Маргарет Петерсон Хэддикс
Среди «призраков»

Text copyright © 1998 by Margaret Peterson Haddix

© Соломахина В. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Джону и Дженет

1

Он увидел, как вдали содрогнулось и упало первое дерево. Потом сквозь кухонное окно услышал зов матери:

– Люк! Домой. Сейчас же.

Если приказывали прятаться, он всегда слушался. Даже когда был совсем крохой. С трудом переступая в бурьяне на заднем дворе, он уже каким-то образом улавливал страх в материнском голосе. Но в этот день, когда начали уничтожать лес, Люк замешкался, глотнул свежего воздуха с ароматом клевера, жимолости и доносящегося издали дыма от горящих сосен, осторожно положил мотыгу и, с наслаждением ощутив под босыми ногами тёплую землю, напомнил себе: «Больше меня не выпустят. Может, до самой смерти».

И, повернувшись, безмолвно, словно тень, зашагал к дому.

– Почему? – спросил он в тот вечер за ужином.

В семье Гарнер редко задавали такой вопрос. Зато часто спрашивали «как»: «Как там с дождями на дальнем поле? Как посевы?»

Ещё спрашивали «что» или «зачем»: «Зачем Мэтью гаечный ключ пять на шестнадцать? Что папа будет делать с лопнувшей шиной?»

Но спрашивать «почему» было без толку.

– Почему вам пришлось продать лес? – снова спросил Люк.

Отец недовольно хмыкнул, и его рука, держащая вилку с варёной картошкой, застыла на полпути к цели.

– Я же тебе говорил. У нас нет выбора: это нужно правительству. А ему не откажешь.

Мать подошла к Люку и, прежде чем вернуться к плите, успокаивающе сжала его плечо. Однажды родители уже пошли наперекор правительству, как раз из-за младшего сына. На этот шаг ушёл весь их мятежный дух. А то и больше.

– Мы бы не продали лес, будь у нас выбор, – черпая половником густой томатный суп, ответила мать. – Здесь будут строить дома, а нашего мнения на этот счёт никто не спрашивал.

Поджав губы, она расставила на столе тарелки с супом.

– Но не правительство же поселится в этих домах, – возразил Люк.

В свои двенадцать он уже знал, как устроен мир, но иногда всё ещё представлял правительство злым и жадным толстяком, в два или три раза выше обычного мужчины, орущим на людей: «Запретить!» и «Прекратить!». А всё из-за разговоров родителей и старших братьев:

– Правительство ни за что не разрешит нам сеять кукурузу. Правительство снижает цены. Правительству этот урожай не понравится.

– Может, в этих домах поселят и государственных служащих, – пояснила мать. – Там будут жить городские.

Разрешили бы, и Люк высунулся бы из кухонного окна и глядел на лес, в сотый раз пытаясь представить ряды домов там, где стоят ели, дубы и клёны. То есть стояли… После беглого осмотра как раз перед ужином он понял, что половину деревьев вырубили. Некоторые уже лежали на земле, другие повисли под причудливыми углами к былому величественному стремлению в небеса. С их исчезновением пейзаж изменился подобно тому, как новая стрижка обнажает на лбу полоску незагоревшей кожи. Даже из глубины кухни было заметно, что леса больше нет, потому что всё вокруг вдруг стало ярче, открытее. Страшнее.

– А потом, когда эти люди вселятся, мне даже к окну нельзя будет подойти? – спросил Люк, хотя предполагал ответ.

От вопроса отец вышел из себя и жахнул кулаком по столу:

– Потом? Да тебе и сейчас нельзя высовываться! Вокруг рыщут все кому не лень, вынюхивают что да как. А стоит им тебя увидеть…

Он неистово взмахнул вилкой. Люк точно не знал, что означает этот жест, но ничего хорошего ожидать не приходилось.

Никто никогда не рассказывал, что может случиться, если вдруг его заметят. Смерть? Смерть наступала, когда самых маленьких поросят затаптывали их крепкие братья и сёстры. Или когда умолкала настигнутая мухобойкой муха. Ему страшно было представить в такой ситуации себя, как раздавленную муху или дохлого поросёнка, застывших на солнце. При первой же попытке подступала тошнота.

– Это что же, теперь нам за него пахать? Нечестно, – пробурчал второй брат, Марк. – Разве Люку нельзя иногда выходить? Хотя бы ночью?

Люк с надеждой ждал ответа. Но отец, не поднимая глаз, просто бросил:

– Нет.

– Так нечестно, – повторил Марк.

Марк был вторым сыном… «Везёт же некоторым», – думал Люк, жалея самого себя. Марк был на два года старше Люка и всего лишь на год моложе Мэтью. Старшие братья, Мэтью и Марк, были очень похожи друг на друга: оба темноволосые, с точёными чертами лица. Люк был посветлее, тоньше в кости, более хрупкий и нежный. Он частенько задумывался, станет ли когда-нибудь таким же крепышом, как братья, но почему-то сомневался.

– От Люка всё равно толку мало. Так что не заметишь, работает он или нет, – насмешливо заметил Мэтью.

– Я не виноват! Помогал бы больше, если бы… – запротестовал Люк.

– А ну, тихо, – шикнула на них мать, положив ему руки на плечи. – Люк будет делать то, что ему по силам. Впрочем, как всегда.

Сквозь открытое окно донеслось шуршание шин по засыпанной гравием подъездной дорожке.

– Ну, кого там… – начал отец.

Продолжение Люк хорошо знал: «Кого там ещё несёт? Да что ж ему покоя не дадут… только присел!»

