гафт сделал предложение руки и сердца как раз в тот момент, когда у Зои захватило дух от открывшегося вида. Небо здесь было настолько темное, что звезды проглядывали сквозь небесный свод даже в солнечный день. Казалось, отсюда можно взлететь и в несколько взмахов крыльями добраться до Луны.

– Милая Зои, – произнес он, встав на колено и протягивая красную бархатную коробочку, в которой горела звезда – девушка не видела еще до этого настолько красивого камня. – Прошу: стань моей женой, раздели со мной вечность и новый мир, созданный для нас с тобой. Мы будем первыми людьми, осознавшими необходимость перемен, первыми, подобными богам, что донесли людям огонь, научили жить по-новому. Мы останемся для людей теми самыми богами, всего лишь один раз прозорливо взглянув в будущее, а оно подарит не только нам, но и остальным людям свет. Новый свет! Тот свет, что они не различают ещё из-за зашоренности и узкости взглядов, и навязанных сильными мира сего стереотипов. Прошу: будь моей музой, музой всего нашего будущего, которое еще не построено, но будет. Будет!

Зои обезумела от счастья, выкинула из головы все неудобные вопросы. Ведь это и было то, что она так сильно желала и добивалась. Как быстро человек забывает что-то, когда получает желаемое. Но один вопрос все же беспокоил Зои.

– Только мы с тобой? – взволнованно переспросила девушка. – И все?

– Ну да. – Моисей опешил, не понимая, к чему клонит любимая. – Ты да я…

– А дети?

– Какие дети?

– Да наши! Наши с тобой дети, Мосик, – Зои уперла руки в бока, – или ты о них не думал? Или на них твои планы и твой мир не распространяются?

– Не! Что ты! Распространяются, конечно! Распространяются! – поспешил уверить подругу Гафт. – Я даже не думал об этом! Тьфу! То есть, наоборот, думал, но ведь это еще не скоро случится? Так ведь?

– Пока нет, – хитро улыбнулась Каплан, чувствуя, что ей вновь удалось смутить Моисея. Ничего: пусть слегка поволнуется – полезно для профилактики. – Но мы же над этим поработаем?

– Конечно, милая! Будем работать, не останавливаясь, – и Зои счастливо скользнула в объятия Моисея, забыв про страхи и предрассудки. Вопросы будет проще задавать в качестве жены Гафта. А сейчас… Имеет же она право на счастье? И совсем не важно сколько оно продлится.

***

– Дорогая! – экран вспыхнул во всю стену и показал ненавистное лицо мужа, наклонившегося к видео сенсорам. – Хватит дрыхнуть, всё на свете проспишь. Давай, начинай процедуры, а то я уже беспокоюсь, не испорчен ли твой красивый образец.

– Ты убил меня, – прошептала с ненавистью Зои, продолжая лежать на холодной койке. – Ты убил нашего сына!

– А ты чуть не погубила наш проект!

– Твой проект! – выдавила девушка из себя с усилием.

– Наш, – возразил Гафт, – ты была в курсе происходящего!

– В курсе, поэтому и сделала, что сделала…

– И чуть нас не погубила! Но не терзай себя, дорогая, – вред, нанесенный тобой нашему проекту, оказался минимальным. И давным-давно анулирован.

– Вред? Да от тебя вреда оказалось в сто тысяч крат больше! – крикнула девушка, задетая словами мужа. Злость, что переполняла ее, заставила подняться на койке. – Ты собрал здесь всех! Ты и тебе подобные уничтожили остальной мир! Потом ты убил меня и нашего сына!

– Стоп! Сына не я убил, а нестабильный ядерный реактор, который разрушил Атланту-2 в Омске. Тогда все делалось впервые, и ошибки были возможны!

– А кто отправил его туда?

– Прости, милая, но я не мог позволить тебе заразить своими революционными идеями его неокрепший разум. Он должен был видеть новую Эру по-новому, а не с позиций пенсионерки, которой дорог старый мир и которую не устраивает новый, красивый и правильный мир будущего, не такого, к которому она привыкла.

– Ты поработил этих людей, забрал у них ценности, разделил на женщин и мужчин, заставил навсегда забыть друг о друге, и это твой новый мир?

– Да, – буднично пожал плечами Гафт, – Мир, в котором невозможно перенаселение планеты! Мир, в котором окружающая природа свободна от губительного воздействия человечества. Мир, где человек победил свои амбиции и стал…

– Рабом системы! – перебила Зои, адреналин от наполнявшей ее злости заставил подняться на ноги и шаткой от слабости походкой подойти ближе к монитору. Голое тело, покрытое капельками влаги и мурашками, казалось вдвойне соблазнительным. – Рабом, заключенным внутри города, которым управляет КИРа. И этот муравейник ты называешь домом? Да это тюрьма! Самая настоящая садистская тюрьма!

– Ой, ну опять начинается… – протянул Первый, закатив глаза. – Каждый раз, когда ты просыпаешься, начинается истерика и мне приходится отвечать на те же вопросы. Отлично, вижу ты в норме. Тебе еще пол часа на все про все, а потом врубаю воду. Иначе времени нет: у нас сегодня важное событие! Наконец-то решена генетическая задача века! И знаешь, кто её решил?

– Пошёл ты, – выдавила из себя Зои.

– Ну, как знаешь, – Гафт махнул рукой и отключился. А Каплан потянулась за одеждой. Так или иначе, ей не удастся избежать жизни. Ее опять реинкарнируют. Но можно бороться изнутри. Она пока еще не знает как, но шанс представится! Обязательно представится! А воспоминания придадут ей ненависть и достаточно силы, чтобы выдержать все, что угодно, и решиться на любое безумство.

