Татьяна Чекасина
Пружина. Повесть о поздней любви

© Татьяна Чекасина, 1986

© Спорт и Культура, 2023

Об авторе

С тех пор как появилось огромное количество бульварных авторов-женщин, сочиняющих детективы и «женские романы», автор этой книги именует себя «писателем», чтобы и читатель понимал, что речь пойдёт не о коммерческой макулатуре, а об истинном творчестве.

Книги настоящих писателей всегда далеки от развлекательного чтива, они для души, для раздумий, для решения каких-то главных глубоко личных проблем, которые, подчас, не поможет решить ни один близкий друг или подруга, а, тем более, ни один психолог. Это то, с чем человек часто вынужден оставаться наедине. Но именно художественная литература из разряда высокой и помогает в этом нелёгком деле.

Книги Татьяны Чекасиной – это откровенный разговор с читателем, и направлен он на добро для своего собеседника.

Задумал одно, а вышло другое

В человечке что-то сломалось. Тоненькие ножки в шарнирах коленей – пополам, и падает. Прерван путь вагонным столиком, который для него длинная дорога.

…В этот день и Корнев, как заведённый. Бродит улицами. Разогретые дома отдают тепло сугробам, тают корки льда. «Весна», – ликует он.

Бывая в командировках, бывает и в магазинах. В этот день – никаких вещей! И вдруг в витрине «Дорожных товаров» человечек… На – крыльцо, не отводя от него глаз, будто тот убежит. Продавец, открыв коробку, готова испытать. «Ладно и так», – на ходу кладёт в портфель.

В купе он врывается:

– Здравствуйте!

– Корнев? Степан Михайлович? Я – Пётр Иванов!

– Рад…

Наверное, из какой-нибудь делегации. Толпами к Степану едут. Всех не упомнить.

Второго точно видит впервые:

– Дед Гавриил.

Кожаную куртку – на вешалку. Глядя в зеркало, подправляет волосы: он ловкий, а по тону молодого парня – уважаемый. Дед мигом – на другую полку (для наблюдения). И Корнев, оправдывая внимание попутчиков, вынимает из портфеля сувенир…

У вагонного окна летит город…

Пытаются. Молодой нетерпеливо, дед, нащупывая сцепку:

– Наверное, с пружиной беда… Кто умелец-то?

Корнев находит на боку мелкие буковки:

– Комбинат «Заря».

– «Умелец» – целый комбинат! – молодой хохот.

– Детям? – кивает дед Гавриил.

– Так, коллеге… – Не говорит: женщине, которой он старше на двадцать лет.

Проводница входит, берёт билеты. У Гавриила:

– До Увала.

У Петра:

До Елани.

– До Улыма еду, – торопливо Корнев.

– До Улыма, – она всовывает билеты в кармашки клеёнчатой кассы.

Дверь за ней отъезжает и брякает.

– Вы туда с инспекцией? – Пётр Иванов любопытный.

– Да нет, – будто билет не туда.

– У них вторую неделю электроэнергии нет! – парень тараторит неновую для Корнева информацию: – Народ толпами увольняют. Банк кредитов не даёт, директора сняли.

«…новый назначен. И бродит он, ликуя. А будущее непонятное… Вот и талисман… Дед предполагает: «беда с пружиной». Коли с пружиной, – беда.

– А вы откуда знаете?

– Механик от них сбежал к нам. Закроют Улымский леспромхоз! Давно пора!

«Вряд ли. ЛЭП отремонтировали. Банк даёт деньги… Впереди много работы».

– Вы, наверное, туда по вопросу ликвидации?

– Нет. В гости.

Удивление. Не знает о романе Корнева. В Комбинате болтают: чуть не умер… от любви.

…А четыре месяца назад в ноябре он впервые был в Улыме… В гостиничном номере плакала молоденькая женщина: гонение, нападение насильника…

– Кем он у вас?

– Кто?

– Главный механик из Улыма.

– Выше мастера не дали!

– А что так?

– Никто там не умеет работать… Кроме начальника цеха реализации. Молодая, красивая! Цех – одни брёвна на вагонах и в штабелях! Грубые дядьки, а руководит дама! Её бы к нам технологом. Никитина Елизавета Филипповна. Хорошие кадры нужны.

– …а она – хороший? Ну, я имею ввиду, не только красивая…

– Да! Толковая…

Корнев опять берёт человечка, – не оживёт? Нет. Кладёт немного нервно, легонько оттолкнув. У Петра Иванова гримаска: горюет из-за ерунды! Гавриил (деды, как дети) с виду неуклюжими руками пристраивает маленького к окну, будто для того, чтобы он мог общаться с большими.

– Мастерить люблю, – оправдывает своё поведение Корнев.