Конец вопроса Люк всегда слышал уже по другую сторону двери. И сегодня, напуганный вырубкой леса, он ринулся к чёрному ходу и шустрее обычного вскарабкался по лестнице к себе наверх. Он не глядя знал, что мать уберёт со стола его тарелку и спрячет в буфет, а стул отодвинет в угол кухни, словно он там так, на всякий случай. В три секунды она заметёт все следы младшего сына и вовремя с утомлённой улыбкой шагнёт к двери встречать продавца удобрений, представителя власти или кого бог послал нарушить семейный ужин.

2

Люк был вне закона. Не то чтобы лично, а вместе с другими, ему подобными, кто родился после того, как в семье уже росло двое детей.

Вообще-то Люк не знал, есть ли ещё такие же, как он. Он не должен был появиться на свет. Может, он такой единственный? После рождения второго ребёнка женщинам проводили какую-то процедуру, чтобы детей у них больше не было. А случись ошибка, и беременность всё равно наступала – от ребёнка нужно было избавиться.

Так много лет назад объяснила ему мать, в тот первый и единственный раз, когда Люк спросил, почему он должен прятаться.

Тогда ему было шесть.

До этого он думал, что только малыши должны от всех прятаться. А когда он вырастет, как Мэтью и Марк, то будет везде гулять, как и они, ездить на поле и даже в город с отцом, высовывая голову и руки из окошка пикапа. Раньше думал: вот исполнится ему столько же, сколько Мэтью и Марку, и он сможет играть перед домом, а захочет – кинет мяч прямо на дорогу. А ещё, что дорастет до Мэтью и Марка и пойдёт в школу. Правда, они вечно жаловались, ныли:

– Боже, нам же ещё уроки делать!

Или:

– И кто только придумал это правописание?

Зато рассказывали про игры на переменках, про друзей, которые в обед делились конфетами или одалживали перочинные ножики.

Но Люк не взрослел, как старшие братья.

В тот день, когда ему исполнилось шесть, мама испекла необыкновенный торт с малиновым джемом, капельками стекающим по бокам. Вечером за ужином она водрузила на торт шесть свечек, поставила его перед Люком и шепнула:

– Загадай желание.

Он уставился на кольцо, гордо рассматривая свечи, замкнувшие круг на торте, и вдруг припомнил другой торт, другое колечко из шести свечек – в день рождения Марка. А вспомнилось ему это, потому что, несмотря на торт, Марк капризничал:

– Я хочу-у праздник и гостей! Вот к Роберту Джо в день рождения приходили в гости трое друзей.

– Ш-ш-ш, – прошептала тогда мама и показала глазами на Люка, будто на что-то намекала, но он ничего не понял.

Поражённый воспоминанием, Люк шумно вздохнул. Две свечки тут же мигнули, и одна из них погасла. Мэтью с Марком засмеялись.

– Желание отменяется, – сообщил Марк. – Эх ты, малявка. Даже свечки задуть не можешь.

Люк чуть не расплакался. Впопыхах он даже желание забыл загадать, а если бы не удивился, то задул бы все шесть свечек. Запросто. А потом получил бы… Он даже не знал, что выбрать. Прокатиться в город? Или поиграть в том дворе, перед домом? Или пойти в школу?

Вместо этого возникло нелепое, совершенно неправдоподобное воспоминание. Наверняка это был седьмой или даже восьмой день рождения Марка. Ну не мог Марк дружить с Робертом Джо в шестилетнем возрасте, ведь тогда бы он прятался, как Люк.

Целых три дня эта мысль не давала Люку покоя. Он хвостом ходил за матерью, пока та развешивала на верёвке бельё, варила на зиму компот и варенье из земляники, драила в ванной пол.

«Сколько мне должно быть лет, чтобы я мог выходить на люди?» – порывался спросить он, но каждый раз его что-то останавливало.

Наконец на четвертый день, после того как отец, Мэтью и Марк, позавтракав, встали из-за стола и направились в сарай, Люк, пригнувшись, сел у кухонного окна, выглядывать в которое ему не разрешалось, ведь проезжающие могли мельком заметить его лицо.

Он склонил голову набок и приподнялся так, что левый глаз оказался чуть выше подоконника. Так ему было видно Мэтью и Марка, которые бегали на солнце, а высокие голенища сапог из свиной кожи хлопали им по коленкам.

Вот ведь резвятся на глазах у всех, ничего не опасаясь. Носятся у входа в сарай, просматриваемого с дороги, а не бокового, выходящего на задний дворик, которым обычно пользовался Люк.

Люк отвернулся и сполз на пол, скрываясь от чужих глаз.

– А Мэтью и Марк никогда не прятались? – спросил он.

Мать очищала сковородку от остатков яичницы. Она обернулась и настороженно посмотрела на сына.

– Никогда, – подтвердила она.

– Тогда почему я должен?

Мать вытерла руки и отошла от мойки. Люк раньше никогда не видел, чтобы она вот так бросала гору немытой посуды. Уселась рядом и откинула с его лба волосы.

– Ох, Люк, оно тебе надо? Просто знай, что у тебя своя жизнь, другая.

Он задумался. Мама всегда говорила, что только он сидел у неё на коленях и обнимал, ласкался. Она до сих пор читала ему на ночь сказки, из-за чего Мэтью с Марком поддразнивали, мол, фу, совсем как девчонка. Об этом она говорила? Просто он младше всех. Но ведь подрастёт же. Разве он не станет таким же, как и они?

– Почему у меня другая жизнь? – с неожиданным упрямством настаивал Люк. – Хочу знать, почему я должен прятаться?

И тогда она рассказала.

Позже он пожалел, что не выспросил побольше. Но тогда он мог только слушать. Казалось, он тонет в потоке её слов.