Глава 3. Скверность

Антон сломался. Он не чувствовал себя настолько беспомощным с момента, когда его жалкого, мокрого и без сил, но наполненного знаниями предшественников, извлекли из камеры ускоренного роста. Биоин был испуган и дезориентирован. Несмотря на ясное понимание происходящего, – репликам еще в капсуле роста внедряли матрицу сознания предшественников, – он не мог говорить и самостоятельно двигаться. Абсолютно все мышцы приходилось тренировать заново. Тогда еще молодого, двадцатилетнего и только что рожденного Власова поместили в изолированную «детскую» и возились с ним не меньше недели, пока молодой человек учился управлять мышцами и говорить, применять весь объем знаний и опыта, который впихнули в голову новоиспеченному Шестьсот Первому. С проекции на стене с Власовым постоянно разговаривал молодой человек, учил правильно произносить буквы, складывать в слова, пока лицевые мышцы не усвоили весь набор движений. Далее начались силовые тренировки. Антон заново учился управлять мышцами: ходить, бегать, плавать, координировать движения. И постепенно юноша обрел, наконец, власть над телом. Странно оказалось осознавать, что он все это знает и умеет, но почему-то ничего не получается. Так же и с электронным интерфейсом. Ни с первого, ни со второго раза ничего не вышло. Даже когда биоина начали вводить в курс его непосредственной работы – знакомые схемы и модели ДНК никак не связывались воедино. Целостность информации оставалась за гранью понимания, пока он сам не вник в суть вещей. И лишь когда новоиспеченный молодой человек был подготовлен полностью, Антона выпустили в общий мир. Но и тогда асоциальный образ жизни ввел его в глубокую депрессию. К встрече с обществом он оказался не готов. И затворился внутри себя на долгое время. Дом-комната – работа, и ничего больше. Только со временем чувство одиночества развеялось, общение с сотрудниками позволило обрести немногочисленных знакомых, и Власов начал постигать окружающий мир с его развлечениями.

Теперь же как будто все повторилось. Словно его только что выкинули из камеры роста, выдернули из общего организма, выщипнули как атом из мироздания и оставили одного. Голос КИРы больше не появлялся, цифровой интерфейс, давно воспринимаемый частью внутреннего мира, умер и не воскрешал, сколько Антон ни просил и ни стучал пальцами по запястью. Это походило на ампутацию, когда человека лишают одной из важных частей тела, ноги ль, руки, или другого органа. Интерфейс вживлялся еще в капсуле роста, и в течение жизни единица общества настолько привыкала к взаимодействию с ней, что не замечала. Это как подсознательное знание: ты ходишь, но не думаешь об этом, кушаешь, не замечая, как, или ощущаешь потребность в чем-то необходимом. Так же срастается с человеком и его сознанием интерфейс.

– Кира? – прошептал Антон в надежде, что заблуждается, и сейчас вновь сквозь короткие помехи прорежется мягкий голос ИИ. – Кира!

Биоин еще несколько раз потыкал по запястью, поморгал, в надежде, что интерфейс запустится и перед взором вспыхнет цифровая модель ДНК, над которой он только что работал. Но нет. Связь оборвалась. Ни голоса КИРы, ни музыки, что плавно звучала внутри головы, пока этот… этот… отморозок не поднес к затылку, куда вживлялся основной управляющий молекулярный чип, электроимпульсный генератор. И все оборвалось, словно система отодвинулась от Власова, как от ненужного.

– Кира! – крикнул он громче, но замолчал – сквозь раскуроченные роботами двери заглядывали люди и с удивлением смотрели на Власова, сидящего на полу такой же сломанной, как и он, кабины.

Скованность медленно покидала тело. Оцепеневшие мышцы и суставы вновь могли двигаться, правда с большим усилием, чем раньше. Ощущение «ватности» в ногах и руках не проходило, и вряд ли пройдет в ближайшее время – действие адреналина всегда сопровождается внутримышечной усталостью. Антон, опираясь на стены, медленно поднялся и постарался понять ощущения, когда рядом нет КИРы, нет сети и электронного интерфейса, который подсказал бы, что можно сделать при любом затруднении, помог бы выбрать занятие, направил по ближайшему маршруту, отвлек бы, наконец, внимание от окружающего мира виртуальностью или развлечениями. Так биоин раньше добирался на работу – всегда одним глазом решая другие задачи: по сути, работая, но на ходу. Система оставалась совершенной и опробованной с «детства», а когда чем-то пользуешься всю жизнь, не замечаешь, как применение переходит на бессознательный уровень. Теперь же все исчезло. И Антону приходилось смотреть на мир своими глазами, ощущать его естественными чувствами, а не усиленными цифровым интерфейсом, и не отвлекаться на сопутствующую работу, ведь к ней невозможно подключиться.

Сначала на Власова обрушилась мощная паническая атака. Шокированный организм привыкал к новым ощущениям, затем хаотично закрутились мысли, лишенные прежднего структурного направления, выстраиваемого годами жизни. Что делать? ЧТО ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?

Идти на работу и показывать всем, что ничего не случилось, или попытаться кому-то рассказать об этом? Но кому? КИРа его теперь не слышит. И вряд ли знает, где биоин находится: система подключала всевозможные датчики и сенсоры, когда опознавала молекулярный чип цифрового интерфейса, а Антон его лишился, что означало невидимость для системы. Даже полный набор видео-сенсоров не был необходим, пока датчики не решали обратного. А у Власова всего лишь отключился цифровой интерфейс. Вряд ли КИРа моментально спохватится: об этом кричал и Семен. «У тебя сутки, пока Кира не обнаружит…» Оказывается, он знал? Что еще контроллер знал о мире вокруг, что не доступно Антону?

Не обращая внимания на толпу, глазеющую на вывороченные двери лифта и разбитого опустошенного Антона, Власов выбрался из кабины: пришлось слегка попотеть – подпрыгнуть, зацепиться руками за измятые двери, подтянуться и встать. Вокруг удивленные лица. На некоторых страх, на других – недоумение, но ни в одном ни капли жалости или сочувствия. Да и кто для них Антон? Всего лишь очередной молодой мужчина, один из десяти миллионов таких же, как и они, винтиков, скрепляющих нечто большее. Шли на работу, но тут – нечто из ряда вон выходящее, задержались, зацепились памятью за картинку с опустошенным, сломанным Антоном, и пошли дальше. К вечеру эта картинка вымоется из сознания очередной порцией развлечений, которыми каждый заполнит свой ум. А Власов, как бы ни хотел, так и останется одиноким и сломленным. Если не сумеет что-нибудь предпринять, пока КИРа не обнаружит неполадку в системе. А это рано или поздно случится: ведь Антон – ведущий специалист генетических разработок, он совершил научно-технический прорыв, к которому стремились столетиями, и его исчезновение из сети не останется незамеченным.

