Максим Самойлов
В поисках духа свободы. Южная Америка

Посвящается той, кто без сомнений следовал за мной, кто терпел меня и поддерживал в самые сложные моменты, кто разделял со мной невероятную радость и чистоту красок этого мира. Той, кто всегда знает, как я люблю её

…моей Полине

© Самойлов М.Д., 2020

Глава 13.1
Ла-Пас. Мир у подножия небес

– Я бы хотел попробовать облака.

– С чего ты взял, что они тебе понравятся?

– Всё вкусное всегда на самой верхней полке.

Бусинки и капли. Надея Ясминска

Я слышу гулкий стук своего сердца, напоминающий шаги по изразцовому паркету в огромном зале Петергофского дворца во время торжественного приёма. Оно стучит часто и нервно, где-то в моём горле, и даже не собирается возвращаться на своё законное место между двумя половинами лёгких. Лёгкие раздуваются, словно из последних сил поглощая непривычный разреженный воздух и выискивая в нём недостающие редкие частицы кислорода. Кропотливо, молекула за молекулой, они выбирают из атмосферы бесценный газ, который кровь доставит в миллиарды клеток организма. И сейчас мне кажется, что я трачу на этот процесс больше энергии, чем получаю взамен. Я думаю, что когда-то умел бегать, но это было как будто в другой, параллельной жизни, там же, где я умел летать или нырять в глубокие воды тёмного океана. Сейчас ноги с трудом преодолевают незначительные расстояния, в панике содрогаясь от необходимости тащить ещё и груз рюкзака в четверть центнера весом. Хочется пить сладкую газировку и лежать, лежать, не шевелясь. Высота 4100 метров. Аэропорт в Эль Альто (El Alto).

Несколько часов проходит в ожидании, пока рассеются остатки ночной темноты. Поначалу слабый свет постепенно набирает силу, пробиваясь через хрусталь витражей аэровокзала и затмевая собой электрический поток, льющийся из-под потолка. Люди, словно гигантские микробы, начинают заполнять аэропорт, сметая сэндвичи в кафе и сувениры в бутиках и оглашая пространство немыслимым количеством шума. Мы выходим на улицу и ловим маршрутку, идущую в долину, где располагается культурная и экономическая столица Боливии – Ла-Пас.

Широкая автострада плавными дугами огибает городскую застройку и скользит по склону горы в долину. Я припадаю к окну не в силах отвести глаз, не веря, что такое бывает. С верхней кромки нагорья сквозь кристально чистый горный воздух открывается потрясающий вид на залитый солнцем город, заполнивший низину, будто янтарный кубок на столе пирующих царственных особ. Как пёстрая оторочка кокетливой женской юбки, вдоль склонов струятся дома красного кирпича, а между ними тонкими гармошками извиваются лестницы, дороги закручиваются в спирали и узлы, а затем вновь веерами расходятся в стороны. Воронки стадионов и квадраты площадок для игры в дворовый футбол распирают тесную застройку. Подобно гребню игуаны, среди низкорослых домов вздыбилась высотками бизнес-центров Пасео дель Прадо (Paseo de El Prado). Рисунок города, как расходящиеся во все стороны палевые разводы оникса, выгравирован в чашеобразной долине. Ла-Пас напоминает твёрдый монолитный камень, разрезанный вдоль, так что на его поверхности обнажилась вся красота неповторимых узоров одновременно с уродством выщербленных в теле мегаполиса свалок и пустырей.

Ла-Пас покорил меня с первого взгляда, одарив новыми, ни с чем не сравнимыми впечатлениями от культуры, совсем не похожей на ту, что я видел в Центральной Америке. Народы, жившие изолированно друг от друга, создали очень разные, но в равной степени притягательные уклады жизни, в течение трёхсот лет находившиеся под влиянием одного и того же европейского государства и при этом сумевшие сохранить свои исконные традиции, ловко подстроив под них навязанные испанские. Сегодня аймара – не вымирающий народ, а реальная сила, способная влиять на ситуацию в стране. Именно их традиции не позволили Ла-Пасу ни стать рядовым колониальным городом европейцев, ни сгинуть в истлевших от времени исторических трудах. У мегаполиса своё аутентичное лицо – с глубокими морщинами, смуглой кожей и глазами чернее ночи – но оно бесхитростно улыбнётся тебе в ответ, если ты шагнёшь ему навстречу.

Автобус юрко лавировал в потоке бесчисленного транспорта, с лихвой заполнявшего Авениду Монтес (Avenida Montes), словно стопки пёстрых жетонов перед крупье после крупного проигрыша в покер, и наконец, не выскочил из тоннеля на Пласа Сан-Франциско (Plaza San Francisco). Кондуктор взял с нас несколько боливиано, не прекращая при этом во весь голос выкрикивать маршрут следования минивэна, чтобы привлечь новых пассажиров, а затем скинул с крыши наши рюкзаки и вскочил на подножку уже отъезжающего автобуса, одновременно захлопывая за собой дверь. Вокруг площади суетилось множество людей, толкая друг друга у крошечных прилавков со всякой мелочёвкой. На ступенях собора Сан-Франциско боливийки в толстых тканых юбках, шерстяных накидках-кофтах и котелках продавали в преддверии Пасхи поделки, сплетённые из пальмовых листьев, разрезанных на тонкие лоскуты. Россыпь крестиков, иконок и амулетов, сделанных из свежей зелени, лежала на белых и синих клеёнках, а некоторые изделия были расположены прямо на каменных ступенях. Продавщиц окружала груда длинных тонких нарезанных полосок, сваленных вразнобой, и они, не теряя времени даром, плели всё новые и новые изделия, ровными рядами дополнявшие прежний товар.

Едва не задевая своими рюкзаками коренастых боливийцев, оккупировавших утреннюю ярмарку, мы прорвались на улочки старого города, где по выходным размещается Ведьмин рынок. Изнурительные подъёмы и спуски в череде захарканных тротуаров и закопчённых стен вконец измотали нас, и всё же было невозможно не обратить внимание на изобилие диковинных вещей, разложенных на металлических лотках. Эти предметы жадно захватывали свободное пространство, оставляя пешеходам лишь узкие проходы для маневрирования между быстро снующими машинами, такси и микроавтобусами. В корзинах лежали покрытые золотой пылью надутые сушёные жабы с пластиковыми глазами, уставившимися на лица прохожих; к верёвкам у дверей были привязаны пучки змей; а с крюков в петлях свисали тощие, покрытые тонкой шёрсткой тела эмбрионов лам, запрокинувших головы набок, будто недавние висельники, в отчаянии решившиеся на крайний поступок. Чрева магазинов таили в себе всевозможные статуэтки, ароматические палочки и баночки с мазями и снадобьями. На отдельно постеленных газетах были аккуратно выложены сушёные травы и кактусы. Наверняка среди этого множества таинственных и даже откровенно пугающих товаров любой уважающий себя колдун смог бы отыскать недостающий элемент для своего философского камня или, по крайней мере, для какого-нибудь очень сильного отвара. Безусловно, многие вещи предназначаются теперь для туристов, да и лекарства со статуэтками произведены в Китае, но некоторые боливийцы и поныне приходят на рынок купить что-нибудь для жертвоприношений богам, которые они совершат на одной из священных гор, окружающих Ла-Пас.

Этот город поражает своими метаморфозами. Хитросплетение узких улочек, затягивающих в свою пыльную паутину дома из глиняного кирпича, обрывается у широких проспектов, подпираемых многоэтажками, что прочно окопались по обе стороны мостовых. Магистрали, татуированные этническими граффити, тянут рукава мостов через лощины, проторённые руслами горных речек. Вода несёт с собой мусор, сваленный на крутых осыпающихся склонах, весело перекатывая его в бурунах, словно ребёнок сладкую карамельку за щекой. Департаменты и министерства сливаются с рынками, те, в свою очередь, перетекают в автовокзалы, соседствующие с кладбищами, у стен которых продаются чипсы из юкки и ароматные свежие багеты. В жилых кварталах укрылись склады, приютившие у себя автомойки, парикмахерские, часовые и ювелирные мастерские. Банки теснят магазины, делящие свои закутки с прачечными и кафе. А все, кто не поместился в этом нескончаемом цикле метаморфоз, располагаются прямо на улицах, выставляя на них стулья, раскладывая картон, расстилая под товар пёстрые скатерти, и вываливают тонны скарба, включаясь в мировой рынок товарообмена. Именно они являются теми песчинками, из которых складываются побережья финансовых океанов и горы баснословных капиталов миллиардеров, живущих очень далеко отсюда.

На пересечении Санта Крус (Santa Cruz) с Ийямпу (Illampu), а также на прилегающих к ним площадях представлено огромное количество магазинов с туристической одеждой мировых брендов – правда, вся она произведена в третью, ненормированную смену. Однако цены на неё практически так же высоки, как и на оригинальную, в отличие от вьетнамской или китайской, которая в странах-изготовителях стоит в несколько раз дешевле. Здесь же расположились несколько отелей с различным уровнем сервиса и ценовым диапазоном. По краям Ийямпу, полностью преграждая все подступы к дверям торговых лавок, магазинов и отелей, по выходным стихийно раскидывается рынок. Вещи, наваленные большими грудами, здесь можно приобрести за бесценок, и местные бедняки копошатся в них, выискивая подходящую обновку. Среди куч тряпок и обуви продаются и фрукты: груды мандаринов, связки бананов, коробки с яблоками и грушами, иногда встречается даже черимойя.

В Ла-Пасе часто бывает так, что, случайно уйдя в свои мысли на несколько минут во время прогулки, ты в результате находишь себя в центре рынка. Дороги вдруг становятся тесными улочками, по обе стороны которых всё заставлено товаром, а такси и автобусы сменяются покупателями, толкущимися у развалов. Рынок гудит, как потревоженный улей, пытаясь поймать свою жертву, и манит тысячами ароматов, калейдоскопом проносящихся в воздухе. Сладковатый запах специй смешивается с ароматом фруктов, лёгкие ноты свежей выпечки перебиваются терпким духом разделанных коровьих туш, в тяжёлое амбре бытовой химии вклинивается запах свежеструганной древесины. Кислая вонь помоев, протухшей рыбы, чад из кастрюль с пищевым маслом и запах свежевыделанной кожи так же естественны здесь, как аромат карамели, варёной кукурузы или фруктового сиропа. И если сравнить город с живым организмом, то рынок – это, безусловно, желудок, где каждый день перевариваются или гниют тонны продуктов, давая бедным кварталам города новые силы, чтобы разрастаться вширь. В развитых странах это скорее атавизм, чем насущная необходимость: там уже давно бразды правления человеческими желудками принадлежат торговым центрам и супермаркетам, а на рынок заходят из эстетических соображений или за свежими продуктами, которые часто стоят дороже, чем в магазинах. Но в Латинской Америке рынок – это средоточие жизни. Для местных это и магазин, и клуб по интересам, и телевизор, и досуг, и образование. Отсюда растекаются новости и сплетни, здесь вспыхивают эпидемии или пожары, сколачиваются первые состояния и рождаются новые идеи, сюда стекаются отбросы общества и те, кто остался за чертой.

Рынок позволяет любому, даже крошечному городу почувствовать своё единение с огромным миром вокруг. Привычная одежда, иноземные диковины, свежая еда и заморские продукты. И кажется, что далёкие города становятся ближе, доступнее. О них рассказывают те вещи, которые продаются на рынке, проделавшие бог весть какой путь, чтобы оказаться в наших руках. Мы разглядываем их и представляем огромный завод с тысячей механизмов, изготавливающих пластиковые фабрикаты, или гончара, нажимающего педаль привода гончарного круга, слабоосвещённое помещение с сотнями швейных машинок и вьетнамских рабочих или заботливые руки портного, кофейные плантации и горы тюков с продукцией или небольшой домик с участком на солнечном склоне горы. Столько приложенных усилий в каждой незначительной мелочи, имеющей свою собственную судьбу, такая концентрация затраченного времени, сформировавшая материальный объект, который можно потрогать. Рынок похож на книгу истории цивилизаций, но вместо бессмысленных дат и сухих фактов ты видишь настоящее волшебство случая, когда в одном флаконе слились в манящий аромат удача, печаль, надежда, досада и сотни других оттенков реальной жизни, написанной не по учебнику. Некоторые дети воспитываются здесь, заводят друзей, проходят школу жизни и остаются навсегда. Быть может, латиноамериканский рынок не возведён в Абсолют, как «базар ближнего востока», но для любого города, особенно небольшого, он является тем местом, откуда жизнь тонкими ручейками растекается до самых дальних окраин.

Прогулки по Ла-Пасу напоминают просмотр старого фильма, когда столетняя, стёртая временем плёнка уже не передаёт всех деталей, на ней появляются белые пятна, царапины и склеенные места, но всё это не умаляет её очарования. В этом кино ещё нет звука, да он обычно и не нужен – многие ли из нас говорят по-испански? – но магия картинки захватывает без остатка. И кажется, что ты не просто смотришь, а лично участвуешь в разворачивающихся на твоих глазах событиях. Я и забыл, где в последний раз видел столько специализаций и профессий. Многие из них уже давно исчезли с улиц наших городов, превратились в анахронизм. Но в Ла-Пасе есть возможность вернуться на полвека назад, а если повезёт, то и на добрую сотню лет, главное – смотреть в оба. Улицы сапожников перемежаются магазинчиками, где продают и раскраивают кожу, а лотки с резиновыми подошвами и набойками делят пространство с пуговицами и пряжками. Крохотные парикмахерские маршируют друг за другом, а внутри едва умещаются всего один мастер и пара его клиентов; посильную конкуренцию им составляют брадобреи. Стойки со сладким сиропом и газировкой топорщатся между прачечными и столярными мастерскими. Кварталом далее – гробовщики и портные, одинаково готовые снимать мерки. Улицы часовых мастеров, гравировщиков и мастерских по ремонту бытовой техники, переулки, наводнённые адвокатскими конторками и лотками с телефонами, откуда можно позвонить, если опаздываешь на встречу, расползаются в стороны. На пустыре одной из улиц рядом с выцветшим бетонным забором разместились столики с печатными машинками и стопками бланков – здесь работают писари, заполняя юридические документы или оформляя прошения за многочисленных неграмотных клиентов. Люди небольшими очередями стоят в сторонке, дожидаясь свободной конторки: город полон частных подрядов и ремесленников, в любую минуту готовых прийти на помощь даже в самых затруднительных делах.