– Так получилось, появился ты. Желанный. У меня и в мыслях не было от тебя избавиться, и отцу твоему сказала, чтоб даже думать не смел.

Люк живо представил себя младенцем, брошенным в коробке где-то на обочине дороги. Отец часто рассказывал, что раньше так подкидывали котят, в те времена, когда ещё разрешалось держать домашних животных. Но, может, мама говорила не об этом.

– Закон о народонаселении был принят сравнительно недавно, а я всегда мечтала иметь полный дом детей. Я имею в виду раньше. Твоё появление стало чудом. Я надеялась, что правительство отменит глупый закон, может, даже до твоего рождения, и тогда я всем покажу ещё одного сыночка.

– Но не вышло. Ты меня скрывала, – с трудом выговорил Люк. Голос прозвучал неожиданно хрипло, словно чужой.

Мать кивнула.

– Когда живот стал заметен, я перестала выходить из дому. Это оказалось совсем нетрудно, я ведь редко куда хожу. И Мэтью с Марком также запретила далеко отходить, боялась, что проболтаются. Даже матери и сестре ничего о тебе не написала, хотя тогда я ещё так не боялась. Просто из суеверия. Да и хвастаться не хотелось. Думала, рожать пойду в больницу. Я не собиралась скрывать тебя всегда. Но потом…

– Что потом? – спросил Люк.

Мать отвела взгляд.

– Потом по телевизору стали показывать передачи про демографический надзор, что делает полиция, выискивая нарушения, как следит за соблюдением закона.

Люк бросил взгляд на огромный телевизор в гостиной, который ему смотреть не разрешали. Не потому ли?

– Потом отец кое-что узнал. По городу поползли слухи о других детях…

Люк вздрогнул. Мать смотрела вдаль, туда, где кукурузное поле сливалось с горизонтом.

– А ещё я мечтала о Джоне, – призналась она. – Помнишь детский стишок: «Мэтью, Марк, Люк и Джон, мой благословите сон»? Но я благодарю Господа, что он по крайней мере дал мне тебя. И ты здорово научился прятаться, да?

Она неуверенно улыбнулась, и ему захотелось её поддержать.

– Конечно, – согласился он.

И как-то после этого разговора он больше не возражал прятаться. Зачем ему новые знакомства? И кому охота ходить в школу, где, если верить Мэтью с Марком, учителя будут на тебя орать, а другие ученики будут так и норовить обмануть, и придётся держать ухо востро? Он был не таким, как все. Тайным ребёнком. Домашним. Это ему доставался первый кусок яблочного пирога, ведь в отличие от других мальчишек Люк всегда был дома. До́ма, и мог возиться в сарае с новорождёнными поросятами, лазать по деревьям на опушке леса, бросать снежками в столбы для бельевой верёвки. До́ма, где всегда манил безопасностью задний двор, защищённый родными стенами, сараем. И лесом.

Пока лес не вырубили.

3

Люк растянулся на полу на животе и лениво гонял по рельсам игрушечный поезд. Этим поездом в детстве играл ещё отец, а до него – дед. Люк помнил, с каким нетерпением дожидался, когда Марк наконец вырастет, потеряет к игрушке интерес, и поезд достанется ему, самому младшему. Но сегодня играть не хотелось. Денёк распогодился: по небесной синеве плыли пушистые облака, и на заднем дворе шелестел в траве лёгкий ветерок. Вот уже неделю Люк не выходил из дома и почти ощущал, как манит его свежий воздух. Но теперь ему даже не разрешалось находиться в комнате с незашторенным окном.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя увидели? – заорал на него в то утро отец, когда он чуть приподнял край жалюзи на кухонном окне и жадно выглянул в щёлочку.

Люк вздрогнул. Он так замечтался о том, как хорошо бы босиком пробежаться по траве, что совершенно забыл, где он и с кем.

– Да нет там никого, – проверив ещё раз, сказал он.

Он старался не смотреть за растерзанный край двора, на сдвинутую бульдозером кучу веток, стволов, листьев и грязи, что когда-то была его любимым лесом.

– Да? А тебе никогда не приходило в голову, что если там кто-то есть, то они заметят тебя скорее, чем ты их? – спросил отец.

Он схватил Люка за руку и оттащил от окна на добрых три фута. Выскользнувший край жалюзи хлопнул по подоконнику.

– Не выглядывай, – предупредил отец. – Кому сказал, держись от окон подальше. И не входи в комнату, пока мы не опустим жалюзи или не задёрнем шторы.

– Но я же тогда ничего не увижу, – возразил Люк.

– Всё лучше, чем угодить в лапы полиции, – заметил отец.

В его голосе послышалась жалость, но от этого стало только хуже. Боясь расплакаться на глазах у отца, Люк отвернулся и вышел.

Он толкнул игрушечный поезд, и тот сошёл с рельсов, опрокинулся, только колёса закрутились.

– Какая разница, – буркнул он себе под нос.

В дверь громко постучали.

– Откройте! Полиция!

Люк не шелохнулся.

– Марк, не смешно! – крикнул он.

Марк распахнул дверь и вбежал по лестнице, ведущей прямо в комнату. Вообще-то это был чердак, что Люка полностью устраивало.

Мать давным-давно распихала все чемоданы и коробки по углам, под скаты крыши, очистив место для латунной кровати, потрёпанного круглого коврика и книжек с игрушками. Люк даже слышал, как Мэтью с Марком жаловались, что ему досталась самая просторная комната. Зато в их комнатах были окна.

– Что, испугался? – спросил Марк.

– Нет, – ответил Люк.

