Юрий Ситников
Нигде

Пролог

У писателя Германа Славского было издано одиннадцать романов, три повести, несколько сборников рассказов. Тиражи позволяли жить на широкую ногу, семья не испытывала нужды: жена Лора была довольна, дети счастливы, требовать от судьбы большего не имело смысла.

…Ночью Герман резко сел на кровати, правую ладонь поднес к шее, левой вытер со лба пот.

– Сон? – спросила Лора.

– Сон.

Лора посоветовала обратиться за помощью к специалисту, немного помолчала, вздохнула, робко заметив, что пережитая тридцать лет назад психологическая травма дает о себе знать. Герман попросил жену умолкнуть. Чуть погодя ему стало неловко за резкий тон, он притянул Лору к себе, поцеловал и, отстранившись, в который раз повторил, что не сумасшедший.

Утром Герман отправился в дорогу.

Место, куда он попал, производило двойственное впечатление. С одной стороны обычная больница: врачи, медсёстры, пациенты, запах лекарств и человеческой боли, с другой – угрюмый четырехэтажный дом походил на тёмное царство.

– Зачем вы хотите видеть этого человека? – дежурным тоном, лишенным всякой чувствительности, спросила главврач.

Этого человека, – мысленно повторил он её слова. Как странно она говорит: «этого человека», будто знает, что он давно открестился от родства с ним. Да, для него он действительно был всего лишь «этим человеком», чужим, посторонним.

…Вскоре Герман вышел из палаты, торопливо пошел по длинному коридору; отовсюду мерещились безликие призраки, холодные и пустые, отовсюду слышались голоса страданий и отрывистые крики отчаянья.

Он шел, не оборачиваясь, глядя в пол, шел, отсекая от себя собственное прошлое, ставшее ненужным. Он оставлял его здесь, в стенах старого мрачного сумасшедшего дома.

Глава первая

Райское место

Пришлось признать, что он едет не той дорогой. Зрительная память не сохранила мелькавшие за окном образы, они воспринимались как новые, что свидетельствовало о выборе неправильного маршрута. Он не помнил раскинувшегося справа и тянувшегося до самой линии горизонта поля с высокими метелками конского щавеля, крупными ромашками и серебристо-белым тысячелистником, чей горьковатый запах беспардонно проникал в салон, и от него щекотало в носу.

Не помнил и причудливого кирпичного сооружения, выросшего бесформенной громадиной вблизи дороги на краю поля – то ли кривая пирамида, то ли недостроенная лестница в никуда. Незнакомыми показались и появившиеся вскоре деревенские домики.

Герман остановил машину на обочине. Задумался. Ещё раз осмотрелся и провел ладонью по волосам. То, о чём он размышлял сейчас, завело его в тупик, мысли были неполные, вроде не его мысли, чужие. Он до конца не понимал, почему об этом думает, зачем остановился здесь, зачем считает дома?

Он вышел из машины, прикрыл дверцу и перешёл дорогу. Спустился вниз, приблизился к низкой деревянной калитке с кусочками облупившейся темно-зеленой краски, ржавыми петлями и привязанной к крайнему штакетнику почерневшей веревкой.

Телефонный звонок застал врасплох. Звонила Лора. Сообщив, что сбился с курса, он пообещал как можно быстрее сориентироваться и выехать на нужную дорогу.

Вскоре по левую сторону от дороги появился высокий, увитый диким виноградом каменный забор. По всей видимости, за ним простирались частные владения. Проезжая мимо кованых ворот Герман был вынужден сбавить скорость, а чуть погодя заглушил мотор, спешно вышел из машины, застыв перед калиткой в полугипнотическом состоянии: удивленный и потерянный.

Белоснежный трёхэтажный дворец с непоколебимой требовательностью заставлял обращать на себя внимания. Кругом лежала тишина: звенящая, необычная, окутанная розоватой дымкой недосказанности, и мерещилось, что в тишине этой отчетливо слышится движение воздуха. Едва Герман успел об этом подумать, тишину нарушило мелодичное птичье пение, дружное стрекотание кузнечиков, далекое, чуть уловимое эхо приглушенных голосов и хрустящий шелест листьев, млеющих от прикосновений теплого сонного ветра.

Он засмотрелся, заслушался, стал думать о сюжетной линии своего романа, вдыхая полной грудью смолисто-сладкие запахи жаркого дня. И некоторые детали, казавшиеся до сегодняшнего момента тупиковыми, внезапно выстроились в логическую цепочку. Он думал, и ему думалось, без напряга, свободно, словно удалось познать истину, а значит, удалось по-настоящему познать самого себя. Ведь истина это духовная сила, а человек – источник истины.

Неожиданно его окликнул маленький полный мужчина, торопливо вышагивающий к воротам, комично размахивая пухлыми руками. Он был одет во всё белое: костюм, туфли, сорочку, даже галстук имел цвет слоновой кости. Одежда создавала заметный контраст смуглому лицу и темной редеющей шевелюре.

Забавный человечек узнал писателя Славского, о чём незамедлительно заявил ему с присущей всем эмоциональным натурам долей импульсивности. И сразу последовал резонный вопрос, что Герман делает в этих краях, не заблудился ли? Именно заблудился!

Мужчина был обрадован его ответом, он представился Виталием Борисовичем, протянул Герману руку для рукопожатия, выдержал паузу, улыбнулся, плотно сжал губы, так, что на щеках появились озорные ямочки, и с чувством добавил:

– Управляющий усадьбой! Мне крупно повезло, что вы заплутали и остановились у ворот. Поверьте, я один из миллионной армии ваших преданных поклонников. Жду книг Германа Славского как манны небесной. Не верите?

– Охотно верю, – кивнул Герман.

– И представить не мог, что когда-нибудь увижу вас, – Виталий Борисович дотронулся указательным и средним пальцами до гладкой пухлой щеки, лукаво улыбнулся, предложив Герману пройти на территорию усадьбы. – Не могу же я просто так взять и отпустить вас, Герман Валентинович. От экскурсии не откажетесь?

Он не мог отказаться, внутри что-то лопнуло, тело обдало жаром, закололо под лопаткой, затем ноющая боль, подобно слабому электрическому заряду, устремилась к кончикам пальцев и на некоторое время пальцы онемели. Виски сдавило, задергались веки, слабость и липкая тревога, зародившаяся в районе солнечного сплетения, спровоцировали кратковременное головокружение. До судорог захотелось сесть за ноутбук и начать писать! Он был готов в любой момент убежать от действительности, уединиться, погрузившись в бурляще-кипящую пучину собственных мыслей.

Неужели вдохновение? Оно ли это?

Последний месяц был явно не его, он не написал ни строчки, даже железный принцип «надо» оказался бездейственным. И вдруг… Наваждение? Озарение?

А между тем Виталий Борисович что-то рассказывал, делал широкие круговые жесты руками, горделиво вскидывал голову, останавливался, неотрывно смотрел на Германа, снова говорил, озирался по сторонам, улыбался, морщил нос, щурил глаза, и не было конца его торопливым речам.

…Усадьба завораживала. Дорога, ведущая к главному входу, показалась Герману дорогой в вымышленный мир.

Напротив главного входа горделиво возвышалась статуя Зевса из белого паросского мрамора, немного помпезная, однако не лишенная индивидуальности. Левее располагался роскошный фонтан, обладающий, по словам Виталия Борисовича, магическими свойствами. Постамент фонтана образовывала волна, на ней стояла статуя бога моря Посейдона, держащего в руке дельфина, изо рта которого извергается струя воды, с шумом наполняя чашу.

– От нашего парка, вы останетесь в восторге, Герман Валентинович, – сказал управляющий, и, чуть заметно кивнув, предложил гостю исследовать каждый его закуток.

– Уверен, так и будет, – Герману не терпелось оказаться в тени торжественно шумных деревьев, и он прибавил шаг, и стал опережать Виталия Борисовича, не в силах уже совладать с эмоциональным нетерпением.

Территория парка была разделена на несколько зон, но лишь на одной из них находились величественные статуи древнегреческих богов и богинь, установленные на украшенных рельефным орнаментом пьедесталах. С монументальным достоинством они охраняли главную аллею, что кокетливо тянулась вдоль искусственного водоема и была засажена каштанами и краснолистными кленами.

Большинство статуй, – это не ускользнуло от внимания Германа, – принадлежало древнегреческим богам смерти. При входе в парк на самом высоком пьедестале из необработанного камня находилась статуя Аида – бога подземного царства мертвых, властелина теней умерших. У ног Аида лежал Цербер, страж охраняющий вход в царство мертвых. Вторая статуя принадлежала богу смерти Танатосу. Так же Герману были знакомы Гипнос, бог сна и забытья, и богиня Геката, властительница мрака и чудовищ, та, что посылала на землю кошмарные сны и губила людей.

В южной зоне парка, разбитой в пейзажном ландшафтном стиле, кусты акации желтой и жимолости соседствовали с групповыми посадками туи и можжевельника. Здесь было спокойно и по-особому комфортно, хотелось без конца ходить по прямым дорожкам, смотреть на залитые солнцем ровные газоны, дотрагиваться до колючих листьев можжевельника, ощущая кончиками пальцев приятное покалывание.

Третья парковая зона с многочисленными коваными скамейками, беседками, двумя гранитными фонтанами, небольшим искусственным прудиком и перекинутым через него арочным мостом, выглядела наиболее живописно. Недалеко от пруда стояла ротонда, поверхность купола цвета индиго, отражая солнечные лучи, казалась зеркальной; гладкой и чистой с россыпью разноцветных кристаллов.

Постоянно петляющие, они будто старались убежать, оттого и торопливо извивались, плиточные дорожки-лабиринты скрывала от любопытных глаз обильная растительность.

– Вы изменились, – вкрадчиво произнёс управляющий, когда они вернулись к фонтану Посейдона. – Что-то испортило вам настроение, я задавал слишком много вопросов, или утомил своими историями?

– Я слушал вас с удовольствием, – соврал Герман, избегая встречаться взглядом с Виталием Борисовичем. – Ваша усадьба… – он осмотрелся по сторонам. – Не уверен, что вы поймете меня правильно, но мне бы хотелось здесь поработать.

– Отлично вас понимаю, Герман Валентинович. Писателю важна атмосфера, так ведь? Я бы даже сказал, определённый климат: тишина, покой, полная отстраненность от суетности. Вот и Вера говорит, что здесь ей работается легче. Она дочь моего покойного брата. К слову сказать, интерьер дома оформлен по её проекту. Каждый номер – индивидуален. Между нами говоря, – управляющий слегка коснулся локтя Германа, – Вера могла добиться больших успехов на этом поприще, но сердцу не прикажешь. Этот писательский зуд, как я его называю, вы уж не сердитесь, одержал верх. Мечтает стать писательницей. Так-то! Не скажу, что пишет откровенную графомань, есть в её текстах изюминка, но до нужного уровня не дотягивает.

На минуту повисла неловкая пауза, которую нарушил Виталий Борисович, изъявив желание показать Герману вестибюль дворца.

– Вы сразу поймёте, – тараторил коротышка, – у Верочки необыкновенный вкус, она талантливый дизайнер, а это редкость. Отыскать в наше время хорошего дизайнера, так же сложно, как найти книгу хорошего писателя. Я знаю, что я говорю.

Интерьер холла показался ему мрачным, главным образом из-за преобладания темных тонов и обилия лепного декора: гирлянды, барельефы, венки, сложные картуши и розетки утяжеляли пространство, вытесняя из него человека.

Высокий женский голос с режущими интонациями, – он мог свидетельствовать, что его обладательница натура истеричная и неуравновешенная – раздался над самым ухом Германа, в момент очередной порции похвалы, произносимой управляющим в адрес племянницы.