– Было бы желание…

– Ты прав, дедушка, – холодным тенорком молодой. – Это изделие кто-то сварганил, не имея никакого желания.

– Знамо дело! – кивает Гавриил.

– А желание надо пробудить, открыть родник творческих сил! – Парень под хмельком.

– Как у реки?

– Да, только в человеке!

– У реки родник быват не понять, где. У одной – из горы бьёт, у другой – в сарче-болоте кроется, у третьей – в роще глухой… – Дед глядит на Корнева, которому по нраву его слова.

– Из какой такой рощи, из каких таких дебрей… Скажешь, дед… Надо привлекать к творчеству… Трудно нам, руководителям: инертность! У нас в Елани два-три инициативных работника. Таких, как вы, Степан Михайлович, нет. Но я, увидав вашу работу в Напалкове, беру с вас всю зиму пример…

Из Елани, откуда оратор, помнит не этого Иванова, а их директора-крикуна: «Неужели и тут людей нет? …И тут автоматика?!»

– У предметов – двигатели стандартные, – кивок на игрушку. – А у людей, как у рек, индивидуальные. Прав дед, всякая река по-разному начинается, – выводит не в лад с лекцией о «привлечении к творчеству».

– Людей надо мобилизовывать! И мне удивительны, Степан Михайлович, какие-то древние идеи.

«А я знаю, откуда мой ручей?»

– …вдохновились мы вашими успехами, а в Комбинате тянут: проект не утверждают, заказы не берут. Мы летом монтаж планируем…

Надо было в плацкартный вагон. Там нет руководителей. Дед – непонятно, как тут. Наверное, отец он какого-нибудь… руководителя?

– Говорят, – тихо в гремящем вагоне, – реконструкцию вам по блату… – Лицо потное, с виду пьян, но трезвее не бывает.

– Мы вкалывали. Вот этими руками всё: и брёвна пилить, и детали сваривать, и автоматику отлаживать… – Руки у Корнева не маленькие, но не вполне рабочие: пальцы у ногтей тонкие.

– Вы, Степан Михайлович, – вне критики. Нам бы такого руководителя.

Наконец, молодой говорливый попутчик кладёт на верхнюю полку куртку (цвета какого-то флага), и сам туда.

Дед стерёг, когда угомонится парень…

– Человек-то не волен быват, не знат, чё у его тама, – пальцем – себе в грудь. – Вот я тебе одну побывальщинку… В том годе у нас на Увале мулельщик[1] на снегоборьбе робит: метель, и таки намёты, которы выше кровель. У меня он квартирует. Говорит: утомлён на реке брёвна багром толкать, уеду в город. Но только река открылась, – на крутояр. Манит его к берегу кака-то сила. И – обратно убёг на лесосплав. Задумал одно, а вышло друго. «Тянет вода», – говорит. Находят утопленника, его, моего подворника. В майдане[2] закрутило. Чуял – не сдюжит, а лез, вот и непонятно: волен он был либо нет?

– Хоть выкинь в окно, – кивает Корнев на игрушку.

Деда удивляет реакция, но не дознаётся:

– Маленьку – отвёрточку! У меня – в котомке. В Отрадьеве почту отдают, можно и успеть. Мне возят в ремонт часы с других станций.

– Мудро говоришь, дед.

– К балабольству навычки нетука, – (о молодом технике).

У окон темно, будто они в туннеле.

Дорога (говорят – новая) проведена двадцать лет назад логами, гарями, тайгой. Поезда в двух направлениях, – с юга – на север и с севера – на юг. Железнодорожная ветка одна: Елань, Отрадьево, Увал, Напалково, Улым… Леспромхозы. Управление, главная контора, кратко – Комбинат – в городе.

Начальник довольно молодой. Сегодня с ним такой разговор:

– Были в Улыме? Видели?

– Был-видел. От станции – улица мёртвая. Ветер – в домах. Какой-то парнишка: «Дома будете ломать?» В одной квартире – собака, щенята. «Кормлю. Мамка не велит в дом». Ведёт он меня на другую сторону железной дороги. Там прямые улицы с нормальными домами. И клуб из стекла и бетона (не деревянный!) Добротные коттеджи. Универмаг, гостиница… Но работать там надо во всю силу…

– Вы ведь художник?

– Да. Хотя нет.

– Говорят, болели?

– На лыжах бегаю.

– На охоту?

– Нет, я не люблю убивать.

– Марию Ивановну на ту же должность…

Большой босс, но пренебрёг кое-какой не официальной информацией. С Марией Ивановной такое… Ей не работать руководителем.

