И. М. Смоктуновский
Сибирский Гамлет

© Смоктуновский И.М., 2022

© Издательство «РАСТР», 2022

* * *

Издательство «РАСТР» выражает искреннюю благодарность Марии Иннокентьевне, дочери И.М. Смоктуновского;

Шахназарову Карену Георгиевичу, генеральному директору ФГУП «Киноконцерн «Мосфильм», и начальнику управления по связям с общественностью Амбарцумян Гаянэ Ромэновне;

Быкановой Татьяне Валерьевне, директору МКУК «Краеведческий музей Шегарского района», Томская область;

Воронцовой Елене Ивановне, методисту школьного музея имени И.М. Смоктуновского, город Красноярск;

Жемчугову Александру мл. за предоставленный материал записи интервью предисловия к диску;

Матюниной Дине Мнировне, генеральному директору агентства «Алгоритм», за помощь в подготовке этого издания.

Сибирский Гамлет

Дорогим красноярским читателям посвящается это издание книги

Мой отец, Иннокентий Михайлович Смоктуновский, сыграл множество ролей в фильмах и спектаклях, отмеченных престижными международными наградами, завоевавших любовь миллионов зрителей и признание самых взыскательных жюри…

Однако он был не только гениальным артистом, но и гениальным человеком. Его жизнь кажется мне своего рода многосерийным фильмом, вобравшим в себя захватывающие эпизоды биографии великого актера великой страны с ее непростой историей, с ее радостями и печалями. Не знаю, стал бы Иннокентий Михайлович Смоктуновский тем, кем стал, если бы родился в другое – спокойное, безмятежное – время, в большом городе, если бы не столкнулся с суровыми испытаниями, из которых он в конце концов практически всегда выходил победителем. Недаром говорят, что сибиряки – народ особый. А папа был самым настоящим, коренным сибиряком – родом из небольшой томской деревеньки с симпатичным названием Татьяновка; так нарекли ее крестьяне-основатели в честь одной из дочерей правившего тогда императора Николая II…

В начале 1930-х годов голод заставил семью Смоктуновичей сняться с насиженных мест и переехать в Красноярск, где жила родная тетя отца, Надежда Петровна. Жить приходилось тяжело, у папы было еще пятеро братьев и сестер. И хотя мой дед Михаил, одаренный незаурядной физической силой, работал грузчиком в красноярском порту, прокормить шестерых детей было сложно, и родители Кеши решили отдать двух старших сыновей бездетной тете, они поселились в Покровке. Иннокентий с братом Аркадием учились в школе № 14. В шестом классе папа начал заниматься в школьном драмкружке, которым руководил актер Синицын. В 14 лет Иннокентий впервые попал в театр – Красноярский драматический им. А. С. Пушкина; много лет спустя он рассказывал о первом увиденном спектакле: «Сейчас уже я понимаю, что это было просто дурно по вкусу, но тогда вышел потрясенный… Должно быть, я был очень добрым зрителем или во мне уже тогда заговорило нутро: попал домой».

Свидетельство о рождении Смоктуновича Иннокентия Михайловича, 1925 г. Оригинал находится в Красноярском краеведческом музее, копия – в музее И.М. Смоктуновского в школе № 14, г. Красноярск

О, редкий снимок! Первая моя фотография. Моя мать – Анна Акимовна. Родные и двоюродные братья и сестры и я – в центре. Предположить, что этому лицу суждено быть Гамлетом и тем более Мышкиным, просто невозможно

Мать Анна Акимовна во дворе дома в Покровке

Братья Иннокентий и Владимир учились в 1-м классе школы № 17 на проспекте Мира, 24

Красноярск, Покровка, школа № 14. Позже здесь учились братья Смоктуновичи

Братья-школьники Иннокентий и Аркадий у дома тетки Н.П. Чернышенко по ул. Ленина, 6, во дворе этого дома был флигель, в котором временно жила семья Смоктуновичей

Очень старый снимок из школы № 14 г. Красноярска. Восьмой класс, 1941 год

Первый снимок на сцене. А.П. Чехов, «Предложение». Драмкружок школы № 14 г. Красноярска

У дома в Покровке Кеша Смоктунович (в центре) с полотенцем на голове и котенком в руках

Кеша Смоктунович (в центре) во дворе дома в Покровке

Иннокентий Смоктуновский со своей тетей Надеждой Петровной Чернышенко и сестрами

На могиле родственников. Троицкое кладбище, Красноярск

…Мирную жизнь прервала война. В 1941 году мой дед Михаил ушел добровольцем на фронт, не дожидаясь, когда его призовут повесткой. Ему не суждено было вернуться домой: он вскоре погиб. Не стало отца, «человека, – по словам Смоктуновского, – добрых шалостей и игры, человека залихватского характера, ухарства и лихачества», двухметрового, рыжеволосого, смешливого гиганта, которого товарищи-грузчики звали Крулем (Королем), – его карточку носил в медальоне Гамлет Смоктуновского в фильме Козинцева («он человек были»).

Иннокентию пришлось взять на себя заботу о семье. Кеша выучился на фельдшера, затем перешел на курсы киномехаников, по окончании которых работал в госпитале при военной части. В начале 1943 года его тоже призвали в армию и направили в Киевское пехотное училище, находившееся в то время в Ачинске. В августе того же года в срочном порядке он был отправлен без присвоения офицерского звания рядовым на фронт, на пополнение стрелковой дивизии.

Папа, совсем еще мальчишка, был определен связным при штабе 212-го гвардейского полка 75-й гвардейской стрелковой дивизии, в составе которой ему предстояло пройти через бой на Курской дуге, принять участие в форсировании Днепра, – сразу угодил в самое пекло. А вскоре и ему довелось участвовать в освобождении и Украины, и Польши. За проявленное мужество, за то, что под огнем противника вброд через Днепр доставлял боевые донесения в штаб 75-й дивизии, был награжден первой медалью «За отвагу». Но эту медаль он получит уже в мирное время, лишь через 49 лет, на сцене МХАТа после спектакля «Кабала святош».

Судьба всегда испытывала его на прочность. В декабре 1943 года под Киевом он был ранен и попал в плен, месяц провел в лагерях для военнопленных в Житомире. Однако 7 января 1944 года ему удалось сбежать по пути из одного концлагеря в другой. Колонну вели через мост, и папа жестом попросил конвоира отпустить его попить воды. Он спустился под мост, и в это время стал спускаться офицер с пистолетом в руке. Когда конвоир ступил на лед и сделал шаг, он поскользнулся и упал. Его пистолет поехал по льду, офицер ползком стал его догонять и прошел ту точку, с которой он увидел бы отца.

Изможденного и умирающего от голода солдата укрыла в своем доме семья украинских крестьян. «Может быть, именно здесь, – напишет позже известный театральный критик Раиса Беньяш, – где с риском для собственной жизни люди вернули жизнь обессилевшему солдату, впервые узнал Смоктуновский реальную цену человечности». После окончания войны Иннокентий Михайлович отыскал своих спасителей и поддерживал с ними контакт до конца своей жизни. Позже папа рассказывал: «Разве я могу забыть семью Шевчуков, которая укрывала меня после побега из плена? Баба Вася давно умерла, а ее дочь Ониська до сих пор живет в Шепетовке, и эти дорогие, душевные люди, буквально спасшие меня, бывают у нас, и мы всегда их радушно принимаем».

Выписки из приказов о награждении И.М. Смоктунович медалями «За отвагу», 1944, 1945 гг.

Окрепнув и снова встав на ноги, Иннокентий вступил в партизанский отряд, который затем объединился с 318-м гвардейским стрелковым полком. С этим полком командир отделения роты автоматчиков, младший сержант Смоктунович (тогда он еще не сменил фамилию на Смоктуновский) принимал участие в освобождении Варшавы, командуя отделением автоматчиков. Будущий актер был повторно представлен к медали «За отвагу» и встретил конец войны в Германии. Потом у него было много гражданских наград самого высокого достоинства, но эти две медали «За отвагу» – он их называл солдатскими – имели для него особую ценность. И он ими гордился особо.