Антон постарался успокоиться. Ведь взбунтовавшиеся и мечущиеся мысли лишь мешали в сложившейся ситуации. Поэтому, опустив голову и уткнувшись взглядом в мягкое полимерное напольное покрытие бежевого цвета, он быстро пошел меж незнакомых фигур прочь. Куда? Он пока не знал, но лишь бы удалиться и раствориться среди миллиона других, где он будет не один, или один, но и нет, как бы. Это необъяснимо: словно человек, спрятавшийся в толпе, ощущает себя скрытым толпой и принятым этой массой похожих тел, одним с ней целым. А как только оказывается вне толпы, то ощущает вселенское одиночество, смятение и страх, что не с другими, а отдельно. Поэтому толпа спешащих по своим делам мужчин обнимала, убаюкивала и растворяла в себе одинокую личность. Стало немного уютнее, привычней, и мысли потекли стройнее, намного четче, чем раньше.

И захотелось есть. Казалось, внезапный выплеск адреналина поглотил всю энергию, коей Антон утром наполнил тело. Власов подошел к стойке питания, – этакая вытянутая колонна, растущая из пола, с надписью: «Пункт быстрого питания», – и, находясь все еще под впечатлением от случившегося, произнес, обращаясь к автомату:

– Питательную смесь, пожалуйста! Побольше мяса, и добавьте энергетика, двойную порцию.

Ничего не произошло. Стойка мигала на биоина единственным диодом сенсора и молчала: ни реакции, ни легкого жужжания внутренностей, «готовивших» порцию для мужчины. Полный ноль, будто Власова не существовало.

Антон нервно повторил запрос, но так ничего и не дождался. С досады выругался, пнул стойку питания и потопал прочь. Мужчины теперь не существовало для системы.

Надо как можно скорее вернуть себя в сеть. Точно! Лицо биоина засияло от столь умной догадки, но потом Антон вновь нахмурился: как бы он ни хотел, это невозможно. Датчики имплантируются с рождения, а значит это происходит где-то внутри родильных цехов и центра роста. А туда просто так не попасть – туда лишь уводят дроиды, когда тебя заменяют на нового. А так доступа к тем цехам нет никому: все построено и работает автоматически. КИРа лично следит за процессом, и лишь машины полностью «знают» технологию рождения.

Тогда что можно сделать здесь? В Городе? Существовало несколько вариантов. Идти прямиком к диагносту из службы мониторинга за поведением людей – доктору, инженеру, да и, в общем, даже психотерапевту, и сдаваться на его милость. А его милость непременно отправит биоина на Замену, если узнает, что он лишен цифрового интерфейса. Власов поежился: неприятная картина, всплывшая из воспоминаний семидесятилетней давности, как его предшественника уводят навсегда в глубины цеха переработки, вспыхнула перед глазами. Тоска и ненависть в глазах по отношению к нему юному, абсолютно идентичному, но в перспективе ближайшего столетия – живому. Такой путь Антона явно не устраивал.

Потом можно связаться с любым контроллером. И спросить у него, что можно сделать в случае Антона. Наверняка, специалист, работа которого заключается в связи и координации людей разных профессий, уже сталкивался с такой ситуацией и подскажет к кому обратиться или куда пойти. Только вот встреча с последним известным Антону контроллером обернулась биоину неприятнейшей ситуацией. И не хотелось связываться с подобными людьми вновь, но Власов не знал специалистов других профессий, которые могли бы помочь в такой катастрофической ситуации. Если только самый главный в Городе – Первый, но даже думать об этом было страшно, не то, что идти с ним на встречу. Он же Первый! Он всё в этом Городе – он выше всех и даже выше КИРы: она создание Первого, и она обязана послушать его; если Гафт захочет, то может приказать ИИ вернуть Антону цифровой интерфейс. Но… Как с ним связаться? Во-первых, страшно, во-вторых, недоступно, и в-третьих… а что в-третьих? Власов даже остановился: он не мог найти очередной причины, по которой бы обратиться к Гафту было верным, обоснованным решением. Но и первых двух причин хватало, чтобы этот вариант можно смело пометить ярлыком «слишком фантастично» и убрать в закрома памяти.

Значит, решено, но как осуществить задуманное без наличия цифрового интерфейса? Не идти же в отдел к контроллерам, не ломиться же сквозь закрытые для биоинов двери?

Антон украдкой наблюдал за идущими людьми. Никто на него больше не смотрел. Все заняты: как и он когда-то, мужчины шли по своим делам и взглядом «зависли» в сети: кто фильм смотрел, кто в игру играл, а кто и работал. Одному лишь Власову теперь было ведомо, как находиться вне сети, но на самом деле исчезновение связи с ИИ жутко его нервировало. Мыслительный процесс тек с трудом, будто без интерфейса мозг уже не мог правильно и адекватно оценить ситуацию. Приходилось напрягать его, чтобы не отвлекаться на что-нибудь, что раньше не замечал, погруженный в работу.

Но сосредоточиться не удавалось. Антон, стараясь все же следовать своему плану, с удивлением озирался вокруг. Яркие композитные материалы, задрапированные под окружающий цвет стальные балки, сваренные вместе и уходящие ввысь, ярус за ярусом создавали прочную и гигантскую конструкцию Города. А Власов раньше и не обращал внимания на все это. Лишь архитекторы, постоянно перестраивая и благоустраивая внутреннее пространство, видели эту ажурную красоту здания и с каждым разом старались сделать ее более просторной и эргономичной, эстетически привлекательной внешне и не раздражающей. Это их задача. Почему не видел этого Власов? Ведь мог. Мог приходить сюда в свободное время, сидеть на установленных на ярусах удобных лавочках и любоваться архитектурными композициями, фонтанами или скульптурами – архитекторы не зря ели свой хлеб, хотя и не занимались перестройкой лично: им, как и Антону, достаточно было создать в виртуальном пространстве образец, все остальное делали роботы, управляемые ИИ.