Ещё в средние века до появления мануфактур (а позже – больших фабрик) основной движущей силой производства в городах были мастеровые и ремесленники. Раз за разом появлялось всё больше новых, неизвестных прежде профессий, другие же в это время отмирали. Кто из нас помнит, например, бондарей, фонарщиков, лудильщиков или шорников? Специализация послужила большим толчком развитию прогресса; учебные заведения стали более узконаправленными и уже выпускают из своих стен не просто химиков, а химиков-фармацевтов, не металлургов, а сталеваров и сталепрокатчиков. Кругозор людей постепенно сужался, и общеизвестные раньше знания, помогавшие удовлетворять бытовые нужды, стали нам недоступны. Многие ли из нас сегодня смогут сделать посуду, раздобыть еду, оказавшись в лесу, построить дом или определить погоду на ближайшие дни? Да и зачем нам это, если практически всё покупается в бутиках и супермаркетах, заказывается в компаниях и интернет-магазинах или узнаётся из СМИ. Будучи рывком прогресса, специализация, однако, сделала нас слабее перед лицом любых неприятностей и проблем, способных настичь человека там, где нет цивилизации.

Мы отдаляемся от природы со скоростью выпущенной пули. Близок час, когда мы перестанем понимать, что происходит даже в смежных с нашей профессией областях, стоит ли говорить о других сферах человеческой деятельности… Уже сейчас мы почти всё принимаем на веру, уповая на специалистов, поскольку разобраться самим часто невозможно. А фразы «учёные рассчитали» или «исследования говорят» стали бесспорными аксиомами, правда, ничем не подтверждёнными. Хаос становится для нас структурой и организацией нашей жизни, построенной большей частью на ложных фактах и ошибочных предположениях. И если ещё тридцать лет назад отсутствие доступа ко многим благам заставляло людей решать проблемы самостоятельно или, при необходимости, обращаясь за помощью к друзьям, то теперь в больших городах уже почти никто не делает своими силами ремонт в квартире, не занимается починкой водопровода или устранением неполадок телевизора. Редко кто теперь шьёт одежду, хотя совсем недавно пределом мечтаний каждой рукодельницы был оверлок. И не нужно проводить все выходные в гараже, когда так легко позвонить и записаться в автосервис. Совсем скоро мы перестанем заготавливать на зиму компоты, маринованные грибы или солёные огурцы. Я уже и не помню вкус брусничного морса, домашнего кваса и печёных яблок в сахарной карамели. Многие из нас видят лечо только на прилавках магазинов, соки – в коробках разбавленных концентратов, пироги и расстегаи – в старых фильмах, а парное молоко – только в смутных воспоминаниях и случайных снах.

Специализация привела нас к тому, что у нас есть всё, но ни один из этих предметов не имеет души: она не может появиться при рутинном обмене денег на вещи. Только прикасаясь к предмету и преображая его, вкладывая своё время не в деньги, а в творение, можно ощутить, как вещь становится одушевлённой, теряет свою чужеродность и перестаёт быть просто продуктом потребления. Такой предмет обрастает историей и обретает свой настоящий вкус, цвет и запах. Мы все специалисты, но в круговороте глобальной экономики забыли о творческом подходе к своему делу и отстранились от настоящей жизни, а от природы – тем более; стали настолько далеки, что стоит исчезнуть системе, стоящей на шатких опорах нашего доверия к ней, как среди её обломков мы не сможем отыскать себе нового места.

Я стою, скованный путами улиц и скоплением людей, и моя душа мечется, не видя выхода из тесных рамок мира, словно запуталась в потоке поставленных барьеров и преград, где всё уходит в небытие, не оставляя нам ничего взамен. И губы сами шепчут стих Арсения Тарковского:

Мне другие мерещатся тени,
Мне другая поёт нищета.
Переплётчик забыл о шагрени,
И красильщик не красит холста,
…
Златобит молоток свой забросил,
Златошвейная кончилась нить.
Наблюдать умиранье ремёсел —
Всё равно что себя хоронить.
…

Микроавтобус карабкается на склон горы, врезаясь в пригороды Ла-Паса. Порода, состоящая из смеси окатанного галечника и земли, под действием дождей и эрозии складывается в причудливые формы, больше напоминающие гигантские коралловые дворцы подводного мира, чем хребты Анд. Оползни соседних скал обнажают бордовую спёкшуюся плоть гор, через которую проступают алые прожилки её кровеносных сосудов. Мы выезжаем на плато – и перед нами разворачивается Лунная Долина, по великолепию и масштабу на порядок превосходящая реальную. Здесь нет метеоритных кратеров, но пропасти, образованные потоками воды и уходящие на десятки метров в толщу земли, завораживают; здесь нет невесомости, но чувствуешь, как теряешь вес, проходя по узким перешейкам между небольшими площадками, сформировавшимися среди оплавленной песчаной породы. За сотнями структур разлинованного берега, похожих на грибные пластины, рассыпались низкие домики с красными черепичными кровлями, а самые красивые места, расположенные ближе всего к природному заповеднику, заняли просторные фазенды с ажурными колоннадами и тенистыми патио. Пики песчаника, словно древние части города с угадывающимися башнями, стенами и дозорными постами, источены временем, структура породы прошита каналами, как пчелиные соты, а обилие трещин напоминает долы на лезвиях ножей, через которые из этого места уходит жизнь, оставляя после себя лишь мёртвую красоту. Но на склонах гор, цепляясь за свою свободу, ещё ютятся кактусы, неприхотливый кустарник и россыпи оранжевых цветов, напоминающих кустовые ромашки.

Мы возвращаемся в Ла-Пас. Через весь город, сложенный из низких домиков, словно могучая жила, удерживающая груз сотни высоток, тянется Пасео дель Прадо. Но когда выныриваешь сюда из сбегающих по склонам улочек, этот финансовый и культурный центр не вызывает ощущения дисгармонии и нелепости. Он словно спаял в одно целое весь город, потрескивающий по швам и щетинящийся тысячами зданий красного кирпича. И хотя Ла-Пас не является официальной столицей государства, практически все институты власти находятся в непосредственной близости от Пасео дель Прадо, а на соседних улицах расположены посольства разных стран. И здесь же сетевые гостиницы, кинотеатры, торговые центры и современные церкви. На площади Пласа Мурильо (Plaza Murillo) около Паласио Президенсиаль (Palacio Presidencial) стоит почётный караул, сменяющийся несколько раз в день. Рядом с фонтаном непрестанно толпится народ, независимо от того, будний сегодня день или выходной. Отсюда также начинается пешеходная Кайе Комерсио (Calle Comercio), усыпанная множеством кафе с прекрасными сочными эмпанадасами и музеями в живописных переулках. Рядом с Пасео на берегу едва различимой реки, проточившей своё узкое русло в каменном крошеве долины, уцепился колоннами за землю и окопался Меркадо Камачо (Mercado Camacho), поделённый сумбурной сетью лестниц и переходов на две части. С одной стороны разместились этажи парковок и торговых рядов, а с другой – будто подвешенное на невидимых нитях – огромное пространство, сплетённое широкими балконами и маршами, абсолютно пустое, если не считать нескольких авангардных скульптур из металла.

Такое, на первый взгляд, немыслимое расточительство полезных площадей подкупает своей щедростью: город словно говорит, что тоже имеет право жить на широкую ногу. Все стены высотой до пятнадцати метров покрыты граффити. Изображения людей, животных, футуристического будущего и абстрактные работы украшают как центральные проспекты, так и самые безлюдные дворы. Они без остатка поглощают улицы, перепрыгивая со стены на стену, проживая свою собственную жизнь. А основной темой большинства работ выступает этническая культура индейцев Боливии. Жизнь аймара, кечуа, гуарани и других показана ярко, сочно, с уникальными деталями, подчёркивающими их индивидуальность. Обожжённые солнцем лица мужчин, спокойные дети, ещё грудного возраста, но уже с решительностью в глазах, церемонии и ритуалы предков, борьба за свою независимость и права. В этих граффити нет европейского примитивизма, вульгарности или хитросплетений непонятных слов – они, словно художественные полотна одного огромного музея под открытым небом, разговаривают с людьми, и их неповторимые образы, оживая под взглядами зрителей, продолжают существовать наравне с остальными боливийцами.

Несмотря на сильный гнёт колониального прошлого, Боливия, как никакая другая страна в Южной Америке, смогла сберечь свои индейские корни. В одном только Ла-Пасе четвёртую часть населения составляют потомки аймара и кечуа. И в этих людях не видно абсолютно никакого желания приобщиться к культуре белых людей. Они как будто не замечают чужеродного мира, идущего извне, и тем самым изменяют его, адаптируют под себя, побеждая за счёт внутренней силы и самобытности. Когда-то, с приходом европейцев в Боливию, за ними пришла и высокая мода: богатые горожане выписывали из Парижа и Лондона вечерние и повседневные платья, ажурные юбки, фривольные шляпки, смокинги, пиджаки, котелки и трости. Но, подобно многим другим вещам, одежда здесь претерпела великую метаморфозу, образовав единый коллаж, ставший национальным костюмом для местных жителей. Сейчас уже сложно представить боливийку без шляпы-котелка, многослойной юбки до пола, блузы и шали, расшитой национальными орнаментами. Юбки у местных жительниц в основном цветные, с обилием складок и рюшей. Сочетание с другими цветами наряда не обязательно. Поверх блузки они надевают тонкую вязаную кофту либо накидывают пёстрый платок из шерсти или – для торжества – более тонкой и изящной материи, так что разглядеть саму блузку становится крайне сложно. На праздники единственным отличием в одежде становится то, что цвета становятся ярче, а материя – более нежной и дорогой, появляются золотые, аквамариновые, зелёные и даже брусничные оттенки. На улицы выставляют ящики со спиртным, люди толпятся возле них, превращаясь из собранных и целеустремлённых персон в радостных и жизнелюбивых индейцев, играет живая музыка с барабанами и духовыми инструментами, а в воздух летят конфетти, серпантин и горсти риса.

Волосы женщин разделены посередине ровным пробором и собраны обычно в две косы, доходящие у некоторых до поясницы или даже ниже. На голове красуется самый узнаваемый женский головной убор Боливии, которым они так гордятся, – шляпа-котелок. Ряд магазинов в Ла-Пасе специализируется только на таких шляпках. В столь экстравагантной на европейский взгляд одежде жительницы этой страны спокойно занимаются повседневными делами, посещают официальные мероприятия и даже заседают в государственном парламенте. Аймарки кажутся в ней полными и низкими, словно вылепленные из глины индейские непропорциональные статуэтки, покрытые цветной глазурью. Однако, несмотря на всю логическую нелепость этих сочетаний, в такой одежде они выглядят органично и подчёркнуто самобытно. И эту индейскую культуру нельзя назвать вымирающей, пока несколько миллионов людей по-прежнему придерживаются традиций аймара, а их пёстрый лоскутный флаг возвышается на всех правительственных зданиях рядом с государственным. Сам Эво Моралес, стоящий во главе государства, – первый в истории Боливии президент индейской национальности. Временами кажется, что эту страну стоит посетить хотя бы ради того, чтобы воочию увидеть её своеобразный и аутентичный народ. А сколько ещё уникальных природных, социальных и культурных явлений таятся в этом высокогорном краю, заброшенном к самым вершинам Альтиплано…

Город всё время меняется, перерождаясь в тысячи небывалых масок, примеряя на себя новые личины, исполняя свежие роли. Его репертуар безграничен: он может танцевать и искриться, стенать и корчиться от боли, просить и помогать, требовать и упрашивать, но он никогда не сможет стать безликим и равнодушным. Его смуглая кожа, изрытая тысячами морщин терракотовых домов, будто лица индейцев аймара, несёт в себе какую-то тайну и знание, едва ли доступное каждому встречному, осмелившемуся испытать его. Нет, в проникновенном взгляде коренных жителей не вселенская скорбь или тоска, а понимание чего-то высшего, недоступного нам, живущим в современных мегаполисах среди равнин и снега. И эта тайна кроется в каждом человеке: в женщине, просящей подаяние на улице, и в продавщице фруктов, разложившей свой товар на тротуаре, в молодом человеке, громко оглашающем маршрут следования автобуса, и в торговце лотерейными билетами, в кассире общественного туалета и продавце телефонных разговоров, охраняющем старый кнопочный аппарат. Самобытность города может кого-то шокировать и даже ввести в ступор: захарканные, грязные улицы, угрюмые лица, тяжёлый бескислородный воздух, уличная еда, сплошной рынок и станции технического обслуживания автомобилей в Эль Альто (El Alto).

Но за всем этим стоит другой Ла-Пас – колоритный, вскормленный индейской культурой, источающий неповторимые ароматы незнакомого мира, сверкающий яркими нарядами и живущий под ослепительно прозрачным небом, до которого, кажется, можно дотянуться рукой. Ла-Пас – живой город, дышащий не изменённой историей колониального прошлого, а своей настоящей, исконной. Но это не музейный экспонат, выставленный на всеобщее обозрение, – люди здесь действительно такие, какими кажутся, без стремления выглядеть лучше, ведь им абсолютно безразлична наша жизнь за горизонтом восходящего солнца, чего совсем нельзя сказать о нас самих.

Глава 13.2
Эль-Альто. Время жить

Человечество находится перед альтернативой: следовать по капиталистическому пути, ведущему к смерти, или жить в гармонии с природой. Мы должны сделать выбор: погибнет капитализм или мать-Земля. Развитые страны грабят природные ресурсы, отравляют реки и озёра в поисках максимальной прибыли.

Эво Моралес

Я припадаю лицом к грязному, заляпанному стеклу маршрутки, пытаясь запечатлеть в себе проносящиеся мимо пейзажи. Улицы, заполненные людьми, поникшими от проблем и неподъёмных тюков, растерзанный по дороге мусор, словно после набега стаи бешеных волков, истолчённые в мелкую пыль земляные насыпи и непрерывные многокилометровые ряды лотков, стоек, корзин, коробок, бочек, скамей и просто тряпок с вещами, выставленными на продажу. Огромная дорога, в восемь или десять полос, бурлит от транспорта и пешеходов. Её тело хрустит костями пластиковых банок и бутылок, лопающихся под колёсами, лязгает тормозными колодками, царапающими диски, визжит сиренами задыхающихся в приступах астмы машин.

Нашему уху кажутся мелодичными такие названия, как «барриадас» в Лиме, «кальямпас» в Сантьяго-де-Чили, «фавелы» в Рио-де-Жанейро, а ведь на самом деле это не что иное, как трущобы. Места, где сотни тысяч людей, влекомых голодом и поиском ночлега, создали город в городе, надеясь выжить сообща. Всего пару десятков лет назад Эль-Альто представлял собой высокогорный посёлок, являющийся спутником Ла-Паса, где в лачугах из необожжённого кирпича жили люди, пасущие овец на золотых полях Альтиплано. Сегодня же это огромный пригород, откуда ежедневно более полумиллиона человек спускаются на работу в столицу, а вечером возвращаются обратно. Колоссальные перемещения людей не стихают даже в выходные, которые здесь считаются непозволительной роскошью.