– Силы небесные! Виталий Борисович, я ищу вас больше часа, где же вы пропадали, дорогой мой человечек? Необходима ваша помощь! – женщина произнесла все это на выдохе, и, умолкнув, немного залилась румянцем.

– Боже упаси, Анна Марковна, я не прятался, наверное, вы искали меня не в тех местах.

– Возможно, и так, – ответила Анна Марковна, продолжая делать вид, что не замечает Германа. – Но, тем не менее, Виталлий Борисович, я вас нашла, и вы должны подняться ко мне в номер.

Отступив на шаг, Герман начал рассматривать её профиль.

Анна Марковна была слишком ярко накрашена и, парадокс, макияж, который в большинстве случаев должен подчеркивать достоинства и скрывать недостатки, смотрелся неуместно на её заостренном лице, с высокими скулами, вздернутым носом, и раскосыми глазами. Пытаясь определить её возраст, Герман потерпел фиаско. Анна Марковна относилась к типу женщин, которым можно дать как шестьдесят, так и восемьдесят лет.

– Анна Марковна, вы не хотите поздороваться с Германом Валентиновичем? – Виталий Борисович кивком указал на писателя.

Анна Марковна повернулась к Герману, нарочито медленно и надменно. По её лицу он догадался, она его не признала, взгляд немного удивлённый, вопросительный и, пожалуй, равнодушный.

– Здравствуйте, – бросила она сухо, отведя руки за спину.

– И всё? – нараспев произнёс Виталий Борисович. – Анна Марковна, и больше вы ничего не скажете?! Дорогая моя, это же Герман Валентинович, собственной персоной. Герман Славский. Неужели вы его не узнаете?

– Славский? – Анна Марковна прищурилась, попытавшись изобразить подобие заинтересованности. – Вы актёр? – слетело с её губ.

– Стыдно, Анна Марковна, стыдно не знать героев нашего времени, – Виталий Борисович по-дружески похлопал Германа по спине. – Перед вами стоит известный писатель Герман Славский.

– А-а… Да, да, я вспомнила. Конечно же… Славский. Я о вас слышала, не помню только от кого. Сама, к сожалению вас не читала. Не увлекаюсь фантастикой. Хотите правду? Я ничего в ней не смыслю. Открываю книгу, читаю две-три страницы и засыпаю. Не мой жанр, что поделаешь. Но теперь я обязательно куплю ваш роман, чтобы восполнить этот пробел. А вы что же, остановились в усадьбе?

– Анна Марковна, я поднимусь к вам минут через сорок, – спешно сказал управляющий и, дождавшись, пока она, уловив в его словах намек, начнет подниматься по лестнице, обратился к Герману: – Я прятался от неё два часа, все равно нашла. До колик навязчивая и непробиваемая, а голос, вы слышали её голос? Оторопь берет.

– А она кто?

– Во всяком случае, не тот человек, о котором стоит говорить, рассчитывая поднять себе настроение, – уклончиво ответил управляющий. – Герман Валентинович, у меня есть к вам деловое предложение.

– Заинтриговали, Виталий Борисович. Слушаю.

– Мне вдруг показалось, что вам необходим отдых. Не поймите меня неправильно, просто я чуточку умею разбираться в людях. У вас усталый вид, Герман Валентинович, вы много работаете и совсем не отдыхаете.

– Рад бы, да сроки поджимают, рукопись надо закончить.

– Я предлагаю вам пожить в усадьбе. Пожить в качестве почетного гостя. Здесь намного лучше думается, Герман Валентинович. Масса свободного времени, никто ничем не обременён, только вы и ваши мысли. Не сомневаюсь, у нас вам станет писаться легче, можем даже заключить пари. Касательно денежного вопроса, вам свершено не стоит беспокоиться, вы – гость, и сможете жить здесь столько угодно и абсолютно бесплатно.

– А что взамен? – спросил Герман. – Вам что-то нужно взамен, Виталий Борисович.

– Сущие пустяки, Герман Валентинович. Помните, я говорил о написанных Верочкой вещах? В них нет души. А вы, я убежден, именно тот человек, кто может вдохнуть в них душу. Вы писатель, Герман Валентинович, и ваши советы помогут Верочке в дальнейшем избежать старых ошибок.

– Хотите предложить мне научить вашу племянницу писать? Виталий Борисович, это невозможно, нельзя научить человека тому…

– К чему у него самого нет стремления, – быстро вставил управляющий, сложив ладони домиком. – Но Вера стремится стать хорошим писателем, она нуждается в помощи знающего человека. И потом, я не прошу вас учить Веру писать. Нет! Дайте ей несколько мастер классов, на большее я не смею рассчитывать.

Герман вспомнил недавнее состояние эйфории и желание немедленно приступить к работе. Он ответил согласием.

Чуть погодя, направляясь к воротам, и внезапно решив ещё раз пройтись по парку, для чего пришлось вернуться назад и свернуть на главную аллею, Герман заметил Анну Марковну. Она сидела на кованой скамейке богато украшенной ажурными узорами в стиле барокко. Левее от скамьи высился пьедестал из красного гранита с бронзовой фигурой Химеры.

Вроде бы Анна Марковна дремала, а быть может, просто решила дать отдых глазам, оторвав на пару-тройку минут взгляд от розового нетбука, лежащего на коленях. Она придерживала его настолько ненадежно, что Герман, поравнявшись со скамьёй, легонько коснулся её плеча.

Анна Марковна вздрогнула, открыла глаза, подалась немного вперед и, сработал закон подлости – нетбук упал.

Правда, Германа не подвела молниеносная реакция, он успел поймать нетбук, ощутив тянущую боль в правом запястье.

– Силы небесные! Он разбился? – спросила Анна Марковна, видя, что с нетбуком полный порядок.

– Цел.

– Генрих, я ваша должница.

– Герман, – поправил он.

– Извините, оговорилась. Вот, решила отдохнуть и не заметила, как заснула. Удивительный воздух, исцеляет все болячки. Хотя в вашем несерьезном возрасте этого не понять.

– Так уж и несерьезном, вы преувеличиваете.

– Вам нет сорока, поверьте, это большой плюс. Вернуть бы мне мои сорок лет, клянусь вам, я бы прожила жизнь по-другому. Господи, как давно это было, я успела все забыть, я уже свыклась со своим третьим возрастом. Вам тридцать восемь лет, вы ещё мальчишка! А мне семьдесят семь. Чувствуете разницу? А воздух здесь все-таки прелестный. Вдыхайте его, вдыхайте. Он – рай для легких!

– Я не хотел вас будить, – начал оправдываться Герман, – но мне показалось, вы слабо держали нетбук. Он мог упасть.

– И упал.

– Не без моей помощи.

– Да бросьте, все вы сделали правильно, я сама виновата, который раз засыпаю на скамье с нетбуком на коленях. Жутко непредусмотрительно, но это уже диагноз. Он падал два раза. После второго падения почти «умер», пришлось обращаться за помощью к Ярославу. Ярик чудом его реанимировал. Должна сказать, очень способный молодой человек, простой и незаносчивый.

Герман вернул Анне Марковне нетбук, обратив внимание, что перед тем как уснуть, она зашла на его официальный сайт, и сейчас была открыта страничка «Общение с автором».

– Вы ведь собираетесь задержаться в усадьбе? – тон Анны Марковны сделался вкрадчивым.

– Почему вы так решили? – вопросом на вопрос ответил Герман.

– А разве нет? Мне казалось ваш друг, – она запнулась, – Виталий Борисович ваш друг, я ничего не путаю? Иногда он такой строгий, я боюсь к нему подойти лишний раз, – Анна Марковна поманила Германа пальцем. – Он случайно ничего вам про меня не рассказывал?

– Нет.

– Понимаю, конфиденциальность прежде всего. Он хороший управляющий. Не без странностей, конечно, но у кого их сейчас нет. Боже, чистый воздух сводит меня с ума, я не в силах им надышаться. По-моему, сейчас пахнет кедром, да? Вы чувствуете? Знаете, мне кажется, что люди со странностями представляют для вас больший интерес. Не отрицайте, я знаю, что права. Писатель видит то, чего не замечают остальные.

– Смотря какой писатель.

– Разумеется, – Анна Марковна улыбнулась. – Но вы ведь именно тот писатель, Герман. И с внутренним зрением у вас полный порядок, вы не близоруки, потому и имеете успех у широкой читательской аудитории. Признайтесь, вас раздражает манера Виталия Борисовича вести беседу? Он постоянно смотрит в сторону, как будто разговаривает не с вами, а с тем, кто стоит позади вас. И он излишне манерен, все эти ужимки… Жеманность не красит мужчин. Но не стоит об этом. Определенно, пахнет кедром! Кстати, Аллочка ещё не приехала из города.

– Что?

– Бог мой, я сегодня сама не своя. Не принимайте меня всерьез, прошу вас.

Помимо воли Герман обернулся. Он знал, за спиной никого нет, но после слов Анны Марковны стал ощущать покалывание в области лопаток. Кто-то за ним наблюдал. Может, статуи древнегреческих богов надменно взирают на ничтожного человека с высоты своих пьедесталов, а может, просто разыгралось воображение. Пока он размышлял, Анна Марковна закрыла нетбук, встала и, не прощаясь, пошла прочь. Шагов через десять она вдруг остановилась.

– Генрих, – позвала она Славского.

– Герман, – вновь поправил он, теперь уже с плохо скрываемым раздражением.

– Если вы действительно собираетесь пожить в усадьбе какое-то время, буду рада с вами пообщаться. Наверное, вы приедете во вторник, – это был не вопрос, а утверждение. – Тогда до встречи. Вы же не передумаете?

Герман промолчал.

…Вечером он рассказал Лоре о знакомстве с Виталием Борисовичем, его предложении, поделился впечатлениями об усадьбе, о своём необъяснимом состоянии и появившимся из ниоткуда писательском зуде. Ещё он сказал, что желание писать исчезло, стоило ему выйти за ворота, сесть в машину и завести мотор. Вдохновение и выстроившиеся в цепочку правильные мысли остались там, в Эдеме, куда он вернется уже очень скоро. В понедельник. Послезавтра.

***

В воскресенье вечером позвонил бренд-менеджер – планы нарушились, намеченную на понедельник поездку пришлось перенести на вторник. Сразу после телефонного разговора Герман зашёл на свой сайт, приготовившись потратить час-полтора на общение с поклонниками.

Внимание привлекло сообщение, оставленное пользователем под ником «Гость». Герман перечитал его трижды. Растерялся. Сообщение выглядело следующим образом: сначала шёл сам текст – он-то и был причиной растерянности, – а ниже помещён отрывок из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила».

«Гость.

Время: 03-32. Воскресение.

Привет! Скажите, Герман, это правда, что вы собираетесь дописывать свой роман в усадьбе?

Расскажите об этом поподробнее.

Читаю вас. Иногда нравится.

Напишите о предстоящей поездке. А как называется усадьба?

Спасибо.

«…Ложится в поле мрак ночной;

От волн поднялся ветер хладный.

Уж поздно, путник молодой!

Укройся в терем наш отрадный.

Здесь ночью нега и покой.

А днём и шум, и пированье.

Приди на дружное призванье,

Приди, о путник молодой!

У нас найдёшь красавиц рой;

Их нежны речи и лобзанье.

Приди на тайное призванье,

Приди, о путник молодой!»…

Глава вторая

Непогода

Он приехал в усадьбу во время грозы: по небу петляли молнии, клубились тучи, отовсюду шел густой дым, не прекращался грохот.

Гроза упорно возвращала Германа в ненавистное прошлое, от которого он пытался убежать на протяжении трех долгих десятилетий. Герман ненавидел грозу!