– Будете там… с мальчиком собаку кормить…

Выйдя из Комбината, шагает Корнев тротуарами, вдоль которых вода. Хорошо! Но ровно до той минуты, когда упадёт человечек. Будто поставив на его живучесть, как на карту, и уверенность, и радость, проиграл…

И не бегает он на лыжах, а ходит. А с Марией беда… Да и он непутёвый… Шёл, шёл, ноги подогнулись… «Знал, не сдюжит, а лез». Нырнуть бы во мрак летящий мимо, в иной мир, как в реку. Рука вцепляется в вагонную полку. Да, не волен человек.

Залитая светом равнина. Луны вроде нет… Синюха. В окне виден нижний склад. Верхние – в тайге, некоторые в верховьях рек, на которых и работают мулельщики. Нижний (цех реализации) – это, да, брёвна. На вагонах и в штабелях… Тут далеко не так. Кругляк не целиком отправляют вагонами, есть переработка: воронки щеподробилок, фанерный комбинат. Название для деревни (Синюха), но выглядит, как городок. Кинотеатр. Ресторан… Ипподрома не хватает. Улым – халупа с дверью нарастворку для вьюг… В имени – вой метели на северную неделю. А ему – глина для лепки. «Выстрою это же, да ипподром…» «Город мечты» уплывает в темноту.

Дед бодрствует. Выкладывает пакеты. Со дна – мешочек. Звяк железок. Пакеты обратно в котомку. Ха! Ремонтировать думает! Этот дед Гавриил прямо архангел…

– Не даёт спать полуночница[3]? Вот и мне. А ты чего? Я молодым делом был горазд храпака давать.

– Какой я молодой…

– А сколь тебе?

Сказал.

– Немалые годы.

– Ты о квартиранте говорил, о сплавщике леса… Я – тот парень.

– Господь с тобою, он чернявенький, обыковенный, а ты беленькой и вона какой…

– Наверное, и мне дорога не в Улым… В Напалкове живу, туда мне и дорога.

– А пошто билет не туда?

– Со мной бывает. Хочу одно – выходит другое. Молодым вот уехал в тайгу…

– Молодым делом можно и поездить…

– Глупости творим молодым делом. В городе – дом от отца, он в карьере был взрывником… Давно его нет…

– Умер?

– Повторил подвиг Александра Матросова. Мать ждала, болела… В управлении рудника – первая красавица. А я из армии – не домой, – в лётное училище имени Чкалова! Умерла мама. И вот я один, двадцать лет… Танцы, вино…

– Ныне-то женат?

– Да… Второй раз. Но я не об этом … Я тебе, дед, о душе…

Тот кивает, мол, о чём ещё в вагоне с незнакомым…

– Лето на то и лето, чтоб отлететь, а у меня ни дела, ни радости. Однажды на краю…

…Дым. Горит коврик у кровати. Выкидывает во двор, курит на крыльце. Утро. От нового березняка тянет гарью, металлом индустриального города. Рядом завод, куда берут учеником токаря. Но не охота ему станочником, охота лётчиком. В небо не берут.

Каменные Ломки рядом с озером. Собаки лают, шиповник колет руки. У воды – рыбаки. Обегает их кустами, намокнув (роса), а то вытащат. Влезает на мостик, с которого ныряет с детства. Горько думать: не приняли. Лётчик молодой глядит орлом. Документы в его руках… Предел.

«Не надо тебе в небо, – отговаривала мама. – У тебя наследственное». Домик бедный у них, но картин много. И масляными красками, и на бумаге акварельные. Папки с набросками: озеро, скалы, костёр, сосны над котлованом. Луг, опять озеро, огромное, как море. Работы маминого отца, деда Андрея. Да и внука Стёпы в альбомах. На школьных отметки: одни пятёрки. И те, что вне уроков: дом на берегу, катер «Варяг» у деревянного причала, автопортрет в ковбойке…

Уходит твёрдо на дно, но вода катапультирует…

– Однако утопиться хотел, – качает головой дед Гавриил.

– Вот тогда я и умотал на эту новую дорогу…

Мария

Барак, копия казарма. Не дом родной. Электропилой пилить брёвна куда трудней, чем в цехе у станка. Брёвен много. На вагонах и в штабелях…

Сам себя отправил в такой край, куда никто добровольно не едет. Разве что ради денег. Но ради денег он бы никуда. Накануне отбытия в эти края – первая сберкнижка. Друг отца, купив родительский домик (две комнаты с верандой, до трамвая двадцать минут пешком), велит не тратить на ерунду. Одежды на зиму нет, но вкалывать нормально и в казённом ватнике. Одна куртка, кожаная. И теперь иногда надевает за грибами. Для других выходов вот эта, в купе на плечиках.

Октябрь, а в Напалкове морозы: трава на обочинах стекленеет, облака роняют льдистый снег. Ветрюга дует из тундры. К ноябрю – горы. Бараки выглядывают трубами. В тот год зима испытывает нового жителя.