Антон прошёлся по переходам, прозрачные стенки и пол которых открывали взгляду масштабность Города, его исполинский размер и размах инженерной мысли. Опутанное паутиной лифтовых шахт и транспортных лент ядро с управляемой черной дырой в центре выглядело словно кокон, заключенный внутри хрусталя. Люди сновали по коридорам, работали, развлекались в многочисленных увеселительных заведениях внутри стеклянно-металлического корпуса и не чувствовали близости к столь мощному и опасному источнику энергии, находящемуся под боком и способному в один миг стереть не только Атланту с лица Земли, но и саму Землю с пространственно-временной ткани вселенной. И тем не менее, люди были совершенно спокойны: несколько поколений удалили из памяти мощь, струящуюся в жилах и сердце Города, а КИРа уж постаралась вычистить эти воспоминания из любых умов, не причастных к обслуживанию реактора на основе гравитационной сингулярности.

Внешняя жилая оболочка соединялась с энергококоном посредством мостов. Люди шли по ним, не замечая пропасти, разверзшейся под ногами. Мимо по полупрозрачным шахтам бесшумно проносились лифты, словно личинка в своей кишке-норке: такой темный кокон, скользящий то вверх, то вниз. Антон, озираясь, перешел по мосту к внешнему строению, столь же похожему на внутренний хрустальный кокон. Теперь его окружали различные увеселительные заведения, от баров до игровых виртуальных залов, и все было построено, чтобы человек не ощущал скуку или тоску, находясь внутри Города. Заработанные виртуальные кредиты тратились на это до основания, но и кроме прочих развлечений существовала сеть и куча базовых виртуальных игр-миров, чтобы лишенные кредитов могли чувствовать комфорт, а не «растекались» мыслями, почему они не имеют доступа к развлечениям. Теперь-то оказалось ясно, что для существования Атланты это опасно: отсутствие отвлекающих мыслей порождало вот таких монстров, как Семен. Неужели и Антон превратится в похожего неприятного мужика? Но исчезновение связи с сетью уже поселило в нем странные мысли: как же он раньше не замечал окружающего Города? А может он не замечал и остального? Отсутствия женщин, детей, другой жизни лишь потому, что ему некогда задумываться о них? И те кошмары, что биоина посещали, на самом деле не кошмары, а правда, скрытая и завуалированная сетью и умело спрятанная ИИ?

Власов шел мимо увеселительных заведений с огромными, во всю стену, рекламными плакатами, где такие же красивые и молодые мужчины предлагали что-нибудь новое и интересное, и не верил своим ощущениям. А они говорили ему, что противно. Все эти лживые людишки, выглядящие давно не так, как должны: не семидесятилетними стариками, как бородатый Павлов, не немощными полу трупами, а молодыми и накаченными красавцами. Все это обман! Еще одна степень виртуализации окружающего пространства, сделанная, чтобы ничего не отвлекало человека от мира внутреннего, заставляя закрыть глаза на внешний мир. Вот только внутреннему миру чего-то не хватало. Чего-то, что заполнило бы вакуум, образующийся от нехватки важного и нужного человеку компонента.

И подобные мысли слегка пугали. Антон попытался выкинуть их из головы, но они вновь и вновь возвращались. Наконец, он подошел к внешней оболочке Города: полностью прозрачному композиту, прочному и, одновременно, кажущемуся легким, невесомым. Протяни руку, и ты на улице.

Ощущение, что пол уходит из-под ног, настигло столь внезапно, что Власову пришлось облокотиться о поручень. Он никогда тут не был. Никогда не выглядывал наружу, всегда заменяя стену в комнате на любую картинку, имеющуюся в сети. И Антон поразился открывшемуся виду. Вдаль от Атланты уходили более низкие строения, словно Город оброс вспомогательными помещениями и цехами. Это не выглядело чужеродно, наоборот, они выполнены в едином стиле и гармонично вписывались в остальной пейзаж. Только сейчас Власов понял, насколько огромная, полностью роботизированная индустрия окружала Атланту. На обслуживание десяти миллионов людей необходима столь же гигантская вспомогательная отрасль, способная и накормить, и вылечить, и вырастить в любой момент человеческую единицу.

Далее за постройками раскинулись джунгли. Самые настоящие, девственные, ничем не отличающиеся от картинок в сети. А там, в просвете деревьев… Чернели древние здания, полуразрушенные и оплетенные лианами. Общий вид слегка мерцал, выдавая силовое поле, окутавшее Город бесцветной вуалью. Появилось желание приблизить картинку, чтобы рассмотреть внимательнее, но теперь это неосуществимо: ни он не слышит КИРу, ни она Власова.

Потом биоин пробрался на плюс двести шестнадцатый этаж и долго стоял перед матовым белым входом, на поверхности которого, переплетаясь множеством спиралей ДНК, складывались буквы и сливались в давно знакомые слова. Но «Геномодификационный отдел» не впускал в себя Антона, будто тот оказался отторженым материалом, частью неправильной информации, которую геном вычеркнул, внеся коррективу. Власов то подходил к двери, то отходил, но створки оставались закрытыми, а анимация названия отдела зациклилась, прокручиваясь вновь и вновь. И не было шанса попасть внутрь. Пока створки внезапно не разъехались в стороны, и навстречу вышел Семь Тысяч Пятьсот Девяносто Третий. Антон мигом проскочил мимо. Не поздоровавшись, не обернувшись, даже не показав, что он рад встрече с коллегой, которого едва знает: Комарова недавно заменили, и он еще только входил в курс дела. Ярослав – так кажется его звали – удивленно обернулся, собираясь поприветствовать Антона, но пожал плечами и пошел по своим делам. Мало ли что случилось у Власова: в этом обществе не принято излишнее внимание к проблемам другого. Скорее, наоборот, отчуждение до полной изоляции. Страх Замены действовал одинаково на всех, и если у кого-то проблемы, то лучше держаться подальше, иначе они могут приклеиться к тебе, как вирус, без разбора и жалости.