Эль-Альто располагается на отметке выше четырёх тысяч метров, где у неподготовленного человека зачастую случается горная болезнь, именуемая здесь «сороче». Даже такие высокогорные объекты, как дворец Потала в Тибете, Фудзияма в Японии, Чегет и Приэльбрусье в России находятся ниже этой высоты. Здесь же индейцы, заложив за щёку очередную порцию листьев коки, тащат тюки весом более тридцати килограммов, не задумываясь о перегрузках. Их жизнь для обычного европейца выглядит настолько шокирующей, что любой иностранец стремится максимально отвлечься от жизни, мельтешащей за окном комфортабельного автобуса или такси. Город растёт в размерах с огромной скоростью, всё новые индейцы прибывают сюда из ближайших деревень в поисках работы, а внутренняя рождаемость беспрестанно увеличивает процент молодого поколения. Более половины населения здесь не достигли возраста девятнадцати лет, а работать боливийцы начинают уже в двенадцать. Здесь нет отдельных микрорайонов с целостной инфраструктурой: детскими садами, школами, парками, магазинами – здесь всё завязано в единый клубок человеческого жилья и дорог между домами, словно вконец запутавшаяся пряжа.

Эль-Альто – город-миллионник, получивший административную независимость от Ла-Паса только в 1985 году. Это огромная площадь, разрезанная на параллельные и перпендикулярные улицы, многие из которых не заасфальтированы. Даже широкие, по российским меркам, проспекты не справляются с потоком транспорта, кишащим на остановках, автомобильных развязках и перекрёстках. Чаще других здесь попадаются тук-туки, как в Юго-Восточной Азии, микроавтобусы на десять-двенадцать человек и дешёвые такси-коллективо – ведь накопить денег на личный транспорт практически невозможно.

Городские дома совершенно однотипны: красный кирпич и тонкий бетон колонн и перекрытий, первые этажи повсюду отведены под магазины и дешёвые столовые, предлагающие комплексный обед за три доллара. Несмотря на общую серость и однообразие, фасады некоторых зданий привлекают внимание своей вычурностью и дисгармонией, как будто уличного нищего нарядили в смокинг для официального приёма, забыв при этом умыть и причесать. Огромные витражи тонированного стекла на четырёх- и пятиэтажных зданиях, штукатурные изгибы разных цветов, громоздкие элементы отделки. Остальные же стены, не выходящие на главную улицу, так и остаются нагими, ещё более усиливая эффект, словно в комнате с кривыми зеркалами.

Особый колорит городу придаёт его автопарк. Весь общественный транспорт словно магазин комиксов в свободном доступе. Сюжеты фентезийных саг с волшебниками в мантиях, мускулистыми воинами с огромными мечами, полуобнажёнными красавицами в коже и железе, мифическими животными излучают динамику и струятся энергией. Вы не увидите здесь ни одного повторяющегося сюжета, ни единого намёка на примитивизм. В городе, почти полностью населённом выходцами из индейских общин, это смотрится странно, но не отталкивающе. В Эль-Альто прекрасно уживаются друг с другом множество несопоставимых вещей. И нередко временное обращается в постоянное, а построенное, казалось бы, на века, заменяется новым.

Среди нескончаемых улиц города, забитых нагромождением товаров, часто встречаются люди, сидящие возле огромных мешков с небольшими продолговатыми сушёными листьями. Это кока. Её листья на протяжении тысячелетий были священными для индейцев Анд, и редкий обряд мог обойтись без принесения их в жертву Пачамаме или Инти. У инков каждый императорский подданный должен был несколько дней в году отработать на плантациях по сбору листьев коки. Во время испанской колонизации выращивание этого растения получило особенно широкое распространение. Правительство увидело, какую колоссальную прибыль можно получить на внутреннем рынке потребления – и энкомьендеро стали сгонять индейцев на плантации, чтобы те растили и собирали урожай для продажи своим же соплеменникам. Наряду с работой в шахтах, это стало для местного населения прямым путём в рабство. Церковь вплоть до позапрошлого века не признавала наличие души у индейцев, и все этнические группы отправлялись на «перевоспитание» к энкомьендеро, где и отдавали Богу эту свою «несуществующую» душу всего через пару лет каторжной работы. Это превращало их жизнь в настоящий ад ещё на земле. Для кечуа и аймара кока является неотъемлемой частью культуры и исторического наследия. Она помогала им выносить нечеловеческие условия труда на плантациях и рудниках, притуплять голод, наращивать выносливость и выдерживать физические перегрузки. И сегодня она всё так же незаменима для этих многострадальных народов.

Менее чем за полдоллара можно купить пузатый мешок с высушенными листьями, получив к тому же в придачу лехиа дульсе (lejia dulсе) – небольшой серый цилиндр из спрессованной смеси пепла киноа, аниса и сахарного тростника или его заменитель – пищевую соду. Алкалоиды кокаина расщепляются и всасываются в кровь только в щелочной среде, поэтому для потребления коки необходим дополнительный катализатор. Обычно об этом растении говорят «жевать коку», но в действительности это не так. Комок листьев на продолжительное время кладётся за щёку, где обволакивающая его слюна связывает вещества, чтобы затем они впитались через слизистую оболочку полости рта.

Сегодня культура потребления коки распространена повсеместно, а на её возделывание привлечено большое количество крестьян из горных деревень. Мировая общественность пытается заставить Боливию прекратить выращивание кокаиновых плантаций, поскольку это укрепляет систему наркотрафика и даёт сырьевую поддержку кокаиновым лабораториям. Хотя на деле жевание листьев коки – это примерно такое же употребление наркотиков, как поедание пирожков с маком. А проблему кокаина породила европейская система, ради новых удовольствий и неистребимого любопытства синтезировавшая это вещество. Теперь же сами европейцы стремятся уйти от этой беды не путём идеологического воспитания наций и истребления контрабандных каналов, а за счёт подавления культурных и социальных ценностей стран Латинской Америки, напрочь забывая, что рыба всегда гниёт с головы.

Глава 13.3
Ла-Пас—Коройко. Дорога Смерти. Время вспоминать

Умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего.

Владимир Даль

Шершавый асфальт выполз из пригородов Ла-Паса и, учуяв простор, вздохнул полной грудью, растёкшись по обочинам. Колёса минивэна попарно завальсировали по серой ленте дорожного полотна и понесли нас вдоль кружевного ущелья. Среди складок рельефа пестрели оползнями голые склоны. Горная порода мелькала через травяное покрытие пятнами коричневого, рыжего и бурого цветов. Кое-где тонкие нитевидные протоки воды оставили в ней настолько глубокий след, что морщины уходили вглубь скалы на много метров. Частокол кирпичных домов с плоскими бетонными перекрытиями и торчащими антеннами арматуры сменился вереницей каморок, уставленных рядами газировки и изобилием еды в ярких цветных упаковках. Из большинства комнатушек валил густой тёмный дым от готовящейся на решётках пищи. Машины то и дело выныривали из потока и парковались на обочинах. Водители и пассажиры подходили к стойкам, забирали еду и напитки и запрыгивали обратно в уютные салоны.

Пост досмотра на выезде проверял автомобили, преграждая им путь тонким, как трость, оранжевым шлагбаумом. По земле, словно перекати-поле, скакал мусор. Добравшись до пункта дорожной полиции, мы остановились под скучающими взглядами инспекторов. Один из них, не увидев ничего примечательного в минивэне, заполненном иностранными пассажирами, с обоймой велосипедов на крыше, лениво махнул, разрешая нам проехать. Не успев набрать и пару сотен метров высоты, мы заметили, что природа резко изменилась, размыв зелень травы в блёклые полосы. Гранитные оттенки скал проступали сквозь зелёный покров и постепенно свели его на нет. Время от времени по пути попадались заброшенные лачуги, съёжившиеся на открытых пространствах. И всё моё тело напитывалось их ощущением тоски и дискомфорта от собственной ничтожности по сравнению с горами. На некоторых домах крыши провалились внутрь, а на других и вовсе отсутствовали. Часть стен была исписана угловатыми словами непонятно откуда взявшихся художников. Костлявые кирпичные и каменные каркасы зияли пустыми оконными и дверными проёмами.

Ущелье раздвинулось на полкилометра, и, кроме тонкого шнурка реки, в долину протянулось несколько нитей грунтовых дорог. За поворотом мощной крепостью высилась плотина ГЭС. Она закрыла своим выпуклым телом всю долину, преградив путь воде. Зеркало большого водохранилища было абсолютно недвижимо и настолько прозрачно, что на дне были видны ватные хлопья утонувших в нём мягких облаков. Наш минивэн стрелой летел вверх. Трава редкими пожелтевшими пучками мелькала на обочине, тая под натиском каменного крошева породы. Детали гор и поворотов всё больше размывались, приобретая вид потусторонних вещей, лишь на короткое время отразившихся в нашем мире. Всё стало не столько нереальным, сколько необычным, будто смотришь на простые вещи, но с другого ракурса или иначе прищурив глаза. Нет контраста – чёрного и белого. Осталась только дымка – загадочная, обволакивающая, дающая возможность додумать за природу, что же там, впереди… В тумане и облаках исчезают определённость и очерченность, предоставляя фантазии полный простор достраивать вертикальные обрывы, высокие пики скал, гроты, перевалы. Но зачастую на Дороге Смерти даже воображение людей не может превзойти ту безумную природную силу, сотворившую совершенно невероятные ландшафты, поместившиеся на нескольких сотнях километров Альтиплано.

Автомобиль свернул на широкую площадку, находящуюся на вершине перевала, немного не добрав до отметки пять тысяч метров. Слева возникла линия воды, обрамлённая густой сочной травой. Но на расстоянии пяти метров всё теряло детали, превращаясь в сахарную пудру, растёртую по воздуху. В этом кулинарном изыске природы во рту начинал и вправду ощущаться сладковатый привкус, то ли от недостатка кислорода, то ли от всепоглощающей влажности, а может быть, от предстоящего спуска по самой опасной в мире дороге. Столбы опор электропередач, вырастающих из-под земли полыми решётчатыми каркасами, протыкали облака, метр за метром нанизывая туман на металлические шпили. Едва различимые провода уходили в туман, словно накачивая его миллиардами заряженных частиц. Воздух был как будто пропитан энергией, он гулял по моей коже микроскопическими разрядами, отзываясь импульсами в окончаниях нервных клеток. Я старался согнать мелкую дрожь, возникшую не то от холода, не то от волнения. Взял приготовленный велосипед, проверил тормоза и рванул…

Влажный асфальт скользил под колёсами, в лицо летели крошечные брызги сконденсировавшейся воды, плавные дуги огибали рыхлые склоны гор. Навстречу проносились редкие авто. Долина тонула в клубах сливочных облаков, взбитых умелой рукой. Ноги промокли насквозь, но не переставали с остервенением вращать педали велосипеда. Со скал стекали рукава водопадов, ныряя в узкие тоннели водосточных труб, проложенных под дорогой. Отбойные камни пугали распростёршейся за ними пропастью, предупреждая об опасности красными отражателями, похожими на судорожно мерцающие в непогоду маяки. Предельно собравшись, я мчался вперёд.

Асфальтная дорога вонзилась в тёмный тоннель, мы же свернули вбок на грунтовую. Земля заходила волнами, словно при землетрясении, с завидным постоянством ныряя в каждую лужу и увлекая меня за собой. Пневматика велосипеда ходила поршнями вверх и вниз, стремясь хоть немного сгладить неровности. Через четыре сотни метров дорога вновь слилась с мокрым асфальтом. Двигаясь вниз, ещё несколько километров мы разрезали кружевную пелену дождя, пока не добрались до очередного перевала.

Разлинованное асфальтное покрывало новой дороги свернуло влево, а вправо, скользя по влажному гравию и утопая в длинных плетях лиан и листьях папоротника, спускалось полотно старой дороги – Дороги Смерти. Узкая грунтовая полоска, соединяющая боливийскую сельву с высокогорьем, сбегает с высоты более трёх с половиной километров до трёхсот метров над уровнем моря. На этом промежутке холодное Альтиплано стремительно сменяется тропическими джунглями Амазонии, а асфальтное полотно превращается в узкую полосу размытой водопадами грунтовой дороги с отвесным краем.

Горный перевал между Ла-Пасом и Коройко строили в тридцатых годах пленные парагвайцы после кровопролитной войны за Чакскую провинцию, считавшуюся тогда нефтеносной. Эта война за контроль над будущими месторождениями, развязанная двумя корпорациями, британской «Shell Oil» и американской «Standart Oil», обескровила обе воюющие стороны. Парагвай на тот момент только приходил в себя от страшной войны конца шестидесятых годов девятнадцатого века против тройственного союза Бразилии, Уругвая и Аргентины. Эта коалиция тогда устроила настоящий геноцид парагвайского народа, уничтожив восемьдесят процентов населения и аннексировав половину территории страны. Боливия же, находившаяся в зависимости от международных корпораций, пыталась прокормить своё население, за ничтожные деньги работавшее на шахтах и плантациях, принадлежавших иностранному капиталу. Результатом военного конфликта между Парагваем и Боливией стали десятки тысяч убитых и опустошённые бюджеты обеих стран, в то время как корпорации расплатились за это лишь умозрительными убытками от недополученных прибылей. Больших запасов нефти в Чакском регионе так и не было обнаружено.

На Пласа дель Обелиско (Plaza del Obelisco) в Ла-Пасе стоит памятник «неизвестному солдату» Чакской войны, но в этом человеке нет ничего героического. Он лежит ничком на кургане, отбросив в сторону винтовку, как лежали тысячи его соотечественников в пустынной местности на границе с Парагваем. Имея только кирки, пленные парагвайцы прокладывали метр за метром дорогу на совершенно отвесных склонах, зачастую трамбуя постоянно размываемую горными ручьями породу собственными костями, расплачиваясь пóтом и кровью за амбиции двух правительств, не сумевших договориться о проведении пограничной линии мирным путём.