Но Иннокентию потом припомнили этот месяц в плену, а про дерзкий побег и боевые заслуги как бы «забыли»…

…В 1945 году после окончания войны судьба привела молодого фронтовика в Красноярск, будто хотела подтолкнуть парня на дальнейший путь, который ему предназначен. Но, видать, голос ее был слишком тихий, и потому демобилизованный воин направился в лесотехнический институт, а тут судьба будто воспротивилась: оказалось, прием в этот вуз был уже закончен. Но парень особо не расстроился – молодость: не пропаду! Тем более что, перейдя через дорогу, он увидел объявление о приеме в театральную студию. И это мгновение решило все! Через тридцать лет, в зените славы, Смоктуновский скажет: «Было в моей жизни много всякого: и плохого, и прекрасного. Одного только не было и, наверное, никогда не будет – легкости и беззаботности». Правда, там Иннокентий проучился только год, 17 ноября 1945 года был зачислен в театр им. А. С. Пушкина сотрудником вспомогательного отдела. Сделал первые шаги, но потом был вынужден уехать из Красноярска: ему снова начали припоминать факт нахождения в плену и расстрелянных в 1929 году родственников. Смоктуновский был признан «неблагонадежным» и получил запрет на проживание в крупных городах Советского Союза.

Но именно в Красноярске, в краевом драмтеатре им. А. С. Пушкина, произошло рождение знаменитого на весь мир артиста. Заодно Иннокентий Михайлович был вынужден поменять свою родовую фамилию Смоктунович на Смоктуновский – при зачислении в труппу театра дальновидный директор присоветовал парню сделать это: время было суровым, тогда, увы, смотрели не только на партийную принадлежность, но и на национальную.

Приказ о зачислении И.М. Смоктуновского сотрудником театра им. А.С. Пушкина, 1945 год

Приказ по театру им. А.С. Пушкина, 1946 год

Иннокентий Смоктуновский, 1945 год

Несколько лет назад директор красноярского театра Петр Анатольевич Аникин переслал нашей семье в Москву драгоценную реликвию – заверенную копию приказа «о зачислении Смоктуновского И. М. в состав труппы». Так началось восхождение паренька из сибирской деревеньки Татьяновка на театральный Олимп – к всенародному признанию и славе…

Но Красноярский край навсегда так и остался в послужном списке артиста стартовой площадкой или своего рода творческим трамплином.

В Красноярске он не пришелся ко двору. Куда податься? А тут как раз директор Норильского театра набирал актеров-добровольцев в свой «ссыльный» заполярный театр. Получив аванс, Смоктуновский отправился в Норильск.

«Поехал потому, – говорил впоследствии Иннокентий Михайлович, – что дальше него меня, бывшего военнопленного, никуда не могли сослать – разве что на Северный полюс… Вот я и решил затеряться в Норильске, девятом круге сталинского ада, среди ссыльных и лагерей. А потом, мне просто некуда было податься – по положению о паспортном режиме я не имел права жить в тридцати девяти городах. Но и из Норильска меня тоже хотели выставить – непонятно, правда, куда. Так бы и сделали, да отмолил директор театра Дучман – низкий ему за это поклон».

В Норильске работали заключенные актеры театров ГУЛАГа. В это «созвездие» входили будущий народный артист Георгий Жженов, который был на десять лет старше Смоктуновского и отбывал ссылку в Норильске. Бывший фронтовик и будущий почетный гражданин Норильска Всеволод Лукьянов. Артисты из игарской труппы – Елена Юровская и Михаил Шелагин.

«Благодаря им я и стал артистом», – признавался Иннокентий Михайлович.

По словам Иннокентия Михайловича, в добровольной ссылке он подорвал здоровье, из-за цинги потерял в этот период все зубы, зато прошел прекрасную профессиональную школу: «Такое созвездие талантов можно было встретить только в старом Малом театре и во МХАТе».

Жизнь Смоктуновского в Норильске была непростой, денег тоже не хватало, но Георгий Жженов, более практичный по жизни, одолжил молодому актеру деньги, посоветовал купить фотоаппарат и подрабатывать фотографом в детских садиках. Это и спасало.

Норильск стал тяжелой профессиональной школой. «Когда я статистом пришел в театр, первым моим чувством был страх перед публикой. В озноб бросало. И без того тихий голос становится едва слышным. Не знал, куда себя деть, что делать с руками и ногами. Ощущение ужасающее».

Но уже в конце первого норильского сезона молодой артист был отмечен благодарностью с занесением в личное дело и выдачей почетной грамоты «за большую работу по художественному обслуживанию предприятий комбината». За год дебютант сыграл шесть ролей в премьерных спектаклях: «Чужой ребенок» Шкваркина (Костя), «Машенька» Афиногенова (Виктор), «Старые друзья» Малюгина (Семен), «В окнах горит свет» Аграновича (инженер Вилков), «Доходное место» Островского (Мыкин) и «Последние» Горького (Петр). Репертуар не хуже, чем в центральных театрах. За роль Семена в «Старых друзьях» артиста даже отметила местная пресса в газете «За металл».

В Норильске Иннокентий Михайлович сблизился и подружился с Георгием Степановичем Жженовым, познавшем суровость сталинских лагерей, но не ожесточившемся, который нередко помогал папе не только материально, но и наставлял молодого коллегу: «Тебе, Иннокентий, надо стремиться в столицу – там больше театров, а значит, и больше возможностей».

Окончательно простился с театром и Норильском 26-летний Иннокентий весной 1951 года. И в отличие от Георгия Жженова, никогда больше туда не возвращался.

Дальнейшая судьба великого артиста изложена в воспоминаниях и книгах, в том числе и посмертной «Быть!», написанной самим Смоктуновским.

До поступления в знаменитый МХАТ Иннокентий Михайлович служил в нескольких театрах страны. И там ему везло на встречи с хорошими людьми и настоящими профессионалами. Известность пришла к актеру Смоктуновскому в 1957 году с роли князя Мышкина в постановке Георгия Товстоногова в БДТ. Потом был Гамлет в фильме Козинцева (и Ленинская премия) и много других фильмов. Любимыми кроме «Гамлета» он называл «Девять дней одного года», «Берегись автомобиля», «Преступление и наказание», «Степь».

…Впоследствии папа говорил, что Красноярье сыграло в его жизни особую роль, заняло важное место в биографии. Неудивительно, что свое 60-летие отец, уже будучи знаменитым артистом, встретил именно в Красноярске, где был на гастролях с коллективом МХАТ. Кто-то скажет – случайность, кто-то – судьба. Не суть важно, но именно так произошло в 1985 году. А до этого были на юге Красноярского края съемки фильма «Неотправленное письмо» – это таежная драма Михаила Калатозова, в создании которой принимали участие Иннокентий Смоктуновский и Василий Ливанов. Ее героями были члены геологической экспедиции, отправившейся на поиски алмазов на берега Енисея и его притока Уса. Это первый фильм Калатозова, который он снял после знаменитой картины «Летят журавли». Кстати, замечательный оператор Сергей Урусевский, снимавший «Журавлей», тоже был в съемочной группе, которую можно смело назвать звездной командой.

И. Смоктуновский и Г. Ковтун на репетиции в Красноярском драматическом театре имени А.С. Пушкина, 1946 год

Иннокентий Смоктуновский и Георгий Жженов, Норильск, конец 1940-х годов

Здание театра на ул. Горной, где работал Смоктуновский с 1946-го по 1951 год

Со ссыльным артистом Константином Никаноровым в спектакле «Дети Ванюшина», 1947 год

Сауджен из пьесы А. Токаева «Женихи». Норильский Заполярный театр драмы им. Вл. Маяковского, 1949 год

Иннокентий Смоктуновский, 1949 год. В Норильске все его звали Кешей

Иннокентий Смоктуновский, 1959 год

С родственницами на берегу реки Муры

С родственниками в Татьяновке

Гамлет в калошах – так называли земляки Иннокентия Михайловича. Татьяновка, 1985 год

И.М. Смоктуновский среди земляков в доме отдыха «Енисей» во время гастролей театра МХАТ в Красноярске, 1985 год

На открытии мемориальной доски на здании школы № 14, 2007 год

Л.И. Пимашкова, руководитель благотворительного фонда, и В.А. Куркина, директор школы № 14

Андрей Пашнин, заслуженный артист РФ, председатель Красноярского отделения Союза театральных деятелей РФ