Как же, сейчас признается, что сердце ухнуло в пятки. Да ни за что на свете.

Марк годами подшучивал над ним, изображая полицию, когда не слышали родители. Обычно Люк не обращал на него внимания, но теперь, когда отец так всполошился… А если бы и впрямь нагрянула полиция, куда деваться? И что бы они с ним сделали?

– Мы с Мэтом никогда никому о тебе не рассказывали, – внезапно посерьёзнев, неожиданно заметил Марк. – И мама с папой тоже не проговорятся, ты знаешь. Прятаться ты умеешь. Так что бояться нечего.

– Знаю, – пробормотал Люк.

– Ой, да мы всё ещё в игрушки играем? – спросил Марк, будто компенсируя свой промах, что чересчур расчувствовался, и поддал ногой попавший в крушение игрушечный поезд.

Люк пожал плечами. Вообще-то ему не хотелось, чтобы Марк узнал про игры с поездом. Но сегодня всё пошло наперекосяк, так что какая уж разница.

– А ты сюда специально пришёл меня помучить? – спросил Люк.

Марк сделал обиженное лицо.

– Думал, может, в шашки сыграем, – сообщил он.

– Мать, что ли, послала? – прищурился Люк.

– Да ты что?

– Врёшь ты всё, – заявил Люк, не обращая внимания на то, как гадко себя ведёт.

– Ну, если ты так…

– Просто отстань, ясно?

– Ладно, ладно. Чёрт!

Марк спустился по лестнице.

Оставшись в одиночестве, Люк пожалел, что так разозлился. Вдруг Марк предложил искренне, от чистого сердца? Наверное, придётся извиниться. Но, честно говоря, не хотелось.

Люк вскочил и зашагал по комнате, раздражаясь от скрипа третьей половицы от входа. Он терпеть не мог пригибаться под стропилами за кроватью. Сегодня его раздражали даже любимые модели машин, выстроившиеся ровным рядком на полках в углу. Зачем они ему? Он никогда даже не сидел в настоящей машине. И не будет сидеть. Никогда не найдёт себе настоящего дела, никуда не отправится. Так и сгниёт тут, на чердаке. Он и раньше, бывало, об этом задумывался, в тех редких случаях, когда мать, отец, Мэтью и Марк куда-нибудь уходили и бросали его одного… А вдруг с ними что-то случится и они не вернутся? Обнаружит ли кто-нибудь спустя годы его забытый всеми труп?

В найденной на чердаке старой книжке он прочитал историю о детях, обнаруживших покинутый пиратский корабль со скелетом в одной из кают. И от него останется то же самое. А поскольку ему не разрешается находиться в комнате с незашторенными окнами, он будет скелетом во тьме.

Люк машинально поднял глаза, словно напоминая себе, что, кроме единственной лампочки над головой, освещения нет. Только… С каждой стороны виднелся свет, просачивающийся внутрь под крышу.

Люк поднялся и пошёл на разведку. Ну конечно. Мог бы и сообразить. С двух сторон под самым коньком крыши находились вентиляционные отдушины. Отец ворчал иногда насчёт обогрева чердака, мол, бросаем деньги на ветер. Однако под пристальным взглядом матери умолкал, и всё оставалось по-прежнему.

Тогда Люк вскарабкался на самый большой сундук и заглянул в вентиляционное окошко. И увидел улицу! Точнее, полоску дороги и за ней кукурузное поле с развевающимися на ветру листьями. Вентиляционное окно было закрыто косой решёткой, много в него не разглядеть, зато можно было не опасаться, что его кто-нибудь заметит.

Сначала он очень обрадовался, но восторг быстро угас. Не будешь же всю оставшуюся жизнь наблюдать, как растёт кукуруза.

Без особой надежды он слез с сундука и направился к другому концу чердака, той его части, что выходила на задний двор. Пришлось передвинуть ящики и подтащить старую стремянку, однако он всё же подобрался и к этой вентиляционной решётке.

Заднего двора видно не было – слишком близко к дому, но зато он мог наблюдать за бывшим лесом. Раньше он как-то не замечал, что земля за их домом шла под уклон, поэтому глазам открылась панорама огромного участка, когда-то покрытого деревьями. Там кипела работа. Огромные жёлтые бульдозеры отодвигали кустарник с неровной дороги, покрытой гравием. Другие незнакомые Люку машины копали ямы под огромные бетонные трубы. Люк заворожённо наблюдал. Тракторы и комбайны он видел раньше, как и отцовский корчеватель пней и кустарников, разбрасыватель навоза и прицепы довольно близко, в сарае. Но тут были другие машины для иной работы. И управляли ими чужие.

Однажды, когда Люк был помладше, к дому притащился бродяга, и не успел Люк спрятаться под мойкой в тамбуре, тот ввалился в дом, выпрашивая еду. В двери каморки была трещина, сквозь которую Люк разглядел заплатки на штанах нищего, дырявые башмаки и услышал плаксивый голос:

– Безработный я, слышь, три дня во рту ни маковой росинки… оголодал… Нет, работать на ферме за жратву нету сил, того и гляди ноги протяну. Да ты глянь на меня. Хвораю шибко. Помру с голоду…

Кроме того бродяги и картинок в книжке, других людей Люк никогда не видел – только родителей и братьев.

Он даже не представлял, что люди такие разные.

Многие из тех, что работали на бульдозерах и штуковинах с ковшом, обнажились до пояса, а другие, стоявшие неподалёку, наоборот, были в пиджаках и при галстуках. И каких только людей не было – толстых, худых, загоревших на солнце и тех, что бледнее Люка, которому солнца больше не видать. Все они постоянно двигались: управляли машинами, опускали трубу, махали друг другу, приглашая к работе, или просто быстро говорили. От их бурной деятельности у Люка голова пошла кругом. На картинках в книжках люди никогда не шевелились.

