Джампа Лума
Муха и Лебедь

Посвящается

Филиппу Федорченко (Филу), поймавшему

и отпустившему светлячка

в поселке Заходское в 1994 году.

В этой жизни умершему,

но бессмертному.

Глава1. Ежели вздумаете помирать

«Господ-вззжжи, тошно-то как, света белого не вз-з-зви-з взвижу! Это жж аж-ж девять месяцев. Жж-ждать его, жждать – с сентября по май. Скажжите, что можжет быть гаж-же, чем умереть в начале лета? Вззжжи! Нет, друзз-зья мои! Доложу-жу вам: еж-же-ли взздумаете помирать, отложжите это поближж-же к дожждям. Да, к зз-з-затяжжным дожждям, бррр-жжж. Тогда не жж-жалко. А то жжж что жже? Осенью – жждать, зимой – жждать. Весной жжи жить можж-жно, но все равно – жждать. Ждать, дожж-ждаться, но так и не прожжить.

Вы жжи-живите, ладно уж жж! Но что жж-же ж мне делать? Зз-зло невоззможжное зз-здесь! Жжрачки нет, форточки з-зз-закрыты и жжуть как накурено».

Так сокрушалась Муха, бороздя воздушное пространство 6-го отделения милиции, заламывала лапки и в припадке неврастении билась головой о грязные стекла.

– Ишь, жирная какая, мессершмитт, – восхитился капитан Акулов, наблюдая за мушиным полетом.

– Я жжжирная?! Сам жжжирный, – презрительно ответила на это насекомая и с таким натиском ударилась об оконное стекло, что оно звякнуло.

Капитан, ухмыльнувшись, погрозил ей газетой, но ни убивать, ни обижать не стал. Поковырялся в переполненной пепельнице, вытащил оттуда приглянувшийся окурок беломорины и снова закурил, наполнив кабинет едким желтоватым дымом.

– Паразз-зит! И так ж-жже жж-жуть как накурено, – возмутилась Мушенька и ушла в самый дальний угол потолка. Там она замолчала, блестя и зеленея от подступающей тошноты, закатывая глаза и вытирая лапками испарину с ворсистой своей головушки.

Но на ее счастье Акулов взглянул на часы, охнул, хихикнул, раздавил папиросу и, подхватив дипломат, умчался из кабинета, хлопнув дверью и поскрежетав ключом в замке.

Муха же, оставшись одна – вздохнула, чихнула, почесалась, причесалась и снова принялась летать. Вся обратясь в безудержный полет, она то с надеждой жужжала, то отчаянно подзуживала и в поиске выхода билась и билась о стекла.

Бедное безвинное насекомое! Лишенное свободы, усталое до изнеможения, сходящее с ума от паники. И некому было помочь ей, и любой человек мог убить ее без зазрения совести, даже не подумав выпустить на волю.

– Пить невтерпеж-жж, есть невтерпеж-жж! Мне нужж-жно в сортир или хотя бы в WC. Там всегда и попить вдоволь можжж-но, и поесть вкусно, и стены гладкие зз-засидеть – обворожжжжительно, ззз-замечательно. Но я ззз-здесь, а не там. Как жжж-жаль! Никто не поможж-жет, и никому я не нужжжна, – надрывно прожужжала бедняжка, крутым виражом взмыла на книжную полку, села на одиноко стоявший там потрепанный «Уголовный кодекс» и горько заплакала.

Ее маленькое тельце скорчилось, щетинки на нем поникли, слюдяные крылышки потускнели и дрожали. Лапочки, коленочки, плечики и каждый суставчик, все болезненно ныло и гудело. От такого не только пасть духом – помереть недолго.

Но недаром мухи славятся своей стойкостью и тягой к жизни, независимо от обстоятельств. Так и наша Муха взяла себя в лапы и, воспарив душой и телом ввысь, вновь закружила по кабинету.

– Что жжже мне делать? Моззги ужже кружжатся. Нуж-жно взз- взбодриться и упраж-жнять из-звилины, – Мушенька задумалась и вдруг продекламировала отрывок из страницы англо-русского словаря на букву «j»:

– Челюстью – jaw! Работать – job! Ж-жжж-жевать д-жжжем – jam! Просто – just! И справедливо – justly! Зз-задорно, озз-зорно…

– В пространстве межж-жду мыслями можж-жно найти горазз-здо больше, чем погружж-жаясь в разз-змышления, – продолжила она, вспомнив страницу другой книги, названия которой не знала. – В покое мы обнаружж-живаем, что мир можж-жно позз-знавать не только с помощью интеллекта.