На открытии мемориальной доски на здании школы № 14, 2007 год

Театральные рубахи Смоктуновского, подаренные вдовой артиста Суламифь Михайловной

В.Я. Жуковский, заслуженный артист России, Л.И. Пимашкова, руководитель благотворительного фонда, и Е.И. Воронцова, руководитель школьного музея

Светлана Макарова, режиссер фильма «Сибирский Гамлет», передает Марии Иннокентьевне, дочери И.М. Смоктуновского, копию мемориальной доски, установленной в 2007 году на фасаде школы № 14 г. Красноярска, для музея МХТ им. А.П. Чехова, 2015 год

Режиссер фильма «Сибирский Гамлет» Светлана Макарова, ГТРК «Красноярск», во время съемок в музее на родине Смоктуновского в дер. Татьяновка с двоюродным братом артиста Геннадием Николаевым и руководителем музея Н.М. Кинцель

Директор красноярской школы № 14 Г.Ф. Кацунова и А.А. Жемчугов, генеральный директор АНО «Сибирский Гамлет», с проектом скульптурной композиции И.М. Смоктуновскому для школьного двора, 2015 год

Еще один интересный, хотя и вполне житейский, факт о «Неотправленном письме» иногда вспоминал отец… Во время съемок этого фильма Василий Ливанов (тогда еще молодой актер) простудился и сорвал голос, так вот… именно этой травме связок он обязан своей знаменитой хрипотцой. Сам Смоктуновский на тех же съемках получил сотрясение мозга и переохлаждение организма. Как потом шутил иногда папа: «Вот уж, действительно, нам пришлось принести в жертву искусству частицу своего здоровья. Но… ничего не поделаешь. Впрочем, мы с Василием ни о чем не пожалели».

Папа признавался в узком кругу, что на съемках время от времени позволял себе некоторые проказы, о которых потом, правда, не особенно распространялся: все-таки известный артист, а тут такое мальчишество. Так, в фильме «Берегись автомобиля» он, например, снимал госномер с личной «Волги» и прикручивал к очередному похищенному авто. После этого, уже в Красноярске, когда автомобиль Смоктуновского перешел в собственность его брата с такими, как в Москве, номерами 82–15 (но в фильме буквы МОБ прикрывались рукой при установке), пошла байка о выкупе «Волги» артистом у «Мосфильма». Это не опровергалось и в Красноярске. Но о данной «шалости» наша семья узнала тоже недавно, когда Красноярская ГИБДД разрешила восстановить копию госномера в Красноярске – КЯУ 82–15 – для музейного экспоната. К слову, семейный автомобиль приобретался на премию от фильма «Гамлет». Машина эта по-прежнему в Красноярске, но уже у другого хозяина после брата, она в исправном, отличном состоянии, но… с другими номерами. Одно слово – легенда.

Иннокентий Михайлович не был обделен наградами. Но самая большая награда для актера – это всеобщее восхищение его мастерством. В благодарность за этот талант 26 февраля 1994 года малая планета, зарегистрированная под № 4926, получила имя SMOKNUNOVSKIJ в честь Иннокентия Михайловича Смоктуновского.

Кадр из фильма «Берегись автомобиля»

Номерной знак автомобиля ГАЗ-24, переданный брату артиста в 1972 году в музей красноярской школы № 14 им. И.М. Смоктуновского

…Время летит, но с Красноярском наша семья, которая живет в Москве, поддерживает отношения, и мы благодарны сибирякам за все, в том числе и за создание биографического музея в школе № 14, где учился Иннокентий Михайлович. В 2007 году администрация города на Енисее поддержала инициативу по установке мемориальной доски на здании этой школы. По мере возможностей мы передаем документы и некоторые предметы и в школьный музей, и в Красноярский краеведческий.

В 2015 году к 90-летию со дня рождения Смоктуновского, благодаря департаменту культуры администрации города, телекомпания ВГТРК «Красноярск» сняла и выпустила фильм «Сибирский Гамлет», режиссер Светлана Макарова. С большим теплом в тот же год прошел творческий вечер, посвященный И. М. Смоктуновскому…

С огромной, величайшей благодарностью городу Красноярску и его гражданам представляю я книгу, которую вы держите в руках. Спасибо вам, дорогие друзья, всем за память о моем папе.

Мария Иннокентьевна СМОКТУНОВСКАЯ

Иннокентий Смоктуновский с дочерью Марией

Сценарий, написанный судьбой

В восьмидесятые годы ХХ столетия в Красноярск на гастроли приехал Московский художественный театр. Событие это вызвало огромный интерес не только у театралов. Еще бы! Каждая фамилия на афишах и в программках – личность, знаменитый актер, знакомый многим, в основном по кинофильмам. Ажиотаж зрительский просто накрыл город запредельно. Кажется, все до единого были в поисках лишних билетиков. Спектакли шли на сцене Красноярского театра оперы и балета. Там и сцена побольше, чем у коллег, да и зрительный зал вместительнее. И вот тогда, во время гастролей, Иннокентий Михайлович Смоктуновский, как рассказывают, забегал иногда в драмтеатр им. А. С. Пушкина. На часик-полчасика. Вроде недолгие визиты, но о каждом из них долго потом рассказывали, вспоминая при каждом удобном случае. И всегда эти рассказы находили благодарных слушателей. А все потому, что речь шла не просто о популярном артисте, а о всенародно любимом актере.

Иннокентия Михайловича нельзя было не любить, настолько он был талантлив, обаятелен и прост. Прост в самом высоком смысле этого слова. Мне тоже в свое время довелось услышать некоторые воспоминания, когда я, окончив Красноярский институт искусств, поступил на службу в труппу пушкинского театра.

Вот один из эпизодов.

Вахта театра. Открывается дверь и входит Смоктуновский. Вежливо негромко здоровается.

– Вы куда? – без церемоний спрашивает бдительная вахтерша. – К директору?

– Нет-нет, что вы! Я к Пал Давыдычу.

Павел Давыдович – легендарный работник осветительного цеха краевого драмтеатра. В молодые годы Иннокентий Михайлович тоже какое-то время работал осветителем, и как раз с Павлом Давыдовичем.

– Проходите! – милостиво, но со знанием собственной важности разрешила вахта.

И он прошел. Каптерка Пал Давыдовича базировалась в подвале под самой сценой – там, куда редко заглядывает посторонний. Вот там они и закрылись. Выпили, как гласит легенда, бутылочку «Столичной» за встречу, и через час Иннокентий Михайлович исчез, как его и не было.

Афиша МХАТа с автографом И.М. Смоктуновского

Иннокентий Смоктуновский и актеры МХАТа. Красноярск, 1985 год

Е. Евстигнеев и И. Смоктуновский. Гастроли МХАТа в Красноярске, 1985 год

Иннокентий Михайлович Смоктуновский на гастролях в Красноярске, 1985 год

Свидетельство о присвоении имени Smoktunovskij малой планете в честь Иннокентия Михайловича Смоктуновского. 1 июля 1999 года

Все! Никаких пышных встреч, я мол, у вас тут работал, а теперь я же мировая звезда. Встречайте… И близко ничего подобного не было!

Может быть, осталась у него в уголке души некая обида на театр, где он не был оценен по достоинству. Да, не разглядели его, не увидели в нем будущего великого артиста. Так бывает. Но никогда Смоктуновский не жаловался на это. Пресловутую формулу «нет пророка в своем отечестве» никто и тогда не отменял. Да и вряд ли когда-то отменит. Судьба – именно судьба – для каждого пишет свой сценарий. И только он по-настоящему верный. И у каждого человека он особенный, личный, до поры до времени не ведомый никому, пока не становится историей.

Вот и у Смоктуновского все сложилось так, как сложилось. И слава Богу. Может быть, приласкай тогда молодого актера красноярская сцена, и все было бы совсем по-другому. И не состоялись бы те судьбоносные встречи. И не было бы его «Идиота» в БДТ, и Гамлета, и Деточкина. И многого-многого другого… А земля сибирская – люди, атмосфера, город – все, что окружало молодого артиста Смоктуновского, все это его багаж. Все это очень важные грани большого таланта, большого артиста.

Гордимся. Любим. И помним.

Андрей ПАШНИН,

заслуженный артист России,

председатель Красноярского отделения

Союза театральных деятелей РФ

 Быть!