Ошалев от избытка впечатлений, Люк закрыл глаза, потом снова открыл, боясь что-нибудь пропустить.

– Люк?

Люк неохотно сполз со своего наблюдательного пункта на стремянке и небрежно откинулся на кровати.

– Мам, заходи, – позвал он.

Она тяжело поднялась по ступенькам.

– Как ты?

Люк покачал свесившейся с кровати ногой.

– Ничего. Нормально.

Мать села рядом и погладила его по ноге.

– Конечно, тебе нелегко, – она с трудом сглотнула. – Понятно, что не терпится выглянуть в окно, выйти на улицу…

– Всё нормально, мам, – перебил Люк.

Он мог бы рассказать ей про вентиляционные отдушины. Разве станет кто запрещать смотреть сквозь них на улицу? Но что-то его останавливало. А ну как и это отберут?

Мама сообщит папе, а тот решит: «Нет-нет, слишком рискованно. Запрещаю». Люк этого не вынесет. И он промолчал.

Мать взъерошила ему волосы.

– Ты у нас боец, – подбодрила его она. – Справишься с любыми трудностями.

Он прижался к материнской руке, мать обняла его за плечи и крепко притянула к себе. На мгновение Люк почувствовал угрызения совести за скрытность, но быстро успокоился – его любили и утешали.

Потом, больше для себя, чем для него, мать добавила:

– А могло бы быть и хуже.

Это заявление шло вразрез с утешениями. Неизвестно почему он вдруг принял его за предупреждение, что дальше будет ещё хуже, и крепче прижался к матери в надежде, что ошибается.

4

Через несколько дней, спустившись к завтраку, Люк понял, что мать имела в виду. Как обычно, чуть приоткрыл дверь и в щёлочку заглянул на кухню. Утром, перед завтраком, к ним заходили крайне редко, и всякий раз мать посылала Мэтью или Марка наверх, чтобы его предупредить. Но он на всякий случай всё равно всегда проверял. Сегодня отец, Мэтью и Марк сидели за столом, а мать, судя по шкворчанию жарящегося бекона, стояла у плиты.

– Жалюзи закрыли? – тихо спросил он.

Дверь на лестницу распахнулась, и Люк хотел было войти в кухню, но мать его удержала, протянув тарелку с яичницей и беконом.

– Люк, солнышко, сядь на нижнюю ступеньку и поешь здесь, ладно?

– Что? – спросил он.

Мать умоляюще оглянулась.

– Папа считает… тебе небезопасно появляться на кухне. Ты можешь по-прежнему есть с нами, разговаривать и всё такое, но… сиди здесь.

Она махнула на лестницу за его спиной.

– Но ведь жалюзи закрыты… – начал было он.

– Вчера меня подозвал рабочий и спросил: «Слышь, дядя, у тебя в доме кондиционер, что ли?» – не поворачивая головы и не глядя на Люка, сообщил из-за стола отец. – Окна-то у нас закрыты, жалюзи опущены, а на улице жара. Вот им и подозрительно. Так что, прости, на лестнице будет надёжнее.

Тут он повернулся и мельком взглянул на Люка, всего лишь раз. Люк не подал виду, что расстроился.

– А ты что ответил? – спросил Мэтью, словно рабочий спрашивал из чистого любопытства.

– Сказал, конечно, какой, мол, кондиционер. От сельского труда ещё никто миллионов не огребает.

И отхлебнул кофе.

– Люк, понял? – спросила мать.

– Да, – пробормотал он. Взял тарелку с яичницей и беконом, но теперь потерял к еде всякий интерес. Знал, что каждый кусок застрянет в горле. Потом устроился на ступеньке так, чтобы никто не увидел его через кухонные окна.

– Дверь останется открытой, – сообщила мать, наклонившись над ним, словно не хотела возвращаться к плите. – Разница не велика, верно?

– Мать… – предостерегая, перебил отец.

Сквозь открытые окна слышался грохот грузовиков и легковушек. Начинался рабочий день.

Последние несколько дней, наблюдая через вентиляционное окно, по утрам он видел вереницу машин, идущую по дороге, будто на параде.

Автомобили поновее останавливались на обочине и доставляли хорошо одетую публику. Другие, видавшие виды, припарковывались на самых грязных участках, и их владельцы бежали к бульдозерам и экскаваторам, ночевавшим под открытым небом. Машины едва успевали остыть, потому что теперь работа шла с рассвета до заката. Кому-то не терпелось скорее закончить это дело.

– Люк, потерпи, сынок, – обронила мать и поспешила к плите. Она наполнила тарелку для себя и села за стол рядом с его обычным местом. Из кухни унесли даже его стул.

Отец, мать, Мэтью и Марк завтракали молча. Ничего особенного, самый обычный завтрак семьи из четырёх человек. Он было откашлялся, чтобы крикнуть: «Так нельзя! Это несправедливо!» Но подавил протест, ведь они старались как могли его защитить. Что тут поделаешь?

Он решительно подцепил яичницу вилкой и поднёс ко рту. Потом, не ощущая вкуса, съел всё, что лежало на тарелке.

5

С тех пор он всегда ел на нижней ступеньке лестницы. Постепенно это вошло в привычку, правда, в ненавистную. Раньше он как-то не обращал внимания на то, что мама часто говорит слишком тихо и её почти не слышно, а Мэтью и Марк отпускают злые шуточки на его счёт шёпотом, себе под нос. Они смеялись над ним, а он даже не мог ничего предъявить в свою защиту, потому что не знал, о чём идёт речь. И не слышал, как мать их стыдила: «Ведите себя прилично». Через пару недель он и вовсе перестал прислушиваться к семейным разговорам.