Вы удивлены? А зря, ведь иные насекомые гораздо грамотнее иных людей – все зависит от окружающей обстановки. А нашей Мухе довелось зимовать между теми двумя смятыми страницами, вырванными из разных книг. Тогда она уже знала, что зима – не смерть, а просто сон, но с бессонницей столкнулась впервые.

Дело было на чердаке с макулатурой. Она проживала незамутненную пору, которая у людей называется отрочеством. Когда ты уже не мушонок, но еще и не особь, способная размножаться. И все вокруг ново и чрезвычайно интересно. И кажется, что впереди бесконечная удачная жизнь, в которой все непременно получится. И все запоминается так легко и почему-то никогда не забывается.

Но ни интеллектуальные отвлечения, ни воспоминания не помогли, силы вновь покинули насекомую, глаза у нее закружились и закатились в разные стороны, по тельцу проходили спазмы и корчи, а крылья заплетались.

– Ненавижж-жж-жжу! – неизвестно кому, отчаянно, надрывно прокричала она и грохнулась на пыльный стол, собираясь издохнуть. Но не успела – ее оживил хлынувший с небес поток воздуха.

Очнувшись, Мушенька увидела не ангелов, а все того же капитала Акулова, уже без дипломата, но еще без беломорины.

«Какой жже-же мерзз-ззкий!» – брезгливо подумала Муха, томно выздоравливая среди пыли и рассматривая своего спасителя.

Но нам ли считать такие оценки людей объективными? Разве станем мы, существа человеческие, а потому – высшие, доверяться органам чувств насекомого и снисходить до мушиных чувств?

Капитан в ее зрении множился на тысячи изображений. Крохотные капитанчики синхронно шевелились в мозаике глазной сетчатки. Оттуда они проецировались в насекомый мозг, он-то и выдавал крайне неприятную картину.

Виделась Мухе мучнисто-белая, перебродившая опара человеческой туши, с пористым ландшафтом кожи и непроходимой ржавой проволокой волосни. Пахло от туши, на мухин нюх, неоднозначно: приятные ароматы прелого тела и перекисшего пота смешивались с тошной вонью никотина и алкоголя.

Акулов тем временем, не замечая ее пристального взгляда, распахнув окно и придавив пузом подоконник, пыхтел и шарил рукой под карнизом. Наконец, он нашел там какой-то сверток, довольно матюгнулся и сплюнул на куст шиповника. В этот момент в кабинет залетели еще три мухи. Наша Мушенька окончательно ожила и рванулась было на волю, но опоздала, ударившись головой о стекло закрываемого окна.

Прибывшие цокотухи принялись радостно летать вокруг люстры. А как известно, любая люстра – это великая мушиная богиня Жужжа. Можете убедиться в этом, наблюдая, как они истово поклоняются ей, кружа в ритуальном танце, присаживаясь, оставляя метки и меряясь силами.

Богиня в кабинете капитана Акулова была прекрасна: мохнатая от пыли, из пластикового хрусталя, с подвесками и граненым шаром. Этот шар был центром верховного притяжения, могучести и наживы. Вокруг него, как спутники на орбитах, летали мухи, и наша Муха присоединилась к ним, причитая:

– О горе мне, безбож-жнице, как же я раньше божу Жужжу не ззза заметила? Ужжасное наважждение. Расплата зза за грехи. Нужжно все ззамять и зза замолить.

Сделав с десяток неспешных кругов на дальней орбите, она собрала все силы и волю в шерстистые кулачки и пошла на таран. В безумной отваге, подобно камикадзе, кидалась она на соперниц. Раздавались удары лбов, звон крыльев и скрежет лап. Наконец, битва закончилась, наша Муха победила и осталась под божественной люстрой одна, а поверженные соперницы капитулировали уныло ползать по стенам и зализывать раны.

– Хорошая муха, злая, сильная. Вся в меня, – похвалил Мушеньку капитан, наблюдавший за побоищем.

– Хам, вззжжи, я красивая и хорошая! А ты образизззиии-зи-зи-на, – от обиды та так возмутилась, что голос ее сорвался и перешел в неприличный комариный писк.

Но тут люстровый бог оценил старания победительницы и послал ей награду в виде восхитительно вонючего беляша, который внес в кабинет торжественно икающий сержант Помятый.

«Вот это я понимаю! Вззжжи! Ай-да ззза запах, это жжж как на помойке – райские кущи. Спасибо тебе, божженька!» – восхитилась насекомая, орудуя в ястве хоботком.

Акулов тем временем открыл звякнувший дипломат, достал оттуда мерзавчик «Столичной», отпил половину, жарко дохнул на Муху волосатыми ноздрями и отобрал у нее беляш.