Он не раз пытался представить человека находящегося в состоянии аффекта. Два раза ему приходилось описывать в книге поведение людей пребывающих в состоянии аффекта, но то было описание вслепую. Он проштудировал специальную литературу, узнал, чем может быть вызвано это состояние, узнал о причинах, последствиях, но остались тайной те чувства, ощущения, те внутренние переживания и треволнения человека, в мозгу которого взорвалась эмоциональная бомба.

Чтобы понять, надо испытать самому.

Во время гроз, Герман ловил себя на мысли, что его состояние вполне может оказаться тем самым состоянием аффекта. Во всяком случае, было много общих черт, симптомов: эмоциональные вспышки происходили внезапно, длились недолго, сопровождались изменением сознания и частичным нарушением контроля за собственными действиями.

А кто-то утверждал, что гроза приносит духовное очищение.

Абсурд! Нет, он не верит.

***

…В приготовленном для него номере Герман осмотрелся. Уютная гостиная пришлась ему по душе: выдержана в стиле модерн с преобладанием кремовых оттенков, со вкусом меблирована, с двумя высокими окнами и ворсистым ковром.

В спальне главенствовала широкая кровать с большими декоративными подушками, закрывающими вогнутую кроватную спинку, две прикроватные тумбочки, туалетный столик с зеркалом, кресло и угловой шкаф для одежды.

К обеду дождь прекратился. Герман распахнул окно, пахло мокрой землёй, травой и гарью. Так пахнет, когда горят провода и бензин. Едкий запах начал заполнять гостиную, в горле запершило, Герман отстранился от окна, и сев на край дивана, попытался сосредоточиться. Правая ладонь машинально потянулась к шее. Запах гари настойчиво проникал в комнату, надо бы закрыть окно, думал он, но продолжал безвольно сидеть и отрешенно смотреть на свои взмокшие ладони.

Герман поспешил выйти из номера. На первом этаже, в холле, сидела девочка лет десяти. Она была похожа на большую ожившую куклу; Герман машинально потянулся в карман за блокнотом и ручкой. Достал блокнот, снял с ручки колпачок, собрался сделать запись, но передумал. Возможно, с толку сбила поза девочки. Или её взгляд: взрослый, осознанный, устремленный куда-то вдаль. Она смотрела в противоположную стену, а создавалось впечатление, смотрит сквозь неё.

Девочка сидела неестественно, сложив руки на груди, крест-накрест, ладонями обхватив тоненькие плечики. Обычно так сидят, когда в помещении слишком холодно.

Она его заметила, посмотрела прямо в глаза и улыбнулась; улыбка ей шла, взгляд сделался наивным, непосредственным, таким, каким и должен быть у детей.

Кроме девочки в холле не было ни души. Очередная загадка, успел подумать Герман, прежде чем приблизился к креслу.

– Привет, – весело сказал он, опустившись в свободнее кресло.

– Привет, – бойко отозвалась девочка. – А я вас знаю.

– Правда? И кто я?

Вместо ответа она слегка подняла ноги, внимательно посмотрела на свои красные лакированные туфельки и представилась:

– Меня зовут Ляля, я здесь с мамой.

– А я Герман.

– Да, – Ляля начала болтать ногами. – Герман, точно. А моего дядю зовут Глеб. Имя Глеб немножко похоже на имя Герман, да?

– Возможно, – уклончиво ответил Герман. – А ты случайно не знаешь, где все?

Ляля посмотрела на Германа глазами полными удивления. Взгляд был по-взрослому сосредоточен, глубок и пристален. Она смотрела на него секунд двадцать, будто ожидая, что он ударит себя ладонью по лбу и скажет, что сморозил глупость. Но он этого не сделал, поэтому ей пришлось ответить:

– Все сидят в номерах, – произнесла она шепотом.

– Почему в номерах? – не понял Герман.

– А вы не чувствуете, что пахнет гарью? Была гроза, вы же слышали, да?

– Слышал.

– Все разошлись по номерам… Гроза была очень сильной… Вы не боитесь грозы?

Её вопрос заставил Германа напрячься. Не боится ли он грозы? Что ей ответить? Правду, конечно же, говорить нельзя.

– Я её недолюбливаю, – отшутился он.

– А я боюсь. Гроза может убить! Вы знаете, как тяжело умирают люди, которых убивает молния?

Герман сглотнул. Ляля опять подняла ноги, и он обратил внимание на пряжку её лакированных туфель. У самой застежки пряжка обгорела, кожа почернела, сморщилась и выглядела грубой.

– Ляля! – раздался над самым ухом внезапный голос.

Мать девочки – низкорослая шатенка лет сорока – выскочила из-за колонны с видом воительницы.

– Сколько можно тебя ждать, что ты здесь делаешь?

– Я хотела подняться в номер, но устала.

– Мне это не нравится, – женщина взяла дочь за руку и, не глядя на Германа, потянула Лялю к лестнице.

– Пока, – крикнула Ляля.

– Пока, – ответил он чуть слышно, неотрывно глядя на красные лакированные туфли. Мать и дочь носили одинаковую обувь: красную, лакированную, на низком каблучке. Отличались туфли, пожалуй, размером.

Почему он об этом подумал? Наверное, потому, что туфли, хоть и были новыми, выглядели старомодно.

– Силы небесные! Вы всё-таки приехали. Поздравляю! – В холл прошла Анна Марковна.

На левой руке у нее висел оранжевый дождевик, в правой она держала зонт-трость. Было забавно видеть и зонт и дождевик одновременно.

– Герман! – повторила Анна Марковна. – Я вас поздравляю. Сегодня вторник и вы здесь, помните, что я вам говорила?

– Пророчили приезд именно во вторник, и оказались правы. В связи с этим вопрос, Анна Марковна, вы не ясновидящая?

– А что, похожа? – она хохотнула, кокетливо поправив упавшую на лоб завитушку. Зонт Анна Марковна прислонила к креслу, дождевик положила на спинку, сама села вполоборота, и при разговоре с Германом старалась – во всяком случае, ему так показалось – скрыть левую часть лица. Она избегала полностью поворачиваться к Славскому, предпочитая смотреть прямо перед собой. Но изредка, всё же бросала взгляды на Германа, и он замечал в них иронию, или даже надменность, будто она смеялась над ним одними глазами.

Запах гари практически исчез, и что характерно, холл сразу наводнился людьми. Кто-то спускался с лестницы, кто-то прохаживался по коридору, две женщины вышли из-за колонны, Виталий Борисович в компании молодой девушки направлялся к выходу.

Анна Марковна заметила управляющего, подалась вперёд, махнула ему рукой и, обращаясь к Герману, пояснила:

– Это его племянница. Молодая, но недалекая. Вы никогда не задумывались, почему людей умных намного меньше, чем ограниченных?

Герман не успел рассмотреть Веру, заметил лишь тёмные, собранные в хвост волосы, осиную талию, ярко-красную кофту и длинную чёрную юбку. Лица не разглядел, но был уверен, что Вера очень красива.

– Она совсем не красавица, – огорошила признанием Анна Марковна, надменно покосившись на Германа. – Вы ведь сейчас подумали о её внешности, не так ли?

– Пытался разглядеть лицо, – не стал отрицать Герман.

– Лицо заурядное, ничем не примечательное. Таких лиц – тысячи. Но вам, мужчинам, девушки подобные этой нравятся. Она пустышка, а всё равно притягивает мужские взгляды. Парадокс, правда?

– На вкус и цвет, Анна Марковна…

– Ой, бросьте, при чем здесь вкус и цвет. Вы отлично меня поняли.

– Вы к ней предвзято относитесь.

– Ничуть! Предвзято я отношусь только к жизни, Герман. Она столько раз меня била, в порошок размалывала – врагу не пожелаешь.

– Но сейчас вы наплаву, верно? – по-мальчишески наивно спросил он, намериваясь закончить разговор и выйти на улицу..

– Вы хотите прогуляться? – вкрадчиво спросила Анна Марковна.

– Вы точно ясновидящая! – он с любопытством уставившись на её профиль.

– Пусть так, пусть мои многочисленные достоинства пополнятся даром ясновидения. А если серьёзно, знаете, почему мне не нравится эта девушка?

– Даже представить боюсь.

– Она эгоистка, самодурка, нахалка и… – Анна Марковна выдержала паузу. – Помните, как у Пушкина: «Родила царица в ночь, не то сына, не то дочь…».

– Мне она не показалась похожей на неведому зверушку, – заметил Герман. – А вы любите Пушкина?

– Силы небесные! Герман, Пушкина нельзя не любить, им можно жить и восхищаться. Мне было девять лет, отец подарил томик стихов Пушкина, я читала их запоем, ночью мать отбирала книгу, чтобы я ложилась спать. Пушкин не дал мне умереть, – Анна Марковна осеклась. – Это другая история, и она уже в прошлом. Скажите, Герман…

– Анна Марковна, – перебил он, внезапно севшим голосом. – Зачем вы прислали мне отрывок из поэмы Пушкина?

– Я? Вам?! Силы небесные! Когда?

– В ночь с субботы на воскресение вы заходили на мой официальный сайт, написали сообщение и поместили отрывок.

Анна Марковна сделала лицо! Роль свою она, конечно же, отыграла с блеском. Можно было смело вызывать на бис, но Герман ей не поверил, успел раскусить, чувствовал – перед ним сидит актриса. А она продолжала картинно закатывать глаза, утверждая, что понятия не имеет о чём речь. Да, призналась после минутного невнятного бормотания, она действительно заходила на сайт, но не ночью, а днём. И сообщений не оставляла.

– Зачем мне это надо? – недоумевала она. – На сайт зашла целенаправленно, не отрицаю. Мне было неловко перед Виталием Борисовичем, а в особенности перед вами, когда он представил нас друг другу. Тогда я соврала, я вас не узнала.

Герман ждал её дальнейших откровений, но Анна Марковна умолкла.

– Значит, не вы? – переспросил он с долей сарказма.

– Нет, Герман, не я. – Анна Марковна напряглась, схватила дождевик, нервно скомкала его в руках и резко встала. – Мне пора идти, увидимся. – Она быстро пошла к лестнице, продолжая на ходу комкать ни в чём не повинный плащ.

– Анна Марковна, вы оставили зонт, – крикнул Герман, нагнав её на площадке второго этажа.

Она поблагодарила и, подобно гончей взявшей след дичи, повела носом. Делала это настолько комично, что пробегавшая мимо Ляля прыснула от смеха.

– Герман, гарью уже не пахнет? – в вопросе Анны Марковны сквозило сомнение.

Он принюхался, мотнул головой.

– Тогда, я меняю курс. – Анна Марковна сбежала вниз по ступенькам, оставив Германа один на один с чувством неудовлетворенного любопытства.

Глава третья

Её зеркальное отражение

Ужин он заказал в номер, поел без особого аппетита, думая о предстоящей работе. Сегодня ночью он начнёт сдвигать с мертвой точки огромный валун, припечатавший его писательский порыв более месяца назад. Главное, начать, написать одно-два предложения, построить пару-тройку абзацев и всё встанет на старые рельсы. Аппетит приходит во время еды.

Аппетит… Сейчас аппетита не было. Герман отодвинул тарелку с остывшим ужином, одним глотком выпил крепкий кофе, подошёл к окну.

По дорожке лениво прохаживалась Вера. Ему захотелось познакомиться.

Реакция Веры была бурной: глаза вспыхнули, щек чуть заметно коснулся румянец, полные губы слегка сжались, затем внезапно раскрылись. Вера протянула Герману руку, помолчала, вновь улыбнулась и похвалила его последний роман, вышедший восемь месяцев назад. А едва первая волна восторга пошла на спад, тихо добавила:

– Дядька говорил о вашем приезде, я ему не поверила. Между нами, он ещё тот фантазер, вечно витает в облачных далях.

– Наверное, это у вас семейное. Развитая фантазия, а? Виталий Борисович рассказывал о вашем увлечении.