В городе-то площадь с памятником, много кафе, стадионы, танцплощадки, цирк, ипподром… Зачем живёт, зачем ему эта жизнь и как её употребить? Громкие слова выкрикивает радио, но на душе уныло. Одна ценность – работы деда: горка ледяная, ребята катятся на фанерках, деревья в инее, рыбаки над лунками…

В двадцати метрах от барака – станция. Новыми буквами: «Напалково». Шагать некуда. Тут – сарча непроходимая, а там – роща непролазная. Идёт прямо, к конторе. Над крыльцом опять новыми буквами: «Напалковский леспромхоз».

И впереди – Новый год, от которого двадцатилетний Степан добра не ждёт. В бараке творят брагу. Вятский умеет: «Мы – вятский народ – хватский». Его друг Тишина, грамотный, как учитель. Пурга с иголками. Окна в наледи. Браги много.

Тишина из лагеря, учит: война – массовый гипноз. Корнев кивнул эрудированному. Но тот добавляет: герои войны – гипнотики, больные… Удар! Ещё и ещё… Выбегают ребята от него на улицу, он – за ними. Догнав, учит уважать память героев (как Матросов погиб его отец Михаил Иванович Корнев). В пурге теряет их, но нападают, и – провал…

В квартире у Марии Барановой три одинокие молодые дамы и её немолодой жених Никита Дяглов, неприглядный и ревнивый. Она идёт на холод за холодцом. У дома кто-то стонет. Вдвоём с Никитой тащит она Корнева в комнату, да и в судьбу. Врачей – нет. Фельдшер – пьяный. Кладут на диван. Водкой оттирает она обмороженные руки, обмывает раны.

Не успели выпить за уходящий год, за Новый – не пришлось. Девицы уговаривают, но Никита Дяглов уходит:

– Вот и отмечай с ним!

Зелье в Напалкове – дефицит. Мария и её товарки пьют клюквенный морс. Ждут от северного бытия исполнения надежд.

Утром он в непонятной комнате. Тётка немаленькая, с аккуратной головой. Он видит её то и дело в конторе. Но тут – внимательно. На лице нет косметики, а верхние веки, как подкрашены. И оттого глаза глубокие, напоминают ему мамины.

– Как тебя?

– Степаном. Отец в честь Стеньки Разина…

– Стенька! – его немного коробит. – А меня Марьей Ивановной. Кто это тебя отметелил? – Вызнаёт детали: – В барак тебе нет ходу. Убьют. Ты, мил-парень, отсидись у меня в тепле, в сохранности. Этот Вятский в тюрьму глядит. Тихонов – оттуда. Велю твои вещи… – Крутит ручку телефона (рация).

Кто-то мигом приволок его чемодан…

Корнев в кухне – на раскладушке. Мария Ивановна закрывает дверь и уходит в комнату.

– А молва, Марья Ивановна?

– Я – девица. Тридцать лет. Кроме работы, нет любви…

В её удобной квартирке комфортней, чем в бараке. В эти новогодние дни – к ней: то одна, то другая. Толкуют: «На улицу не выйди, убьют!»

Третьего января они – вдвоём к немного хмельному фельдшеру. Он даёт документ о побоях. От него – к милиционеру. В заявлении Марии имена свидетелей того, как она обнаружила Корнева. Милиционер и ему велит написать о том, как на него напали на улице в канун Нового года.

Пятого января – дознание. И конторские работницы, и Никита Дяглов говорят одинаково. В зарешеченном домике пункта милиции Вятский и Тишина кукуют до автозака из Удельска. А они трое идут улицей… Корневу – к Марии (чемодан у неё), да – в барак. Она не довольна Дягловым: водки ему жалко! Он уходит, а они (Степан и Мария) – к ней. Она вдруг: «Не перекусить ли нам?» Он ей благодарен, но напоминает: «Никита Борисович обидится…»

Дяглову тридцать девять, он разведён на большой земле (как тут говорят) с первой женой, которая ему не верна. Он – не только начальник нижнего склада, он – начальник Корнева. И легко приревнует Марию к молодому работяге. Но она храбрая. Во время войны, тогда школьница, работает в колхозе председателем. В городе техникум окончила. Двадцати трёх лет от роду, а руководит цехом на деревообрабатывающем комбинате. В Напалкове во главе лесозаготовки, молодой коммунист для укрепления кадров.

– Благодарен я вам, Мария Ивановна, – берёт чемодан.

– Утром! – команда. – Давай немного выпьем, чтоб избежать тебе беды…

Какая беда? А драка для него может иметь последствия! Но он об этих последствиях, да и о других, не думает. Наутро – на работу. Пилит электропилой брёвна.