«Света белого не взззвижжжу, – шарахнулась Мушенька, едва не погибшая под капитанскими зубами, – нет, надо убираться отсюда».

Глава 2. Бронислава Росомахина

Едва капитан успел поесть и попить, как за дверью раздалась какая-то возня, гулкий бас, приглушенный взвизг, и помятый сержант запустил в кабинет посетительницу. И была бы эта девица все-при-всем, кабы не ее густо окрашенное лицо и глаза. Злобные, трусливые, колючие, бегающие – опасные глаза.

Капитан хмыкнул и предпринял попытку облапить гостью, но, попав в ядовитое облако ее духов, расчихался, передумал, уселся за стол и, как водится, закурил.

– Здравствуйте, я к вам вот по какому делу, – деловито начала девица.

– Сдрась. Сядьте на стул в уголке и обождите. Разве не видите, что я занят? Вот закончу, тогда все по порядку и доложите, – заявил капитан, с умным видом чиркая в тетради изображение не то корабля, не то утюга с большой звездой на боку.

– Как жжж же она обрыз-ззгана вонюче, – недовольно морщилась Муха, пролетая над посетительницей, но вдруг замерла и восхитилась, – но это жжже-жже обворожжж-жжительно!

Дело в том, что сквозь духи она учуяла только ей заметный трупный дух:

– Зз-знакомый зз-запах, но не ее жжж-же, не ее. Похожжж-жий на ту, что ужжж-жже не пахнет молочным печеньем. Дюжже похожжже.

Насекомой вспомнилось безжизненное лицо девчонки, валявшейся в овраге, угасающий взгляд, крошки печенья на посиневших губах и сгустки крови вокруг страшной раны на голове. А самое главное – отложенные туда ровно сто четыре яйца.

«Деточки мои родненькие, опарыши ненаглядные, мушата мои, – умилилась она. – Как вы там, жж-живы ли, зз-здоровы? Эх, не увижж-жу я вас», – Муха закручинилась, но, опомнившись, что видеться им ни к чему, успокоилась.

– Ну чо там у вас? – выждав положенные двадцать минут, спросил Акулов.

– Сестреночка моя, Настеночка моя, Трясогузочкина, я для нее завсегда была примером. Потому как у нас вся родня мной гордиться, – затараторила девица. – Я тутушки училище кончила, малярное, а тетечка Марусечка меня в квартиру жить пустила. Печеньки она молочные любила шибко, я ей всегда завались их покупала. А то што она померла, так не верьте соседкам, они стервы, старые и злые, зависть им глаза застит, а языки поганые. Не верите?

– Э, хм, – ответил на это капитан, – гражданочка…

– Вранье! Где ж это видано, все мрут, не вечные, а тетечка старая была совсем, шестьдесят шесть годков, как-никак, и верхнее давление. Что она той печенькой во сне подавилась, так все с того давления верхнего и вышло, она его лежа жевала по его причине. А Настя девушка порядочная, неопытная и скромная, печенье молочное тоже любит, а в остальном вся в меня. Только боязливая, оно и понятно, она-то Трясогузкина. Ха-ха! Хи-хи-хи. Но я-то – Росомахина! Не могла она вот так исчезнуть, ни слова не говоря…

– Молчать! – не в силах больше переносить эту трескотню, взвыл Акулов и угрожающе заскрежетал острыми зубами. – Хорошо бы было, чтобы ты сама исчезла, ни слова не говоря.

– Вам легко говорить «ни слова ни говоря», а она про…про..па-ла-а-а-аааа, – разревелась гражданка, размазывая окраску по лицу.

– Да чтоб вы все пропали! Кто пропал-то?

– Сестреночка моя!

– Настеночка Трясогузочкина? Которая была примером? – припомнилось капитану начало беседы.

– Вовсе нет, это я завсегда примером была! Я – Бронислава Росомахина! А она – обыкновенная деревенская дура, Анастасия Трясогузкина, – возмутилась посетительница.

– Ну и имена у вас, – удивился Акулов, – и что же с вашей родной и любимой сестрой случилось? Кстати, почему у вас фамилии разные?

– Потому что ничего она мне и не родная, слава богу, а двоюродная.

– Так. Значит, эта пропавшая идиотка вам двоюродной приходится?

– Да как вы смеете! Раз она девушка неопытная и скромная, так ее оскорблять можно?

– Вы сами ее дурой назвали.

– Дура и идиотка – это совершенно разные вещи.

– Короче! Ближе к делу, – свирепо прокричал он и припечатал, шарахнув кулаком по столу, – рассказывайте все по порядку.