– Герман, а слабо перейти на «ты»? – с места в карьер предложила Вера.

Он вспомнил слова Анны Марковны, когда та вкратце охарактеризовала Веру, и в чём-то невольно пришлось с ней согласиться.

– Так что? – спросила Вера. – Мы уже на «ты»?

– Я не против, давай. Твой дядя просил меня помочь, ты в курсе?

Вера улыбнулась улыбкой сытой лисицы.

– В курсе я, в курсе. Слушай, а чего он тебе ещё про меня рассказывал?

– Что ты пишешь? – спросил Герман, проигнорировав вопрос. – Можно прочитать рассказ или повесть?

– Зачем тебе моя писанина? Туфта это все! В гробу я видела писательство. Я ненавижу писать! Меня тошнит от писателей, и становиться одной из них не собираюсь. На черта мне быть какой-то тёткой с безумной фантазией? Дядька заставляет часами просиживать за компьютером, иногда запирает в комнате на ключ. Я возненавидела писательство!

– Зачем он это делает?

– Зачем?! Вбил себе в голову, что у меня талант, – Вера сипло рассмеялась. – Талант! Хо-хо!

– А дизайнером как ты стала? – усмехнулся Герман.

– Он и про это разболтал? С ним в разведку идти нельзя, заложит при первой возможности. А с тобой я бы туда пошла, – она облизала губы, пристально посмотрела на Германа.

Взгляды пересеклись, и, кажется, оба о чем-то догадались.

– Значит, тебе не нужна моя помощь?

Вера подошла к нему вплотную, он почувствовал запах её духов: немного терпкий, дерзкий с горьковатыми нотами мускуса. Вдыхая его, Герман ощущал подобие невесомости, появилось желание прижать к себе Веру, схватить её за тонкие плечи, с силой притянуть, увидеть в её карих глазах покорность и подчинение. И чтобы она обязательно вскрикнула или застонала – не важно, – безумное желание дотронуться до стоявшей в непосредственной близости девушки, разрывало изнутри. Он не мог совладать с вырывавшимися наружу животными инстинктами, поэтому единственно верным решением было резко отскочить на шаг назад.

Вера не могла не заметить замешательства на его лице, она продолжала улыбаться, и он был готов поклясться, в эту самую минуту Вера читала его мысли. Мысли тревожные, сумбурные, способные при неправильном толковании привести к саморазрушению.

И она снова шагнула навстречу, осторожно коснулась кончиками пальцев его левого плеча, сделала легкий жест – точно убрала с плеча волос или нитку, улыбнулась пухлыми губами и тихо прошептала:

– А ты ничего.

– Нас увидят, – сипло сказал он.

– И что?

– Сама знаешь.

– Не знаю. Хотя…

Повисла пауза. Тяжелая, наэлектролизованная.

– Признайся, ты боишься.

Герман молчал.

– Молчишь?

– Тебя я не боюсь.

– Это вселяет надежду.

Снова пауза. Теперь без напряга, просто тишина, просто молчание.

– Я тебе не верю, – неожиданно для самого себя сказал Герман. Он тонул!

– Зато я тебе верю. А вообще, извини, я неудачно пошутила, – Вера хохотнула, чуть вытянула губы и спокойно произнесла: – Ты не обижайся.

– Забудем.

– Как скажешь, – она отошла к фонтану, отвернулась.

Минуты полторы оба молчали.

– Я понял, в моей помощи ты не нуждаешься, – утвердительно сказал он, глядя на струйку воды.

– И да и нет, – ответила Вера, заметив на крыльце седовласого старика.

Выражение её лица изменилось: если минуту назад она напоминала победительницу, то сейчас смахивала на побежденную. Вера сникла, насторожилась, её порочные глаза заблестели, но то был иной блеск – блеск страха.

– Ты в порядке?

– Да… Все нормально. Герман, я пойду.

– А как быть с Виталием Борисовичем? – крикнул он вслед.

– А никак, – ответила Вера. – Виталию Борисовичу не обязательно быть в курсе событий. Считай, что у нас с тобой появилась общая маленькая тайна. Или тайна большая, как тебе угодно, придумай сам. Ты же писатель.

– Черт вас всех дери! – проговорил Герман, оставшись стоять у фонтана.

***

Стук клавиш не умолкал ни на секунду, устали пальцы, затекли ноги, спина отзывалась тупой болью от неудобного сидения в скрюченном положении. Но то были пустяки, главное – пошёл процесс. Герман жадно печатал слова, предложения, абзацы, не в силах остановиться, перевести дух, откинуться на спинку стула и дать мозгу кратковременную передышку. Он боялся упустить своё вдохновение, оно, наконец, к нему пришло, он сумел наладить с ним контакт и старался выжать из долгожданной встречи максимум пользы.

В тексте Герман делал много ошибок, исправлять их не спешил, было некогда тратить время на ерунду. Это все после.

Правка и последующая редактура написанного доставляли исключительно положительные эмоции. Кусок текста готов, кости обросли мясом, дело сделано, он на один шажок продвинулся вперёд. А если каждый день продвигаться на шаг вперёд, через месяц можно написать заключительную часть романа.

Сегодня он решил сделать исключение из правил, редактуру отложил назавтра, бегло пробежался глазами по тексту, удалил пару лишних запятых, сохранил текс, после чего перенёс его на флешку.

На часах без четверти четыре, самое время, чтобы принять душ и распластаться на мягкой кровати. Захотелось спать.

…В полдень в номер постучали. Пришла Вера. Когда он открыл дверь и их взгляды пересеклись, девушка зарделась, опустила голову и, подражая невинной нимфе, продолжала топтаться на пороге. Сегодня её волосы были распущены, лёгкими волнами они спадали на острые плечи, прикрывая тонкую белую шейку. Вера казалась хрупкой и беззащитной, словно девочка-подросток она стояла и смущалась, и лицо такое невинное, чистое с застывшим взглядом испуганных глаз, шло ей много больше вчерашней самоуверенной маски. Сегодня Веру нестерпимо захотелось пожалеть, но Герман вовремя вспомнил, что внешность обманчива, а внешность Веры, обманчива вдвойне. За ангелоподобным ликом, смущённой улыбкой и бездонными, кажущимися безгрешными глазами, стоит сильная, волевая и довольно коварная молодая женщина. Хищница со стажем.

Длинная юбка Веры сменилась узкими джинсами, красная кофта белой футболкой с незатейливым цветным принтом, туфли на каблуках удобными светлыми кроссовками. Вера выглядела по-особому притягательно, но той животной безудержности, что обуяла его вчера вечером у фонтана Посейдона, Герман не испытал. Наваждение прошло.

И все-таки Вера преобразилась за одну ночь. Как ведьма, подумалось Герману, и от своего нелепого и горького сравнения самому сделалось смешно.

Слегка заикаясь, Вера начала извиняться за причинённые неудобства. Говорила тихо, сбивчиво, Герману стоило больших усилий разобрать её невнятную испуганную речь.

– Проходи, – сказал он, отойдя от двери. – Чувствуй себя, как дома.

Сам он сел в кресло, Вере кивнул на диван, но девушка подошла к столу и, боясь поднять глаза, замерла.

– Садись, – в голосе Германа слышалось разочарование.

Вера, упорно продолжая исполнять роль кроткой пай-девочки, села на стул, аккуратно положила на стол тонкую папку.

– Тебе совсем не обязательно морочить голову Виталию Борисовичу, мне твоя позиция ясна – писать ты не хочешь, не любишь и не собираешься. Дам дружеский совет – поговори с дядей начистоту, пусть не питает иллюзий, тебе самой не придётся заниматься ненавистным делом.

– О чём я должна поговорить с дядей? – удивлённо спросила Вера.

– Прекрати, ты прекрасно поняла, что я имел в виду. Хотя бы сейчас не юли.

Вера вытянула голову вперёд, будто что-то застряло в горле и мешало глотать, скривила губы и тихо, ещё тише, чем минуту назад, прошелестела:

– Герман Валентинович, я понимаю, вы человек занятой, у вас нет свободного времени, а если даже и появляется, его необходимо провести с пользой для дела. Я не должна была приходить, и дядя не должен был просить вас о помощи. Извините… я уйду, так неловко получилось, – Вера взяла папку, встала, но уходить не торопилась.

– А почему опять на «вы»? – с издевкой спросил Герман.

– Что? – не поняла Вера.

– Почему ты обращаешься ко мне на «вы», мы же договорились, никакой фальшивой любезности, – он подошел к ней вплотную, и его близость смутила её.

Вера встала, Герман, перестав себя контролировать, положил ладони ей на плечи. Надавил.

– Сядь, – потребовал он.

– Я хочу уйти, – сказала Вера.

Какое-то время оба гипнотизировали друг друга: каждый думал о чем-то своем. Молчание угнетало. Вера странно дышала, делала вдох и на несколько секунд задерживала дыхание, затем резко выдыхала, немного вытягивая губы. Её лоб покрылся испариной, у правого виска обозначилась крупная вена, она пульсировала, и вскоре приобрела синеватый оттенок.

– Передай дядьке, – произнёс он, растягивая слова, – я отказываюсь тебе помогать.

– Дядьке?! – Вера расправила плечи, вздернула подбородок, чем очень напомнила себя вчерашнюю. – Дядьке! Нет… Какая же она дрянь! Уже успела наследить. Понятно, что здесь произошло: ваш тон, ирония, – она помолчала. – Ваши прикосновения. Всё это предназначалось не мне, Герман Валентинович. Вы ошиблись. Вчера вы разговаривали не со мной. С Анжелой! За что она меня ненавидит? Я ведь… мы близнецы. Такая вот банальность! Господи… что она вам наговорила… Говорите! Не молчите же!

Он долго извинялся, она не держала зла. Попросила рассказать о встрече с Анжелой, занервничала, забыла о смущении и неловкости, начав шагами мерить номер.

– Она рано вышла замуж, – это было сказано тихим голосом после продолжительной паузы. Вера стояла у окна, глядя на макушки деревьев. – В восемнадцать. Через три года развелась, приехала к дяде: слёзы, просьбы, мольбы, Анжела умеет влезть в душу. Я читаю её как открытую книгу, а дядя… вы же видели его, он бесхитростный, наивный. Дядю любой ребёнок вокруг пальца обведёт. Анжела этим пользуется, втягивает нас в свои авантюры, не работает, сидит на шее дяди. Её устраивает паразитическое существование, – Вера стиснула зубы. – Живёт по системе: всё включено.

Вера ещё долго говорила про сестру, Герман не перебивал, видел, ей необходимо выговориться, выплеснуть эмоции, расслабиться. Она никак не могла остановиться, умолкла лишь когда послышался громовой раскат.

Вздрогнув, Вера прервалась на полуслове, сжалась, сникла, подбежала к двери, затем снова к окну, и голосом испуганного ребёнка проговорила:

– Гроза надвигается! Герман Валентинович, опять будет гроза. Посмотрите, сюда идёт чёрная туча! Вы видите, она чёрная с зеленоватыми полосами. Неужели ураган? Герман Валентинович, я пошла.

– Подожди, – остановил её Герман. – Гроза будет на улице, не в номере, нас она в любом случае не коснётся.

Ему самому было жутко неловко от надвигающихся мрачных туч. Оставаться в номере одному не хотелось, возможно, в присутствии Веры, его страх непогоды притупится.

– Не уходи, – попросил он, растирая ладонью шею.

Вера колебалась. Она продолжала бороться с собой минуты полторы, оборачивалась к окну, вглядываясь в неотступно надвигающуюся черную завесу; а та уже успела закрыть своей чернотой половину неба.

– Тогда можно я занавешу окно? – спросила Вера и, не дожидаясь ответа, задернула плотную штору. – Если будет ураган, он повалит деревья. Ель точно не устоит. Та ель, которая растёт недалеко от фонтана.