Но в тот жаркий июльский день, когда пришло письмо о свиньях, даже он заинтересовался. Письмо из почтового ящика, что находился на перекрёстке примерно в миле от дома, принёс Мэтью. Конечно, почтовых ящиков Люк никогда не видел, но из рассказов Мэтью и Марка знал, что там их три, по одному на каждую семью, живущую близ дороги. Почту Гарнеров обычно составляли счета да тонкие правительственные конверты с краткими распоряжениями, сколько сеять кукурузы, какие использовать удобрения, куда везти собранный урожай. Письму от родственника радовались, словно празднику, мать бросала все дела и дрожащими руками открывала конверт, временами вскрикивая: «Ах, тётя Эффи снова в больнице…» или «Надо же, Лизабет всё-таки собирается замуж за того парня».

Люку казалось, что он почти знаком со своей роднёй, хотя жили они за сотни миль от фермы. И конечно, не подозревали о его существовании.

В ответных письмах, которые мать старательно выводила по ночам, когда собирала деньги на марку, сообщалось много новостей о Мэтью и Марке, но никогда не упоминалось имя Люка.

Это письмо было таким же толстенным, как письма от бабушки Люка, но на нём стоял официальный штамп и адрес отправителя был написан крупными буквами: «ДЕПАРТАМЕНТ ЖИЛИЩНОГО ХОЗЯЙСТВА. ОТДЕЛ ОХРАНЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ».

Мэтью держал письмо в вытянутой руке, как мёртвых поросят, когда выносил их из сарая.

Едва увидев письмо, отец встревожился. Мэтью положил конверт на стол рядом с отцовской вилкой.

– Новость наверняка плохая, – вздохнул отец. – Так что подождёт. Зачем же портить обед.

И вновь принялся за курицу и пельмени. Только после отрыжки взял конверт и ногтем с грязной каймой его вскрыл.

– «Нам стало известно…» – прочитал он вслух. – «Ну насколько я понимаю…»

Потом стал читать про себя, иногда уточняя:

– Мать, что такое «фекалии»? Где этот словарь? Мэтью, глянь, что такое «обоюдность»?

Наконец бросил толстый конверт на стол и произнёс:

– Хотят, чтобы мы перевели свиней.

– Что? – опешил Мэтью.

Мэтью был основательнее Марка. Он не раз заявлял: «Вот будет у меня собственная ферма, займусь только разведением свиней. Постараюсь, чтобы правительство мне разрешило…»

Сейчас он заглядывал отцу через плечо.

– Думаешь, нас заставят за раз продать очень много свиней? Но мы сможем восстановить поголовье…

– Нет, – возразил отец. – Те люди в новых красивых домах не переносят запах свиней. Так что нам теперь запрещено их выращивать…

Он швырнул письмо на стол для всеобщего обозрения.

– Интересно, а чего они ожидали, начав строительство рядом с фермой?

Сидя на ступеньке лестницы, Люк едва сдержался, чтобы не выхватить письмо из подливки к курице и не взглянуть своими глазами.

– Неужели можно вот так… просто?.. – спросил он.

Никто не ответил. В этом не было нужды. Как только вопрос слетел с языка, Люк почувствовал себя круглым дураком и был рад, что его никто не видит.

– Со свиньями мы хоть как-то держимся на плаву… А нынешние цены на зерно… На что жить-то будем? – вздохнула мать, теребя в руке кухонное полотенце.

Отец просто на неё посмотрел. А через мгновение и Мэтью с Марком. Только Люк ничего не понял.

6

Через две недели они получили налоговое уведомление. В тот день отец, Мэтью и Марк погрузили поросят в трейлер и увезли. Большая часть отправилась на скотобойню, а малышня, за которых не получить хорошей цены, – на распродажу для свинооткормочных хозяйств. Через вентиляционное окошко, выходящее на улицу, Люк наблюдал, как отец выводил разбитый старенький пикап с прицепом. Мэтью с Марком сидели на заднем сиденье пикапа и следили, чтобы трейлер по дороге не отцепился. Уже после третьего захода Мэтью выглядел как побитая собака.

Когда они, трое, вернулись домой к обеду и отмыли руки, отец молча вручил матери налоговое уведомление.

Отложив деревянную ложку, которой помешивала овощное рагу, она раскрыла письмо, прочитала, и листок выпал у неё из рук.

– А что, это… – казалось, она производила в голове вычисления и наклонилась, чтобы подобрать бумагу. – Сумма чуть ли не в три раза больше обычной. Они, должно быть, ошиблись.

– Если бы, – мрачно покачал головой отец. – На распродаже я переговорил с Уилликером.

Дом Уилликеров, ближайших соседей, располагался в трёх километрах от Гарнеров. Из-за многочисленных предостережений: «Смотри, вот увидят тебя Уилликеры», – Люк представлял их в чешуе, как у чудовищ, и с острыми когтями.

– Уилликер говорит, что из-за этих распрекрасных домов налоги подняли всем. Наша земля подорожала, – продолжил отец.

– Разве это плохо? – живо спросил Люк.

Странно… казалось, он должен ненавидеть новые дома, вытеснившие родные леса и вынудившие его сидеть в четырёх стенах. Но, наблюдая, как заливали бетонные фундаменты, возводили стены и крыши, он в них чуть ли не влюбился.

Они наполняли его жизнь, как и разговоры с матерью, когда та приходила на чердак его навестить. «Отдохнуть у Люка» – так это называлось. Иногда она притворялась, что его комнату нужно срочно убрать, как испечь хлеб или прополоть огород. А то просто садилась и разговаривала.