– Я так и рассказываю, а вы меня сбиваете, – ничуть не испугавшись, продолжала Росомахина. – Тетечка меня шибко любила и квартиру потому завещала, а потом взяла да и померла. Так что я теперь настоящая москвичка. А Настька вещички собрала и ко мне, телеграммой пришла. А ей телеграммой велела не в квартиру ходить, а к памятнику первому паровозу, чтобы торжественно и на вокзале. Поезд пришел на той неделе, и я пришла, а она не пришла. Я решила, что они огород решили сначала окучить, а потом ее. Лишние руки нужны, а потом уже в город ее пустить, чтобы пущай поступать поступает. А вчера дядя звонит, папаша ейный, и ничего не понял. Я тоже ничего не поняла, куды она девалась. А как понять? И тетка не поняла. Да что тетка, вся деревня – никто не понял. Вы зря говорите, что раз мы деревенские, то завсегда, того этого, вас глупее. Приезжайте, ознакомитесь – диву дадитесь. Вот, к примеру, председатель наш, Василь Василеч, мы его Вась Вась называем, за глаза конечно, знает больше, чем иной Менделеев, про водку все толково рассказывает. А грузчик, дядя Гоша, воще этот, как его? Ынштен!

– Эйнштейн, – машинально поправил капитан.

– Во-во, он самый, вы тоже его знаете. А Настька должна быть в Москве, а я не видала. Ежели разминулись, то адрес знает. Я не знаю. И тетка не знает, плачет и звонит, вопит как по покойнику, велела к вам идти и заявить, что не знает, а она приедет с дядькой.

Не зря Акулов дослужился до капитана, надо отдать ему должное, он сумел понять всю абракадабру, которую несла Бронислава Росомахина. Горделиво откинувшись в кресле, он рыгнул, поскреб затылок, поковырял в носу, почесал в паху, возвел глаза к люстровому богу и сказал:

– Гм. Хм. Ну что же, вот бланк заявления. Заполните все по пунктам. Произошедшее вкратце, а внешность сестры подробно. А я уж потом с вас показания возьму.

– Спасибо, я знала, что вы мне поможете и с меня возьмете, – преданно взвизгнула Росомахина, прижав руки к левой груди.

– Да на здоровье. Только вы зря тревожите милицию. Вот у меня, например, сейчас в разработке чего только нет: и алкоголь, и наркотики, и убойные, и групповые, – важно растягивая слова, посетовал он. – Ну, мало ли, эта двоюродная сестра ваша – девка молодая. Повстречала парня или мужчину, загуляла, забыла о родственниках, времени, пространстве, обо всем. Чего только по грешному да молодому делу не бывает. Скоро еще и котов, сбежавших на кошачью свадьбу, заставят искать. Что за народ, никакого понимания!

Муху чрезвычайно заинтересовал разговор Росомахиной с Акуловым. Еще бы, ведь мир в очередной раз доказал свою потрясающую тесноту.

Хорошенько надышавшись Бронеславным духом и разложив по полочкам все его составляющие, насекомая убедилась, что трупные нотки не «дюжже похожжжи» на запах колыбельной ее деток, а они самые и есть.

Так умная насекомая враз распутала дело об исчезновении Анастасии Трясогузкиной. Ей было очевидно, что живое росомахинское тело, залитое парфюмом, молодое, но многогрешное, помечено ароматом тела другого – юного, деревенского и пухлого словно пирожок, но мертвого, с кровью на голове и крошками печенья на губах. И так уж получилось, что с родными Мухиными опарышами в смертельной ране.

«Ух ты жж-жжж! – удивилась Мушенька. – Это жже она ее убила! Ззз захотела одна в теткиной квартире жжж жжить. В лесок ззз завела и каменюгой по темечку приложжжила. Головокружжительный оборот».

Она не смогла удержаться и, кружась вокруг Росомахиной, старательно заполняющей бланк заявления, жужжала ей в уши:

– Дура ты, дюжже дура, ззачем сюда пришла? Тебя жжже в кутузз-зку повяжж-жж-ут. Подожжж-жди… Ой, ты жжж! Это жжжж, да – никто зздесь вззжжи в жжж жиззнь не догадается. Ззз-значит, не дура, пришла и с себя подозз-ззрение отвела. Не боись, деваха, я тебя зза-заложжу. Жжжи жиззненный принцип: сама жжживу и другим жжжить даю. А все жж-же, так как ты – негож-жже! Негожжже! Ведь ежжели кажждый свою жже особь изззничтож-жжать начнет, то поражж-жаюсь, что будет! Ззз-земля тогда нехожжженой станет.