Опять – за чемоданом… Мария в этот день – на больничном. Официально – радикулит, а ему: «Ну, ты, Стенька, конь…» Первая девица, ставшая с ним женщиной. Он немного у неё, как доктор, и уходит.

Пятнадцатого января в бараке – комиссия во главе с Марией Ивановной. Его старостой назначает. Он в «Акте проверки» расписывается, куда она пальцем ткнула, а на ухо – шёпот: «Давай ко мне…» Удивлён и не рад. Ну, и что, что до него девица…

Он вкалывает. Деньги платят немалые. Экономно тратит на еду. В родном городе, в микрорайоне Каменные Ломки не только выкупит домик, – отремонтирует! Друг отца напутствовал: «Выкупишь дом, а пока там Юрка» (его сын). Пойдёт на аэродром работать. Хоть кем. Он, вроде, отходит от горя (и мамы нет, и в лётном – облом). Жениться ему рановато. Но к нему с интересом молоденькая красавица, неглупая и правильная, комсомольский секретарь у них на руднике… Детей бы неплохо. Мальчика назовёт, как отца, Михаилом…

Идёт в телогрейке, не подходящей для любовного свидания.

Мария опять: водка, пироги. И откровение: она беременна. В Удельске, решив какие-то дела по работе, была не только у врача, – у следователя. «Какого такого следователя?» Да ведь ребята не в колонии! И оба твердят: драку начал Корнев. Свидетелей полно. А вот свидетелей их коварного нападения на улице нет. «Но ты не думай, мы скажем, как надо. Правда, Дяглов не рвётся, но обещает… А теперь давай думать, как быть с нашими делами».

Тупая ночь с её командами. Мария в койке, как на работе, властная. «Какого я парня отхватила…» Никого не «отхватила», – он возвращается в барак, но и она непротив, мол, толки не нужны. До оформления отношений. Он молод, не опытен, но баба-то деревянная!

В феврале – суд. И фельдшер, и девицы-бухгалтеры, и Никита Дяглов… Они, трое, едут в город не на поезде, а на машине директора. Мария – впереди рядом с водителем, а Корнев – сзади с Дягловым. Тот делает вид: это мотание ради Марии, о которой он, видно, думает, как о будущей жене. Корнева оправдывают, а этим двоим два года за хулиганство.

На обратном пути Никиту – до гостиницы, где и другие инженерно-технические работники (дома с квартирами будут весной). Марию – до её дома. С другого крыльца – директор леспромхоза с женой и детьми. Корнев выходит, но к ней неохота. Едят, выпивают, опять тупая ночь с командами: «А ну-ка убери руки, пока не оторвала!» Он намекает, не надо ли ей в больницу? «Да ты чё! Мне не велят аборт!» «Ты не для меня!» – вот бы нормальный ответ. Но он молодой, глупый, неприкаянный, сирота… Хотя и согласия не выдаёт. Ночью уходит.

Работает старательней. Велит ему Никита Борисович: «Корнев, иди-ка на погрузку вагонов». Вкалывает. На другой день: «Будешь кряжевать…» «А ну, давай на откатку брёвен!» Хотя любая работа тут тяжёлая, а деньги платят неплохие. Одно время так и подменяет на всех операциях. Когда будет начальником, этот опыт немного пригодится. Дяглов доволен: удобный работник, готов заткнуть дыру. Как-то говорит: «Охомутала тебя Мария Ивановна». И другие так глядят.

Не уехать ли в другой леспромхоз? Но робеет, там его ждут Вятский и Тишина, не они, но вроде них. Тут он – старший в бараке. Благодаря Марии. Какое-то время не помнит о ней: вкалывает, никаких женщин… Неплохо деньги копить…

Пятого апреля в конторе – очередь в кассу. Мария, будто к нему. Лицо – не белое. После провала в лётном он немного крутился с одной, от кого-то беременной (такие же пятна). «Давай ко мне», – тихо и – мимо.

Он – к её дому, как волк, которого ждёт капкан.

Мария нервная. На этот раз он уходит не так. Не только от неё, но ещё от кого-то. Через неделю сам идёт.

Регистрация третьего мая. «Женился в мае, – будешь мается, – говорит Евгений Ошурков, с которым они тут дружат. – Девок вон сколь…» Но Корнев не видит никого. Только Мариин живот, набирающий объём. Так дочь Марина уберегла мать от роли матери-одиночки.

В том же мае Мария велит ехать в техникум. И он едет. На заочное отделение. Ему тогда двадцать один год. Зимнюю сессию гуляет в городе с девицами. Мария его мало интересует, ей тридцать один. Ребёнок ему мешает, орёт… Куда удобней, когда в животе… Вторая дочка, Лада…

Вкалывает работягой, корпит над книгами. Сессии сдаёт. Но и гуляет в городе неплохо. Мария находит в сумке презервативы. Врёт он: рекомендация одного – беречь жену. Она верит, так как ездила на аборт в Удельск.