Помню

Вы назвали меня гениальным актером.

Но почему же тогда мне все так трудно?!

(Иннокентий Смоктуновский)

Это было так давно…

Полвека…

Будут речи, их будет много. Будет долгое, но оттого не менее торжественное перечисление достижений наших, наших общих побед. Это естественно. Странно, если б не было этого долгого перечня наших трудов, радостей, завоеваний. Они должны быть – мы знаем, и они есть – мы уверены, и они еще будут – мы надеемся. Уж такими плодоносными, хотя и нелегкими, неспокойными, были эти пятьдесят лет, чтобы не принести нам уверенности в самих себе, в наших стремлениях.

Полвека. Нет, лучше – пятьдесят. Пятидесятилетие. Может быть, как раз специфика работы требовала и учила выявлять полное, отказываясь от полумер. Разница не в словах, для меня здесь суть; моей жизни нет этих пятидесяти, и это они дали моей жизни форму. Не хочу, не могу пребывать в половинчатости. Этому учили меня жизнь, мать, друзья. Это подсказывают дети.

Дочь, маленькая Машка, выспалась днем и долго не могла уснуть поздним темным вечером. Я одел ее, и мы пошли бродить по лесным тропинкам. Задрав мордашку, она пальчиком то там, то сям отмечала только что появившиеся звезды. Я объяснил ей как мог, что это светила, как и наше солнце, только они очень далеко, значительно дальше, чем мы отошли от нашего дома, но до дому тоже далеко, и поэтому надо возвращаться, мама будет недовольна такой долгой прогулкой. Дома я попросил дочь: «Расскажи маме, что мы видели».

– Звезды, – ответила она просто.

Мама спросила:

– Папа тебе не достал звезду?

– Нет.

– Как ты думаешь, папа может достать звезду?

Мордашка была до того серьезной – нельзя было не заметить, что зреет некое мироощущение; и она ответила:

– Да. Палкой только.

Все сполна, и человек рожден, чтоб видеть, пользоваться полнотой окружающего его, и не беда, коли звезды поначалу достают палкой. Ведь надо учиться чем-то тянуться к ним. Я в детстве дотягивался до ранеток и подсолнухов в чужом саду – это моя полнота стремлений, мои возможности тогда…

Мать Анна Акимовна Смоктунович

Отец Михаил Петрович Смоктунович

Оттопыренные уши, веснушки и друг детства (у меня еще рыжий вихор)

Теперь дети иные. И мы не можем не гордиться их поиском полноты и «космически длинных палок». Жизнь, время докажут возможность осуществления самых дерзких мечтаний и близость недосягаемого. Пятьдесят лет заставили нас верить в это. Время, время… Если бы его можно было поворачивать вспять, наверное, мы стали бы все делать так хорошо, уж так славно, что после не оставалось бы ничего другого, как только радоваться и гордиться. И было б тогда все так хорошо, чудно.

Но время – вещь необычайно длинная; и оно почему-то катит только вперед. И уж давно открыта истина, что прошлое по отношению к будущему находится в настоящем, а настоящее к будущему – в прошлом. Не к чему крутить колесо. Мы жили, живем и – самое, пожалуй, главное – будем жить. Если же сейчас нам ведома не одна гордость за содеянное, а вместе с ней не оставляет досада за ошибки прошедшего, то просто мы – наследные обладатели и боли, и радости, и надежд. Наверное, и сейчас мы совершаем какие-то промахи, которые поймем несколько позже, потому что еще не знаем, не выявили и всех своих достоинств.

Время неумолимо. Оно разделяет людей на поколения; но оно же соединяет их.

Странно и, больше того, парадоксально: я, который учился в школе далеко не наилучшим образом, теперь, когда мой сын (в четвертом классе) приносит четверку, совершенно искренне нахожу в себе основания возмущаться и упрекать его. Что это – власть ли родителя, неосознанный ли педагогический ход, проявление вздорного характера или обычная забота старших о младших, вступающих в жизнь? А может, предостережение от тех ошибок, которые не задумываясь делал я и которые теперь наконец стали для меня очевидны? Не попадаю ли я в такое же смешное и беспомощно-невесомое положение, как тот незадачливый папаша из старого рассказа?..

«Отец (упрекая). Когда Авраам Линкольн был в твоем возрасте, он был лучшим учеником в классе.

Сын (не задумываясь). Когда Авраам Линкольн был в твоем возрасте, он был президентом».

Суть стара, но и всегда нова – во времени. Не кроется ли в крошечном рассказе большая глубина, чем просто юмор или чем просто может показаться? Понять одного можно, но и не понять другого нельзя.

Обстоятельства. Люди. Время.

Вот, пожалуй, время – единственный по-настоящему оправдывающий меня фактор. Мы печемся о наших маленьких гражданах, о их судьбах, зная сложность настоящего и готовя их к доброму, но не менее сложному будущему. Годы торопят и повышают требовательность. И все сильнее ощущаешь, как необходимо все более полно выявлять свои, наши желания, способности.

Бионделло. «Укрощение строптивой». Сталинградский театр им. Горького, 1953 год

Конечно, это дерзость, но предположить, что в какой-то мере мы знаем себя, – можно. Если не в полной, то уж, в любом случае, чуть лучше, чем всякий со стороны.

Но и обольщаться, я думаю, тоже не следует: мы о себе знаем немногое. И это прекрасно.

Потому что мы – в стремлении познать себя. В этом стремлении ищем возможностей совершенствоваться. И если говорить об особых приметах или наиболее характерных отличительных чертах наших, то не отметить широты натуры, доходящей до беспечности, доброты, граничащей с расточительностью, просто нельзя. Быть может, это слишком одностороннее суждение. Не знаю наверное, но настаиваю, что ширью доброты мы вправе гордиться; впрочем, так же, как не можем не ратовать за ее разумное проявление…

Все чрезмерное оборачивается едва ли не противоположностью. Мы не всегда владеем своими сдерживающими центрами. Это нередко приводит к разочарованию. К угрызению совести. Или скажем просто: к провалам в реализации наших желаний.

Широта натуры – само по себе понятие, вмещающее многое. А если мы, закусив удила, начинаем демонстрировать это качество, то легко оказываемся в положении жителей потемкинских деревень – фасад красив, но и только. От доброты душевной мы легко жонглируем словами: талантливо, гениально, удивительно, феноменально. Ярлык есть – и ладно! Он избавляет от труда мыслить, анализировать и делать справедливый вывод. Мы добрые, верим на слово. А почуяв некоторые шероховатости, успокаиваем себя: их-де сравняет широта взгляда. Отметив размах в общем, увы, упускаем промахи в частностях. Когда привыкнешь к подобному воззрению, есть риск упустить главное – объективность, правду, – ежели не быть честными служителями, жрецами ее даже в те минуты, когда она не причесана и не так уж красива, как того требуют каноны добропорядочности.

Ни время, прошедшее с момента случившегося, ни наша добрая, светлая память о Евгении Урбанском не должны затмить его – такого, каков он был.

Он завоевал нас обаянием простоты и прямотой суждений. Именно эти его качества не позволяют нам сочинять о нем легенды, приукрашивать действительность. Женя был достаточно достойный человек, чтобы о нем можно и должно было говорить правду, и ничего, кроме правды.

Только тогда мы сможем в полной мере выявить его суть и горечь потери его.

Женька, Женька, ну зачем ты сел в тот автомобиль?..

Я знаю, ты не мог не поехать, ты не любишь передоверять и не знаешь своих пределов. В тебе было чрезмерно много «я сам!», «я сам!». Да, с твоей силищей трудно было понять, что человек не безграничен. Автомобиль лежит на боку, а тебя…

Евгений Урбанский был добр, как хлеб, и прост, как земля.

Вот несколько запомнившихся когда-то прожитых минут.

Вечерами, свободными от дневных лихорадок-съемок, как-то отрешенно припав к гитаре, на каких-то умиротворяющих низких обертонах он приглашал вас в листопад, где некогда было так просто и бездумно, что, вспоминая, вы понимаете всю непоправимость утраты и только можете, как человек, не сумевший уберечь свое счастье, лишь улыбаться невпопад и всем существом своим говорить, что это было так давно, что грустить теперь смешно. И все же вы грустите, неловко улыбаясь, потому что не все в жизни зависит от вас, а быть может, и скорее всего, вы принесли себя в жертву долгу или чему-то еще более значительному, и теперь вам не осталось ничего другого, как только одиноко бродить по воспоминаниям и тихо осыпающемуся саду…

У каждого свой листопад. Если даже все было прекрасно, листопад придет, придет осень с шуршанием пожелтевшей листвы.