Мягкая полутьма помещения слегка успокоила Власова. Дверь за Комаровым закрылась, а, следовательно, отсеклись и его ненужные вопросы – пусть спокойно идет, куда шел. Сейчас главное другое: вокруг по-прежнему темно. Люди занимали ниши, где и работали, нагруженные сетью и искусственным интеллектом, подключенные к общей базе данных, сосредоточенные на общей проблеме. Антон помнил, как тут было, когда его цифровой интерфейс еще работал: ниши с людьми почти незаметны, вместо них перед глазами светящиеся информационные сгустки данных, над которыми тот или иной сотрудник работал, они сплетались в общую световую сеть, а по центру помещения огромной голографической проекцией висела модель генома, медленно раскручиваясь над головами. Это было очень красиво, и информативно. Любой в нужный момент времени мог со своего места приблизить трехмерную схему, найти необходимый участок, а затем по ссылкам перейти в тот раздел и к тому сотруднику, куда вел светящийся пул данных, к которому и был привязан. Так намного быстрее можно найти необходимую информацию, или полную всеобъемлющую базу по одному определенному участку. В этом помещении десятки тысяч сотрудников как бы сливались воедино, образовывая своими знаниями ту самую ДНК цепочку, визуализируя ее, разделяя и расшифровывая.

Для Антона теперь все выглядело по-другому. Полутемный зал, тысячи еще более темных и замкнутых ниш, в которых сидели люди, и тишина. Мужчина медленно шел меж ровных рядов маленьких кабинок и не мог найти свою: теперь его путь к рабочему месту не подсвечивался системой. А на кабинках обозначений не было. Власов побродил так некоторое время в одиночестве и развернулся к выходу. Бесполезное брожение по полутемному помещению сейчас ничего не принесло бы. Увидев очередного закончившего работу, он пристроился сзади и вышел следом из отдела.

Сказать, что Антон был подавлен, лишь покривить душой.

На автомате, часто останавливаясь и следуя за идущими в нужном ему направлении, он через несколько часов пришел, наконец, к двери своей комнаты и долго просил, умолял ее открыться, впустить бедного его внутрь, чтобы изолироваться ото всех, от столь черствого и жестокого мира, столь безразличного, что человек без цифрового интерфейса может потеряться в гигантском механизме не хуже соломинки в стоге сена, хотя это сравнение, наверное, чуждо Власову, и, откуда он его знал, мужчина не помнил. Биоин долго и упорно пытался пробиться внутрь комнаты, но двери и датчики остались безучастными. Наконец, Антон сполз на пол, прислонился к холодному композиту двери и уставился в какую-то абстрактную точку на противоположной стене, видимую только Власову.

Голодный, уставший, одинокий и злой, он перебирал варианты в голове. Оставались контроллеры и Первый.

Надо срочно восстановиться в сети! Потребность, которая стала перерастать в настоящую манию. Мысли забегали, походя на рассерженный улей, а руки слегка задрожали. Нервозное состояние возобладало, и Антон встал и заметался по коридорам, перепрыгивая с одной бегущей ленты, на другую, заскакивая в лифты следом за другими и выбираясь так же: кто-нибудь входил или выходил, он тут же прыгал следом, пока дверь не закрылась. Одна беда: мужчина совершенно не знал, где находятся контроллеры. По идее их приходилось по несколько человек на этаж, но в каком месте искать, Власов не знал, а теперь отключенный от сети не мог знать и подавно.

Биоин так и бегал бы в панике с этажа на этаж, но тут он заметил знакомый затылок. Дмитрий Онегин, или Пять Тысяч Семьдесят Восьмой. Тот, с кем еще вчера Антон попытался завести дружбу, но которого покинул сам, лишь бросив на прощание безразличное «пока». Антон знал его внутрисетевой ID, но желания встречаться вновь почему-то не возникало. А сейчас, увидев знакомый затылок, Власов взволновался не на шутку: хоть кто-то в этом обезличенном мире «свой», знакомый и… такой родной. Правда заключалась в том, что на целый кубический акр, никого роднее для биоина не существовало, и знакомый затылок оказался для Антона путеводным лучом, за которым он готов был следовать, как за притягивающим взгляд драгоценным камнем.

– Дим, – окрикнул Власов скользящего по транспортной ленте метрах в пятнадцати впереди энергика. Они встретились на вечеринке в «Территории танцев» после обескураживающего и подавляющего разговора с Семеном. Естественно, Антону захотелось нескучной компании, способной развлечь танцами и виртуальными играми.

Онегин не обернулся. Биоин нахмурился, но вдруг вспомнил, что мужчина может быть занят виртуалкой или работой, как и все вокруг. Это лишь Антон оказался вне сети, а остальные-то никогда с ней не расставались. Власов ускорил шаг, обгоняя других мужчин, так же занятых сетью. И, дождавшись, когда транспортная лента поравняется с нишей в стене, довольно грубо столкнул Онегина на статичную поверхность, развернул к себе и заглянул в глаза. Пока тот шокировано и нервно стучал пальцами по запястью, отключая цифровой интерфейс, зрачки Дмитрия мерцали. Лишь после отключения проявились настоящие глаза со светло-голубой радужкой. Узнавание приходило медленно, почти одновременно с фокусировкой взгляда.

– Антон? – недоверчиво проговорил энергик, с подозрением осматривая биоина.

– Дим, – заговорил Власов скороговоркой, – включи «приват-режим».

– Что? – Онегин, казалось, все никак не может вникнуть в реальность. – «Приват-режим»?

– Да-да! Включай!

– А что вообще… – нахмурился энергик. – На кой вирт он здесь?

– Ну, Дим, давай! Прошу, просто включи!

– А!.. – Лицо Онегина озарилось внезапной отгадкой. – Ты все-таки решился на групповой виртуальный бой?

– Что? – теперь была очередь Антона удивляться и хмуриться. – Нет!

– О да! – Теперь Пять Тысяч Семьдесят Восьмой вожделенно смотрел прямо в глаза Власову. – У меня, конечно, работа, но она подождет. Мне еще никто не предлагал игру в общественном месте! Давай обнимемся, друг! И срочно перенесёмся в виртуальное пространство. – И постучав пальцами по запястью энергик включил «приват-режим» и сделал шаг навстречу, собираясь обнять биоина.

– Нет! Нет, Дим! Никаких игр я тебе не предлагаю! – и вдруг, разозлившись, Власов с неожиданной для себя злостью оттолкнул Онегина. Тот удивленно и испуганно отступил на пару шагов и уставился на Антона, словно видел первый раз в жизни. Биоин сам испугался вспышки гнева и неуверенно шагнул к энергику, тот вновь отпрянул. – Стой! Прости! Мне нужна твоя помощь!