– Ах ты, дрянь летучая! Разносчица заразы, ишь пакость! Чего пристала, липнешь как на мёд? – злобно ответила ей Бронислава.

– Ха, «на мёд», льстите вы себе, гражданочка, – усмехнулся Акулов.

– Нужж-на ты мне, сама вся такая – зз-зараз-зза и разз-зносчица! Ну, я тебе покажж-жу, – разозлилась Мушенька и стала еще громче и быстрее летать вокруг хамской девицы, сужая круги.

Тогда Росомахина попыталась убить Муху, видимо убийство было ее привычкой.

– Отвяззжжись, – завизжала насекомая, увернувшись от красных лаковых ногтей.

– Отстаньте от животного, – вступился капитан.

– Сам ты вззжжи жживотное, – плюнула та в его сторону и улетела на шкаф, решив там прогуляться и отдохнуть.

– Гражданка, вы сюда мух пришли ловить? Сядьте и пишите быстрее. У вас дел никаких нет и быть не может, а мое время – драгоценное, год за два в льготном исчислении, – отчитал капитан девицу.

– Я не гражданка.

– А кто же вы?

– Я девушка.

– Про то, что вы девушка, ухажерам своим рассказывайте, а мне оно без разницы. Число и подпись ставьте. Так, а теперь идите к дежурному, пусть зарегистрирует. Отделение вам покидать запрещается, а через два часа, после обеда, возвращайтесь, – Акулов выпроводил посетительницу за дверь и, напоследок ущипнув ее правую ягодицу, добавил: – на сытую голову мы с тобой и займемся. Хм, хе-хе, показаниями.

«Тьфу, пакость какая, а не отделение милиции. Надо выбираться отсюда, не хочу я на всякие показз-зания смотреть, – подумала Муха и загрустила, – а вообще жжжалко мне их, безз-звольные людишки, несвободные, летать не умеют, ползз-зают тут, копошатся. Жжж жуть как безз-ззысходно».

Глава 3. Лебедь пришла

Но тут дверь снова открылась и впустила другую посетительницу. Ах, какая это была девушка! Нежная и легкая, словно пылинка в солнечных лучах. Такая молоденькая и чистая – неземное существо, девочка-фея. И смотрела она тепло и доверчиво, как смотрят только люди из той редкой породы, что и муху не обидят.

Мушенька залюбовалась на вошедшую во все свои диковинные глаза, позабыв обо всем вокруг, но ее отвлек судорожно охнувший капитан Акулов.

Тут-то начались настоящие чудеса. Она с досадой зыркнула на капитана и обомлела. Акулов вдруг привиделся ей таким бедненьким и беспомощным, таким несчастным и нахохленным, вроде голубя больного. И вовсе не был он отвратительным, скорее наоборот – милым, но волею злой судьбы потерявшимся, незаслуженно отверженным, измученным и вызывающим сострадание.

– Наважж-ждение, – поразилась Муха такой метаморфозе, крутанула головой на 180 градусов и обратно, тщательно протерла глаза, но, переведя их на девушку, еще больше оторопела и, увеличив градус поворота до 360, воскликнула: – Вззжжи-вззжжи! Как жже? Как жже так? Я уззнаю, но не з-зз знаю. А! Это жжж дежжавю?

Тем временем посетительница, приветливо оглядывая обстановку и явно не замечая ее убогости, дошла до середины кабинета и обратилась к капитану:

– Здравствуйте, Иван Алексеевич, надеюсь, я вам не помешала? Как ваши дела?

– Не мешаешь ты ничего. Да ничего так. А че ты? Откудова меня знаешь? Чего так меня? Нормально дела. Что те от мене надобно? Вы что это? – опешил Акулов, которого очень редко величали по имени-отечеству, а ласково к нему и вовсе никто отродясь не обращался.

Но еще больше капитана озадачило и даже напугало ощущение никогда не испытываемой ранее неги, зародившейся где-то в центре груди, обволокшей тело и хлынувшей в голову.

Он хотел матюгнуться, как всегда делал, встречаясь с чем-либо непонятым, да, к стыду признаться, и в других случаях тоже. Но забыл все привычные неприличные слова. Вместо них откуда-то из подсознания облачком выпорхнуло экзотическое слово «аура».

– Ох, простите, я это имя на дверной табличке прочитала. Что-то не так? – хрустально спросила девушка.

– Да вроде так, – неуверенно ответил он, пытаясь раскурить незажженную папиросу.