– Э-э, нет. Хорошо, если бы продавали мы. А нас это не касается, – недовольно покачал головой отец. – Правительство хочет выжать из нас больше денег, только и всего.

Мэтью откинулся на спинку стула.

– Чем платить-то будем? – спросил он. – Сумма гораздо больше той, что мы выручили за продажу свиней, а её нам должно было хватить на жизнь надолго…

Отец не ответил. Притих даже Марк, который обычно за словом в карман не лезет.

Мать вернулась к плите.

– Сегодня я получила разрешение на работу, – тихо сообщила она. – На фабрику требуются рабочие. Если примут, попробую взять аванс.

От неожиданности Люк открыл рот.

– Ты уйдёшь на работу? – удивился он. – А как же…

Он хотел сказать: «А как же я? С кем я буду разговаривать, если никого не останется?»

Но вовремя одумался и замолчал. Что за эгоизм? Он огляделся. Маминым словам никто не удивился.

7

К середине сентября все дни стали похожи друг на друга. Люк вставал на рассвете, чтобы посидеть на лестнице и посмотреть, как завтракает его семья. Теперь все куда-то спешили. У матери работа на фабрике начиналась в семь. Отец готовил технику к уборке урожая. А Мэтью и Марк вернулись в школу. Только Люк мог неторопливо доесть недожаренный бекон и сухой тост. Масла он не просил, чтобы никого не беспокоить и нести к лестнице, да ещё притворяться из-за открытого окна, что забыл наверху позарез нужную вещь.

Как только семья выходила из дому, Люк возвращался в свою комнату к отдушинам: сначала смотрел сквозь ту, что выходила на улицу, – провожал Мэтью и Марка к школьному автобусу, потом сквозь другую рассматривал новые дома. Строительство почти завершилось. Особняки были размером с дом и сарай Гарнеров, вместе взятые. Они блестели под утренними лучами солнца, будто сложенные из драгоценных камней. Может, так и было, почём знать?

Каждое утро сюда по-прежнему прибывали толпы строителей, но почти все занимались внутренними работами. Они направлялись к домам с рулонами коврового покрытия, гипсокартоном, банками краски и надолго исчезали. Теперь у Люка появилось новое развлечение: к особнякам по свежеасфальтированным улицам приезжали роскошные машины.

Иногда они сворачивали на подъездные дорожки, и в какой-нибудь особняк заходили мужчины обычно в сопровождении оживлённо щебечущих женщин. Это наводило Люка на размышления. Он не отваживался спросить родителей или братьев, но предполагал, что люди присматривают себе дом. Как только он это понял, то стал тщательно изучать возможных соседей. Он слышал, как мать с отцом изумлялись, что владельцы новых домов не простые горожане, а знать. Эти люди были сказочно богаты. Могли себе позволить такую роскошь, которая простым гражданам и не снилась. Он не представлял, как они обогащались, когда остальные едва сводили концы с концами. Но отец никогда не произносил слова «богачи», не приправив его смачным ругательством.

Люди, мельтешащие вокруг новых особняков, и внешне отличались от членов его семьи. Среди них были стройные красавицы в облегающих платьях и коренастые мужчины, одетые как «чистоплюи». Так отец с братьями называли тех, кто носил начищенные туфли и шикарные модные пиджаки с брюками.

Люка всегда немного смущала такая показуха. А может быть, он стеснялся своей семьи, ведь они никогда не носили роскошной одежды, как богачи. Он любил разглядывать пары с детьми. Малыши были так же расфуфырены, как и их родители, с бантами, подтяжками и другими безделушками, которые его отец с матерью никогда бы не купили. Старшие дети, казалось, надели то, что им первым делом попалось под руку в шкафу. Хоть он и предполагал, что никто не отважится показаться на людях с тремя детьми, всё равно считал: «Один, два…», «Один…», «Один, два…»

Что, если по соседству поселится семья с одним ребёнком, тогда можно проникнуть к ним в дом и притвориться их сыном? Он мог бы ходить в школу, ездить в город, как Мэтью и Марк…

Вот так придумал – жить с богачами! Да его пристрелят за нарушение границ частного владения. Или сдадут в полицию.

Когда в голову приходили такие мысли, он спрыгивал со стремянки у отдушины и хватал какую-нибудь книжку из пыльных стопочек в углах чердака. Мать научила его тому, что умела сама, – читать и считать.

– По крайней мере, тебе есть что почитать, – часто с грустью бормотала она, убегая на работу.

Люк десятки раз перечитал всё что было, даже книги с такими названиями, как «Болезни свинообразных» и «Травы нашего региона».

Больше всего он любил читать о приключениях и представлять себя то рыцарем, сражающимся с драконом, чтобы вызволить из плена похищенную принцессу, то путешественником, вцепившимся в мачту на палубе корабля в открытом бушующем море.

Ему хотелось забыть, что он Люк Гарнер, третий ребёнок, которого прячут на чердаке.

Иногда около полудня, заслышав, как хлопнула дверь из тамбура в кухню, он спускался и обедал с отцом. Без матери на кухне не пахло ни пирогами, ни картофельным пюре, ни жареным мясом, аромат которого стоял во всём доме. Отец делал четыре бутерброда, озирался, не следит ли кто, и вручал два из них Люку, притаившемуся на ступеньке.

Ели молча, отец боялся, что кто-нибудь их услышит и обратит внимание. Зато включал радио и слушал передачу для фермеров, после которой обычно передавали пару песен. Потом выключал радио и возвращался к работе.