Схваченные ветром на лету,
Листья пролетают там и тут.
Это было так давно,
Что грустить теперь смешно.
Ну а если грустно, все равно.

В минуту, когда мы были готовы предаться светлой грусти по дорогим нам людям, оставшимся где-то за хребтом Саянских гор, далеко от нашей таежной съемочной площадки, он, заграбастав ту же самую гитару, как любимую подружку, в свои огромные, но красивые ручищи, вроде бы наказуя нас за минуты слабости и саможаления (здесь он хитрил, ему радостно было узнавать власть своего голоса и умения; да полноте, он больше освобождался сам от грусти и тоски по оставшимся в Москве, хотя всячески старался это скрыть), – он переправлял нас к тому, что уже состоялось наверняка, не только было, но и есть, стало привычкой – доброй привычкой, которой, увы, все так же мало.

Дроля мой, ах, дроля мой,
На сердце уроненный…

Бедная гитара, как он ее терзал! В такие минуты ей многое приходилось претерпеть, пережить. Не они ли – минуты самоотверженной привязанности к человеку – перерождали кусочек дерева в гордую и страстную гитару? Оставаясь гитарой, она, служа Женьке, умудрялась быть и контрабасом, и ударником, банджо, мандолиной, нашей наивной русской балалайкой. Была его верной подружкой и делала для него все, чего бы он ни захотел. Он был порою груб, награждая ее всевозможными надписями и росписями; на гитарной спине – размашисто выцарапанная карта Красноярского края и все меткое, злободневное, что сопровождало и было нашей съемочной жизнью.

Потом она с ним вернулась в Москву и пожертвовала собой, разлетевшись в щепы, когда в минуту обиды, неудовлетворенности собой и окружающими попросилась в руку хозяина, чтоб уберечь его от больших неприятностей.

Она была мудрая, гитара, а он – легко ранимым, обидеть его мог ребенок.

Помню, во время съемок «Неотправленного письма» он вскормил двух соколов, и они, выучившись летать, куда-то исчезали, но всегда возвращались, находили его, доверчиво садились на плечи и голову. Даже когда, отснявшись, он уехал, соколы еще долго прилетали в лагерь, но все наши старания заменить Женю оканчивались неудачей. Им нужен был он. И соколы улетали.

Найдя их на берегу Енисея, он и нарек одного – Еня, другого – Сея. Сочинил о них сказ и под гитару, как под гусли, распевал на былинно-мудрый манер:

На реке на Енисее
Жили-были Еня с Сеей.
Еня жрал все, что попало,
Сее было всего мало…

Я не помню дальше слов, но это был смешной, симпатично-глупый рассказ о ненасытных птичьих утробах, прожорливости, достойной Гаргантюа с Пантагрюэлем, и о том, как в конце концов Еня с Сеей сожрали своего человеческого кормильца, отдав ему, впрочем, должное: недурен оказался на вкус.

Действительно, выходить этот хилый народ – поначалу их было трое (третьего звали Ус, тоже по названию реки, на которой стоял наш лагерь) – было совсем нелегко. Понадобились не только Женина изобретательность, но и сторонние советы многих других, после чего Ус и издох. Я ожидал, что Женя расстроится. Ничуть! Наоборот, с еще большим ожесточением он принялся холить своих соколов. И безжалостно расстреливал мелкую живность вокруг лагеря. Мне было жаль птах, и я сказал:

– Не вижу в этом резона. Чтоб жили одни, ты убиваешь других. Что-то здесь не так.

– Быть может, в этом начало бессмертия… Вороны и соколы живут триста лет и больше. Они пронесут суть моей заботы через века. Посмотри, какие они гордые. Это от сознания долголетия.

– Так вот уж прямо и сознание…

– Ловишь, мерзавец! Не от сознания – так от чувства или от чего-нибудь другого. От инстинкта.

– Есть инстинкт жизни, но не долголетия.

Я посмотрел. Они были еще в той поре, когда недельный цыпленок мог бы преподать им уроки гордости и орлиного достоинства. Были они голые, из них торчали черенки будущих перьев, не то что летать да парить – держаться-то на ногах они не могли, только противно шипели и разевали клюв. В общем, ничего такого, что видел в них он, я не заметил.

– Если это признаки гордыни, я тоже горд. И ты. Пищать мы все великие мастера.

– А что ты думаешь… Быть может, в этом и есть наибольшая мудрость. Человек пищит оттого, что сам способен на большее, а не только оттого, что, видите ли, неудовлетворен имеющимся. Они пищат оттого, что хотят быть соколами. И будут ими – уже оттого, что пищат. Требуют – недовольны худым, голым детством. Они ж вылупились соколами!

Он сделал очень серьезное лицо и пошел нарочито плавно, давая понять, что не может, не должен, черт побери, расплескать, потерять то, что только сейчас посетило его и осенило, открыв в простоте незыблемость. Ему не свойственны были кривляния, так же, кстати, как и камни за пазухой. Уже издалека он крикнул:

– Не путай! Одно дело – ныть, совсем другое – пищать!

Через несколько минут послышались выстрелы вновь испеченного философа, выстраивающего собственное мироздание столь странным путем. Пищать – значит мочь, значит быть.

Я не знаю никого из актеров, кто бы мог стать вровень с ним по силе социальной убежденности, гражданственности.

Его Губанов в «Коммунисте» будет для меня долго служить образцом человеческой страстности, а Астахов в «Чистом небе» – стойкости и веры в доброе.

Он обладал могучим даром убеждать, отдавая первенство не перевоплощению и многоличию, а цельности.

Однажды, в бивуачных условиях съемочной жизни, он спросил меня:

– Ты любишь Маяковского?

Я невразумительно промолвил что-то вроде:

– Не очень…

Он даже не понял:

– Что?..

Я все лежал на своей полке нашего вагона. Он – на своей. А на меня уже накатывалась лавина четких, упругих рифм, мыслей, страстей. Я попробовал приподняться от неожиданности происходящего, а он продолжал в том же тоне, словно читая стихи:

Лежи, невежда,
            Я сначала тебя убью,
А потом ты встанешь
            просветленным,
С чувством стыда за свою
                        темноту…

Ему понадобилось всего два вечера. И сейчас, когда я уже давно «встал», мне понятна природа этой всеобъемлющей любви одного художника к другому. Тогда не было «чтива» как такового – была самоотрешенность. Теперь меня не поражает его великолепное знание Маяковского, потому что близость этих людей очевидна.

И как жаль, что мы в свое время не сберегли одного, а позже – другого! Для меня ясно и еще одно: до тех пор, пока живы все те, кто был хотя бы раз в обществе Урбанского, он будет жить вместе с ними. И не столь уж важно, назовут или не назовут его именем школу в далеком северном городке, где он учился (это, кажется, пока еще обсуждается). Спешить, впрочем, не обязательно. Для меня же она давно названа, дорогая мне Женькина школа. А ему и при жизни было наплевать «на бронзы многопудье и мраморную слизь»… Ты со мной, и ты в моей дороге…

Я попытаюсь поднять тот автомобиль и поведу по пути твоих стремлений. Лишь иногда будет сжиматься сердце от щемящей тоски: место рядом – пусто…

Фильм «Неотправленное письмо» давно отснят и прошел по экранам, завоевав благодарность поклонников и четко определив непримиримость противников. Последних, к сожалению, оказалось значительно больше, чем позволительно ожидать после честно, от сердца выполненного труда. Но это так, и было бы нелепо и пусто, если б было по-другому.

Съемки фильма «Неотправленное письмо» проходили в Красноярском крае. Иннокентий Михайлович явился в дом брата прямо со съемки, в гриме, чем всех напугал. На фото: И. Смоктуновский, В. Ливанов, Т. Самойлова

Истина – трудно, но рождается в споре. Не принявших фильм настолько больше, что не может быть весело, а становится еще более грустно оттого, что такого могло и не быть.