Решив разредить обстановку, Герман предложил Вере выпить вина. Девушка отказалась.

Новый раскат оказался мощнее предыдущего. Вера интуитивно подалась вперёд и всем телом прижалась к Герману.

– Мы умрём! – завизжала она. – Мы все умрём!

Он растерялся. Вера отстранилась, кинувшись к двери. В коридоре она добежала до лестницы и, не оборачиваясь, начала спускаться вниз.

***

Тропический ливень бушевал минут двадцать. Всё это время Герман простоял у зашторенного окна, сначала планировал пройти в ванную, но передумал. У окна было легче сосредоточиться, он старался дышать ровно, не зацикливался на шуме, медленно считал до ста, растирая правой ладонью шею. Он пытался успокоиться, но страх упорно продолжал подтачивать изнутри, перед глазами замелькали обрывки прошлого: нелюдь… отец… мать… стоны… на улице гром, и тяжелые капли бьют по стеклу и карнизу.

…Запах горелых проводов и пластика Герман почувствовал сразу, как только из-за серых облаков показался кусок неба. Он открыл окно – в нос ударил резкий запах опаленных волос.

В коридоре было пусто, никого он не встретил и на лестнице, спускаясь вниз. Пустовали холл, ресторан, бар. Появилось стойкое ощущение, что народ вымер.

– Эй, я здесь один? – крикнул Герман, вернувшись в холл.

Тишина. От едкого запаха запершило в горле, начал душить кашель. Непрестанно растирая ладонью шею, Герман дошёл до кабинета управляющего, постучал и, не дождавшись ответа, толкнул дверь.

Виталий Борисович лежал на кожаном диване. Среагировав на шум, коротышка медленно открыл глаза, слабо улыбнулся и привстал.

– Герман Валентинович, – простонал он, не открывая рта. – Вам что-то нужно?

– Вы плохо себя чувствуете?

– Зуб, – простонал Виталий Борисович, сунув ноги в туфли. – Зуб опять разболелся. Вы слышали, какая была гроза? Жуткое дело!

– Почему пахнет гарью? – почти прокричал Герман, в упор глядя на управляющего. – В номере невозможно дышать, открыл окно, запах усилился, в чём дело, Виталий Борисович?

– Сам не пойму, – развёл руками коротышка. – Вы знаете, я тоже чувствую запах, но мне кажется, пахнет горелой листвой.

– Нет, проводами! Палёными волосами и бензином.

– Да? Возможно. Но… Зубная боль выбила из колеи, не могу думать ни о чём другом. А вы полагаете, недалеко от усадьбы пожар? Не дай Бог, Герман Валентинович. – Виталий Борисович качнул головой. – Не откажитесь от чашки горячего кофе?

Он отказался. Не хотелось пить кофе, не хотелось разговаривать с управляющим. Сейчас он бы все отдал за глоток свежего воздуха.

В парке Герман прошелся по главной аллее, затем взял правее, пересек газон, вышел на плиточную дорожку, отправившись в самую гущу зеленого рая. Оставив позади беседки и фонтан, он подошел к пруду, поднялся на арочный мост, с минуту наблюдал за беспокойной водной рябью, и снова стал удаляться вглубь парка.

Чем дальше он отдалялся от дворца, тем меньше пахло гарью. Запах бензина и жжёных волос практически не ощущался, а когда он, миновав ротонду, свернул с плиточной дорожки на узкую, очевидно протоптанную не так давно тропку, ведущую к густым кустарникам с причудливой формой ядовито-зеленых листьев и мелкими белыми цветами, перестало пахнуть и гарью. Воздух сделался кристально чистым.

Прогулка пошла во благо, появился аппетит и нужные мысли. До крыльца он дошел, размышляя о сюжете, прокручивая в голове диалоги главных героев.

Виталий Борисович стоял у статуи Зевса, и, заметив Германа, отступил назад, постыдно спрятавшись за постаментом. Дождавшись пока Славский поднимется по ступенькам и скроется в холле, управляющий нарочито медленно обернулся назад. Он встретился взглядом с Анной Марковной, та вполоборота сидела на скамейке, нежно придерживая правой рукой розовый нетбук.

Виталий Борисович указал пальцем в сторону крыльца и послал Анне Марковне воздушный поцелуй. Анна Марковна ответила на него легким кивком головы.

Глава четвертая

Молодожены

Он работал. Громкая музыка оборвала поток мыслей.

Если шум отвлекал от работы, появлялась злость. Работа – святое. Когда пишешь, и тебе пишется, никто не имеет права отвлекать от творчества.

На часах начало второго. Музыка продолжала грохотать, а чуть погодя она внезапно стихла. В соседнем номере что-то упало. Женский крик, мужской бас, снова грохот и снова тишина. Далее с пятиминутными интервалами соседи включали музыку. Ненадолго – минуты на две-три.

Рывком вскочив со стула, Герман подбежал к двери.

Соседями оказались молодожены. Обоим по двадцать три года: он, Антон – невысокий круглолицый парень с прической «ёжик» и неправильной речью, она, Майя, – из семьи обрусевших немцев: кареглазая брюнетка с тонкой талией и чересчур широкими для девушки плечами.

Антон по-приятельски похлопал Германа по плечу, заявив, что у них с женой медовый месяц.

– Музыку уже вырубили, – бойко пробасил он, глядя на Германа. – Нормально всё.

– Простите нас за неудобства, – хорошо поставленным голосом произнесла Майя. – Нам следовало быть благоразумнее. Подобного больше не повторится.

– Ну да, – Антон перекатывал во рту жвачку.

Герман пытался сообразить, как он и она умудрились встретиться, полюбить друг друга и создать семью. Он видит их всего пару минут, но этого достаточно, чтобы понять – Антон и Майя два разных полюса. Или любовь действительно творит чудеса? Может быть … А ещё она зла, любовь.

Известие о свадьбе и медовом месяце окончательно обезоружили, Герман пожалел, что отправился призывать соседей к порядку. Глупо получилось. Медовый месяц всё-таки. Двадцать три года… Начало жизненного пути… Зря он пришел.

Майя сидела в кресле вполоборота, Герман видел только левую часть её лица, а когда девушка повернулась, на правом виске и щеке была кровь. Она пояснила, что поскользнулась в ванной, упала, пошла кровь, но сейчас ей уже лучше.

– У меня всё под контролем, – усмехнулся Антон.

– Ребят, может, нужна помощь? – Герману совсем не понравился вариант со случайным падением в ванной комнате. Он не отрицал, что подобный инцидент мог иметь место, сотни людей падают на мокром скользком кафеле, но спокойные, пожалуй, даже излишне спокойные слова Майи, и слегка нервозная развязная речь Антона, не вызывали доверия.

– Да не-е, – Антон подошёл к жене, сел на подлокотник кресла и его рука легла на плечо Майи. – Если чё, мы с Майкой сами справимся. – Он засмеялся, Майя оставалась серьёзной.

– Спасибо, но помощь нам не требуется, – тоном строгой учительницы отозвалась молодая жена.

Герман собирался спросить, почему Майя, если та действительно упала в ванной, до сих пор не вытерла с лица кровь, но не стал. Решил, что так будет лучше. Во всяком случае, сейчас. Зря он к ним пришел.

На прощание Герман сказал, что ребята могут на него рассчитывать, если вдруг помощь всё-таки понадобится.

– Благодарю! Мы учтем, – сказала Майя.

– Заметано, – чавкал жвачкой Антон.

В номере Герман задумался. Взгляд Майи был не такой уверенный, как голос; говорила она жестковато, в глазах читался испуг. Герман не приглядывался, но в то мгновение, когда девушка посмотрела прямо на него, успел заметить расширенные зрачки и… Мольбу? Страх? Почему она отвела взгляд в сторону? К креслу подошёл Антон, он её обнял, и она вздрогнула. Это не ускользнуло от Германа. И в их номере было прохладно, намного прохладней, чем в его номере и коридоре.

Стук и громкий голос Майи, – вроде она просила Антона крепче сжать ей руку – Герман услышал, устроившись перед ноутбуком.

– Антон! – кричала она.

– Майка! – орал он.

Грохот музыки. Стук. На улице послышался слабый раскат грома. Герман интуитивно прижал ладонь к шее.

***

Вскоре в коридоре послышались торопливые шаги, хлопнула дверь, раздались голоса. Герману показалось, кто-то пришёл к его соседям, и мозг пронзила острая догадка – врачи! К Майе пришли врачи. Он практически не сомневался в правдивости своих предположений, но в этот момент услышал голос Веры. Она что-то крикнула, умолкла и снова открылась дверь.

Герман вышел в коридор, уверенно сделал пару шагов по направлению к номеру молодожёнов и замер. Дверь Майи и Антона была закрыта, Вера находилась в номере напротив.

В конце коридора появился Виталий Борисович, он спешил туда же. В руках управляющий держал полотенце и яркую красно-жёлтую упаковку с ампулами. При виде Германа коротышка зацокал языком:

– Прямо беда с погодой, Герман Валентинович, на улице опять дождь.

– Что случилось, кому-то плохо?

– Не кому-то, а Тамаре, – понизив голос, сообщил управляющий, кивая в сторону приоткрытой двери. – Целыми днями дожди, целыми днями, – продолжая сокрушаться, Виталий Борисович поспешил в номер.

Герман проследовал за ним.

Вера и Анна Марковна суетились возле полулежавшей на диване полной женщины. Ей было лет сорок-сорок пять, излишняя полнота ей шла, и наверняка Тамара не считала избыточный вес своим недостатком. На бледном лице Тамары блуждала лёгкая улыбка, смиренная и печальная, обычно подобная улыбка украшает лица обреченных или сильно разочарованных в жизни людей.

Во взгляде покорность. Как у собаки, которая целый день дожидалась в пустой квартире хозяина. Поздно вечером хозяин вернулся: уставший, вымотанный, злой, со своими запутанными мыслями и неразрешенными проблемами. Ему не до собаки, он её не замечает, ему хочется сытно поесть, выпить горячего чая, сесть на диван, вытянуть ноги и отдохнуть. А собаке хочется другого: её тянет на улицу, туда, куда она стремилась вырваться на протяжении бесконечного дня. И она подходит к хозяину, касается холодным влажным носом его ноги, лижет ладонь, перебирает лапами, тихо поскуливает и во взгляде её покорность. Собачья покорность.

Взгляд Тамары очень напоминал взгляд собаки.

Анна Марковна нажала кнопку автоматического тонометра, знаком показав Тамаре, чтобы та не двигалась и сохраняла тишину. Секунд через тридцать все услышали:

– Силы небесные! Давление повышенное!

– Сколько? – устало поинтересовалась Тамара.

– Сто девяносто на девяносто два. И пульс зашкаливает: сто семнадцать ударов. Тамара, это тахикардия!

– Тахикардия – не так страшно, главное, давление. Моё «рабочее» сто двадцать на семьдесят. Сто девяносто многовато! У меня кружится голова, – толстушка усмехнулась. – Голова болит, заду легче.

– Тамара, оставьте свои поговорки, со здоровьем не шутят.

– Вы правы-правы. Как говорится: здоровому и нездоровое здорово, а нездоровому и здоровое нездорово, – она опять не упустила возможность вспомнить пословицу.

– Тамара Михайловна, не волнуйтесь, – Вера достала шприц, ловко вытащила его из упаковки и обратилась к дяде: – Дай мне одну ампулу.

Виталий Борисович протянул племяннице красно-жёлтую упаковку. Вера сделала Тамаре укол, пообещав, что через полчала давление нормализуется.

– Я посижу с вами, – заверила Тамару Анна Марковна. – Потом измерим давление ещё раз. Герман, и вы здесь? Я вас не заметила. – Анна Марковна кокетливо поправила челку и быстро коснулась до ворота бежевого халата.