– Тебе нужна не моя помощь, – неприязненно возразил Онегин, – отнюдь. Тебе помощь специалистов не помешала бы.

– Прости, – еще раз как-то надломлено и тихо проговорил Власов. – Я не знаю, что делать, не знаю, с кем еще поговорить. И ты единственный, кого могу просить о помощи. Пожалуйста… удели пару минут.

Онегин долго молчал, пытаясь что-то для себя решить, но потом сжалился: столь беспомощно и потрепанно выглядел Антон, а в глазах явно читалась мольба.

– Хорошо, только учти: в случае чего, вызову группу Замены.

– Не надо, – опять попросил Власов. – Я сейчас как раз пытаюсь решить свою проблему… для этого ты мне и нужен, Дим. А кто еще?

– Спрашивай!

– Ты не знаешь, где на твоем этаже работают контроллеры?

– Знаю, конечно! Это центральная управленческая структура. Они на каждом этаже есть, и на твоем тоже.

– Покажешь?

– Ты можешь к своим обратиться.

– Не могу.

– Как это? – вытаращил глаза Онегин. – Тебе достаточно с ними связаться. И они скажут, как их найти.

– Мне к твоим надо… – Ну как Диме объяснить, что биоин не может ни с кем связаться? Ни с контроллерами, ни с КИРой, ни даже с ним – энергиком. Как это сказать человеку, никогда не терявшему связь с сетью? Никогда не остававшемуся одному в пустоте внеинформационного пространства, наедине с собой.

– Ты уверен?

– Да! – кивнул Антон. Он точно был в этом уверен, еще одна причина, по которой ему нужен был Онегин, – открытие всех дверей, вплоть до дверей контроллеров. А там Власов что-нибудь придумает. Главное сейчас беспрепятственно добраться на минус сто семьдесят третий этаж, куда пропуск ему обеспечит Дмитрий, а там… Там Антон попытается найти способ проникнуть к контроллерам и поговорить с одним из них.

– Слушай, – заговорил энергик, – «дичь» какая-то. Ты не можешь связаться со своими контроллерами, и тебе надо к моим… Странно все это!

– Дим, пожалуйста, – тихо проговорил Власов, начиная закипать внутри. – Просто отведи меня туда и оставь. И я больше тебя не побеспокою.

– Э-э-э… – протянул вдруг Онегин и ответил: – Нет! Я не собираюсь ввязываться в… в чего бы ты там не вляпался.

Энергик уже было протянул руку к запястью, чтобы отключить «приват-режим», но тут Власов резко подскочил к Онегину, с силой обхватил одной рукой за горло, а другой поднес к глазам испуганного мужчины серебристый диск, который оставил Семен Павлов.

– Знаешь, что это такое? – прошептал Антон на ухо Дмитрию, чтобы не привлекать излишние внимание проходящих мимо.

– Электромагнитный генератор? – испуганно пролепетал энергик. – У нас они используются…

– Что будет, если я включу его рядом с твоей головой, знаешь? – прошипел биоин.

– О… о… отк… – начал заикаться Дмитрий.

– Точно! – злорадно согласился Власов. – О… и о…! И я сделаю это, если ты меня не проводишь к своим контроллерам. Без шума, без отключения «приват-режима», без лишних рывков и телодвижений. Мы же с тобой друзья, правда?

– Д… д… да…

– Ну вот, видишь? Всего-то дел: проводить меня по моим делам, и спокойно идти по своим. Это ясно?

– Д… д… да…

– Как же сговорчивы обычно люди, когда тоже в чем-то заинтересованы. Правда? Это риторический вопрос! Ты мне контроллера, я тебе свободу! Хорошо? Вот и отлично! А теперь тихонько, не привлекая внимания, как лучшие друзья пойдем в обнимку. Заметь, мне быстрее нажать кнопку…

***

Минус сто семьдесят третий встретил лазерной рекламой бара «Территория танца». Антон недовольно поморщился: с этого места все началось. И встреча с Семеном Власовым, перевернувшая жизнь биоина с ног на голову, и знакомство с Онегиным, который пусть и невольно, но послужит биоину отмычкой, с чьей помощью у Антона может получиться вернуть все обратно. Жизнь в сети, спокойную работу и будущую известность. Очень уж не хотелось отдавать собственную жизнь реплике, превращаться в воспоминания, пусть и живущие в идентичном, но другом теле. Потому как это будет не его жизнь, а жизнь репликанта. И мысли будут чужие, и часть воспоминаний опять сотрут, не спросив.

– Куда? – спросил Антон.

Дмитрий махнул головой вправо. Мужчина уже успел немного успокоиться: если Антон не нажал кнопку сразу, то скорее всего уже и не нажмет. Поэтому Онегин заговорил:

– Слушай, Антох…

– Да?

– Ты же понимаешь, что для связи с контроллерами мне придется отключить «приват-режим»?

– И?

– И я могу беспрепятственно и в красках обрисовать ситуацию КИРе. Как думаешь, сколько ей понадобится времени, чтобы прислать команду Замены?

– Слушай, – Антон уверенно помахал перед лицом Дмитрия генератором и передразнил: – а сколько мне надо времени, чтобы нажать кнопку, когда я увижу дроидов? Не тупи! Меня заберут, а ты окажешься в моей ситуации.

– Ой, да ладно! – возмутился Онегин. – Мне-то мог бы сказать! Друг называется! Все равно же не отпустишь, пока не отыщем какого-нибудь контроллера…

– Дим, ты меня извини… – Антон почувствовал за собой вину. Хоть у его действий и была уважительная причина, но разве он мог так поступать с другими? Но тот, кто видит спасительный прут, цепляется за него из последних сил, боясь потерять, торопится, нервничает. Ему нет времени искать другие ветки, а вдруг других не окажется? – Но тебе лучше не знать причин э-э-э… моего поведения.

– Это почему?

– Потому что КИРа может принять твое знание за опасное. Поэтому просто проводи меня к контроллерам и ступай на работу. Можешь даже рассказать КИРе, когда я тебя отпущу, но не раньше – иначе, меня Заменят. Это-то хоть понятно?