Фильм снимали самобытные, талантливые люди – режиссер Калатозов Михаил Константинович и чудо-оператор Урусевский Сергей Павлович. Люди сильные, волевые, знающие, чего они хотят в творчестве. Оттого, пожалуй, в чем-то жестокие. После успеха фильма «Летят журавли» им нельзя отказать в праве на свое видение в кинематографе, и оно проявлялось в полной мере.

Кадр из фильма «Неотправленное письмо». Как ни странно, я здесь почти без грима

Что привлекает нас сегодня в кино? Лишь одно: изучение человека, его достоинства, гордости, слабости его и недостатков, то есть изучение характера, открывающее причастность времени, народу и поколению.

Здесь все мы, актеры, снимавшиеся в фильме, и авторы этого фильма, были едины. Но вот ведь закавыка: сами-то способы выразить все это, художественные средства для изучения сути, изучения самого человека виделись нам столь разяще противоположно, что мы не могли не спорить; и мы спорили.

Стороны определились. Калатозов, Урусевский и второй режиссер Бела Мироновна Фридман – с одной стороны, Урбанский и я – с другой. Вася Ливанов остался нейтрален – это был его первый фильм, и Васю можно понять.

Таня Самойлова активно в творческом споре не участвовала, а когда приходила на съемки, то сидела где-нибудь в сторонке и тихо наблюдала за нашей перебранкой. Нервы ее были, очевидно, не столь напряжены, как наши (из четырех персонажей фильма только у нее был дублер – местная девушка), и она имела право этого созерцания. Но однажды, в перерыве между дублями, в то время, когда на лес выливали сотни килограммов горючего, а мы, пользуясь минутой, старались доказать правоту своих позиций, она вдруг решила напомнить нам о нашем забытом долге перед режиссером, несколько истерично заявив:

– Как вам (это мне и Урбанскому) не стыдно: вместо благодарности режиссеру за то, что взял нас, выбрал из числа многих и снимает, вы, забыв об этом, несете какую-то околесицу – «все не так, все не то и не туда вообще»!

Мы так и сидели с открытыми ртами, обалдев от сознания той легкости, с которой могли бы решиться все споры и проблемы. Оказалось, нужно быть лишь благодарным – и все остальное плавно уляжется само собой. Мы и не подозревали за Таней столь глубокого знания производства, анализа взаимоотношений людей и столь высоких морально-этических приверженностей и теперь во все глаза смотрели на нее, благодарствуя, что напомнила о нашей черной, нет, я бы даже сказал – наичернейшей (это отчетливо слышалось в несколько повышенном тоне актрисы) неблагодарности. Мы были пристыжены до крайности, рты оставались открыты. Может, мы так и окаменели бы с лицами, полными невысказанной признательности, недоумения, неловкости и стыда, но Женя вдруг закрыл рот и почему-то легко и четко сказал:

– Ага… Понятно!

Загадки зрели одна за другой, в глазах запрыгали черти; я перевел дух и тоже закрыл рот. Мне тоже стало понятно. Но не очень. А если честно, то стало совсем непонятно.

По всему чувствовалось, что продолжение следует, но какое – никто не знал. И оттого лица вытягивались, глаза становились доверчивыми, все смотрели друг на друга и были какими-то благостными. Стало тихо, тепло и уютно, как на вулкане. Режиссер посмотрел на Таню и перевел взгляд себе на ноги.

– Таня, – очень-очень миролюбиво начал Женя; никто не знал за ним столь осторожного голоса, – однажды Константин Сергеевич Станиславский своим ученикам задал этюд: «Горит ваш банк. Действуйте!!!» Кто-то побежал за водой, кто-то стал рвать на себе волосы и заламывать руки, кто-то тащил воображаемую лестницу и по ней судорожно пытался проникнуть сквозь огонь на второй этаж, кто-то падал обугленный, обезумевший от страшной боли и страданий. Все было так, будто горел банк. И лишь один Василий Иванович Качалов, который тоже должен был принимать участие в этюде разбушевавшегося пожара банка, спокойно сидел нога на ногу, переводя взгляд с одного на другого. «Стоп!

Василий Иванович, – окликнул его недовольный Станиславский, – почему вы не участвуете?» – «Я участвую, – невозмутимо ответил Качалов. – Мои деньги в другом банке».

Не знаю, что было там – давно, где проходил тот этюд, но у нас на съемочной площадке поднялся хохот. Смеялись все: было хорошо, просто и свободно.

– Мне кажется, Таня, что твои деньги тоже в другом банке. А наши здесь, в этом. И он горит. Не думаю, чтоб Михаил Константинович и Сергей Палыч столь упрощенно нуждались в сюсюкающей благодарности, в отсутствии которой ты так правильно, а главное – вовремя упрекнула нас… Но каждый день сгорает тридцать-сорок метров, полезных метров нашего банка, и только потому мы забываем сказать режиссеру наше тихое русское «мерси»…

Послышались голоса пиротехников о готовности участка леса к пожару, мы взвалили на себя рюкзаки, под тяжестью которых подкашивались ноги, повязали мокрые полотенца вокруг шей (так легче переносить семидесятиградусную жару в пылающем лесу) и ушли в огонь.

…Семья людей, ваш локоть, ощущение идущего рядом – в лазурь, в гору, по буеракам. Если и оглянусь назад, то лишь затем, чтобы увереннее идти вперед…

Первым со съемок «Неотправленного письма», спеша на гастроли своего театра, уезжал Женя; его герой, по сюжету, умирал раньше других.

Почему-то – или рано смеркалось, или он поздно уезжал – было очень темно. Его бас перекидывался во мраке от одной группы к другой. Становилось грустно и завидно. Грустно оттого, что уезжал он, завидно оттого, что не уезжали мы, каждый из нас.

Он уезжал.

Коллектив провожал своего любимца, своего «акына». Может, поэтому было так памятно темно, двигались, как тени, с какими-то факирскими, загадочными рожами, пиротехники и декораторы, наши добрые друзья и заводилы. Они что-то замышляли. Через малое время Женя вскочил на подножку затарахтевшего грузовика – и темноту разорвало ослепительное созвездие ракет. Не дав догореть одним, темноту неба вспарывали другие. Наверное, было договорено: патронов не жалеть, холостыми не стрелять. Нестройное, но достаточно дружное «ура!», всплески вскинутых рук и – улыбающееся, счастливое, со слезами лицо Женьки. Выхваченный светом ракет, стоявший на подножке, он был какой-то светлой громадой, уходящей в темноту. После фейерверка наступила тьма. Мы стояли притихшие, не двигались, чтобы не натолкнуться друг на друга. Послышалось раздосадованное: «Сейчас, ах ты, надо ж!» – и, извиняясь, одиноко взлетело запоздавшее светило, озарив осиротевшую кучку людей. Грузовика и Женьки не было. Со стороны перевала до нас долетело:

– Спаси-и-ибо!..

И только красный стоп-сигнал доверительно посылал приветы всем вообще и никому в частности.

Уехал. Стали расходиться. Уехал…

К счастью, живем мы не под стеклянным колпаком. Живем в среде таких же, как мы сами. Стараемся воспитать в себе то, что привлекает в других, так же как они, возможно, чем-то пользуются нашим. По тому, что ты вбираешь и вобрал, можно судить, кто был рядом с тобой, кто знаменовал твой мир, с кем ты делил горе и кто тебе поведал о своем счастье, о котором русский человек не кричит – тут он так же целомудрен, как и в беде.

В последний раз мы виделись на «Мосфильме». Он сидел в автобусе. Группа готовилась ехать на натурную съемку. Кого-то ждали, никто не высказывал недовольства – на студиях это стало нормой. Увидев меня, он вышел.

Раньше я довольно часто замечал, что он смотрел на меня как-то изучающе. Сначала это раздражало, коробило, а потом не то я привык, не то он прекратил эти смотрины, а может, смотрел, но не столь явно. И теперь вдруг он опять глубоко и тихо вглядывался в меня. Мы давно не видались, и не хотелось огорчать его замечанием.

– Ты давно в Москве? – спросил он.

– Да вот, поди, уж неделю безвыездно.

– Не даешь о себе знать… Хорош!

– Закрутился… Пока не очень идет, не могу набрести на нужное, в мыслях и заботах уходит все время.

– Походка эта – твоего нового героя, что ли?