Он обратил внимание, что даже сейчас, ночью, на лице Анны Марковны был мастерски наложен макияж. Похоже, она вообще его никогда не смывает, должно быть, испытывает огромный комплекс по поводу возраста.

Тамара проследила за взглядом Анны Марковны, увидела Германа, прищурила глаза. Виталий Борисович представил их друг другу, а Вера тихо, но твёрдо напомнила всем, что сейчас не самое подходящее место и время для бесед.

Управляющий согласился, взял Германа под руку и они в сопровождении Веры вышли в коридор.

– Спокойной ночи, Герман, – крикнула им вслед Анна Марковна.

Он обернулся. Лицо Анны Марковны озарилось улыбкой.

– Вас разбудила наша возня? – спросила Вера.

– Я ещё не спал.

– Бессонница? – в голосе Виталия Борисовича скользило сочувствие.

– Работа.

Вера понимающе закивала.

– Ночь – время не для сна.

– Прости, что ты сказала? – поднял брови Виталий Борисович.

– Для писателей, – пояснила Вера.

– Из меня точно писатель не получится, спать ложусь в одиннадцать часов, стоит замешкаться – бессонница одолевает. Полуночников никогда не понимал и вряд ли пойму, мне легче встать в четыре утра, чем лечь в половине третьего. Между прочим, сегодня уже не засну. Нет! Ну да ладно, главное, чтобы Тамаре Михайловне полегчало. Мне бы кофейку крепкого сейчас, Верочка, не организуешь?

– Герман, вы к нам присоединитесь? – спросила Вера.

– В другой раз, – вяло ответил он.

Вера с дядей стали удаляться. Теперь он стоял в коридоре один, в номер заходить не торопился, думал о чём-то настолько глубоком, что не сразу почувствовал, как по ногам прошёлся сквозняк.

Обернувшись назад, он увидел, как нечто светлое, точно человек, обмотанный в белую простынь, спешно скрылся в одном из дальних номером. Громко хлопнула дверь, сквозняк прекратился. Правой ладонью Герман начал растирать шею.

Спасть, несмотря на поздний час, не хотелось, зато появилось желание совершить нечто эдакое. По большому счету Герман был домоседом, тусовки – исключением являлись случаи, когда того требовали благие дела напрямую или косвенно связанные с писательской деятельностью, – игнорировал, предпочитая оставаться дома или сходить с женой в ресторан. Но сейчас ни с того ни с сего загорелся идеей где-нибудь потусить, да не просто потусить, а оторваться по-полной. Необычное желание для домоседа. Впрочем, желание пришлось зарубить на корню: тусить негде и не с кем.

Сон не шел, наверное, не следовало отказываться от чашки кофе. Он был бы не прочь сейчас с кем-нибудь поговорить: только, не с Виталием Борисовичем, а с Верой, пожалуй, да. Почему он отказался от кофе?

Спустившись на улицу, Герман дошел до фонтана, начал думать: ни о чем и обо всем сразу. Думалось легко, и дышалось легко, дождь закончился, вот-вот забрезжит рассвет – отличное время для прогулки. Тот, кто не может уснуть, обязательно должен видеть рассвет.

– И вы здесь? – пружинистой походкой к Герману подошел Антон. Его короткие волосы были мокрыми, блестели, в глазах, как и пару часов назад играли нагловатые смешинки. – Не спится?

– Привычка, – ответил Герман.

– А я пас. Ночью башка должна отдыхать.

– Тем более во время медового месяца.

Антон усмехнулся. Они обогнули фонтан, молча дошли до аллеи, начав не спеша углубляться в парк. Светало, на газоне поблескивали капли, перенасыщенный влагой воздух рождал легкую туманную дымку, в густых кронах бойко запели овсянки. Новый день, новые ощущения, новые звуки и чувства.

– Медового месяца могло не быть, вместо него мог быть полный голяк, – сказал Антон. – Мы здесь благодаря Майке. Она классная. И сильная. А я раздолбай. И дерьма во мне навалом! Я её не люблю, но мы вместе. Потому что я дерьмо!

Герман остановился.

– Настолько все плохо?

– Сам суди… Хотя, тебе плевать на нас с Майкой. Всем плевать на чужие проблемы. Да?

– Не знаю, – признался Герман.

– Зато я знаю, – сказал Антон и умолк на некоторое время. – Незнакомому человеку можно рассказать все, его не влом грузануть, с ним ты больше не пересечешься, а самому легче станет. Ненадолго, но станет. Я дерьмо! – Антон посмотрел в глаза Герману. – Любил девушку, а она вышла замуж за старого урода. Богатого урода! А Майка за мной года два тенью ходила. Ну вот… поженились. А зачем я ей нужен?

– Она тебя любит.

– Лажа! Я постоянно лажаюсь… Не люблю её, Майка не может этого не знать. Есть же у неё женская интуиция, шестое чувство, чутьё или что-то в этом духе. Ну?

– Ты хочешь, чтобы я ответил?

– Хочу.

– Что я должен ответить?

– Не знаю, – мотнул головой Антон.

– Знаешь. Ты это знаешь, поэтому и спрашиваешь.

– Возможно. Я дерьмо! Я сломаю ей жизнь. Если она меня не бросит, она похоронит себя заживо.

– Что произошло у вас в номере? – резко спросил Герман. – Я слышал шум и видел кровь на лице Майи.

– Я никогда не поднимал на неё руку. Не посмею.

– А откуда кровь?

– Ты слышал, она упала в ванной. Поскользнулась.

Опять образовалась пауза. Стало совсем светло и прохладно. Высоко в небе пролетел самолет, его гул был едва слышен, Герман задрал голову, долго провожал самолет взглядом, видел, как тот превращается в маленькую точку, плывущую по серому небу.

– Зачем ты на ней женился? – спросил он.

– Я дерьмо! – в очередной раз повторил Антон.

И ничего нового, подумал Герман. Разнообразия ради мог бы назвать себя сволочью или подонком. Но, хозяи-барин, дерьмо так дерьмо.

– Тебя жена не потеряет?

– Майка спит, – отмахнулся Антон.

– Холодно, надо возвращаться.

Они дошли до фонтана Посейдона, Антон сел на скамью, тряхнул головой и снова его глаза засмеялись.

– Ты иди, я посижу немного.

– Поднимайся к жене, соломоново решение все равно не примешь.

В холле Герман заметил Анну Марковну. Торопливой походкой она направлялась к лестнице, немного виляя бедрами.

– Как себя чувствует Тамара? – спросил он.

Анна Марковна забежала за угол, на лестнице послышался стук её каблуков. Забавно. Она сделала вид, что не заметила Германа, хотя он был готов поклясться, их взгляды на мгновение пересеклись. И черт с ней, так даже лучше.

Заснуть ему не удалось, он лежал на кровати, прислушиваясь к настойчивому пению овсянок. Вскоре в коридоре послышались тяжелые шаги. Вернулся Антон. Хлопнула дверь, тишина, а минуты через две за стенкой раздался стук.

Герман привстал. В соседнем номере снова тишина. Не нравился ему Антон, а Майю жаль.

Напрасно он заходил к ним в номер, и знакомство их тоже состоялось напрасно.

Глава пятая

Эмма

День прошел бесцельно, клонило в сон, мысли путались, написать что-либо стоящее не получилось. В три часа Герман заснул, проспал до десяти вечера, писательский зуд начался после чашки горячего кофе. Он работал несколько часов без перерыва. Выдохся! И вдруг стук в дверь. Внезапный…

На пороге стояла молодая женщина. Германа пригвоздило к полу, вывернуло наизнанку, появилось стойкое ощущение, что тело насадили на кол. Оно одеревенело, застыло и казалось чужим; онемели руки, лицо обжигало нестерпимым жаром, сердце предательски рвалось в клочья, и боль сначала холодная и острая, а потом ноющая и теплая, пульсируя и утяжеляясь, растекалась в груди, затрудняя дыхание. И только глаза настырно и жадно, настолько жадно, что от этой жадности заскрежетали зубы и во рту появился привкус крови, смотрели на незнакомую женщину. Наваждение!

Её идеальный, лишенный недостатков образ, приближался к образу богини, волею судеб оказавшейся здесь и сейчас. Она обладала особой красотой, чувственной с магическими нотками, чья власть и сила кружила головы мужчинам всех возрастов: от прыщавых подростков, до глубоких старцев, ещё не успевших утратить вкус к жизни, а потому сохранивших способность восхищаться женской красотой.

На доли секунды женщина показалась Герману иллюзией, обманом зрения, на миг ожившей потаенной фантазией, способной в любой момент раствориться. Хотелось протянуть руку, прикоснуться к ней, ощутить тепло тела, убедиться, что она не сон, не фантазия, а живой человек из плоти и крови.

Плоть, кровь… В сознании что-то щелкнуло. Его накрыла волна прошлого… На улице гроза, в квартире вой и крики, мать стоит у двери… бездействует! Отец отчаянно сопротивляется, лежа на полу, а нелюдь его убивает. Его губы в крови… Герман мотнул головой.

Он был пленён её красотой: огненно-рыжими, слегка вьющимися волосами, от которых исходил приятный сладковатый аромат, гладкой шёлковой кожей цвета зрелого персика, пухлыми губами-бутонами, манящими и пугающими. Янтарные глаза незнакомки, таких глаз ему прежде видеть не доводилось, смотрели на него со смущением. Глаза соблазнительницы, подумал он. За наивным взглядом скрывается коварство и мощь, и это будоражило сознание с утроенной силой.

Осторожно коснувшись кончиком указательного пальца острого подбородка, женщина, быстро облизав нижнюю губу – то ли от волнения, то ли просто так, – широко улыбнулась. Её улыбка – белозубая, хорошо отрепетированная, добавляющая безудержной сексуальности больше власти – добила Германа окончательно. Он смотрел на неё и думал, что видит сон, тот сон, в котором сначала всегда всё идет, как хочется тебе, а потом, в самый неподходящий момент, – когда сон вроде уже и не кажется сном, а почти что реальность, – происходит пробуждение.

Герману судорожно, до боли в мышцах, до спазмов, захотелось протянуть руку, дотронуться до красивой незнакомки, провести ладонью по её сладко пахнущим волосам, коснуться щеки, подбородка, шеи… Он перевел взгляд на её груди. Упругие, аппетитные, им было явно тесно в том плену, в который она их заточила.

Он опять сглотнул, к горлу подступил комок, стало трудно дышать, на лбу и висках предательски выступили капельки пота. И снова появилась боль в груди, теперь обжигающая, резкая, боль горькая и сладкая, громкая и тихая, боль его и чья-то ещё. Герман напоминал растерянного, попавшего впросак шестнадцатилетнего подростка.

Догадывалась ли она что происходит в его сознании? Скорее всего – да. Она привыкла производить впечатление на мужчин. Мужчины ей подчинялись, она была их госпожой, а они рабами, готовыми выполнить любое, даже самое безумное её желание.

Красота дается людям не просто так, а для чего-то. Если есть красота, настоящая, убийственная, значит, у этой красоты есть определенные цели и задачи, выполнить которые является делом первостепенной важности. Красота женщины стоявшей напротив Германа имела разрушительную силу, он вдруг понял, что до сегодняшнего момента вроде как и не жил.

И Лора, его Лорка, любимая жена, без которой не мыслил существования, сейчас стала казаться не женщиной мечты – каковой всегда была, – а простым человеком, хорошим другом, не более. И совсем не ясно, откуда появилось раздражение на жену, а оно появилось, и крепло, и утверждалось в глубинах сознания, и как Герман ни старался его побороть, ничего не получалось. Внутренний голос кричал, что Лорка старомодна, закомплексована, она никогда бы не надела обтягивающее красное платье с глубоким декольте. Постеснялась бы.