Никита Дяглов так и не женился. Пьёт. На Новый год у него – море водки. Идёт к дому Корневых, брякает в окна. Мария направляет немало энергии на его увольнение. Да, Корнев молод для руководителя, двадцать пять лет, но работу знает, диплом, кандидат в члены КПСС.

Он рядом с ней на кровати. Поезда грохочут, предлагая уехать от Марии. Идут только в двух направлениях: с юга – на север и с севера – на юг.

– Жена руководит заготовкой леса. И я начальник… – Кратко для деда-слушателя.

У Гавриила сомнение: социальный уровень как-то не вяжется с откровенным разговором с ним, неграмотным. Но Корнев не так низко его оценивает: не дед, ангел… Вот и имя: Гавриил. Непонятно, как, но в нём – спасительное. Человечек-то дал дуба! И в планах – трещина.

– Ты говоришь, второй раз женат… А эта первая, котора на лесозаге, чё, умерла?

– Ну, да…

– И народ тебя уважат, – кивает на верхнюю полку, где дрыхнет Еланский техник.

…Директор говорил: «Корневы, не подведите! Корневы, план зависит от вас!» Два главных цеха – оба руководителя – семья. Сбылись планы Марии. Двое детей, у мужа – образование. В Напалкове видные. Но и цехом реализации фактически руководит Мария. Без неё ни одного решения.

– Я этого парня уволю, он ябедает в партком.

– Ты ему работы выгодной…

Делает, как велит. И работник от каторжной работы ничто не ругает, впереди – деньги. И другим видно, как ему нелегко.

– Я кран отремонтирую, у ремонтника аппендицит.

– Иди в контору, пусть другого дают, не вешай на себя!

Мария оказывалась права. Как женщина – никуда. Говорит, – любит… Но только на словах. Да и он её не любит.

А дети радуют… Читает сказки, рисует картинки: Бабу-Ягу, Василису Прекрасную… Пилит кубики, красит их с такой любовью, с какой – заборы в Каменных Ломках, работая до армии маляром в домоуправлении. Он и в Напалкове малюет плакаты. Мария удивляется: «Ленин прямо, как живой…» Да, Ленин, он живее всех живых… Но ещё бы Мария была более живой в койке…

С трудом вырывает командировку для обмена опытом. Коллега опытная. Он ей говорит, мол, его супруга и в темноте одетая. Та хохочет: «Да не иди ты в поводу у этой дуры». «Она не дура, она – командир производства».

Опять в рубахе до пят с длинными рукавами и до горла. Снимать не намерена. Он сдирает это одеяние в круто жёлтых цветочках и глядит ей в лицо так, что она пугается. В этот раз, не как она давненько установила, а как надо ему. Врач Ангелина Светозаровна, жена главного бухгалтера (у него вид букмекера, принимающего ставки на ипподроме) имеет редкую работу сексопатолога. Марии дан ответ: патология – у неё. А он прав.

Сон… Пауки бегают по ногам, по рукам, много их! Ба, связывают гады. Отряхнуть? Но нити крепкие… Мария говорит: «К болезни. Давай на отдых в деревню: река, поля». Там её родня – Барановы. И деревня – Барановка. В более тёплых краях. Летом жарко и не оводно. Много земляники, но кроме неё, – хвалит Мария, – крупляника. Крупней. Барановка на берегу реки, берега – песок. У него в это время тоска, как удавка. Не в омут, так в Барановку…

И там с ним удивительная история…

– Всё шло нормально и на работе, и дома. Но иной раз нападёт уныние, и охота нырнуть в озеро детства.

Поезд отсчитывает кому-то годы, сбивается и – опять.

– И вот едем мы на отдых в деревню… А на обратном пути я другой. И проходят эти одиннадцать лет так, будто я их выкинул.

– Почё выкинул-то? – дед глядит жалобно.

– А так, напрасно жил.

Поздняя любовь

В реке Барановке плещутся дети. Солнце бликами отлетает от них. На другом берегу на колхозной делянке – агрегат, большая лейка. Вроде, рай зелёный, а у него такого же цвета тоска…

Дети:

– Папа, нарисуй!

Бабочки. Крылья яркие. Выдуманы, хотя напоминают реальные.

Старший брат Марии Дмитрий не одобряет её выбор. Не в деревне она, где её уважают. Не за агрономом, вдовцом с двумя детьми. Их, Барановых, в город стандартным кренделем не заманить. Мария предала традицию, муж – не деревенский. Это правда. Его деды – в каменоломнях, бабки шили цветными нитками.

На картинку брат хмыкает:

– Баловство.