– Да… даже не заметил…

– Все прикидываешься! С тобой хочет познакомиться наш актер Закариадзе.

Из машины вышел пожилой, совсем седой мужчина; я не видел фильма «Отец солдата», но слышал о вдохновенной работе Закариадзе и сказал ему об этом.

Женя по-доброму раскатисто засмеялся.

– Я говорил вам, он тюкнутый. Это Закариадзе, да другой. То его брат.

Немного посмеялись неловкости минуты.

– Как твои? Соломка? – сказал он потом.

– Хороши. Филипп очень вытянулся, похож на пшеничный колосок – весь желтый и длинный. Не хочет учиться музыке, никакого уважения ко мне. Машка – прелесть! Глядя на меня, говорит что-то вроде «ге», а что она хочет сказать, не совсем понимаю, думаю – лучшее. Соломка очень не хотела, чтобы я снимался здесь, наверное, устала ждать. Что у вас? Как Дзидра? Кого ждете?

– Я парня, а Дзидра – она говорит, что ей все равно, лишь бы все прошло благополучно.

По-прежнему он смотрел в упор.

– Ты извини меня, дорогой, но если будет мальчишка, он будет Кешкой. Девчонку жена назовет.

Помню: в висках застучало до испарины.

– Ох ты!.. Спасибо, я рад…

– Ты тут ни при чем! Это мы в честь папы римского Иннокентия.

– Будет тебе!..

Договорились о встрече. Я пошел, оглянулся – он так же тихо смотрел на меня. Я приветно махнул рукой. Никакого впечатления. Словно не ему. Долгий, глубокий, ничего не высказывающий, какой-то замкнутый взгляд, как бы не на меня.

Я развернулся совсем и спросил глазами:

«Что-нибудь случилось?»

И только на это опять молчаливое:

– Нет-нет, ничего, все в порядке. Будь здоров.

Я ушел к себе в группу «Берегись автомобиля». «Берегись автомобиля», «Берегись автомобиля» – почему именно такое название: «Берегись автомобиля»?

Теперь я часто думаю, почему он молчал. Почему он так смотрел? Это не было предчувствием, нет. Последнее время он был недоволен собой, своими работами, какой-то он был тихий…

Я не вижу лица. Передо мной тщательно причесанный, но все же взъерошенный затылок мальчика. Неестественно красные оттопыренные уши. Ловлю себя на неуместной мысли: где-то я уже видел такие вот уши вразлет. Кажется, сама природа позаботилась, чтобы они улавливали и задерживали в мире звуков самые прекрасные, повелевая его еще пухлым ручонкам заставить этот зал насторожиться, замереть и уйти в сказку, когда-то созданную Бахом.

Это идет экзамен в музыкальной школе.

Вот здесь же, несколько впереди, – преподаватель класса Лидия Евгеньевна. Если бы я даже не слышал мальчика, а видел одни руки этой немолодой одинокой женщины, я, кажется, мог бы напеть мелодию. Никогда еще не видел столь звучащих рук.

Мальчика сменила девочка. Неловкая пауза, успокаивающие реплики – неверный аккорд. И опять пауза. «Вот сейчас я вспомню с восьмой ноты, и тогда…» И она вспомнила. И была так поэтична и так нежна, что, может, именно первое самозабвение родило эту неуловимую гармоническую несделанность минуты. Но мать ее, конечно, была недовольна, бранила ее, и девочка в растерянности плакала…

Мы ехали с Лидией Евгеньевной вместе. Она сидела откинувшись, усталая, мудро успокоившаяся. На коленях у нее лежал сноп цветов, а руки, обычные руки, безвольно лежали на цветах, не замечая их. И всю дорогу этого одинокого человека занимали ее мальчики и девочки – ее дети. Я подумал: «Когда так много души отдано детям, не может не воздаться сторицей. Посев должен дать всходы, это добрый посев».

Каждый из нас не избежал в свое время вопроса: «Кем ты хочешь быть? Куда пойдешь учиться?» Словно в неосознанную отместку за бестактность некогда поставленных вопросов мы теперь с высоты завоеванного безмятежно бросаем младшим:

– А кем ты хочешь быть? Куда пойдешь учиться?

И это в то время, когда столько путей и столько дорог. И они не вымощены и совсем уж не прямы. У взрослых голова кругом идет. Впрочем, спросить всегда легче, чем заметить, а заметив – подсказать, помочь.

Корреспондент газеты был краток. После двух-трех деловых фраз, помолчав, он сказал в телефонную трубку:

– Как жаль, что не будет вашего Каренина.

Ударило слово «ваш».

– Почему же?

– Мне думается… Вы бы нашли… Вы бы подошли…

Я ждал. Он, видимо, хотел выразить суть своей мысли короче и оттого так долго тянул. Наконец он нашел и заговорил просто:

– С позиций объективных, нераскрытых, вы поспорили бы с хрестоматийной привычкой считать Каренина человеком дурным, машиной того времени, а не героем, который мог бы служить примером каких-то человеческих качеств, недостающих, может быть, многим и сейчас…

Разговор не ладился. Настал мой черед молчать. Он высказывал то, о чем думал я, те же мысли, которые приходили и мне. Человек на том конце провода как-то угадал их. Выходит, я шел по пути наименьшего сопротивления? (Временные обстоятельства не позволили делом доказать правоту моих позиций, но зато разрешили быть более свободным в суждениях.)

После «Гамлета» я получил почти двенадцать тысяч писем. Из них, пожалуй, в трех-четырех тысячах пишут: «Как Вы точно сыграли Гамлета, я таким его себе и представлял (представляла)». Первое время я думал:

«Что же это такое? Так просто? Так легко? Это издевательство, что ли? А четыре месяца мучительных репетиций у меня дома с режиссером Розой Сиротой, которые помогли выявить существо моего Гамлета?»

Теперь я знаю, что всех этих людей, написавших взволнованные строки, повело за собой и объединило желание увидеть активно воплощенное, борющееся, побеждающее добро. Не зло, только добро – и сто раз добро! Труд и друзья помогли извлечь корни из моих неизвестных и объединить их в известной жизни шекспировской трагедии. Люди у станков, за чертежными досками, за рулем, взращивающие хлеб и покоряющие просторы вселенной, – все они жаждут знать свое время, его веяния, его суть. Потому-то и стал так близок многим людям Евгений Урбанский – он обладал удивительным дарованием объединять, быть своим всюду. Герой нашего времени…

Да, так о Каренине.

Надо признать: Алексей Александрович Каренин поставлен не в те самые выгодные и блестящие положения, где можно так славно показать всю красоту и благородство души. К тому же Анна однажды, не без основания, обнаружила, что у него большие уши, да еще и торчат. Читателя, который с первых же страниц романа примет сторону Анны, не любящего к тому же, когда хрустят пальцами, явно не устроят и анкетные данные. В самом деле: служба в царской канцелярии, орден Александра Невского, парадные лестницы, роскошный особняк и слуги. Плохой человек. Отрицательный персонаж.

Несколько жанрово, но довольно близко к тому, с чем я собирался поспорить. Да возьмите лишь одно: разве может истинная женщина оставить, бросить своих детей ради любимого или ради тщеславия – все равно?

Человек, нашедший в себе силы понять, нашедший силы задушить свою гордыню, ревность, простить, простить совершенно и, полюбив так страстно, как не мог полюбить Вронский, не сказать ни слова упрека не только ей, но и ему.