Незнакомка не постеснялась. И это платье ей идёт, подчёркивает все достоинства, скрывая недостатки. А впрочем, о чём это он, у неё нет недостатков. А у Лорки есть. Их слишком много. И до сегодняшнего дня Герман старался их не замечать, он свыкся с ними, недостатки жены не резали глаз, и даже казались милыми, но сегодня он прозрел… Стоп! Нельзя так думать! А как надо думать? Вопрос без ответа.

Но Лорка никогда не носила таких откровенных нарядов – это факт. А незнакомка носит. Лорка закомплексована. Это минус. Огромный минус. Но ты её любишь, как-то уж очень вяло и заискивающе пробормотал внутренний голос. И Герман задумался.

Антон сказал, что не любит жену, хотя они вместе. Майя его любит, он её нет. Обоим удобно жить во лжи, во лжи можно прожить всю жизнь. При чем здесь Антон и Майя? Это чепуха, мысли сошли с ума. Или он, Герман, спятил. Он любит Лору…

Герман шарахнулся от собственных мыслей, и больше всех напугала та, которая сообщала, что Лора ему попросту мешает. А самое ужасное, он с ней, с мыслью безумной, шальной и внезапной, практически согласился.

Безумие! Не может человек измениться за доли секунды. Временное помутнение рассудка скоро пройдет, и тогда Лорка не будет казаться помехой.

Её голос вернул Германа к реальности.

– Извините, но вы моя последняя надежда, – сказала она вкрадчиво с хрипотцой. – Я ваша соседка, – последовал лёгкий кивок вправо. – Не могу открыть дверь. Вы не поможете?

Он снова, теперь уже внаглую уставился на её груди, после чего заставил себя выдавить приветливую улыбку.

– Конечно. О чём речь.

Она протянула ему ключ.

– Я увидела свет в вашем номере, поэтому постучала, – оправдывалась рыжеволосая, пока Герман пытался воткнуть ключ в замочную скважину.

– Я не спал, ночь – моё время.

– Понимаю вас. Ночью живется намного интересней, чем днём.

Герман быстро посмотрел в её сторону. А она права, лучше не скажешь – ночью действительно живётся интереснее. Жаль Лорка этого не понимает, она жаворонок, ложится не позже полуночи, встает ни свет ни заря. Глупая, совсем не понимает, что ночь…

– Ночь может многое скрыть, – сделала неожиданное заявление незнакомка.

Ему никак не удавалось повернуть ключ, а она ждала от него помощи, ждала, что он справится с таким пустяшным делом и откроет дверь. Разочаровывать соседку не хотелось, и уж тем более не улыбалась перспектива выглядеть в её глазах эдаким простачком, который не в состоянии справиться с банальным замком. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, Герман, не оборачиваясь, бросил:

– Герман Славский.

– Эмма, – с выражением произнесла она свое имя.

Красивое имя для красивой женщины.

– Герман, может быть, стоит позвать управляющего?

– Нет! – закричал он громче, чем того позволяли ночные правила приличия. – Всё в порядке. Или вы мне не доверяете, Эмма?

Ответить она не успела, помешал щелчок и высунувшаяся из дверного проема голова Анны Марковны. Она снова находилась в номере Тамары. Услышав крик Германа, не смогла отказать себе в удовольствии узнать, что происходит в коридоре.

Эмму Анна Марковна обдала ледяным взглядом, осмотрела с ног до головы, едва слышно фыркнула и скривилась. На Германа же посмотрела с теплотой и восторгом.

– Я ей не нравлюсь, – засмеялась Эмма, когда Анна Марковна скрылась в номере. – Смотрит на меня сверху вниз.

– Я тоже ей не по душе, – шепотом ответил Герман.

– Я бы так не сказала, на вас она смотрела иначе. Женщина становится безоружна перед красивым мужчиной, – это было сказано с особой интонацией, Эмма специально растягивала слова, наблюдая за реакцией Германа. Она ждала эффекта от своих слов.

– Готово! – ему удалось повернуть ключ, дверь открылась.

– Вот что значит мужская сила, одна я бы до утра провозилась. Или спустилась спать в холл, в кресле. Спасибо, Герман.

– Если что, обращайтесь, – уходить он не торопился, протянул Эмме ключ, и в очередной раз глаза впились в упругие груди.

– А хотите выпить? – неожиданно предложила Эмма. – У меня есть вино и коньяк.

Конечно же, он мечтал выпить, точнее, мечтал зайти в номер, а что именно там делать – не столь важно. Главное – от неё последовало приглашение. Она приглашала его выпить, это что-то да значило, размышлял он, проходя в уютную гостиную.

– Что вам налить? – Эмма подошла к бару, вопросительно покосилась на Германа.

– Мм… Вина.

***

Они сидели на мягком диване, пили вино, разговаривали; беседа протекала в непринужденной атмосфере, вопреки его тревожным ожиданиям и беснующимся страхах. Неловкость ушла. Теперь всё было по-другому, он сидит напротив Эммы, слышит её голос, вдыхает её запах, видит её глаза. И уже не чувствует себя шестнадцатилетним подростком на первом свидание. Нет, теперь он взрослый мужчина, теперь он тридцативосьмилетний Герман Славский. А она тридцатисемилетняя Эмма. Просто Эмма. На сегодня этого вполне достаточно.

Она спросила, над чем Герман работает сейчас, но ответа не ждала, не интересно ей было, он это видел. Эмма придвинулась чуть ближе, крепче сжала в руке бокал, второй рукой убрала за ухо прядь волос. Янтарные глаза заблестели особым блеском, зрачки расширились, полуопущенные веки придали взгляду поволоку, губы распахнулись, но сказать Эмма ничего не успела.

Он набросился на неё голодным волком, схватил за плечи, припечатал к спинке дивана, стал целовать – скорее даже терзать её пухлые губы. Она вскрикнула, но не от неожиданности, скорее, для вида, выронила на пол бокал с вином, обхватив одной рукой Германа за шею, второй быстро прошлась по его спине. На остервенелый поцелуй Эмма ответила достойно, и Герман догадался – она именно та женщина, которая неоднократно являлась в его фантазии. То ли писательские фантазии, то ли сексуальные. Ему захотелось раствориться в ней, слиться в одно целое, а там… Гори всё синем пламенем.

Когда он начал стаскивать с неё платье, она тихо простонала «осторожней», высвободилась из его объятий, встала, ловко скинула красный наряд, тряхнула головой – копна рыжих волос при этом «загорелась» ещё ярче, – носком туфли отшвырнула подальше от дивана осколок бокала, но возвращаться к Герману не спешила. Она собиралась с ним поиграть в кошки-мышки, немного позабавиться, она знала, теперь он пойдёт на всё, он уже не охотник, он жертва, из него можно смело вить верёвки. Она как никто умела манипулировать мужской силой, любила подчинять себе тех, кто считал, что на самом деле подчиняет её.

Он принял правила её игры, и хотя для него они были в новинку, пришлось полностью повиноваться. Эмма приказала отнести её в спальню, а там, на широкой двуспальной кровати, она продемонстрировала ему, на что способна настоящая женщина, раскрепощённая и не отягощенная комплексами.

Эмма оказалась искусной любовницей, она проделывала такие вещи, о которых Лора наверняка даже и не догадывалась. О жене он вспомнил зря, совсем некстати вспомнил Лорку, опять же, вспомнил в момент сравнения с Эммой. И это был не плюс в копилку законной жены.

Эмма была неутомима и ненасытна, подобно Сирене она завораживала Германа, гипнотизировала его, выжимая все соки.

В эту ночь Герман сделал для себя два открытия: первое – ему показалось, что он разлюбил Лору, второе – вроде бы он полюбил Эмму.

Смешно взрослому мужчине делать такие выводы после случайного секса с незнакомой женщиной, но он, Герман, всё-таки их сделал. Эмма его околдовала, Эмма была чужой, неизвестной, он ничего о ней не знал, но для себя решил – её он не отпустит, кем бы она ни была, где бы ни жила, он не смеет её потерять. Не имеет права! Она – его женщина.

И присланный несколько дней назад отрывок из поэмы, стал казаться пророческим…

«…У нас найдёшь красавиц рой;

Их нежны речи и лобзанье.

Приди на тайное призванье,

Приди, о путник молодой!»…

Глава шестая

Наваждение

Он проснулся от яркого света: солнце светило в лицо. Поморщившись, перевернулся на другой бок, приготовился увидеть её, но место Эммы пустовало. Герман привстал на локтях, повертел головой, с удивлением обнаружив, что на часах десять минут первого.

В ванной комнате, куда он прошел, нехотя встав с кровати, витал аромат её духов. Герман закрыл глаза и, улыбаясь, представил Эмму. Короткими яркими вспышками перед глазами пронеслась ночь любви.

Он принял душ, вышел из номера и поспешил спуститься вниз, не посчитав нужным заскочить хотя бы на минуту к себе.

В ресторане, беглым взглядом осмотрев присутствующих, – Эммы среди них не было – он заметил, хотя, правильней будет сказать, его заметила Тамара. Она распрямила плечи и позвала Германа за свой столик. Пришлось подойти.

– Как ваше самочувствие? – спросил он, продолжая рассматривать посетителей ресторана, надеясь отыскать среди них Эмму. – Выглядите вы хорошо.

– Хорошо птичке в золотой клетке, а того лучше на зеленой ветке. Жаль, что я не та птичка, хотя чувствую себя действительно лучше. Вчера, как и обещала Верочка, после укола давление нормализовалось. Сегодня ночью снова подскочило, но не сильно. Сегодня мне помог мой старичок. Да вы садитесь, садитесь. Давайте вместе поедим.

– Я не голоден. О каком старичке вы говорите?

Тамара улыбнулась и достала из кармана зелёную фигурку старца; по размерам не больше спичечного коробка. Она аккуратно поставила её на стол и с благоговейным трепетом сообщила:

– Старик, да лучше семерых молодых. Оберегает от несчастий, с ним я спокойна за свою жизнь. Божество сделано из жадеита. Знаете, есть такой камень, обладает мощнейшей энергетикой, из него делают сильнейшие амулеты. Не расстаюсь с ним восемнадцать лет, всегда ношу при себе, а иногда, – Тамара понизила голос до шепота, – даже разговариваю со старичком. Дурость, да? Но я привыкла. Кстати, вы верите в гороскопы?

– Скорее нет, чем да.

– Зря. Вы их недооцениваете. Если хотите, я составлю вам личный гороскоп.

– Ваше хобби?

– Скорее работа, – хохотнула Тамара. – Работай – сыт будешь; молись – спасешься; терпи – взмилуются. Какой у вас знак зодиака?

– Лев.

– Ваш камень – янтарь, – безапелляционно заявила Тамара.

– А мне говорили, гранат или топаз.

– Нет-нет! Болтовня и красна и пестра, да пуста. Ваш камень янтарь, запомните это. Как и у Анны Марковны. Сегодня ночью она мне много про вас рассказывала, я даже представить не могла, что в усадьбе остановился знаменитый писатель.

Опять Анна Марковна. Теперь понятно, почему Тамара обрадовалась его появлению и приветствовала как лучшего друга, не обошлось без Анны Марковны. Интересно, что она ей наговорила… И где всё-таки Эмма?

– Вы кого-то ищите? – Тамара осмотрелась по сторонам.

– Нет… Хотя, да, ищу… Тамара, извините, мне надо идти.

– Хорошо, – она мило улыбнулась. – Раз надо, идите. Но мы ведь ещё увидимся, правда?

– Непременно, – пообещал он, направляясь к выходу.

– А её здесь нет, – неожиданно сказала Тамара.

– Кого?

– Что? – она округлила глаза и посмотрела на Германа.

– Вы сказали, её здесь нет, кого вы имели в виду?