– А меня Анной зовут. Белолебедева Анна Павловна, – представилась пришедшая и, пригорюнившись, продолжила: – Извините, что отвлекаю вас от дел, но у меня такие неприятности. Ах… Прошу, простите за беспокойство.

– Вззю-вззю-зю-зю-жжю! – воскликнула Муха, хлопнув себя лапками по лбу. – Да это жжже она – моя спасительница! Аня! Анечка! Анюта! Добрая моя, нежжжная. Как жж-жже я тебя сразз-зу не узз-знала? Долго жж-жить будешь!

И, воркующе жужжа, слетала со шкафа на плечо Анны.

– Какая лапонька! Солнышко такое! – по-детски умиленно восхитилась та, даже не думая ее сгонять. А Мушенька уткнулась лобасто-глазастой головой в ворсинки Аниной кофточки и замерла от удовольствия.

Именно так и именно в тот судьбоносный день, в кабинете капитана Акулова, произошла встреча Мухи и Белого Лебедя – Белолебедевой Анны Павловны.

Анна не признала ее, приняв за обычную муху, каких с ранней весны и до поздней осени встречала ежедневно, к каждой встречной относясь с симпатией и уважением. Но Муха словно заново пережила Тот Великий День и вспомнила все, несмотря на насекомую память.

Глава 4. Тот Великий День

Тогда Мушенька была еще совсем молодой, вследствие чего неразумной и взбалмошной. Одним жарким летним днем она летела между нескончаемых вширь и бесконечных ввысь домов, проклиная человечество за хамскую манеру строить жилища, загораживающие собой весь мир. Ей начало казаться, что она попала на чуждую, безжизненную планету. И так хотелось улететь обратно – на родную, всей душой любимую и зеленую Землю.

Потеряв надежду обогнуть дом по горизонтали, насекомая взвилась в крутую вертикальную спираль, но на высоте 20-го этажа так выбилась из сил, что легкий ветерок подхватил ее и поволок неведомо куда.

«Угоразздило жже ссвзи взи взи-взи ввязаться», – думала Муха, ее укачало, она разомлела и, плохо соображая, нелепо раскинув непослушные крылья, хмельным голосом напевала:

– Ах, как кружжится голова, как голова кружж-жжи́тся.

Вдруг она осознала, что не понимает, где верх, а где низ, протрезвела от испуга и, отчаянно извиваясь, попыталась за что-нибудь уцепиться. Но все ускользало из-под лап: стены, карнизы, балконы и подоконники – мелькали, рябили в глазах и уносились прочь в тартарары.

Испуг перерос в ужас. Тогда-то она и попала в дивный Анин мир, сначала приняв его за мираж.

Затуманенным зрением бедняжка видела приближающееся чистое окно, гостеприимно распахнутое и украшенное голубыми занавесками. Некие неведомые силы зазвали ее и увлекли туда, мягко и торжественно опустив на белоснежную скатерть.

Потрясенная Муха огляделась на местности и нашла ее не только пригодной для жизни, но и исключительно приятной. Слева лежали холмы желто-румяной черешни и сочной клубники. Спереди возвышалась стеклянная громада кувшина с чистейшей водой. Справа, на плетеной подставке, словно в шезлонге, развалилась связка бананов. А сзади было нечто исключительно восхитительное – блюдцевый бассейн, наполненный янтарно-прозрачным мёдом. Мушенька издала радостный взж-взвизг, кинулась в него и… безнадежно увязла.

Потеряв всякую надежду выбраться, несчастная горькими слезами орошала сладкий мёд и прощалась с жизнью.

– О господи! Бедненькая, как же ты так? – испуганно и сострадательно воскликнул над ней голос человеческой женщины. Нежные пальчики выловили ее, бережно подхватив в ладошку, сполоснули в кувшине с водой и, уложив на салфеточку, перенесли на диван.

– Маленькая моя, все будет хорошо, – заверила спасительница, усаживаясь рядом, – бедняжка, ты хотела кушать, а попала в такой ад. Едва не погибла. Жуть! Это я виновата, нельзя было оставлять мёд открытым. Ну ничего, мы с тобой пойдем в сад, там солнышко тебя обсушит, согреет, и ты снова сможешь летать. Ты такая славная муха, у тебя все будет замечательно. Непременно будет замечательно.

– О, святая покровительница мух! Славься! Вззи-ввззи-вви. Вз-жж-живи долго и счастливо, – кланялась ей Мушенька, молитвенно натирая лапками свою чернявую пучеглазую голову и косясь на прилаженную к стене театральную афишу, на которой святая была изображена в виде балерины, а надпись гласила:

Лебединое озеро

Балет в 2-х действиях

П.И. Чайковский

В главной партии

Анна Белолебедева

«Жзз-жжз, так она жжже балерина, а ззз-зовут ее Анной. Ишь как крылья вытянула и лапки подогнула, сразз-зу видно, что заслужжженая артистка», – еще больше восхитилась Муха.