Колёса вырывают из неустойчивого покрытия мелкие камни, закидывая грязью спускающихся позади велосипедистов. Но мне и самому достаётся не меньше от тех, кто движется впереди. Крупные брызги глины смешиваются с беспрерывным дождём, потоки воды, стекая по лицу и шее, проникают под пропитанную пóтом одежду. Ноги давно разъело от сырости, утомлённые ступни безнадёжно ноют. Руль жутко вибрирует в руках, пытаясь сбросить меня, как необъезженная лошадь седока. Предельная собранность заставляет просчитывать любые ситуации, сотни возможностей и опасных моментов. Всё на пределе. Каждые двадцать – двадцать пять минут мы останавливаемся на непродолжительный отдых, а затем двигаемся дальше. Горные ручьи узкими мощными струями обрушиваются на дорогу, пробивая себе путь вниз. Известняк и осколки габбро слой за слоем вымываются, устремляясь вместе с водопадами с трёхсотметровой высоты. Несмотря на узкую полосу, где вряд ли могут разъехаться два автомобиля, ближе к скале проточен жёлоб, отводящий хотя бы небольшую часть воды, чтобы сберечь дорожное полотно. Но он часто завален обломками породы разрушающейся скалы, отчего дорога больше похожа на мелкую речку в месте брода.

Когда новой асфальтированной трассы с подпорными стенками, мостами и тоннелями ещё не было, нитка грунтовой дороги на краю ущелья была загружена транспортом, движущимся в обоих направлениях. Автобусы, легковые автомобили и грузовики едва протискивались в узком коридоре, буквально парящем над пропастью. Разъехаться на дороге шириной в пять метров практически невозможно, тем более что один её край регулярно размывался водой и осыпался в ущелье. Несмотря на общепринятое правостороннее движение, для того чтобы два автомобиля здесь могли миновать узкое горлышко, пропускающий вставал у края, а проезжающий притирался вплотную к скале. Преимущество имел тот, кто шёл на подъём. Нередко автомобили срывались вниз, обрывая жизни многих людей: в этой статистике не было раненых, ведь выжить при падении с такой высоты мог бы разве что герой кинофильма. В Коройко и его окрестностях осталось мало семей, из которых эта трасса не вырвала бы мать, брата, дочь или племянника. Теперь же эта дорога служит лишь редким отчаянным автомобилистам и участникам экстремальных велотуров.

Неприступные скалы, украшенные гирляндами густой тропической зелени, опираясь на туман, широким поясом подвисли прямо в небесах. Тонкая канва бежевой дороги едва различимой полосой изгибалась в паутине воздуха. Свежие побеги папоротника, свернувшись в спирали, кивали в такт музыке ветра. Длинные струи водопадов, погладив склоны, разбивались о тракт или падали мимо, создавая причудливые водные арки, растворяющиеся в сырости тумана. Перед моими глазами наяву представали пейзажи из фильмов об инопланетной природе. Умопомрачительные петли закручивались вокруг пиков и хребтов, стремясь как можно ближе прижаться к поверхности гор.

Каждые триста метров на маленьких пятачках вдоль дороги и просто в нишах гор попадались старые проржавевшие кресты – места происходивших здесь автокатастроф. В просветах тумана в узком ущелье можно было разглядеть исковерканные каркасы автобусов и грузовиков, навсегда погребённых среди буйной растительности. Встречались и новые кресты – иностранных туристов, рискнувших спуститься по дороге на велосипедах, но не сумевших разъехаться со встречными транспортными средствами или просто не справившихся с управлением. Смерть не признаёт героев, специалистов своего дела, добрых людей или отъявленных негодяев и, невзирая на всю приписываемую ей поэтичность, забирает всех по-разному, часто банально и несправедливо. Да и о какой честности можно говорить, когда жизнь людей в расцвете сил обрывается, словно липовый листок под дуновением лёгкого летнего ветра?

До конца дороги, казавшейся бесконечной, оставалось не более трёх километров, когда мой велосипед, подскочив на камне, резко свернул вбок и влетел в водосточную канаву. Я кувыркнулся через руль и упал на камни. Придя в себя, я осмотрел тело, ощупал голову и ноги и обнаружил, что безымянный палец на левой руке вылетел из сустава и теперь указывает вверх и в сторону, заняв совершенно противоестественное для себя положение. Через три часа меня доставили в больницу, сделали рентген, установили капельницу и вправили вывихнутый палец. Мне повезло, что велосипед увёл меня вправо, а не к краю пропасти, где высота в полторы сотни метров острым лезвием врезалась в ущелье. На память от Дороги Смерти мне остался не полностью гнущийся палец, а ещё яркие воспоминания об узкой полосе, протянувшейся среди километровых отвесных скал, заросших густыми джунглями, одинаково опасной и притягательной своей головокружительной свободой и близостью к небесам.

Глава 13.4
Титикака. Остров Солнца. В колыбели цивилизации – там, где рождается Инти

Ama llulla, ama suwa, ama qilla!

Не лги, не воруй, не ленись!

Девиз инков

Маленький городок красного кирпича вжался в склоны горы, аккуратно пробуя причалами температуру воды, словно макая ступни в неспокойное озеро. Многоэтажные гостиницы водрузили свои громадные тела на побережье, пытаясь подобраться как можно ближе к кромке воды, но их неповоротливость и размеры всё же позволили вырваться вперёд палаткам с едой, окопавшимся вплотную к песочной полосе Копакабаны. Центральная улица, начинающаяся от главной Площади Второго февраля (Plaza 2 de Febrero), рассекала город до пристани, танцевавшей в такт волнам на водной глади. В её центре Базилика Вирхен де Копакабана (Basilica Virgen de Copacabana) поражала своей белоснежностью и арабским богатством изразцов. Пользуясь доминирующим правом сюзерена, справа и слева к ней приклеились, как рыбья чешуя, многочисленные торговые лавки, сувенирные бутики, кафе и рестораны. Туристы сонно бродили по улице, ожидая лодку до Исла дель Соль (Isla del Sol) или просто пытаясь убить время. Кто-то потягивал утренний кофе, а кто-то, не дождавшись вечера, уже прикладывался к спиртному. Во всём этом царила расслабленная атмосфера. Даже рынок, обычно являющийся ядром жизни городов, подобных этому, был отодвинут на второй план и растекался по узким улицам, находящимся немного в стороне от центра.

Базилика Вирхен, занимающая большое пространство рядом с центральной площадью, по виду совсем не походила на классические христианские церкви и монастыри. Её белые стены уходили вверх на три десятка метров, не размениваясь на витражи или хотя бы на окна-бойницы. Казалось, приглядись чуть внимательнее – и на дальнем плане проступят башни минаретов, а к очередной молитве призовёт тягучий распев муллы. Однако купола храма, убранные разноцветной плиткой, вместо ожидаемого опрокинутого месяца были увенчаны крестами, а над главными воротами была водружена икона. Остальная часть города не вызывает особого интереса, да и весь он, как правило, используется путешественниками лишь как перевалочный пункт при переезде к острову Солнца – колыбели цивилизации инков. В русском языке название народа закрепилось во множественном числе, хотя по значению «инка» – император, глава государства, а все другие люди – его подданные. Поэтому правильно было бы говорить «народ Инка», то есть «народ императора». Но это не единичный случай, когда с течением времени смысл слов менялся до неузнаваемости…

Озеро в этот день не было спокойным, и лодки из города были отменены. Мы переправились на крайний мыс северной части полуострова, откуда отчалили к Острову Солнца на моторке. Мелкие перекаты волн пенились у борта нашей небольшой лодки, секущей растревоженную воду облупившимся от времени носом, запах паров отработанного топлива трепетал в носу, гул мотора аккомпанировал плеску воды. Позолоченные склоны колыхались под порывами ветра, копируя волнение на озере. В белёсой пелене на горизонте, подобно зубьям пилы, торчали заснеженные пики Анд, из воды вздымались пласты вулканической породы, словно поднятые на поверхность, пока подданные Посейдона тренируются перед Олимпийскими играми. Их сочные прожилки, напоминающие коржи сдобного пирога, истекали застывшими разводами лавы. Густые синие воды убегали к чуть видимым далёким берегам.

Титикака – одно из самых больших и высокогорных озёр в мире. История его возникновения до сих пор не ясна. В слоях ила были найдены останки морских рыб и животных, обитавших на Земле миллионы лет назад, также в водах озера водятся рыбы, чьи предки сравнительно недавно приспособились к опреснённой воде. На берегах озера – самая богатая природа на всём плоскогорье Альтиплано. Возможно, причина этого кроется в достаточном количестве пресной воды. В Титикаку впадает множество речек, преимущественно ледникового происхождения, а вытекает из него всего одна – так же, как из Байкала. Основная же потеря воды, заметно превышающая исток через реку Десагуадеро (Rio Desaguadero), происходит от колоссального испарения с поверхности озера.

Орошаемые водами Титикаки поля несколько тысяч лет назад стали прародиной картофеля и кукурузы, без которых сейчас не мыслят свой рацион ни индейцы, ни европейцы. По берегам озера растут высокогорные леса, тянущие свои кроны на узловатых стволах на три десятка метров вверх. На фоне неба чернеют едва заметные нити электрических проводов, перебегающих с острова на остров. Озеро было священным для сотен поколений индейцев, и поныне от взгляда на его безбрежные просторы по венам разливается спокойствие одновременно с трепетом, вселяемым невообразимой мощью спаянных воедино скал и омутов воды.

Говорят, что столица древней доинкской цивилизации Тиуанако (Tiahuanaco), что находится в двадцати километрах от озера, когда-то располагалась на побережье и была портовым городом. Но разве возможно смещение вод на столько километров всего лишь за пятнадцать веков? Или мы ошибаемся в возрасте города? Глядя в бездонную синеву Титикаки, отливающей оловянным блеском, хочется вновь и вновь задавать вопросы, утопающие в тишине. И даже осознание того, что никто не даст ответов на этот исторический монолог, ничуть не смущает. Ведь человеку свойственно задумываться над вопросами происхождения Вселенной, жизни на Земле и существования Бога. Что может быть загадочнее, чем мы сами, состоящие из миллиардов клеток, обновляющихся, взаимодействующих между собой, передвигающихся, дышащих и думающих о самих себе? Может, единственными стоящими вещами, отличающими нас от животных, являются именно критический взгляд, образное мышление и желание самопознания?

Лодка тихо уткнулась в привязанные к пирсу старые растрескавшиеся покрышки, один из трёх членов экипажа выпрыгнул на дощатую пристань, перетянул через швартовы канат и привязал лодку по левому борту с обоих концов. Вереница пассажиров, навьюченных собственными вещами, потянулась к берегу. Не доходя несколько метров до земли, они встречали контролёра, который в обмен на пять боливиано вручал им билеты на южную часть острова. Вверх устремлялись ступени Тропы Инков, окаймлённые небольшим поребриком и желобами для воды. На вершине склона рассыпались десятки неказистых домиков, сложенных из обломков местного камня. Слева, словно праздничные бусы из крупного оникса, спускались к самой кромке воды длинные цепочки простеньких отелей, состоящих из небольших пристроенных друг к другу комнат с минимумом удобств, одна из которых приютила и нас.

Через посёлок пролегала тропа, половину которой составляли ступени из отёсанного камня, а половину – вырубленные в массиве скалы ниши. Тропа постоянно разветвлялась, и её отростки разбегались по склонам к соседним зданиям, но главный стебель выделялся достаточно явно – он непрестанно стремился вверх. Клубок дорог связывал разные концы острова, вплетая в единую сеть культовые сооружения инков и их жилые постройки. Алтари, храмы, петроглифы, стелы, дома объединились горными тропами, давшими начало великому чуду индейцев: практически парящим в воздухе дорогам, которые позволяли самым отдалённым частям огромной империи, растянувшейся к шестнадцатому веку с севера на юг более чем на пять тысяч километров, оставаться одним целым.

Время от времени вдоль каменной ленты нам встречались аймара, возвращающиеся с пастбища со стадом овец или погоняющие ослов и лам, гружённых скошенной травой, урожаем овощей или вязанками дров. За посёлком с обоих концов дороги вверх и вниз по склону широкими дугами расползлись террасы. Тонкие бледно-жёлтые стебли травы торчали из сухой комковатой земли. Не знаю, прошло здесь время урожая или ещё не начиналось. На некоторых дальних уступах пестрели мелкие пятна – коренастые фигуры лежащих боливиек, рядом с которыми скакали по ступеням ягнята, больше заботясь не о еде, а об игре в салки. Тропинка неспешно тянулась вдоль склона, внизу осталась очередная бухта – ими сильно изрезана береговая линия острова – и на пути через перевал перед нами возник каменный домик контроля границы между южной и северной коммунами. Пройти по северной части острова стоило втрое дороже, чем по южной, что могло быть оправдано лишь её значительно большей площадью.

Видя перед собой практически голые земли, с трудом представляешь, как одно из самых многочисленных племён, жившее тысячелетие назад на землях тихоокеанского побережья и Альтиплано, смогло перестроить существовавший веками первобытный порядок, сформировать государственность, основать религию и даже распространить свою культуру на территорию шести существующих ныне государств. Здесь нет ни плодородной почвы, ни мягкого климата, ни удобных путей сообщения. У инков также не могло быть никакой дополнительной рабочей силы или продуктов питания, чтобы вести широкую торговлю. Практически не осталось им и культурной базы от исчезнувших цивилизаций. Но, несмотря на все факторы «против», они всё же создали уникальную государственность со своим социальным укладом, религиозными верованиями, традициями и обычаями, а затем навязали их всему ближайшему окружению. Вопросы «как» могут ещё долго разноситься эхом над озером Титикака, однако дать на них ответ уже более пяти веков некому.

Справа спускалась тропа к деревне. За перевалом начиналась полноценная дорога шириной чуть более двух метров. Она карабкалась на холмы, извивалась среди деревьев, резала крутые склоны. На пути попадались пирамидки, сложенные из установленных друг на друга плоских камней – так путники ещё в древности оставляли по пути своего следования дорожные вехи в знак почтения к предкам. Каждый новый человек строил из камня следующий этаж или начинал новую пирамиду, продолжавшую записи сотен безымянных людей, когда-то ступавших по этому пути. С хребта, по которому шла дорога, были видны оба берега острова, но нельзя было рассмотреть конца тропы, взбирающейся на перевалы и вновь ныряющей за косогоры.