– Я так сказала? Даже не заметила, наверное, мысли вслух. Бывает. Слово выпустишь, так и крюком не втащишь.

Когда Герман был в дверях, Тамара крикнула:

– Я передам от вас привет Анне Марковне.

Мысли были заняты Эммой, он даже забыл позвонить Лорке и поинтересоваться домашними делами. Забыл о детях, о семилетнем Сережке и девятилетней Тине. Забыл обо всем. Он искал Эмму.

Она сама нашла его, бесшумно подошла сзади, когда Герман стоял у фонтана, положила теплые ладони ему на плечи. Её жаркое дыхание обжигало шею. Не смея отказаться от безудержного порыва, на несколько мгновений она яростно прижалась к телу любовника. Потом так же быстро отстранилась, спешно обернулась, чтобы удостовериться, не стал ли кто-нибудь из постояльцев усадьбы свидетелем сцены нежности. Вблизи не было ни души, за исключением мохнатого щенка с коротким хвостом и длинными ушами, который косолапой походкой топал в их сторону.

– Где ты была? – спросил Герман, отметив, что при свете дня лицо Эммы еще выразительней. Янтарные глаза сильнее приковывают взгляд, волосы «горят» подобно факелу, а полные губы распахнуты в ожидании поцелуя.

– Привет, – отозвалась она, коснувшись золотой серёжки. – Я скучала.

– Я тоже, – стараясь держать себя в руках, чтобы не наброситься на неё прямо здесь, на глазах лохматого забавного щенка, сипло ответил он. – Где ты была?

– Гуляла, – её ответ не показался ему правдивым, она лукавила и даже не пыталась этого скрыть. – Не хотела тебя будить, тебе необходимо было выспаться.

Они стояли рядом, и он вдруг подумал, что если связь с этой женщиной не прервать сиюминутно – он погибнет. Погрязнет в пучине, откуда потом будет трудно выбраться. Эмма его погубит. Их связь его погубит, это не просто мимолетная интрижка на стороне, не кратковременная связь на вольных хлебах, нет, всё гораздо сложнее. Эмма появилась в его жизни для подведения определённых итогов, она ворвалась в житие-бытие писателя Славского в тот самый момент, когда он начал ощущать груз прожитых лет.

Ему почти сорок – возраст серьёзный для мужчины. Пора подводить черту, пора, как говорится, собирать камни, или хотя бы зрительно осмотреть «поле боя» и увидеть, где эти самые камни разбросаны. В сорок лет жизнь только начинается. Во всяком случае, в сорок жизнь не должна заканчиваться. Но! Сорок не двадцать, и даже не тридцать, в голове помимо ветра и свободы накопилось достаточно опыта и умных мыслей, вот эти умные мысли и не давали последнее время покоя Герману.

Он не ощущал себя старым, просто перестал ощущать себя молодым. Ушло куда-то чувство лёгкости, беззаботности, прежде чем совершить поступок, он обдумывал его не семь, а сто семь раз. Тщательнейшим образом взвешивал все «за» и «против», анализировал, и как ему самому казалось, делал всё правильно. Именно так и должен вести себя взрослый самодостаточный человек: поступать мудро, не допускать ошибок или, по крайней мере, свести их к минимуму.

И это напрягало. Раньше он был более «подвижен», ему казалось, он идёт в ногу со временем, и оно, время, никоим образом на нем не отыгралось. Выходит, отыгралось. Ему почти сорок, он известный писатель, преданный – до недавних пор – муж, любящий отец, человек узнаваемый и, очевидно, по-своему счастливый. Не хватало одного – уверенности в своём счастье.

Кризис среднего возраста подкрался внезапно, возник из ниоткуда, его ждали лет в сорок пять, он появился в тридцать восемь. И апогеем этого момент стала Эмма. Если раньше он боялся признаться самому себе, что его не устраивают те или иные аспекты собственной жизни, то сейчас правда рухнула на голову огромным снежным комом. Он прозрел в одночасье. Понял, что необходимы перемены, жизнь должна быть разбавлена разнообразием. Сейчас или никогда. Вот она, Эмма, стоит совсем рядом и он читает в её глазах желание и страсть, и видит то, чего давно не видел в глазах Лорки. Его тянет к Эмме. Только к ней!

– Здесь недалеко есть маленькая кафешка, – проворковала Эмма. – Если хочешь, можем съездить, выпьем горячий кофе с круасанами. А потом тебя ждет сюрприз.

– Неужели? – Герман краем глаза заметил подошедшую к статуе Зевса Анну Марковну.

– Тебе понравится, – Эмма опять тряхнула головой, опять «подожгла» огненно-рыжий факел волос и тоже заметила Анну Марковну. – За нами следят, – прошептала она одними губами.

– Вижу.

– Тогда расходимся. Девочки налево, мальчики направо. Встретимся через час у ворот.

Герман смотрел ей вслед. Как же красиво она шла. Не шла, а плыла, призывно качая округлыми бедрами. Он, наверное, простоял бы у фонтана и дольше, если бы высокий голос Анны Марковны не вернул его к действительности.

– Силы небесные! Герман, один итальянский мудрец умер в момент созерцания. Надеюсь, вы не собираетесь последовать его примеру? О чём вы так сосредоточенно размышляете? Только не говорите, что о смысле жизни. Не поверю.

– И вам доброго утра, Анна Марковна.

– Я бы сказала, доброго дня. Утро давно закончилось. А-а, – протянула она, слегка дернув подбородком. – Вы, должно быть, недавно встали? Всё хочу спросить, как вам здесь спится, Герман?

– Не жалуюсь.

– Ну да, – Анна Марковна посмотрела на лестницу, по которой минуту назад поднималась Эмма. – Воздух здесь особенный, помните, я уже говорила вам об этом? А что, вы успели познакомиться с этой женщиной? – резко перескочила на другую тему Анна Марковна. – Я имею в виду… Эллу?

– Её зовут Эмма, – чуть раздосадовано ответил Герман.

– Элла или Эмма, меня это абсолютно не волнует. Терпеть не могу таких кукол! – заметив на себе осуждающий взгляд Германа, Анна Марковна нехотя добавила: – В моё время молодые женщины не одевались так откровенно. В женщине должна быть тайна, да-да, тайна, та самая пресловутая изюминка. Пусть банально, но это правда. Те, которые выставляют все напоказ, лишены тайны. Их же неинтересно разгадывать, Герман, там всё давно разгадано, к гадалкам не ходи.

– Не все настолько проницательны, Анна Марковна.

– Сочту за комплимент, сделаю вид, что не заметила тонкой иронии. А если серьезно, молодые люди со вкусом перевелись, сейчас модно любить тела. И чем меньше на телах одежды, тем лучше. Между прочим, вы как писатель, а, следовательно, человек глубокомыслящий, знаете об этом не хуже меня.

– По-моему, вы несправедливы к молодым женщинам.

– Знаете, Герман, очевидно, вы не так уж глубоко и мыслите. Я никогда не относилась к людям предвзято, а тем более никогда не завидовала молодым. Вы ведь зависть имели в виду? Зависть – удел тех, кто стоит на ступени ниже. Она, – Анна Марковна кивнула в сторону крыльца, – выше меня стоять не может, у неё другой статус.

…Через час они ехали на машине вдоль раскинувшихся по обе стороны пустынной дороги полей, заросших голубыми цветами вперемешку с настырным тысячелистником и ромашкой. Ветер гнул высокую траву, и поле превращалось в сине-желто-белое море, чьи волны, налетая друг на друга, создавали ощущение бесконечного простора и легкости.

Эмма сидела на переднем сидении, смотрела вперёд, размышляя о чём-то малопривлекательном. Время от времени, когда он бросал быстрые взгляды в её сторону, лишний раз убеждаясь, что в этой женщине прекрасно абсолютно всё, она едва заметно хмурила лоб. Ему нравился её профиль: точеный нос, правильной формы губы, невероятно длинные ресницы, – и даже сосредоточенность с которой Эмма сидела практически не шевелясь, и хмурила лоб, вызывала в нём исключительно положительные эмоции.

Эмма не слукавила, кафе действительно оказалось уютным. А когда они прошли в небольшое оформленное в стиле пятидесятых годов помещение с круглыми столиками, покрытыми бордовыми скатертями, у Германа возникло ощущения дежа-вю. Вроде где-то он уже видел такое кафе, сидел за одним из круглых столиков, пил кофе и разговаривал с красивой женщиной.

Пока они усаживались за крайний столик у окна, память выдала правильный ответ. В точности такое же кафе он описал в своем четвертом романе. Однако, какое неожиданное совпадение.

Вскоре они сделали заказ: кофе, круасаны, сырные булочки и апельсиновый сок.

Чуть погодя Герман поинтересовался семейным положением Эммы.

Прежде чем ответить, она долго молчала, затем развязно и небрежно ответила вопросом на вопрос:

– А разве это важно?

– Для меня да, – он скомкал в руках салфетку, потянувшись за круасаном.

– Мы же не дети, правда? – осторожно, но в тоже время твердо спросила Эмма. – У каждого из нас своя жизнь, свои проблемы, своё прошлое и настоящее.

– По-моему, ты уходишь от ответа.

– Да нет, – она махнула рукой и быстро провела указательным пальцем по ободку фарфоровой чашки. – Только зачем ты интересуешься моим семейным статусом, что это изменит?

– Хочу узнать тебя получше, – полушутя полусерьезно сказал Герман.

– Мне казалось, прошлой ночью я открыла тебе все свои тайны.

– Это были не те тайны, – улыбнулся он краешком губ. – Расскажи о себе.

– Родилась, живу и когда-нибудь умру. Это вкратце.

– Мрачноватая биография.

– Ты считаешь, – засмеялась Эмма. – Знаешь, я не люблю рассказывать о себе, наверное, не умею, из меня плохая рассказчица.

– Обещаю, буду стоически держаться, если ты начнешь заикаться, путать имена и даты.

– Ладно, я готова отчитаться, – она равнодушно пожала плечами, посмотрев на него ироничным взглядом. – Значит, воспитывал меня отец, мать свою я не помню, она сбежала от нас вскоре после моего рождения. Жили мы в деревне, откуда я сбежала при первой же возможности.

– Сбежала куда?

– К людям, – засмеялась Эмма. – В город поехала. Жила в коммуналке у троюродной тётки отца.

– А что было потом? – допытывался он.

– Потом мне исполнилось восемнадцать, и я вышла замуж.

– И кем он был?

– Богатым! – последовал резкий ответ. – Он был богатым и этим всё сказано. Я его не любила, его невозможно было любить, он… Как бы тебе сказать, – Эмма стала заламывать себе пальцы. – Он был намного старше меня. Ему перевалило за шестьдесят. Хочешь жить, умей вертеться. Я тогда очень хотела жить в городе, красиво жить, ни в чём себе не отказывая. Разумеется, и вертеться приходилось, будь здоров.

– И долго вы прожили вместе?

– Мы до сих пор женаты. Сейчас он старик, но продолжает уверять, что любит меня. В принципе всё. Теперь ты удовлетворил своё писательское любопытство?

– Не совсем, ты не сказала…

– Может, на сегодня хватит разговоров, и ты вспомнишь, что тебя ждет сюрприз?

– Возможно, – уклончиво ответил он. – Что я для этого должен сделать?

– Для начала добраться до сюрприза. Здесь недалеко. Поехали?

– Поехали.

Машину, по настоянию Эммы, они оставили возле первого деревенского дома. По узкой дороге, вдоль заборов и калиток, пошли пешком. Деревня пустовала, казалось, на время их приезда её обитатели тактично удалились.

Эмма держала его под руку, ведя в сторону высокого амбара.

– Мы идём в амбар? – недоверчиво спросил он, ожидая подвоха.

– Это не совсем амбар, вернее, его сейчас используют не по назначению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.