После ухода отца Люк шёл в свою комнату почитать или понаблюдать за новыми домами.

В половине седьмого приходила мать, на минуту заглядывала к нему, чтобы поздороваться, прежде чем хвататься за домашние дела, стараясь перелопатить дневную норму за несколько часов перед сном. Забегали и Мэтью с Марком, но тоже ненадолго. Перед ужином они помогали отцу и делали уроки.

А как весело они раньше играли вместе на улице! До того как вырубили лес, после школы и домашних дел они втроём гоняли во дворе в футбол или бейсбол, рыхлили в огороде землю. Мэтью с Марком из-за него спорили, старались перетянуть в свою команду, ведь, хоть игрок из него никудышный, двое всегда сильнее одного.

Теперь же они нехотя играли с ним в карты или шашки, хотя с бо́льшим удовольствием побегали бы на улице.

Как и он.

Но об этом лучше не думать.

Самый приятный момент наступал в конце дня, когда мать приходила укладывать его спать. Для неё это тоже был отдых. Иногда она засиживалась по часу, интересуясь, что он читал, рассказывала о работе на фабрике.

Однажды вечером, описывая, как резиновая перчатка застряла в курице, которую она в тот день разделывала, мать вдруг замолчала посреди фразы.

– Мам? – позвал Люк.

В ответ она всхрапнула. Просто сидя заснула.

Люк рассматривал её лицо, морщинки, которых раньше не было, седину в волосах, наполовину вытеснившую прежний шатен.

– Мама? – повторил он, осторожно дёрнув её за руку.

Она вздрогнула.

– Но я выпотрошила ту курицу… Ох, прости, Люк. Давай подоткну одеяло.

Она взбила подушку, разгладила простыню.

– Всё в порядке, ма. По-моему, я вырос из этого… – Он приподнялся на постели и сглотнул ком в горле. – Ты же не укладывала Мэтью и Марка, когда им исполнилось двенадцать?

– Нет, – тихо призналась она.

– Ну и меня не нужно.

– Хорошо, – согласилась она и, поцеловав его в лоб, выключила свет.

Люк отвернулся к стене, ожидая, когда она уйдёт.

8

Прошла ещё пара месяцев. Однажды холодным дождливым утром семья выскочила из дома в такой спешке, что едва успела попрощаться с младшеньким. После завтрака все ринулись на выход: Мэтью с Марком недовольно обсуждали впопыхах собранную с собой в школу еду, отец на ходу сообщил:

– Еду в Чайтлсвилль на аукцион. Вернусь к ужину.

Мать бегом метнулась назад, вручила Люку пакет со свиными шкварками, три груши и печенье, оставшееся от ужина, и, пробормотав «Тут есть чем подкрепиться», чмокнула его в макушку. Потом тоже убежала.

Люк выглянул из двери в кухню, обозревая гору грязных кастрюль и немытых тарелок с крошками. Знал, что на окна смотреть запрещено, но не удержался. При виде закрытого окна сердце странно подпрыгнуло: наверное, кто-то ещё вечером опустил жалюзи, сберегая тепло, а утром забыл их поднять. Он осмелился выглянуть немного дальше – на втором окне жалюзи тоже были опущены. Впервые за полгода он мог выйти в кухню, не опасаясь, что его заметят. Мог без страха бегать скакать, прыгать, даже танцевать на покрытом линолеумом полу. А ещё убрать кухню и удивить мать. И вообще делать всё, что хочет.

Он нерешительно выставил в кухню правую ногу, не отваживаясь шагнуть в полную силу. Половица скрипнула. Он обмер. Вроде ничего не произошло, но он всё равно попятился.

Люк поднялся по лестнице, прополз по коридору второго этажа, избегая окон, потом полез на чердак, презирая самого себя.

«Трус! Жалкий трус! Запрут навеки на чердаке, так тебе и надо, – подумал он и тут же возразил: – Ничего подобного. Осторожность не мешает. Нужно всё продумать».

Он забрался по стремянке на крышку сундука, служившего «мостиком» для наблюдения за особняками. Новые дома за их амбаром полностью заселили. Он знал все семьи в лицо и большинству придумал прозвища. У «суперских авто» на подъездной дорожке стояло четыре роскошных автомобиля. «Золотое семейство» было светловолосым, словно солнышки. «Любители птиц» установили вдоль забора частокол из тридцати скворечников, хотя Люка подмывало им подсказать, что до весны птичек ждать бесполезно.

В ближайшем доме, сразу за их двором, поселились «спортсмены». Там жили два мальчика-подростка, и веранда была завалена футбольными и баскетбольными мячами, бейсбольными битами, теннисными ракетками, хоккейными клюшками и спортивным инвентарём к другим играм, о которых Люк мог только гадать.

Сегодня игры его не интересовали. Он наблюдал, как соседи разъезжаются по делам. Ещё раньше он для себя отметил, что дома пустели к девяти утра: детей отвозили в школу, а взрослые уезжали на работу. Три или четыре женщины, похоже, не работали, но тоже уезжали, возвращаясь к вечеру с покупками. Сегодня ему нужно было выяснить, не заболел ли кто и не остался ли дома.

Первым отбыло «золотое семейство»: две светловолосые головы в одной машине и ещё две такие же в другой. Следом отправились «спортсмены», мальчишки несли футбольные шлемы и щитки, за ними в туфлях на высоких каблуках шла мать. Потом с каждой подъездной дорожки на сверкающие новые улицы устремился целый шквал машин.

Люк тщательно сосчитал людей, делая отметки на стене, потом дважды пересчитал эти отметины. Да… Уехало двадцать восемь человек. Теперь бояться нечего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.