– А кто в деревне выжигает? – Корнев с берега принёс деревянный поручень от санок (зимой катание с вылетом на реку), орнамент витиеватый.

– Однорукий.

Барановка – в зелени: плетни, скамейки, дома. Кроме одного, оранжевого. На лавке он, Демьян Петрович. Весёленькими глазками глядит на мир. Руки нет до локтя. А в доме – панно: птицы, ящерицы, гирлянды цветов. Бордовые, лиловые, синие и красные. Зелени никакой.

Корнев выжигал когда-то на уроке труда. Демьян берёт ровную баклушку, укрепляет. Пахнет горелым деревом. Готов рисунок… И Корнев: ветку, листья…

Мария его хватилась. Идти к другим братьям Барановым. Ах, вот он где! При Демьяне – молчком, а на улице:

– Ни коровы, ни поросёнка, в огороде болиголов, а баба копирует его рисунки вышивкой…

– Вот откуда у них драпировки!

И в другие дни он – у Демьяна.

Не все, как Барановы, думают только о выращивании травы и мяса. Некоторым – роспись наличников, которые один на мотоцикле довёз. Демьян опять – цветы, а Корнев – ягоды калины тускло-бордовые. Коллега хвалит. Клиент накидывает (ягоды нравятся). Демьян норовит отдать эти деньги подручному, но тот не берёт: не платит он за радость.

На обратном пути в областном центре, будто с верёвки сорвался, уходит не туда, куда Мария и дети. У него цель – выжигательный аппарат.

В купе открывает коробку…

– Ты чё, – малолеток!? Этот дурацкий аппарат денег стоит!

– Для Марины, для Лады…

– Им – кукол дорогих не хватает!

Верховодит она. Если развод – ползарплаты алименты. Уберегла от верной смерти, от тюрьмы, ведь и он виноват в той драке. Тишине – в ухо залепил. На суде говорил тот, – плохо слышит. У Вятского чуть не вытек глаз.

…Рисует он вначале для выжигания. К древесине – прямо любовь. Для детсада выпиливает из колодин гномов. Их много будет в парках, тогда – невидаль. Первая оценённая работа, хотели оплатить. Да, видно, наследственное (говорила мама). Дед, мамин отец Андрей Прокопьевич и по дереву резал. На комоде – кленовые листья, на буфете – виноград, шишки кедра… А ещё он дрался. Но в микрорайоне Каменные Ломки память о нём не как о драчуне, а как о художнике.

…В квартире визг пилы, полы – в краске.

Как-то Мария громко жалуется на кухне товарке Анфисе Ступаковой:

– Болезнь!

– Для деток-то пусть, – неуверенный ответ…

А ему вкрадчиво:

– Кое-кто не догадывается, а недуг крутит им… Ты бы к врачу в город…

В ответ – ухмылка.

Он не едет отдыхать в Барановку. А вот с дочками то в Москву, то в Ленинград. С Ладой – в Кижи, в Пермь. Музей деревянной скульптуры – и дома скульптОры. И Лада – с деревяшками. Их радость ненужная (мнение Марии). Не дело – лепить птиц, как на уроке труда. Дочь лепит, глядя в энциклопедию, купленную детям их неумным (думает Мария) папашей.

Человечек бьётся деревянной головой. Корнев глядит на него обиженно. В тамбуре дверь открыть и кинуться во мрак…

– Завязал я с этим.

– Давно?

– В том году.

– И чё так?

– Надоело.

– Осмеял тебя кто или сам?

– И сам, и один эрудит…

– Злой ерундит-то?

– Добрый.

У Гавриила в полумраке вагона таинственное лицо:

– Вы меня извиняйте, я копаю ямы под саженцы в лесхозе тридцать пять годков. Какая копань, ежли бы в одном месте!.. А молодым к своедельщине льнул. Из камня выточить, из меди выгнуть. И вот вдругорядь. Добываю резцы. Иные помог сын (он главный на мебельной фабрике). Пенсия – время для этого баловства. Заготовки долго берёг. Беру одну, работаю… Какая яшмина! Не камень, – картина! Беру другую. И опять! Каменья загляденье, и все убил начисто! Руки грубые. Но не в них дело. В голове – отупение. Прогагарил я богом даденное. И вам советую: куда тянет, туда иди. Туда иди, куда зовёт…

Да ведь на этой ветке, которой идут поезда только с юга на север и с севера на юг, не найдётся никого ближе этого деда!

– Тебе отпущено много. Тот, кому много дадено, с причудами… Ты и художник. И работа вона какая! Всё ладом.

Ну, выпрыгнет в Напалкове, а директору в Комбинате скажет, мол, не могу, болен… Не будет в роли того лесосплавщика, который «знал, что не сдюжит, а лез», в итоге гибель в майдане, в омуте. Но туда тянет. И туда зовёт…

– Прав ты, дедушка.