– Это понятно, – согласился Онегин. Замена была понятна любому. Всех когда-нибудь забирали и заменяли, и все этого боялись. Не очень-то хотелось отдавать собственную жизнь кому-то другому, пусть и полностью идентичному. – Но мне любопытно…

– Любопытно ему! – фыркнул Антон, едва не расхохотавшись в голос. – Поверь, лучше такое любопытство засунуть куда-нибудь поглубже и не вспоминать о нем! Думаешь, я сейчас не жалею, что не занимаюсь своими делами? Что не могу даже связаться со своим контроллером по мучающему меня вопросу? Что не могу просто зайти в свою комнату и, закрывшись, уйти с головой в какую-нибудь виртуалку? Я не хочу, чтобы все это со мной происходило! Не хочу проникать в какие-то тайны, не хочу знать, что творится вокруг!

Но биоин врал себе, и все отчетливей понимал это. Может так он хотел успокоить терзающего его червячка сомнения, запущенного в его мятущуюся душу Семеном, но с каждым витком мысли сомнения таяли быстрее, чем возникали. Теперь Власов слишком твердо уяснил, что жизнь, которую он и еще несколько поколений его «предков» вело в Городе, совсем не та, чем кажется. То спокойное, даже больше – умиротворенное состояние, с которым все они прожили несколько жизней, имели свою цель. А именно: цель не допустить отклонения мыслей от нужного течения. Кому? Но тут как раз понятно: нужного кому-то «сверху». А единственного человека, стоящего выше всех, звали Моисей Гафт. И тот мир, что окружал Антона все время, был иллюзией, виртуальностью, созданной, чтобы заключить разум людей в цепи, направить его в заданное русло и заставить течь свободно по течению, без возможности свернуть и увидеть, что не положено.

Сейчас же мысли текли совсем по-другому, освобождённые от призмы электронного устройства, с «детства» вживленного внутрь. И занимающие последнее время Власова мысли вдруг вышли на новый виток создания логических цепочек.

– Помнишь, – заговорил биоин, – как Атланту охватила мания преобразования?

– Чего? – не понял Дмитрий. – Нет.

– А я помню. В какой-то миг технология доставки информации в геном стала общедоступной. Разрабатывались таблетки, способные изменить внешность избирательно. И население принялось творить с внешностью невообразимое. – Это воспоминание было не Власова, а еще одной его предыдущей версии, но оно пришло неожиданно и так отчетливо, словно где-то внутри черепа сняли некий ограничитель, установленный давным-давно. Беззвучно щелкнул выключатель, и информация оказалась доступной Антону. – Кто-то изменял брови, кто-то губы или нос, но были и такие, кто сподобился изменить цвет волос, скажем… на голубой или зеленый. Были и такие, кому понадобилась третья рука или нога, а дополнительные глаза стали обыденностью, как и некоторые… хм… другие части тела. Ты представляешь? Целое поколение, все десять миллионов посвятили себя этой необычной индустрии изменения тела. И людям это нравилось, это была одна из ступеней виртуализации, когда еще обычная виртуалка не приобрела свою теперешнюю реалистичность. Народ поголовно коверкал свои гены, изменяя саму суть природы, пока не вмешалась КИРа. Тогда исчезли все геноизменяющие препараты, а население превратилось в наркоманов, коих несколько лет трясло от ломки, и система еще долго потом восстанавливала себя за счет заменяющих, чья генная история хранится в банке данных где-то вне Города. И знаешь, Дим, всем тогда казалось, что так правильно: быть измененным и красивым, с четырьмя ногами и шестью глазами, или с другой формой головы, но когда копии пришли на замену предшественников, то ужаснулись, сравнивая свои идеальные тела с тем, во что успели превратиться предки. И испытали настоящий шок: их реальность в корне отличалась от реальности предшественников. Их мир и его видение были отличными. Но это люди поняли, когда их заменили.

– Не понимаю, к чему ты?

– А что, если… – биоин на секунду умолк, будто его посетила страшная догадка. – А что, если и мы неправильно живем, и чтобы понять это, нам надо измениться, встряхнуться, перевернуть мир с ног на голову?

– Ну нет, – Пять Тысячь Семьдесят Восьмой замотал головой, – по мне наша реальность и так правильная. Ты бы этим не забивал голову, а то заберут тебя. Ты же хочешь вернуться в обычный режим?

– Знаешь, теперь я в этом не уверен, – протянул биоин.

Несколько минут мужчины шли молча. Широкий коридор загибался вправо, две транспортных ленты несли людей, остальные шли по специальной разметке, чтобы не сталкиваться. Вокруг расцветали яркими красками прямо на гладких стенах рекламные ролики виртуальных развлечений. Но в какой-то неуловимый момент все они сменились одним изображением. Люди вокруг замерли, повернулись, многие отключили рабочий режим цифрового интерфейса, чтобы не пропустить речи Первого. Ведь если все экраны начинали показывать одну картинку, то непременно будет важное объявление, а его лучше смотреть на большом экране, ведь не так часто Гафт появляется перед зрителями.

Антон с Онегиным тоже остановились. Янтарная цифра «1» плавно вертелась вокруг оси на фоне трехмерной модели Города. Атланта в уменьшенном масштабе выглядела здорово. Шарообразная хрустальная башня из стекла и бетона с куполообразными мелкими пристройками-почками. Рендер красиво играл на стекле бликами виртуального солнца.

Наступила тишина, люди, затаив дыхание, ждали Первого и что он им поведает. Обычно речи Гафта освещали некие масштабные события, которые происходили редко: в идеально отлаженной системе не должно быть ничего непредвиденного, его и не случалось. Мелкие сбои, периодически возникающие в головах людей, убирались по возможности тайно, с наименьшим охватом лиц, чтобы не раздувать пожар инакомыслия. Остальные громкие события освещал Гафт. Например, замену ядерного реактора на систему с управляемой черной дырой, или завершение эры свободной генетической модификации, или о том, какой урон для Земли удалось избежать с созданием Великих Городов, в коих повезло им жить. Вообще, с момента создания Атланты подобных сообщений было множество, но не все помнят их, ведь на одного «репликанта» за жизнь приходится всего один-два громких заявления Гафта, а остальные исчезали в стертой памяти замененного, когда ее редактировали для новой копии, а стертую информацию редко кто способен восстановить. Лишь Антону была доступна сейчас память о десяти подобных выступлениях. Власов был уверен, что Онегин помнит только два.