На сем насекомая была пересажена в коробочку, выстланную шелком, и, как и было обещано, вынесена в сад.

Правда, трудно было назвать садом этот чудом уцелевший скромный оазис, зажатый между строительным забором и свалкой арматуры. Но там зеленела густая трава с одуванчиками и ромашками, и шатром раскинулась корявая дикая яблоня с совсем еще юными завязями. Со стороны стройки высовывалась ржавая труба, из которой непрерывной струйкой текла вода, образуя ручеек, бегущий через оазис и впадавший в люк на стороне свалки.

Анна Белолебедева по-балетному изящно уселась на стоявший под яблоней шаткий, занозистый ящик, положила коробочку с Мухой на колени, а в руки взяла книгу.

– Не переживай, моя дорогая мушечка. Все будет хорошо. За любыми тучами всегда есть пронзительно голубое, залитое бесконечным светом небо, – поведала она насекомой и угостила сладкой клубникой.

Ах, как хорошо было Мушеньке! Каждое мгновение одаривало ее покоем и силами. Она нежилась на шелке, окутанная летним зноем и свежестью ручейка, вдыхала запахи трав и клубники, погружала хоботок в ягодную мякоть и жмурилась от удовольствия. Так уютно, свободно и радостно. Эх, жить бы так всегда!

А девушка оторвала взгляд от книги, очень серьезно посмотрела на свою подопечную и сказала ей, впервые назвав по имени:

– Знаешь, Муха, все творчество Сент-Экзюпери проникнуто неприязнью к тупой, стадной, рутинной жизни, которая предстает как страшная опасность для живого человека.

– Нзе-нзе, жза-жзи, – с умным видом по-французски ответила та, что в переводе означало «мне ли не знать».

Анна улыбнулась ей доверчиво, но грустно, и, следуя течению своих мыслей, призналась:

– Знаешь, мне так худо бывает… Воистину, «тупая, стадная, рутинная жизнь – страшная опасность для живого человека» – от нее тело хворает, а душа гибнет. У меня все сложнее, чем у Экзюпери. Подумаешь, «проникнуто неприязнью» – эка невидаль. А как быть, когда помимо неприязни еще и безысходность с отчаянием? Выхода нет. И живу я словно во сне, когда танцую – просыпаюсь. Но и тут беда: проклятие из детства – «ты будешь танцевать по приказу». Танец – это душа, а душа не может подчиниться приказу. Изломали меня, – сокрушенно призналась она, ухмыльнулась и продолжила: – А впрочем, я зря жалуюсь – сейчас все совсем неплохо. Но через что пришлось пройти! Они приехали сюда в поисках лучшей жизни, наивно полагая, что мечтают о работе в большом городе. Неискушенные глупышки, они искали иллюзорное прибежище в занятости. Не в деньгах дело – это же жалкие гроши.

– Жжжалкие жже, – уверенно согласилась Муха, понятия не имевшая, о чем идет речь.

– Работали, света белого не видя, стали биологическими механизмами, роботами, станками. Что осталось в них от людей? Рабский труд уродует, опустошает душу, но они не замечали этого.

– Вззжжи?

– Ей теперь, из Парижа, меня не достать, да и без надобности. Но вот ведь проклятье! Не она, так родственники. Смешно сказать, содержу тетку с племянницами. Пристроила девочек на легкую работу, поближе к «высшим сферам», так они там опошлились. Атмосфера жиголо и прожигателей жизни захватила их обеих и раздавила. За полгода эти свежие детские личики превратились в безжизненные лица потасканных женщин. С таким трудом услала обратно, но больно дорого мне это обходится. Изводят, все мало им, и мало, и мало. Шантаж. А еще кредит за квартиру. Эх, а ведь жить-то не на что…

– Жжжжж, ужжжззз-жжж! – возмутилась насекомая.

– И не хотят работать там, у себя, «забесплатно», видите ли. Эх, умерить бы их аппетиты. А мама теперь во Франции, гражданка-парижанка и стюардесса Air France. Это все корысть и тот же шантаж. «Я сделала из тебя человека, а ты за это обязана заботиться о моей сестре-инвалиде». Забавно, да? Мы с мамой – Белолебедевы, а они – Белокопытовы. Бред, да и только, как и все остальное. Я могла бы танцевать и в Петрозаводске или в нашем Доме культуры преподавать. Мне завидуют, а чему? Я жалка и бессильна.