Лишь спустя несколько часов, спустившись в долину, мы оказались у древнего города, оставшегося после инков. Внизу, в лагуне, волны гладили узкую полоску молотого песка, лапы кактусов тянулись к камням древних построек, солнце рассыпало брызги света, щедро одаривая остров предвечерним теплом. Инки верили, что в незапамятные времена где-то на этом острове родилось одно из их главных божеств – Инти. Жаль, что в какой-то момент оно потеряло веру в своих подопечных, и могущественный народ был поглощён завоевателями. Следы создателей города давно уже стёрлись, оставили после себя лишь слой дорожной пыли, а дома, словно изгнав теплившуюся в них прежде жизнь, стали безжизненными статуями, образовав каменный лабиринт сооружений и проходов между ними. Безмерная тишина, будто вечный сон, взяла верх над островом, сковав прошлое базальтовыми плитами, сконцентрировав память в камне, отчего его детали навсегда исчезли. И теперь осталось только обозревать стонущие на ветру осколки, служившие колыбелью великой империи, представлять и дорисовывать в своём воображении, какой она на самом деле была до прихода испанцев…

Глава 13.5
Уюни. Талый снег небесных чертогов

Лишь в одиночестве рождается жажда правды.

Мария Самбрано

Стада лам водили хороводы в небе, резво перепрыгивая барашки облаков. Их пушистые бока отсвечивали золотыми и белоснежными тонами, смешиваясь то с лучами солнца, то с брызгами перьев непроницаемого воздуха. Они кружились в своей весёлой игре, задорно били маленькими мозолистыми копытцами и без перерыва что-то жевали, наслаждаясь общением друг с другом.

Я проснулся от неистовой тряски, сквозь дремоту прорывалось сильное дрожание, будто где-то под автобусным сиденьем гигантский миксер замешивал блинное тесто на Масленицу. Шёл второй час ночи, асфальтированная дорога закончилась, и ближайшие пять часов автобусу предстояло бороздить безбрежную пустоту равнины Альтиплано, расположенной на высоте более трёх с половиной тысяч метров. Через неё едва заметной нитью протянулась грунтовая дорога. За окнами царил мрак, и ни единый огонёк человеческого жилья не дерзал нарушить эту холодную монолитную пустоту. Раз за разом я проваливался в сон и вновь возвращался в реальность, пока окна автобуса, покрытые тонкой коркой льда, не пропустили первые бледно-жёлтые отблески намечающегося рассвета.

В салон ворвался ещё не успевший отогреться в первых лучах ночной воздух. Мы вышли – и тело сразу заколотила мелкая дрожь, а по коже забегали осоловевшие мурашки. По едва различимому покрытию широких улиц города метались песчаные всполохи пыльных бурь, у автобусов, кутаясь в шерстяную одежду и синтепоновые куртки, толпились представители туристических агентств, поджидающие утренних клиентов. Безликие серые и грязно-бежевые здания, обрамляющие стрелы улиц, металлические рифлёные лотки, через час заполнившиеся продавцами сувениров, тёплой одежды и прочих туристических товаров, несуразные памятники, стоящие рядами во главе центральных пешеходных дорожек, – всё это создавало унылый, обречённый образ Уюни. Центральная площадь была облеплена ресторанами, большую часть которых составляли итальянские пиццерии, туристическими агентствами и небольшими магазинами. Напротив угнездился старый железнодорожный вокзал.

Светло-песочные тона города не пропускают в свои безраздельные владения даже толики живых зелёных оттенков. Здесь нет ни намёка на деревья, газоны или кустарник. Словно дух пустыни тщательно охраняет свою крепость от малейшего намёка на возможную жизнь. Люди, движущиеся по улицам, больше напоминают части строений и машин, вынужденные на время отрываться от них, но при любой возможности скрывающиеся обратно в чревах каменных и металлических сооружений, чем что-то свободное и самостоятельное. Здесь не чувствуется жизни, бьющей ключом, здесь всё будто собрано в комок и укрыто плёнкой в надежде спастись, согреться и выжить. И я не могу представить, как здесь рождаются, растут, взрослеют и умирают люди. Всё это будто во сне, в нереальном, выдуманном, грубом мире, наполненном шероховатостью песчаника, солёными брызгами на коррозирующих капотах автомобилей и нещадно обжигающим ультрафиолетом солнца.

Колёса упруго подскакивают на камнях грунтовки, мелкие неровности сглаживаются шинами и подвеской «Land Cruiser», прямая стрела дороги словно выжжена в безбрежной долине, занятой пустыней. На горизонте показываются тёмные полосы, с каждой минутой всё яснее приобретая очертания исковерканного металла. Они растут в размерах, дробятся на сегменты, будто застывшие гусеницы, прикорнувшие на песчаном покрывале иссушенной бухты. Среди безбрежных дюн пролегают тонкие полосы рельс, опирающиеся на полые металлические шпалы. На них громоздятся искорёженные, изуродованные, изъеденные ржой вагоны и локомотивы. Рядом с пересечениями металлических рельсов разбросаны колёсные базы, похожие на гантели для тренировки каменных мышц песчаных големов. Кладбище старой техники, подобное музею стим-панка, протянулось на сотни метров, оставив безмолвные памятники механизмам, которые на протяжении десятилетий верой и правдой служили человеку.

Когда-то они жили своей, исполненной долга и цели жизнью, а затем молча ушли на покой, не добиваясь медалей и почестей. Они не остались в чьих-то сердцах или чьей-то памяти, несмотря на тысячи перевезённых пассажиров и сотни тонн породы. Может быть, это и правильно. Кто из нас вспоминает пригородные электрички, день за днём доставляющие людей в областные центры из городов-сателлитов, или плацкартные полки поездов дальнего следования, несущих нас из северных уголков России в южные, а из западных – в восточные? Мы не знаем, что будет через несколько лет с этими стальными гигантами мощностью в тысячи лошадиных сил, терпеливо и послушно исполняющими возложенную на них функцию. Может, они отправятся на металлолом, чтобы затем перевоплотиться в небоскрёб или вышку линии электропередач, а может, останутся ржаветь стальными каркасами на заброшенной ветке железной дороги, превратившись в памятник человеческому непостоянству и беспечности.

Из стелющегося покрывала нагорья редкими клочьями тянутся к солнцу пучки сухой блёклой травы. Поблизости от посёлков ветер гоняет по долине мелкий мусор; пластиковые пакеты зацепляются за торчащие ёжики сухих кустов, поблёскивая, будто разноцветные фонарики, зелёным, белым, розовым и чёрным. В неглубоких каналах, словно золотоносные жилы, залегли ряды пластиковых бутылок и других отходов. Людям некогда заботиться о природе, особенно такой суровой и недружелюбной к ним. Они пытаются жить и выживать здесь, прилагая как можно меньше усилий.

Я смотрю на горизонт, пытаясь стряхнуть морок, но ничего не меняется. Там, на высоте в несколько сантиметров, словно назло всем законам физики, повисли горные хребты и пики, порхая в плавящемся мареве испарений. У них нет нитей, связывающих части в целое, нет магнитов, нет магии. Эта цепочка тёмных вершин, воспаривших над землёй, напоминает об острове Лапуту сказочной страны Бальнибарби из книги Джонатана Свифта – она приковывает внимание, не позволяя взгляду оторваться от притягательного образа, расцвеченного красками горных пейзажей. Кажется, что солончак покрыт водой и больше походит на озеро, а не на миллиарды тонн соли, ровным слоем покрывшей десять тысяч квадратных метров поверхности земли. Но сезон дождей уже закончился – и это всего лишь мираж, будоражащий наше воображение.

В период осадков несметные поля солончака покрываются тонким слоем воды, превращая и без того фантастический природный пейзаж в сказочный мир небесных чертогов, будто спустившихся ближе к земле. Гладкая поверхность воды отражает пронзительную синь неба и войлок облаков, и в это мгновение верх сливается с низом, так что между ними уже невозможно увидеть границу. Накатывает чувство, что ты паришь в небесах, не чувствуя земного притяжения. Идя по щиколотку в воде, ощущаешь, что ещё немного – и начнёшь двигаться по самой её кромке, чуть касаясь ступнями тёплой и влажной поверхности озера. И кажется, что счастье, которое так хотелось испытать в детстве, стремясь укутаться в мягкую вату небесного руна, сейчас обрушится на тебя лавиной, подбросив ввысь, к серебряной подкове Луны.

Неожиданно растворённый в небе горизонт начал приобретать очертания белоснежного поля, и серая земля, покрывшись слоем серебряных кристаллов, превратилась в безбрежные просторы талого льда. Снежный наст захрустел под шинами автомобиля, на корке отчётливо отпечатались следы протекторов, объединившись с веерами других отпечатков, салютами рассыпанных по гладкой поверхности солончака. С правой стороны показались метровые конусы соляных выработок, около которых ковырялись лопатами рабочие. Между ровными рядами искусственных холмов проезжали грузовики, покрытые толстым слоем соляного инея. Прямоугольники от добычи минерала в толще озера заполнила дождевая вода, сформировав множество мелких бассейнов правильной формы. Через несколько минут белые соляные конусы, словно кучи снега, наваленного после уборки дорожек, остались позади, и автомобиль растворился в безграничном просторе белых кристаллов.

«Land Cruiser» продолжал ехать, но его движение было подобно полёту в космическом пространстве, так как вокруг не было ни единого предмета, относительно которого можно было бы оценить скорость транспортного средства. Лишь неровности соляного поля рябью проносились перед глазами, сливаясь в рифлёную поверхность солончака. Иногда она походила на гигантские пчелиные соты, иногда – на длинные линии, перечёркнутые перпендикулярными штрихами, кое-где приобретала пористую структуру, будто подтаявший под весенним солнцем снег. А в некоторых местах она превращалась в монолитную основу с хаотично раскиданными элементами, образованными выдавленным на поверхность жидким солевым раствором. Эти завораживающие пляски сменяющих друг друга текстур излучали силу и энергию, будто подстраиваясь под беззвучные ритмы, приводящие в трепет невидимые воздушные нити пространства. Но вот танец замедлился, пульсация ослабла, и, в конце концов, кружение кристаллов окончательно замерло.

Мы остановились около небольшого здания посреди белоснежной пустыни. Этот одноэтажный отель целиком состоял из блоков соли, отёсанных наподобие каменных глыб и скреплённых между собой соляным раствором. Внутри помещения находилась мебель, также сделанная из соли: стулья, столы, кровати, стеллажи. Только крыша была сложена из едва оструганных деревянных балок и покрыта пучками соломы, скреплёнными проволокой и нейлоновыми жгутами. Возле торцевой стены возвышался соляной холм диаметром в несколько метров. Его поверхность была усыпана флагами различных стран и организаций, словно здесь произошло покорение снежных вершин вулканов Анд или пиков Гималаев.

Я прошёлся по хрустящему, как сахарный песок, основанию, оставляя на хрустальной поверхности едва заметные следы. Под тонкой нежной коркой блестели капли воды, не успевшие раствориться в ярком голубом небе, кристаллы соли слепили глаза игрой разнообразных оттенков. А вглядевшись в белоснежную поверхность, можно было рассмотреть сотни замков, дворцов и небольших городов, соединённых друг с другом дорогами и мостами, перекинутыми через реки и ущелья. Передо мной представали тысячи нераскрытых миров, ведущих свою жизнь постоянных превращений под действием яркого солнца и кристально-чистого воздуха. Это были миллионы жемчужин и неогранённых алмазов, щедро разбросанных под моими ногами.

Мотор тревожно заурчал, поглощая в своём чреве литры дизельного топлива и выдавая взамен киловатты мощности, позволяющие бешено крутиться четырём восемнадцатидюймовым колёсам. Автомобиль рванулся к краю солончака, пытаясь догнать заходящее за горизонт солнце. Ночь скрыла озеро, и мне стало казаться, будто его и вовсе не было.

Морозный воздух, пожирающий всё тепло, скопившееся в теле за ночь, хлынул в открытую дверь нашей комнаты. Едва различимый свет проявил контуры четырёх кроватей, покрытых несколькими слоями одеял, две из которых занимали моряки-норвежцы в возрасте немного за двадцать, путешествующие вместе с нами. Я вышел во двор, вдохнул ещё неокрепший рассветный воздух и отправился пить горячий травяной чай, от аромата которого щемило сердце и волны тепла мягко текли по телу, неся одновременно бодрость и спокойствие.

Склон вулкана Тунупа (Thunupa) был словно набран из лоскутов каменистой земли и прострочен булыжными стенами около метра высотой, делящими всю поверхность горы на многоугольники причудливых форм. Среди туфовых глыб грациозно прыгали альпаки. На кисточках их ушей развевалась разноцветная бахрома, указывающая – вместо клейма – их принадлежность определённому хозяину и в то же время придающая им нарядный, праздничный вид. Несмотря на крупное, массивное тело, покрытое плотной шерстью, они без видимых усилий скакали по горным склонам, с любопытством вытягивая свои длинные тонкие шеи, но не подпуская к себе случайных прохожих. Около взрослых особей, не отдаляясь более чем на пару метров, бегали детёныши, покрытые нежной шерстью светло-жёлтых оттенков. Их любознательные и вместе с тем осторожные мордочки выглядывали из-за покатых боков самок, жадно рассматривая новые, непонятные образы двуногих в яркой одежде.

Едва видимая тропа, кое-где прерываемая каменными оградами, всё круче и круче забирала вверх по склону, и, наконец, привела нас к небольшой площадке, откуда была видна поверхность оставшегося внизу солончака. Его берега упирались в голубое небо, слегка подёрнутое рельефными телами небольших облаков, поверхность же напоминала молочное озеро, застывшее в замороженных сливках и нежном безе. Насколько хватало взгляда, не было ни единой песчинки, пятнающей белый саван, растянувшийся на десятки километров. И эта слепящая белизна даже сквозь щёлки прикрытых глаз проникала в мысли картинами волшебной горной страны, существующей на самом деле. Обернувшись назад, я увидел огромный кратер вулкана, окрашенный в коричневые и рыжие тона, вершину же его, словно корона, венчали несколько шпилей золотого цвета, отчего гора обретала поистине королевский вид. Тунупа восседала во главе гигантского стола, покрытого ажурной скатертью, сотканной из кристаллов, не сомневаясь в том, что власть здесь сосредоточена в её руках. И хотя вокруг было множество других пиков, расположившихся по остальным сторонам солончака, оспаривать её право никто не собирался.

Автомобиль снова рисует узоры на снежной поверхности озера. Линии чужих протекторов то сливаются с нашими следами, то плавными, едва различимыми дугами отходят вбок. На заднем сидении смеются дети. А их мама рассказывает нам об окрестностях Ла-Паса. Она боливийка, а её муж – японец; уже несколько месяцев он работает в Лихтенштейне. Она же вместе с двумя своими детьми решила на выходные выбраться в Уюни, чтобы на пару дней отвлечься от работы в министерстве культуры. С детьми она общается как на испанском, так и на японском, а иногда и на какой-то необъяснимой смеси из двух языков. На протяжении двух этих дней их весёлый, задорный гвалт не давал нам заскучать. Но вот мы приближаемся к острову Исла де Пескадо (Isla del Pescado), где нам предстоит поменять автомобиль и познакомиться с новыми попутчиками.