Наконец, громко заиграла торжественная музыка, и изображение сменилось на молодого человека, которого знал каждый в Городе и любил. Ведь невозможно не любить создателя замечательного мира с названием Атланта, где нет болезней, смертей и боли, тоски и безысходности; где каждый чем-то занят; где даже работа похожа на хобби, которое хочется выполнять изо дня в день; где захотелось поесть, протяни руку и возьми; захотелось развлечений, нажми кнопку и получи; нет в этом раю такого, что было страшно или невыполнимо, кроме одного – Замены. Но и она для многих была скорее виртуальным страхом, нежели физическим, ведь происходила в жизни каждого не раньше психологического сбоя мужчины, а до него любой проживал от семидесяти до ста тридцати лет. Люди успевали пожить, и многие даже успевали забыть, что есть такая процедура – Замена.

– Друзья! – Гафт дружелюбно улыбался. Позади – такая же спартанская маленькая комнатка с белыми стенами, как у всех. – Я к вам с серьезным объявлением! Мы вместе одно целое, вершина эволюции, победившая варварское ожесточение и жажду наживы. Благодаря нам и мир стал чище. Как показывают наземные сенсоры, природа восстановилась после индустриальной деятельности, чуть не уничтожившей мир пятьсот с лишним лет назад. И это нам плюс! Нам всем! За то, что объединились, за то, что избавили природу от нашего разрушающего присутствия, за то, что научились жить вместе без злобы и войн, под одной крышей, связанные вместе великой компьютерной системой – КИРой! И вот настал тот день, когда наши усилия и усилия наших биоинженеров, – рядом с Гафтом появилась фотография Антона Власова, отчего тот вздрогнул, – вознаградились, принесли долгожданные плоды. И теперь все мы вместе можем выйти на новый уровень единения. Теснее можем и жить, и работать. Целые отрасли станут ненужными, зато целый мир будет нами! Мы будем все вместе, друзья! Мы и будем Атлантой! Знакомьтесь, это Антон Власов, биоин в восьмом поколении. И он, наконец, завершил дело своих предков. Он сделал главное: теперь не нужен будет цифровой интерфейс, который вживляется в матрице рождения! Теперь, благодаря развитию генной технологии и ему – Власову – организм сам будет цифровым интерфейсом, и он будет постоянно соединен с КИРой! Это здорово, друзья! Новая цифровая эра ждет нас! Теперь о техническом аспекте. Постепенно в течение года, ввиду нехватки мощностей и ресурсов, всем придется пройти модернизацию в биоинженерных центрах. Вам будет приходить уведомление и инструкции. Прошу вас, следуйте им. Этот важный этап в нашей жизни должен пройти спокойно. После начнется эра цифрового человека! Я, как и вы, жду этого! Спасибо за внимание, ваш Моисей Гафт.

– Это ты круто придумал, – возбужденно заговорил Дмитрий, когда картинка сменилась обычной рекламой, и люди пошли по своим делам.

– Это было техническое задание, – механически ответил Антон. – Я лишь следовал ему.

– Все равно круто! Уважаю, друг! Теперь можно всегда быть на связи с Кирой, теперь…

– Теперь от нее фиг отключишься, – хмуро подытожил биоин, отчего Онегин замолк, забдумавшись. – И даже «приват-режима» не будет, улавливаешь?

– Ну-у-у… – протянул Дима, не совсем понимая.

– Вот тебе и «ну», – серьезно сказал Власов. – Ты будешь с ней на связи всегда, она будет знать, что ты делаешь, где и когда, и она сможет управлять тобой! Раньше это была просто возможность отключить человека, теперь… Это будет полный контроль! Пойдешь туда, куда ей надо, даже не понимая этого. Круто?

– Не знаю…

– Слушай, – Антон остановился и заглянул в глаза Дмитрию, – когда меня заберут или восстановят… не знаю, удастся ли… прошу тебя! Откладывай поход в биоинженерную службу как можно дольше! Хорошо?

– Но… – пытался возразить Онегин, Антон же перебил.

– Прошу, откладывай как сможешь!

– Хорошо, – кивнул тогда Дмитрий, и Антон потянул его к контроллерам. Конечно, биоин понимал, что обещание Онегин выполнить не сможет: КИРа скажет «нужно», и мужчина пойдет, как и все в этом огромном городе. И от этого именно теперь становилось страшно. Потому что только сейчас Власов начал осознавать себя отдельно от Города, от КИРы. Личность, отсоединенная от сети, начинала ощущать себя уникальной, и приходила в ужас от возможности КИРы управлять всеми. Они перестанут быть людьми, превратятся в ее руки и ноги – десять миллионов придатков к ИИ. Это ни в коем случае не стоило делать! Поэтому Антон и спешил. Ему вдруг плевать стало на себя и судьбу, теперь Власову требовалось поговорить с Первым. Только с ним.

– Стой! Это здесь, – Дмитрий притормозил рвавшегося вперед Антона и развернул в сторону стены из черного непрозрачного композита. – Вот тут они работают. Всегда днем один на контроле, другой отдыхает.

– Тут? – Антон перевел дух, словно вдруг оказавшись рядом с целью, которая раньше была недосягаема. И поэтому он медлил, собираясь с мыслями.

– Ага. Что будем делать?

– Свяжись с ним, – решительно кивнул биоин. – Давай! Мне надо попасть внутрь, поговорить наедине.

Онегин отключил «приват-режим», радужка слабо замерцала – цифровой интерфейс включился на полную мощность. Несколько секунд молчания, в течение которых Дмитрий вел беззвучный разговор с контроллером, и на матовой черной стене возник небольшой экран, с которого на них воззрился до ужаса знакомый мужчина.

– Извини, но он не пустил, – тихо сказал Онегин, но Антон его не слушал. Знакомое лицо, но и не совсем. Слишком молодое, слишком красивое, и без следа бороды на лице.

– Семен Павлов? – медленно, почти по буквам спросил Власов.

– Нет, Артем я, Семенов. – и увидев неверие на лице биоина, продолжил. – Это именно я его заменил пару часов назад. Что-то хотели?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.