– Вот-вот!

– Елань! – дверь купе отходит на роликах, сонная проводница будит молодого техника на верхней полке.

Он сползает деликатно. Корнев и дед глядят с неловкостью: ведут тайный диалог. Парень этого не видит. Аккуратно кладёт билет в портмоне. На полке рядом с дедом дремлет, сидя, говорить не готов. Уходит, подмигивая: не горюй, мол.

Трогаются. Дед спит, отвернувшись…

От леспромхоза дают другую квартиру. Рядом с главной конторой. Мария бегает глядеть. Одна комната – дочкам, вторая – им, третья – гостиная.

Степан – с одинокой прогулки:

– Дом куплю.

– Какой такой дом?

– От геопартии.

Геологов уже нет, дом пустует.

– Там отопления нет! Надо углем котёл нагревать! Водопровод летний!

– Налажу зимний.

Комнаты – на выбор, огромная кухня. В бывшей конторе геологов у него будет механическая мастерская. И верстак, и токарный станок… Верх утеплит. И это – мастерская. Художественная. Девочкам отдельные комнаты. Они – разные. Марина – аккуратистка, как Мария, а Лада… Бумага, карандаши, пластилин, глина…

В доме на стенах он вешает рисунки деда Андрея Прокопьевича.

Да и внук много рисует. Деревья: карликовые яблоньки, черёмухи, рябины… Лошадку, которая с долгим терпением у склада; берег, реку… И так проходят выходные дни. И на работе: подъёмный кран, небо над ним лёгким облаком, тракторист в кабине, женщина толкает багром бревно, грузчик на вагоне…

Двое молодых людей из столицы оформляют клуб. Обновляют Аллею Славы. Один плотный, голова в кудрях, в пружинках, одет плоховато. Второй, наоборот, тонкий, в шляпе. Сорочки крахмаленые. Манеру одеваться перенимает Корнев. Да и в деле рисования…

Вначале оба – в гостинице, но в любую минуту он идёт к ним. Краски растирает, воду меняет для гуаши. В его доме они – целую неделю. Мария готовит и на них.

– Чё ты заприплясывал?

В ответ молчание.

– Ох, заботушка моя… Зови «учителей» обедать…

Этот, тонкий: Марья Иванна да Марья Иванна. К Степану, вроде, не всерьёз: «Вы – примитивист». В ответ – робкая улыбка, будто влюблён.

– Не оброни ума, Стенька, – ехидничает Мария.

Квартиранты имеют неплохой аппетит. Пироги хвалят, варенье из крупляники… Обещают письма писать. Канули, как в воду. А он благодарен: научили многому… Хотя… «Тебе красками рано», – как-то говорит плотный. Он рисует мощно, второй к нему с уважением. Но Корнев неумело мажет. Одна картина, другая… Дело идёт медленно. Начнёт неплохо, а на каком-нибудь этапе то краски не так лягут, то затрёт какое-нибудь место.

Лада – в мастерских отца. Рисует. Отец глядит на её работы с волнением.

И Марину Мариной, и Ладу Ладой нарекла Мария. Вторую предлагал Александрой (как его мать). Но от Марии аргумент: имя деревенское. В Барановке кликают Шурками. А вот Лада… Песенку кричит радио; в ней это имя. Не имя? Так назван автомобиль. Марию кое-как уламывает отдать младшую в художественное училище. Хотела толкнуть с Мариной в медицинское. Теперь Лада рисует не хуже того, в шляпе.

Однажды у мольберта от непонятного внутреннего волнения водит на бумаге акварельной кистью. И… проступает лицо. Какой-то человек глядит на него внимательно. С тех пор выдумывает. Не знает, кто явится… Одни кого-нибудь напоминают, других никогда до этого не видел. У одной глаза, как у Марии, вернее, как у матери. Работа (говорят о картинах художники) под икону. «Богородица». Бабочки. Но не реальные, а райские. В мифологии: они – души тех, кого нет с нами. Работы – по углам лицом к стене. Иногда повернёт. К доброжелательному зрителю. Они, неграмотные в этом, хвалят «за красоту».

Как-то в Напалкове в командировке директор районного Дома культуры. Ему говорят о Корневе. Идёт на огонёк, горящий в мастерской. Видит работы, – и реакция, как ни у кого. С трудом уговаривает на районную выставку, в том числе «Богородицу», название рекомендует другое: «Мать». «Трудовые парни», один из которых Олег Баскин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

– сплавщик леса;

Вернуться

2

– омут (Русские говоры Среднего Урала).

Вернуться

3

– бессонница (Говоры Среднего Урала).

Вернуться