Среди кружевного белого покрывала вырастал каменный остров, с каждой минутой приобретая всё новые и новые детали. Становились видны отдельные глыбы, трещины, огромными столпами в несколько раз выше человеческого роста щетинились кактусы. Соль приобрела сероватый оттенок, а ближе к берегу и вовсе стала грязно-бурой от колёс беспрестанно проезжающих джипов, напоминая теперь снег на улицах больших городов в весеннюю распутицу. «Land Crusier» высадил нас у каменных лавок, собранных из множества плоских булыжников и протянувшихся на сотни метров, и столиков из массивных соляных блоков слоистой структуры. Мы попрощались с нашими попутчиками, автомобиль рванул с места и скрылся за ближайшим отрогом каменной скалы. Гигантские кактусы с огромными иглами длиной в человеческий палец, подобно молчаливым охранникам, стояли на страже бескрайних просторов соляного поля. Их сильные, мощные корни пробивали себе путь сквозь твёрдую породу, вбирая капли воды, затаившиеся в глубинных порах скал, давая полым ощетинившимся стволам накапливать живительную влагу.

Всё на этом острове было построено из камня и древесины, добытой из мёртвых кактусов. Этим необычным пористым материалом были декорированы стены и потолки зданий, из него же выточены указательные знаки и информационные таблички. Вместо привычной для нас древесины его использовали в хозяйственных целях как прочный и одновременно лёгкий строительный материал. Едва намеченная дорожка прыгала среди неотёсанных камней, извивалась по краям обрывов, пробивалась через наступающие глыбы и в итоге приводила на высшую точку острова. С неё были хорошо видны снежные поля, изредка прорезаемые мчащимися по твёрдой поверхности солончака джипами. Остров казался безжизненным – да и разве можно выжить в таких экстремальных условиях? – но вдруг на пару секунд мелькнул пушистый хвост шиншиллы и сразу исчез в ближайшей расщелине. Это убедило меня, что жизнь способна бороться, и никакие сложности среды обитания не в состоянии сломить приспосабливающихся ко всему животных.

К берегам острова вновь и вновь причаливали новые машины. Через пару часов нас забрал другой «Land Cruiser», в котором сидели три немки, уже год работающие волонтёрами в Парагвае, и супружеская пара из Бразилии. Мы присоединились к ним по пути к месту нашей ночёвки на противоположном берегу солончака. Яркое солнце обжигало кожу и высушивало сохранившиеся кое-где на поверхности озера небольшие лужицы воды, а мелкие белые кудри облаков вились вдоль горизонта. Через два часа мы подъехали к кромке солончака, покрытой, к нашему большому удивлению, тонким слоем дождевой воды, в зеркале которой отражались синее небо и острый гребень стоящей недалеко скалы. Ветер гонял по поверхности мелкие барашки, а воздух размывал отражение на глади озера, сливая воедино небо и землю. Казалось, что мир обретает форму гигантской баранки, не имеющей ни начала, ни конца. От этого тишина вокруг стала ещё более глубокой и звенящей, и хотелось кричать, срывая голосовые связки, издавать любые звуки, чтобы только остановить это гнетущее молчание, способное свести с ума своей простотой и совершенством.

Грубая, шероховатая поверхность кровати, сделанной из соляных блоков, стены из такого же материала, крупная крошка кристаллов на полу, обтянутый мешковиной потолок и два окна, едва прикрытых бесцветными, выгоревшими занавесками, – вот все особенности нашего небольшого номера в отеле на берегу солончака. В некоторых санаториях проводятся специальные процедуры, имитирующие пребывание в пещерах или соляных камерах, мы же за одну ночь получили здесь весь причитающийся пакет оздоровительных услуг, равнозначный полному курсу лечения. После заката на несколько часов включили свет – и золотые отблески стен ограничили наш маленький мир, скованный со всех сторон сгущающейся темнотой и мелкой бисерной крошкой звезд, щедро высыпанных в пустоту космоса. Её почти не нарушали искусственные боязливые огни десятка домов, притулившихся у подножия горного хребта.

Долины, усеянные пригоршнями камней, сотни расходящихся путей, паутиной оплетающих бескрайние пустыни Альтиплано… Здесь нет дорог – только направления, открывающие сотни возможностей оказаться в другом месте, если ты от чего-то бежишь. Бархат песка кое-где прорван блёклыми пучками травы, острые листья которой вспарывают прозрачный жаркий воздух. Горные гряды, будто покрытые серой шалью, возвышаются над открытыми пространствами, рассечённые едва заметными прожилками ущелий, но настолько мягко, словно это всего лишь небольшие складки на поверхности шерстяного покрывала. Мы движемся – и не важно, вперёд или назад, ведь это определяется всего лишь направлением взгляда. А может, это мир перемещается вокруг нас, а мы замерли на месте? Или это просто плывут облака, нежно поглаживая окружающее пространство своими тенями. Гребни сменяются плато, плато – холмами, за очередным поворотом, сжатым каменными завалами, показываются причудливые очертания камней, как на выставке скульптурных изображений. Среди природных статуй овальными пятнами разлит ярко-зелёный мох. Пустые глазницы глыб с проглядывающим в них голубым небом, будто всеобъемлющее око, следят за непоседливыми людьми, тревожащими вековой покой этих мест. Три вулкана, немного не достигших шеститысячной отметки, сомкнули над долиной свои суровые вершины. Жгучий ветер перегоняет потоки расплавленного воздуха, и непонятно, что обжигает больше – он или ультрафиолет, радушно льющийся на землю с раскалённого небесного цветка.

Чистота и сочность здешних красок пугают своей простотой и притягательностью. Это мёртвая красота. Красота, созданная разрушениями и гибелью: извержениями, эрозией, солнечной активностью и перепадами температур. Но она неумолимо тянет к себе, поглощая внимание, отпечатываясь в самых дальних уголках памяти. Прозрачность воздуха, суровые тона, плавные, выгнутые линии. Смерть не может быть прекрасной. Каждый обрыв жизненной нити – это трагедия, это конец целого мира, исчезновение чьего-то будущего. Ужас прекращения жизни все переживают по-разному: с обречённостью, равнодушием, отрешённостью – но он никогда не проходит бесследно. И пусть рождение и смерть неразрывно связаны, но так сложно принимать это как естественный процесс нашего бытия, так сложно поверить, что всему приходит конец! Смерть не бывает прекрасной. Но сколько красоты в этих мёртвых краях, где сотворённые природой ландшафты будто предназначены только для того, чтобы находиться в своём особом, веками сохраняющемся состоянии, не подающем ни единого намёка на неотъемлемую составляющую природы под названием жизнь…

Среди пустынных пространств, как будто указывая на невозможность прекращения беспорядочного движения, порождающего живые организмы, появляются лагуны. Эти островки водной глади, скованные коркой минеральных солей, противостоят всему миру, пытаясь защитить те крошечные участки земли, где продолжают свой непрерывный цикл рождения, развития и смерти множество моллюсков и ракообразных, колонии которых привлекают на белёсые берега лагун чаек и фламинго. Грациозно, словно цапли, эти птицы переступают по слою минеральной корки тетрабората натрия, а доходя до открытой воды, складывают крылья и погружают в неглубокие места толстые широкие клювы, отыскивая пищу. Так они ходят почти весь день, пытаясь раздобыть себе пропитание до наступления ночных холодов. Десятки фламинго, находясь на стыке столь разных климатических условий и перепада температур, продолжают своё шествие по мелководью озёр, с каждым днём всё больше цепенеющих в тисках минералов, архивирующих поверхность воды в историческую энциклопедию жизни, которая когда-то существовала и вряд ли повторится вновь. Но борьба не утихла – и каждый метр открытой поверхности воды будет очагом сопротивления, пока мёртвая красота не возьмёт своё, превратив этот край в уникальный заповедник неживого мира.

К пяти часам мы приехали к лагуне Колорадо, где нам предстояло заночевать. Это чудесное озеро, обосновавшееся в небольшой выемке на высоте чуть более четырёх тысяч двухсот метров, поразило нас своим розовым цветом, частично отливающим жарко-красными оттенками. В изобилии этих пёстрых красок, окаймлённых тёмно-коричневыми горными хребтами, разгуливало множество фламинго, не обращая внимания на срывающий с земли ветер. Совершенно невообразимые цвета, наверное, способны были свести человека с ума. К закату они запылали ещё сильнее, а затем утонули в упавшей на лагуну темноте.

Ночь ещё и не собиралась таять, когда я, скованный десятиградусным морозом, решил покинуть очередное место нашего ночлега. Время на часах только приближалось к пяти, но в морозной тишине уже слышалось чахлое, но стремительно набирающее обороты урчание мотора. Мы провели ночь в небольшом отеле, расположенном среди полудюжины домов из песчаных блоков. Конечно, об отоплении здесь и не слышали, но в непогоду согревались от тонколистовых стальных переносных печей, похожих на русские буржуйки, в которых жгли непонятно откуда взявшийся картон. От этого стылые стены успевали за ночь схватить изрядную порцию промозглого холода и с лихвой наделяли им своих обитателей. Закинув вещи на крышу, мы забрались в ещё холодный салон автомобиля. Прожекторы глазниц автомобиля врезались в гущу темноты, брызнув жёлтыми тюльпанами света. Колёса, словно буры землекопов, вгрызлись в рыхлую поверхность грунта, и корпус джипа, будто вздрогнув от внезапного пробуждения, кинулся в чёрный истоптанный сумрак, выхватывая из него обрывки едва уловимых деталей пейзажа и грунтовой дороги.

Мы неслись к гейзерам, извергающим в небо клубы перегретого пара с шумом, сопоставимым с городскими теплотрассами. Они орошали пустоту предрассветного воздуха каплями горячей минеральной воды, не успевавшей оседать на поверхность иссушенной жаждой земли и моментально испарявшейся, на самую малость увеличив содержание паров воды в окружающем воздухе. Лоскуты тёмной клубящейся массы плавными движениями вздымались вверх и растворялись в сизой дымке едва посветлевшего воздуха. Но вкрадчивые перекаты горячих волн были неуловимы для глаз и потому бесследно таяли, оставляя в сознании лишь смутные образы причудливых воздушных форм, так необдуманно устремившихся на волю из подземного мира. Бледно-серые тона неба всё сильнее притесняли пространство. Но отступающий сумрак ночи, обнажая скрытые прежде рельефы окружающей природы, никак не хотел поддаться дневному свету. Хилые, слабые линии с трудом пробивали тяжёлый неодолимый морок ночного неба, придавая плоским удалённым предметам упругие объёмные формы.

Диск солнца, бодро встающий с ложа горизонта, лизнул своими первыми лучами мою кожу, когда я стоял рядом с термальным бассейном. Несмотря на жуткий холод и оцепенение от раннего пробуждения, я всё-таки решился погрузить в него своё утомлённое дорогой тело. Прозрачная горячая вода сразу обожгла мои уставшие ноги, заставив сердце, и без того рьяно отбивающее ритм под действием непривычных нагрузок на высоте пять тысяч метров, работать ещё усерднее. Постепенно тело привыкло и полностью доверилось воде, окончательно утратив всякое намерение совершать какие-либо движения. За едва уловимыми клубами тянущегося вверх пара я видел толпы людей в зимних ветронепроницаемых куртках: они подходили к узкому ограждению бассейна, взвешивая свои шансы на принятие водных процедур. Однако подавляющее большинство решалось лишь на погружение ног по щиколотки. Те же, кто посмелее, сбрасывали одежду и с нескрываемым наслаждением оттаивали в тридцативосьмиградусной воде, вырвавшись из долгого ледяного плена.

Через пару часов мы уже стремительно приближались к чилийской границе, отличавшейся от боливийских просторов лишь информационным щитом и небольшим одноэтажным зданием таможни. Здесь мы попрощались с парой из Бразилии, решившей продолжать путь по пустыням Атакамы, а сами направились обратно, и дорога заняла у нас не менее восьми часов. Мелкие деревни в несколько десятков домов, построенных из серых земляных кирпичей, изредка мелькали за окнами автомобиля. Бесплодные земли около деревень, засеянные «золотым зерном инков» – киноа, тонули в рваном горизонте.

Мне сложно понять, как люди, продолжающие жить в таких суровых условиях: без благ цивилизации, разнообразия продуктов питания и хоть каких-нибудь развлечений – могут радоваться жизни и любить свою землю. Наверное, это потому, что у них нет никаких альтернатив и даже мыслей, что бывает по-другому. Они родились здесь, и это место – их дом, каким бы чуждым и непонятным он нам ни казался. Стоит им попасть в большой современный город с шумными улицами, вечным передвижением толп людей и тысячами рекламных надписей, кидающихся в лицо, словно хищные звери, как их охватят страх и паника – и жизнь покажется кошмаром. Так и мы, отравленные прелестями цивилизации и навсегда подсаженные на потребительскую иглу прогресса, столкнувшись с первозданной природой, чувствуем, как что-то скребёт и стонет внутри нас, умоляя вернуться к привычному образу жизни и поскорее заполнить гнетущую тишину гор нагромождением звуков мегаполиса. Наши миры непримиримо разные, каждому уготовано своё место под солнцем и свой жизненный уклад, и удивительно, как мы все помещаемся на одной планете, плывущей в холодной, гнетущей черноте космоса.

Пустынные каменные гряды перерезает небольшая лощина шириной в пару десятков метров, начинённая веером мелких ручейков, искрящихся на солнце. И эта вода рождает вокруг себя жизнь. Мягкий пушок зелёной травы растёт на островках, сочась свежестью. Крошечные птички скачут на мелководье, выискивая съедобные зёрна. Но если взглянуть на несколько метров правее или левее, волшебство обрывается, обращая взор к привычным серо-коричневым пейзажам с острыми каёмками хребтов, которые оживляются лишь рыком и клубами выхлопных газов от мчащихся автомобилей. Ручьи же прокладывают свой путь дальше, пробиваясь между пологими стенами лощины, пока не выбираются в долину, заливая зелёный ковёр растительности, застеливший пространство в сотню метров шириной. По траве неспешно гуляют стада викуний и лам, кое-где перемежаясь с бледно-розовыми фламинго. Жизнь прозрачными потоками льётся по венам ручьёв, принося свежесть, прохладу и избавление от яростной жажды, измучившей землю и животных.