– Взжж…

– А знаешь, Муха, как я жила… Ах, как я жила до балета! Это был волшебный мир! Мир ослепительно сверкающей росы. Зелень, напоенная солнцем. А птицы там звенят и переливаются песнями. Травы и цветы вдоль песчаных тропинок. Доверчиво обнаженные корни вековых сосен. И я там. Ступаю легко, ничего не тревожа. И все это в объятьях бесконечной сини небес, а наверху неспешно движутся облачные миры. А какое звездное там небо! Сто́ят ли города того, чтобы потерять звезды? Городские огни затмевают свет. Вы здесь не видали такого неба. Оно бывает только в Карелии. И полнолуние, и млечный путь, и Венера, и Марс. Как это нелепо – лишиться северного сияния! И каждая звезда так близка тебе и так родна. Вот как я жила, Муха. И во что я превратилась теперь? Игра на сцене, бредовый сон в жизни. Тошно все…

– Жвззжж?

– Да, ты права, я просто устала. Отдохну с тобой, и хандра пройдет. Как мне порой не хватает Его. О, господи – «Он-Он-Он». Будь Он проклят, прости, господи! Но в одном Он был прав: «единственно верный жизненный путь – в бесконечный мир собственного сознания». Понимал ли Он, о чем говорит? Сомневаюсь. А я понимаю: голубой простор, синее небо, солнце, луна и звезды – они там всегда есть… А когда небеса дурнеют, опухают…Закрывают мутные глаза и наваливаются на землю… Всей тяжестью своей хворой туши, то я… Я всегда помню Истину. Там, за свинцовыми тучами, моя прекрасная Вселенная – это очевидно. Я вижу ее даже скрытую мраком. «Все будет хорошо» – не пустые слова. Поверь мне, Муха, все будет хорошо!

Глава 5. Гроза

Время шло незаметно и прошло – истекло. Муха полностью просохла и окрепла. Ей было интересно слушать девушку, блаженно сидеть в шелках и кушать клубнику – сладкую и бесконечную, как Анины миры.

Но насекомые так же суетливы, как и люди. Неизвестно откуда и с чего у нее возникло желание лететь. Немедленно мчаться куда-то по каким-то мушиным делам, совершенно никому, даже ей самой, непонятным, но исключительно важным. Это зудящее желание зрело, захватывало и распирало ее.

И она сорвалась и улетела, устремившись в свою иллюзию будущего. А балерина Анна Белолебедева осталась в своем обмане прошлого.

Муха все летела и летела, искала и искала чего-то. Но все найденное было не тем, а нужное не находилось, да и найтись-то не могло. Но насекомая этого, так же как и люди, не понимала и продолжала бессмысленные поиски того, чего нет на свете.

В начале полета ей было весело, легко, беззаботно. Казалось, что там, впереди, нечто непременно замечательное. Но понемногу радость проходила, подобно исчезающему привкусу ароматной клубники на хоботке. Муху охватили тоска и раздражение, ей так захотелось вернуться!

Вернуться назад, чтобы снова нежиться в уютной коробочке, млеть от дорогого голоса и больше никогда никуда не спешить. Она искала дорогу обратно, но не нашла, ведь пути обратно не бывает. Невозможно вновь войти в то, что было уже. В настоящем нет места прошедшему, и будущего в нем не бывает.

«Что жжже меня ззанесло? Что ззз за наважждение? Ззачем жже я? Что зз-за блажжь? Жжж-живого жж-жуткая жжжизнь. Сказ-ззал Экз-зю-зю-пери, что не негож-жже и все сложжжнее. А я туда жжже», – угрюмо ругала себя Мушенька.

Мрачная, озлобленная, не разбирая дороги, она летела с силой бронебойного снаряда. Это-то ее и спасло. Насквозь пробив плотную, липкую и невероятно крепкую паутину, она ничуть не пострадала. А паук-крестовик, размером с небольшое птичье яйцо, скорчившись от страха, остался трястись на жалких обрывках своих владений, зажав все четыре пары глаз всеми четверыми парами лап.

– О, божже, божже, божже! Надо жжже! Ужжжас! Вззы-вззы-вззи! Как жже мне повеззло, – восхитилась насекомая, осознав, что с ней произошло. И осторожно полетела дальше, вздрагивая и поззужживая от пережитого.

Начался лес с запахами хвои и болотной воды. Над покрытым ряской озерцом порхали бабочки и кружили стрекозы, Муха присоединилась к ним, прислушиваясь к вскрякам уток в береговых зарослях и ворчанью далекой грозы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.