Мы сворачиваем вбок – и зелёная скатерть мгновенно исчезает, оставляя вместо себя потрескавшуюся кожу земной поверхности. Грубые рубцы полосуют поля, оросительные каналы иссушены солнцем, лишь на руинах старых зданий изредка можно приметить силуэты альпак, смотрящих куда-то вдаль, будто в ожидании спасения. Грунтовая дорога становится шире и ровнее. Местами накатанная поверхность напоминает по цвету бетон, иногда попадаются грейдеры, формирующие обочины и проезды. На горизонте появляется посёлок Уюни, издали похожий на разорванное каменное ожерелье, а справа – повисшие в воздухе над солончаком тёмные вершины. Мы подъезжаем к городу, откуда всё началось и где всё закончится. Хотя до Ла-Паса ещё двенадцать часов пути на автобусе.

Спасибо тебе, Салар де Уюни (Salar de Uyuni), за обветренные губы, за тёмную, загорелую кожу, жёсткие, как солома, волосы и пропитанную по́том и солью одежду. За пейзажи, которые до сих пор стоят у меня перед глазами. За обнажённую правду о борьбе природы с вечностью. Спасибо за те воспоминания, которые навсегда связали меня с тобой, и за ту усталость и свежесть в голове, которые пришли благодаря твоей суровой красоте и горному гостеприимству.

Глава 13.6
Потоси. В чертогах ада

Белый человек жаден. В кармане он носит холщовую тряпку, в которую высмаркивает свой нос – как будто боится, что может высморкать и упустить что-то очень ценное.

Сидящий бык, хункпапа

Треугольник горы песочного цвета, будто надгробный камень, установленный у основания города, высился над ближайшими вершинами. Узкие, пожухшие от выхлопных газов улицы расчерчивали ровными линиями городские кварталы колониальной застройки. Толчея людей, пробирающихся по тесным тротуарам и юрко лавирующих между стоящими в глухой пробке автомобилями, тусклые фонари, освещающие проезды, подсветка соборов и муниципальных зданий дарили городу особый колорит. Гирлянда огней венчала горную вершину, словно клин светящихся журавлей, взлетающих ввысь. По пешеходной улице шумными компаниями передвигались, громко смеясь, молодые люди, горящие задором и активностью. Они выплёскивались на центральную площадь, где на скамейках среди пульсирующих разными цветами фонтанов устроились пожилые люди и чистильщики обуви. Город жил своей жизнью, как и миллионы других городов на Земле, и исключение состояло лишь в том, что здесь текла жизнь самого большого из всех высокогорных городов мира.

Утром, позавтракав, мы направились в Каса де Монеда (Casa de Moneda), где находится крупная коллекция монет от колониального периода до современности Боливии, а также инструменты для их изготовления и собрание минералов. Огромный комплекс больше напоминал средневековый замок с обилием внутренних двориков, переходов и тоннелей. Массивные деревянные двери толщиной в ладонь, обитые металлическими полосами и скованные гигантскими заклёпками в форме остроконечных шипов, закрывают вход в первый двор. Я бы не удивился, узнав, что их по сей день можно запирать на мощный дубовый засов с внутренней стороны для защиты во время осады. Патио вымощены крупным камнем, деревянные настилы балконов второго этажа поскрипывают под ногами посетителей. Множество залов заполнены стендами с чеканными монетами, здесь же выставлены на обозрение старинные клише. На первом этаже расположена масса прессов и штамповочных механизмов, позволявших бесперебойно осуществлять работу монетного двора в эпоху пара и электричества. Их многотонные станины выстроились рядами, словно разные периоды сошлись в едином временном пространстве. Затесался среди них и ручной пресс, приводимый в движение двухплечевым рычагом, будто штопор, откупоривающий винную бутылку.

Музеи, как будто машины времени, способны перемещать нас на века и тысячелетия. На молчаливых полках выставлены экземпляры, некогда верой и правдой служившие человеку, а теперь оставшиеся в этом мире с единственной целью – недвижимо лежать в музейных витринах. Здесь собраны вещи, которые не могли одновременно существовать в реальной жизни, и петли веков в залах наслаиваются друг на друга, будто коржи сладкого торта, создавая неповторимую атмосферу магии и волшебства. Это настоящий скачок в прошлое, дающий возможность увидеть, как неандертальцы охотились на мамонтов, а древние цивилизации возводили Семь Чудес Света; Европа погружалась в Смутные Века, а Китай наращивал богатство и могущество; Ислам семимильными шагами покорял мир, а парусные суда выходили из портов, чтобы начать Век Географических Открытий, и электричество с атомной энергией сулили миру комфорт и новые возможности. Сколько всего срослось в этих храмах истории в единое целое! Жаль только, что вещи не говорят и не смогут поведать свою историю. Но мы снова и снова смотрим на эти осколки прошлых времён с восхищением, недовольством, интересом, непониманием, страстью и равнодушием, пытаясь представить, какими они были в настоящей жизни, прежде чем обрели последнее пристанище в музее.

К числу самых интересных экспонатов я отнёс три деревянных механизма, созданных в Испании. Верхняя часть каждого из них едва ли поместилась бы в двухкомнатной хрущёвке советского образца. Четырёхметровый шест, по толщине напоминающий бедро взрослого человека, приводился в движение четырьмя мулами, ходящими по кругу в подземной части сооружения. Их усилие передавалось на четыре вертикальных барабанных колеса высотой в человеческий рост, состоящих из двух дисков. Между собой их соединяли часто расположенные полуметровые стержни, посередине сточенные временем на треть своей толщины. В пространство между стержнями входили зубья других таких же колёс, которые, в свою очередь, приводили в движение механизмы пресса, куда чеканщик закладывал клише и в нужный момент устанавливал заготовку для будущей монеты. Этот механизм считался идеальным для чеканки той эпохи: он позволял изготавливать по четыре экземпляра «звонкого серебра» одновременно. Словно воплощённые зарисовки машин Леонардо да Винчи, эти махины громоздились в тёмном зале, казалось, подпирая своими мощными торсами кровельные балки помещения. Такие механизмы были привезены из Старого Света в Мехико, Куско и ещё ряд городов, однако до нашего времени сохранились только три этих экспоната. Я представил, как много трудов требовала работа чеканщика и сколько опасностей таили действия с гигантскими прессами, но уже на следующий день это стало казаться выгодным и лёгким видом заработка, когда мне выпал случай познакомиться с горным делом.

Тем, кто живёт благополучно, думается, что так и должно быть, что многие живут даже лучше и ты тоже заслуживаешь большего. Конечно, в мире есть голодающие дети Африки, перенаселённые беднейшие районы Бангладеша и Индии, горные хибары и лачуги Крайнего Севера, где нет канализации, горячей воды и электричества. Но всё это так далеко от нас, так неактуально, словно в художественном фильме, где главные герои выживают, а судьба второстепенных персонажей далеко не всегда так благополучна. Мы привыкли считать свою работу ужасной. Нам осточертело сидеть в офисе и мотаться по командировкам, заполнять бумаги и подчиняться чьим-то требованиям, нам кажется, что где-то рядом всё намного лучше – работают мало и без натуги, получая за это уйму денег, и что именно с нами жизнь обошлась несправедливо, не по совести. Но мы сильно ошибаемся, не ведая, какие кошмарные, просто нечеловеческие условия труда существуют в мире и как тяжело бывает людям зарабатывать свой хлеб.

Микроавтобус выбросил нас на краю города, расположенного ближе всего к рудникам, где находился шахтёрский рынок Кальварио (Calvario). Здесь на немногочисленных прилавках и в небольших магазинах можно было найти экипировку и инструмент, мешки с листьями коки, пачки динамита с запалами, канистры 96-процентного спирта объёмом от полулитра до пяти, батареи пластиковых бутылок со сладкой газировкой и папиросы с крепкой махоркой – все незамысловатые вещи, нужные в шахтёрском быту. Мы купили несколько пухлых пакетов коки и двухлитровых бутылок лимонада, чтобы подарить рабочим, а для себя одноразовые медицинские повязки, защищающие от пыли. Наша группа надела резиновые сапоги, костюмы, закрывающие тело от грязи и пыли, также нам выдали каски со светодиодными фонарями и аккумуляторами.

Микроавтобус тоскливо загудел и с надрывом потянул вверх. Исчезли рабочие кварталы, скрылись глиняные стены домов. Осталась лишь дорога, попеременно выстланная асфальтом и брусчаткой, да усеянные мелкой сыпью породы бока шатких склонов, завивающих полотно дороги в кудрявое руно. На одном из склонов показались фанерные домики и бытовки, сложенные из жидкого стального листа, да ещё хлипкие строения из мелкого кирпича, полученного при обжиге смеси земли с соломой. Мы проехали узкоколейку, висевшую на рыхлых подпорных столбах, где опрокинутые тележки ждали своей очереди вновь оказаться в лоне горы. Вытянутые лотки, обрамлённые стёртой древесиной, выпирали консолями над разгрузочной рампой. Часть их была пуста и щеголяла серыми рёбрами брёвен и горловиной, открытой после выгрузки породы. Другие же были наполнены минералами, поэтому жерло, подпёртое досками, сдерживало натиск камней до прихода тоннаров. Пара улиц с понурыми блёкло-рыжими домами тянулась вдоль склона. Мы так и не узнали, были это рабочие бытовки или же место постоянного проживания здешних шахтёров.

На данный момент в горном деле занято около шестнадцати тысяч человек. Разрабатываются более пятисот туннелей, и запаса ископаемых в них хватит ещё как минимум на двести лет, если ручной труд, используемый в шахтах, не сменится на механизированный, но даже в этом случае ещё не менее полувека рудники смогут в изобилии поставлять серебро, цинк, олово, медь и другие природные ресурсы. Шахты были основаны в середине шестнадцатого века – с тех пор здесь процветает добыча серебра, служащего для изготовления обрядовых, религиозных и декоративно-прикладных предметов. В семнадцатом веке месторождение давало половину добычи серебра во всём мире, а город тогда превосходил по размеру Париж и Лондон! На работах в основном использовался труд рабов и индейцев, отбывавших обязательную трудовую повинность – миту. Рабочие зачастую не поднимались на поверхность по полгода: они работали, ночевали и коротали время под огромными пластами горной породы.

«Говорят, что в Потоси в период его расцвета даже лошадиные подковы делались из серебра. Из него же изготовляли церковные алтари и крылья херувимов для крёстных ходов, а в 1658 г. на праздник тела господня с улиц города – начиная от главной и вплоть до церкви францисканцев – сняли булыжник и полностью замостили их брусками чистого серебра. В Потоси серебро возводило дворцы и храмы, монастыри и игорные дома, оно было причиной трагедий и празднеств, из-за него лились кровь и вино, оно разжигало алчность, толкало на мотовство и авантюры. Крест и меч были едины как во времена конкисты, так и в эпоху колониального грабежа. За американским серебром в Потоси устремились капитаны и аскеты, профессиональные наёмники и миссионеры, солдаты и монахи.

Потоси стал главным нервом королевства, как сказал о нём вице-король Уртадо де Мендоса. В начале семнадцатого века в городе уже было тридцать шесть богато украшенных церквей, множество игорных домов и четырнадцать школ танцев. Салоны, театры, подмостки для проведения праздников были украшены роскошными коврами, дорогими драпировками, геральдическими знаками, изделиями из золота и серебра. С балконов домов свешивались разноцветные полосы узорного шёлка, золотой и серебряной парчи. Шелка и полотно привозили из Гранады, Фландрии и Калабрии, шляпы – из Парижа и Лондона, бриллианты – с Цейлона, драгоценные камни – из Индии, жемчуг – из Панамы, чулки – из Неаполя, хрусталь – из Венеции, ковры – из Персии, благовония – из Аравии, фарфор – из Китая. Дамы блистали бриллиантами, рубинами и жемчугами, кавалеры щеголяли в тончайшем расшитом голландском сукне. Бой быков сопровождался игрой в колечко, на почве любви и защиты чести постоянно происходили дуэли вполне в средневековом стиле, мелькали железные шлемы, инкрустированные изумрудами, яркие плюмажи, отделанные золотом сёдла и стремена, толедские клинки, чилийские скакуны в роскошной упряжи», – так описывает город Эдуардо Галеано в своей книге «Вскрытые вены Латинской Америки».

Теперь широкой общественности ничего не известно о Потоси. Когда-то огромный процветающий город перешёл в разряд провинциальных и второстепенных даже в рамках своей страны. Шахты сегодня уже не столь богаты и не приносят таких прибылей, как раньше; гора за несколько столетий стала похожа на термитник, пронзённый тысячами ходов, а её высота уменьшилась на двести метров, просев под тяжестью вершины в оставшиеся от выработок пустоты. Однако работа на рудниках и добыча породы являются градообразующей деятельностью, и многие экономические области жизни города зависят от переработки полезных ископаемых. В наши дни Потоси – один из беднейших городов нищей Боливии. Город, который дал миру больше, чем другие, сам теперь не имеет ничего.

Мы видим перед собой взмыленных «тягачей», толкающих полутора-, а иногда и трёхтонные тележки из шахты на поверхность, жадно глотающих нестерпимо свежий воздух. Эти люди лишь изредка поднимаются наружу, чтобы после короткого отдыха вернуться обратно в недра горы. Они смотрят на нас с неприязнью, и под их недовольными взглядами, дождавшись очередной вынырнувшей на свет вагонетки, мы погружаемся во мрак шахты. Узкая длинная пещера, не более трёх метров в ширину, начинает плавно спускаться вниз, её неровные края с правой стороны опутаны сетью металлических труб. Через триста метров они перетекают в гибкие полиэтиленовые рукава, накачанные сжатым воздухом, с помощью которого отбойные молотки расщепляют породу. Трубы петляют, словно клубок змей, где-то цепляясь за трухлявые подпорки деревянного перекрытия, а где-то опираясь на тонкие ржавые скрутки нитевидной проволоки. Они заплетаются в чёрные косы, украшенные бахромой кристаллизовавшихся на стенках минералов. Из соединений труб сжатого воздуха то и дело вырываются снопы газа, смешивая неустоявшийся кислород с мокрой прогорклой пылью.

Проход с каждым шагом сужался и становился теснее, укреплённые в самом начале каменные своды уступили место нетронутым стенам горной породы. В некоторых частях тоннеля пузатые стенки раздаются вширь: в эти расширения нам периодически приходится возвращаться, заслышав крик «Дорогу!». Потные серые лица шахтёров, покрытые толстой коркой пыли, появляются в мигающих отсветах фонарей, когда жёсткими, яростными толчками они продвигают тележку на поверхность. Их лампы, подобно прожекторам локомотивов, разрезают густой затхлый воздух подземелья, и в лучах света пляшут тучи белёсой взвеси мелких частиц. Рельсы, едва удерживая контакт с соседними колеями, рваными двутаврами исчезают в глубине. Мы спускаемся всё ниже в пугающую бездну, потолок становится таким низким, что идти можно только согнувшись, но даже при этом каска всё равно постоянно ударяется об укреплённые деревянными балками своды. Под ногами в транспортной колее скапливается вода, и всё время ощущается ненасытное чавканье сапог в набухшей каменной жиже. Воздух становится плотнее, свет фонарей ежесекундно выхватывает из пространства узкие желоба, заполненные каменной взвесью.

Всё так же, согнувшись, мы продолжаем двигаться вперёд. Сверху просачивается вода, капая на одежду или в сгустки едкой пыли, скопившиеся вокруг рельсовых путей. Неровные направляющие то и дело норовят сдвинуть состав с основной колеи, уровень наклона жутко скачет, и «тягачи» вагонеток вынуждены тщательно отслеживать свой маршрут – вернуть на нужный путь транспорт, сошедший с рельсов, очень сложно. Если пересекаются пути полной и порожней тележки, последняя обычно с грохотом опрокидывается на обочину, уступая дорогу. Колёса металлической чаши вздымаются в сумраке, разрезая пространство своими толстыми массивными краями, оправдывающими любые грубые ошибки в прокладке путей. Время от времени на дороге можно увидеть ответвления разных гильдий, которые занимаются разработкой рудников. Целыми днями они по пять-шесть человек трудятся в подземельях, извлекая за смену до десяти тонн породы. Ворота, перекрывающие вход на территорию, заварены металлической решёткой, запирающейся на замок, но есть и другие, попроще – из дерева. Стены кое-где украшены вырезанными из цветной бумаги гирляндами, вывешенными в честь уже прошедшего февральского карнавала. И в аду есть место маленьким праздникам. Со сводов свисают кристаллы нитратов и карбонатов, формирующих причудливый ландшафт, похожий на заиндевевшие бусы снежинок в морозное утро.

Потоси – не самый высокогорный город в мире. В Перу, недалеко от границы с Боливией, на высоте 5100 метров располагается посёлок горняков, насчитывающий пятьдесят тысяч жителей, – Ла Ринконада (La Rinconada), где добывают золото. Температура днём здесь едва переваливает за ноль градусов; узкие проулки засыпаны снегом. Он практически отрезан от остального мира. Высота его размещения лишь немного не дотягивает до той, где расположен базовый лагерь альпинистов для подъёма на Эверест. Несмотря на такие тяжёлые условия жизни, город всё время пополняется новыми людьми, которые ищут работу на шахтах. Население города непрерывно растёт. Обывателю система оплаты труда может показаться шокирующей, но большинство горняков соглашаются на неё: отработав на шахте месяц, в течение следующего дня они вправе вывезти породу в своё пользование. Окажется ли она золотоносной, заранее не знает никто. Пока мужчины трудятся в шахтах, их жёны обрабатывают шихту в надежде извлечь хоть несколько крупиц металла, упущенных другими старателями. Электричество в город провели лишь в двадцать первом веке, а водопровода и канализации здесь нет до сих пор. Город погряз в мусоре и нечистотах, а пары ртути от амальгамации за несколько лет разрушают здоровье человека. Но думать обо всём этом людям некогда: на такой высоте трудно даже просто передвигаться, а им приходится здесь работать. Отобранную золотую породу, как и две тысячи лет назад, здесь растворяют в ртути, а потом нагревают, чтобы выделить драгоценный металл. Металлические шарики ртути вследствие этого обнаруживают даже за сотни километров от Ринконады, а ртутные пары поднимаются в воздух, растворяясь в прозрачной синеве разреженных бескислородных просторов.

Практически весь наш груз несёт проводница – коренастая, выносливая дама лет сорока, отдавшая рудникам не менее половины своей жизни. Отойдя на километр от поверхности шахты, мы останавливаемся отдохнуть на одной из стоянок, где пересекаются дороги двух направлений. Проводница, обнажив в улыбке изъеденные чёрным налётом зубы, отдаёт шахтёрам часть припасённой газировки. Мне не удалось понять, по какому принципу она делала свой выбор, но в её взгляде сквозило чувство превосходства над мужчинами, ведь именно от неё зависело, кому достанется «подачка», а кому нет. Рабочие с тёмными от пыли лицами упорно продолжают тянуть двухтонные махины, толкая их преимущественно в гору. Их щёки набиты комьями из листьев коки, сок которой со слюной впитывается в ткани дёсен, избавляя владельцев от чувства голода и усталости. До конца смены ещё пять часов.

Воздух постепенно сгущается, превращаясь в потное, удушливое марево, иссечённое лучами фонарей. Колея рельсов погрязла в склизком месиве мелкой пыли, напитанной водой сернистого цвета. Грязь иногда перемежается с глубокими колодцами, куда шахтёры сбрасывают мусор. Свод тоннеля становился всё ниже, пока окончательно не обрёл очертания полуразрушенного подземелья. Сверху свисали прогнившие надломленные балки, еле-еле поддерживающие каменное основание и преграждающие путь. Над нами нависал слой породы толщиной более трёх сотен метров, постепенно разрушая столетние стропила, подпирающие своды пещеры.

Глаза ежеминутно примечали по сторонам серебряные, золотые и медные пятна застывших минералов. Слева появились двое рабочих – паякос, с усердием вонзающих лопаты в стену и основание пещеры, чтобы наполнить двухцентнерный пластиковый бурдюк. Через десять минут работы один из них дёрнул стропу, и контейнер при помощи электрической лебёдки пополз через узкий лаз на поверхность. Рядом с перевёрнутой тележкой шахтёр вставлял запалы в капсулы динамита, готовясь к подрыву породы. После окончания подготовки он, ни минуты не раздумывая, заткнул себе уши скомканными обрезками полиэтиленовых пакетов из-под коки и нырнул в один из боковых проходов, круто забирающих вверх. Уже на расстоянии послышался глухой удар, после которого в воздухе, и без того насыщенном примесями, взметнулись миллионы новых частиц. Наконец, мы достигли тупиковой ветки, над которой смыкалась шершавыми боками утроба шахты. Рабочие грузили вагонетку, в такт взмахивая лопатами и до верху заполняя чугунное нутро транспорта. Дробильщики, льямперос, измельчали породу отбойными молотками, создавая колоссальный шум. В коридоре едва удавалось разойтись двум людям, а при стоящем на погрузке эшелоне проход дальше и вовсе оказался заблокированным. Мы повернули в обратный путь.

В одном из коридоров мы нырнули в лаз, где возможно было передвигаться разве что на корточках. Метров пятнадцать я полз на четвереньках, опираясь на руку с загипсованным пальцем, а в другой держа при этом фотоаппарат, и всё равно раз за разом «проверял на прочность» надетую каску. Но вот, наконец, ход расширился, и мы оказались в небольшой пещере. В просторной нише сидел местный бог Тео, которому поклонялись шахтёры. Конечно, в этом тёмном душном подземелье, пусть и таком близком к небесам – ведь оно находится на высоте четыре с половиной тысячи метров, не могло бы выжить существо, облачённое в белоснежную тунику и имеющее ангельские крылья. Эти владения безраздельно принадлежали Дьяволу, который за три столетия унёс более восьми миллионов жизней и продолжает из года в год пожинать новые души. Его статуя красноватого цвета восседала во главе импровизированных уступов для своих последователей. Она имела признаки обоих полов, руки были сложены на коленях, голову венчали два рога по двадцать сантиметров, в ногах лежал зародыш ламы, осыпанный мишурой, а чёрная пасть была утыкана сигаретными окурками. Приходя сюда, шахтёры окропляли статую спиртом, поджигали папиросу и давали божку закурить. Отблеск тлеющего кончика сигареты и пустые глазницы Teo разрезали темноту пещеры. В чертогах гор уповать можно только на чудо, везение и покровительство Дьявола, чтобы он смилостивился и прибрал душу индейца как можно позже.

Некоторые рабочие трудятся на шахтах вместе с сыновьями, кто-то после института выходит в ночную смену, чтобы оплатить учёбу, большинство впервые приходят сюда в пятнадцать лет, а к сорока пяти становятся больными стариками, отхаркивающими свои лёгкие. Здесь уже не случается чудес, когда внезапно находят баснословно богатые жилы, а после добычи нескольких тонн породы лаборатория сообщает, насколько она насыщена минералами и сколько, соответственно, можно заплатить за неё шахтёрам. Здесь люди каждый день начинают свой тяжёлый труд, рискуя закончить его, будучи погребёнными под завалами породы или угорев от удушливого горного газа, а если повезёт, то просто на больничной койке. Люди трудятся здесь, отдыхают, справляют праздники и умирают во имя развития цивилизации, во имя жестокого прогресса и обогащения власть имущих, как и многие из нас, как все, кого я знаю…

Глава 13.7
Сукре—Туписа. Дороги Альтиплано

До чего же теперешние молодые люди все странные. Прошлое вы ненавидите, настоящее презираете, а будущее вам безразлично. Вряд ли это приведёт к хорошему концу.

Три товарища. Эрих Мария Ремарк

День хмурился низкими облаками, стекая с гор в долину, как растаявший шоколад с ещё не остывшей свежей выпечки. Низкие домики прижались к неровным склонам, кое-где осыпавшимся буро-коричневыми крошками ржаного хлеба. Ворох улиц цеплялся за горы, словно плющ, упорно заползающий на шершавую, потрескавшуюся от времени стену. Но ближе к центру дома становились больше и добротнее, улицы распрямлялись в проспекты, пыльные обочины расцветали газонами. Наконец, сетка застройки обрела привычный прямоугольный вид, ладно скроенные дома предстали трёх-четырёхэтажными сооружениями, выдержанными в однообразном строгом стиле. Белые стены, минимум деталей и вывесок, узкие тротуары, покрытые плиткой и асфальтом, небольшие балконы, смотрящие на проезжую часть. За массивными дверями и воротами часто скрывались от взглядов случайных прохожих просторные патио с деревьями, фонтанами и скамейками для отдыха, оставаясь в полном распоряжении только тех организаций, которые полностью или частично занимали здание.

Столица Боливии оказалась совсем небольшим провинциальным городом, где из всех правительственных учреждений осталось лишь здание Верховного суда. Другие органы власти давно перебрались в динамичный, быстрорастущий Ла-Пас, там же обосновался и сам Президент со своей резиденцией. Теперь здесь не найти ни одного посольства иностранных государств, почти не осталось головных офисов крупных боливийских компаний, выставочных центров или концертных площадок. В выходные жизнь в городе практически замирает, слегка теплясь лишь у здания центрального рынка, а титул столицы сохраняется за Сукре больше по привычке, а не с какой-то практической целью. Даже построенный десять лет назад двадцатитрёхэтажный небоскрёб, взвившийся над низкими зданиями города, вызвал у местных жителей скорее осуждение, чем радость от приобщения к глобальной экономике. Сукре – тихий, миролюбивый город с большим количеством парков, аллей, скверов. Его не тревожат политические и финансовые проблемы, а любой кризис вместо нервного срыва вызовет у горожанина только печальное покачивание головы, да и то лишь из сочувствия более амбициозному старшему брату, Ла-Пасу.

В старой колониальной застройке города перемешались квадратные здания официальных учреждений, площади, церкви, театры и жилые дома. На улицах мало транспорта, а идущие по тротуарам люди, кажется, никуда не спешат. Когда-то кипевшая жизнь как будто навсегда покинула эти места, улетучившись из города, едва кто-то поднял прозрачный купол, накрывавший улицы. Следы той, прежней жизни отпечатались только в старых вещах и фотографиях, хранящихся в многочисленных музеях. А единственное людное место – центральная площадь – заполнено расслабленными горожанами, созерцающими текущую сквозь них, словно густой кисель, размеренную жизнь.

Дороги снова полосуют сухую землю, будто бичи погонщиков скота – измождённые спины животных. Ущелья рубцами и шрамами разрезают застывшие тела скал. А потоки воды, словно бесцветная кровь, уносят с Альтиплано последние живительные силы, распускаясь в устьях густыми лесами Амазонии. Но в этом нет ни трагедии, ни печали. Суровая жизнь веками была наставником для животных и растений, населяющих этот, на первый взгляд, недружелюбный край. И теперь некоторые виды вообще не могут жить за пределами каменистых высокогорий с недостатком кислорода. Злак киноа не растёт на высоте ниже трёх тысяч метров, а альпаки не спускаются в богатые травой долины, так как их основное питание – сухая высокогорная растительность. Эти горы находятся под властью такой же атмосферы великих тайн мироздания и загадочности природы, как и в Тибете. А от ощущения собственной целостности и гармонии с миром перехватывает дыхание. И пусть звёзды так же непостижимо далеки и выглядят всего лишь мелкими золотыми песчинками в тёмных глубинах Вселенной, но в кристально прозрачном воздухе их в десятки раз больше, чем в средней полосе России, и само небо здесь на четыре тысячи метров ближе, и кажется, отсюда до него проще дотянуться рукой…

Прерии со столовыми горами, изъеденными ветром, словно термитами, высокие кактусы с протянутыми вверх руками-отростками, красная почва, обожжённая солнцем, словно гончарные изделия автоклавом. Именно таким я всю жизнь представлял себе Дикий Запад Америки, таким его показывали в фильмах, снимаемых всего в трёх штатах: Аризона, Техас и Нью-Мексико. И как же часто штампы, навязанные СМИ и общественностью, укореняются в нас настолько глубоко, что, даже узнав правду, нам слишком сложно в неё поверить. Стереотипы живут с нами всё время, а истину мы часто узнаём лишь случайно и стремимся поскорее забыть.

На самом деле пейзажи прерий я смог увидеть в Боливии только рядом с Туписой (Tupiza), куда мы отправились на конную прогулку. Ступенчатые, сточенные эрозией холмы, будто пирамиды, окружали каньоны, тонкие башни огненно-рыжими шпилями взмывали вверх, казалось, едва выдерживая напор воздуха. Под копытами лошадей был окатанный галечник, словно гигантская шрапнель, рассеянная во время давних военных действий. От времени он смешался с землёй и песком и стал похож на клёклое тесто, начинённое изюмом. Думалось, что когда-то здесь бежали потоки воды, миллиметр за миллиметром унося песчаные скалы в реку, пока не образовали огромные лощины, похожие на расходящиеся в стороны ветви исполинских деревьев. Они стачивали породу, подобно реке Колорадо, образовавшей Гранд Каньон, но в какой-то момент вода исчезла отсюда, не успев завершить своё дело, и лишь мелкие ручейки, кое-где сочащиеся из скал, будто помнят, какую грандиозную работу они проделали за тот долгий период времени, когда ещё были полны сил и энергии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.