Человек, который, верой и правдой служа отчизне, в условиях самодержавия поднял голову в защиту нацменьшинств и в меру возможностей их отстаивал. Человек, который, в конце концов, едва ли не осознанно идет на крушение карьеры из-за того, что позволяет себе – непозволительное (недозволенное) – ну, в пылу полемики я, пожалуй, могу сделать его революционером. Правда, это уже другая крайность…

Станьте на более выгодную позицию Анны и преподайте мне ее мироощущение в сложившейся ситуации – вот тогда я смогу в полной мере быть ответственным адвокатом своего подзащитного, который, право же, имел более опытного и мудрого поверенного – Льва Николаевича Толстого. Я приходил к этим мыслям рабочим порядком, все глубже и отчетливее понимая, почему он начал с нее. Даже по той же самой хрестоматии, в условиях тогдашней России, она была более закрепощена, и Толстой не мог не стать на защиту ее, не начать с нее. Женщина дает нам жизнь, растит наших детей, оберегает их, олицетворяет мир, любовь, родной дом…

Мой друг Евгений Урбанский

Не любить и любить – состояния диаметрально противоположные. Не любят – и даже достоинства человека видятся его недостатками. Для меня очевидно: он – хороший человек, едва ли не всеобъемлющий, большой государственный муж с прогрессивными взглядами. Как можно поставить его в разряд желчных и недалеких? Он выше окружающих. Не каждому на роду написано быть открыто мягким и добрым. Есть натуры скрытные, но не менее благородные. Мне кажется, Толстой показывает, как человек даже в самых наихудших обстоятельствах может быть богом и должен быть им. Только тогда он человек. Правда, он и жесток, но и всепрощающ до самозабвения. Много ль из того, что на глупой голове красивые уши? Да, у него уши торчат вразлет. Но если бы все были на одно лицо и у всех были бы одинаковые уши, то еще, чего доброго, Анна, увидев у Каренина уши ничуть не хуже, чем у Вронского, да и у нее самой, просто не ушла бы, и вообще неизвестно, написал ли бы тогда Лев Николаевич Толстой свой роман. Эва до чего можно дойти-то. А все они, уши!

Иногда люди бегут как раз от того, что ищут. Ищут же обычно то, что любят, чего недостает. По этому недостающему мы и узнаем суть самого ищущего. Люди мелкие ищут комфорта, любой популярности, денег, люди крупные – самих себя. Нередки случаи, когда приходишь просветленным и очищенным к тому, что когда-то так безрассудно бросил. Время, время…

Я думаю об Александре Николаевиче Вертинском – человеке, исколесившем полсвета. Право же, для нас гораздо более важно, что он долго искал и нашел наконец путь на Родину, чем то, в чем когда-то заблуждался. Как это у него: «Много русского солнца и света будет в жизни дочурок моих. И что самое главное – это то, что Родина будет у них». Не-е-ет, он был не просто «солист Мосэстрады» – и это прекрасно знают даже те, кто не разделяет моего обожания. Впрочем, я их понимаю: у него ведь тоже были «каренинские уши». Если бы он мог участвовать в конкурсе на роль Каренина, то прошел бы вне конкурса. И я убежден, что не внешнее решило б такой исход выбора.

Он заставлял нас заново почувствовать красоту и величие русской речи, русского романса, русского духа. Преподать такое мог лишь человек, самозабвенно любящий. Сквозь мытарства и мишуру успеха на чужбине он свято пронес трепетность к своему Отечеству, душой и телом был с ним в годы военных испытаний. Он пел о Родине. Его песни нужны и сейчас. Его деятельность – поэта, актера, музыканта и гражданина – просится на экран, в документальный фильм «Александр Вертинский». Уж не говоря о том, что надо не знать, не любить язык наш, чтобы еще раз не пройтись по красотам и певучести его в исполнении этого большого художника. Наконец, нужно быть абсолютно бесхозяйственным, чтобы не сделать ни того ни другого. Время показало, что это наша забытая гордость.

Юбилей. Полвека. Я ждал его как праздника, как улыбки, как отдыха после длинной дороги, но в какие-то дни и забывал о нем за будничностью дел, забот, тревог. Юбилей, юбилей… Подстригали газоны, на балконах разбивали целые оранжереи, словно желая сохранить все это зеленое великолепие до ноября. Был случай, в магазине мне сказали: «Спасибо, приходите еще…» Служба безопасности городского движения разлиновала все мостовые под зебру, словно до этого автомобилистам разрешалось давить пешеходов, а теперь уж хватит! В театре приготовили хорошие, юбилейные спектакли, словно раньше можно было показывать плохие. Это естественно. Праздник ведь не будни. И огорчительно, что ты запросто говоришь другу по будням то, чего не скажешь в день рождения. Юбилей, юбилей… Веха зрелости, роста, новых пределов. Я волнуюсь и встречаю его, как и все мы… Вспоминаю: «Скажите, мастер, когда вы пишете свои картины, о чем вы думаете?» – «Я не думаю. Я волнуюсь…»

Никогда еще не было столь взволнованного времени, как теперь. Заставляют думать и участвовать в наших волнениях даже машины. Добрый, милый, но усталый трамвай уступает место самолетам – ракетам, соединяющим континенты. Ухарскую ямщицкую тройку сейчас показывают уже как достопримечательность взволнованного старого. Над кроватью моего сына висит фотография поверхности Луны, вырезанная из журнала. Дети почему-то все больше рисуют ракеты, неведомые, вздыбленные миры, и мы уже научились оттуда смотреть на нашу маленькую Землю. Земля отливает голубой позолотой, и от нее исходит такой покой, такая тишина, что хочется поскорее вернуться к себе домой, на Землю, и верить, что она не может быть иной. Если дети рисуют Землю мирной и доброй, манящей и ждущей, мы не вправе обмануть их надежд.

Так что, бишь, я хотел спросить-то тебя? Ах, да…

Кем же ты хочешь быть? Куда пойдешь учиться?

Мы не были бы зачарованными современниками искусства Майи Плисецкой, если б она долго думала, что ответить на этот вопрос. Наверное, она волновалась, и ее вело то увлечение, которому она отдавала время и свои хрупкие девичьи силы в школьном возрасте. Нам повезло, что ею это угадано. А может быть, кто-то, заметив ее неосознанное увлечение, не задавая ненужных вопросов, по-человечески и вовремя потревожился, позаботясь о ней?

…Он шел по пыльной дороге сорок первого года. Огромный и рыжий, смущенный, что ему поминутно приходилось менять ногу в строю. Человек, портрет которого я носил в медальоне Гамлета. Мой отец – Михаил Петрович Смоктунович. Человек добрых шалостей и игры, человек залихватского характера, ухарства и лихачества. Он вскормил меня, и тогда я провожал его в последний раз по кричащей, взволнованной дороге к эшелону, уходившему на фронт.

Мне не нужно было искать его в строю. Два метра удивительно сложенных мускулов, рыжая, по-мужски красивая голова виделись сразу. Я со страхом подумал: «Какая большая и неукротимая мишень!» Я бежал, меня трясло. Очевидно, почувствовав, он поймал меня взглядом и отрывисто бросил:

– Ты что?

– Ничего…

В горле пересохло. Он, изучающе помолчав, крикнул:

– Ты смотри!..

Он ушел, мой президент.

И я смотрю.

Я помню. Я смотрю…

Волнуется педагог музыки, в коридоре замер отец мальчика – того, который играет сейчас. Перед нами совершенно очевидное дарование, угаданное и уже направленное по нужному руслу. Мальчику четырнадцать лет. Что это такое? Откуда? И отвечаешь: мальчик, наверное, волнуется, потому что его увлечение легко растворяется в аккордах музыки. Он этого еще не осознает. У него лишь краснеют уши. И пусть краснеют. И пусть до поры не осознает. Пусть смело идет по дороге, куда послал его отец – морской капитан третьего ранга в отставке, который, может быть, идя в бой, волновался не так, как сейчас, посылая сына на этот экзамен. Стоит побледневший, подсознательно ощущающий ответственность момента мой Филипп. Потом шумно аплодирует мальчику, радуясь успеху своего друга, и не так активно – девочке, которая играла удивительно проникновенно. Сын в таком возрасте, когда на девчонок смотрят свысока. Со временем это уйдет, уступив место гармонии – прекрасному зову природы – любви и нежности. Как бы хотелось, чтобы в добром мире земных тревог и забот не было места диссонансам. А пока пусть доверчиво идет сын по дороге неизведанного, по пути надежд, добрых юбилеев, свершений и всего светлого, что могут породить желания человека нашего времени, человека Руси.

Я буду смотреть. Буду помнить…

1967 г.

Завершая год

Один из прошедших декабрей, по-доброму завершая свой год, всеми событиями, делами и встречами как бы говорил: «Дети, ну что вы суетитесь, мечетесь как неприкаянные? Это же не последний ваш декабрь, будут еще и март, и май – все еще впереди, все еще будет».

И для тех, кто был близок с тем декабрем, понимал его, – им было много легче забыть невзгоды уходящего года и не очень-то обольщаться простотой грядущего. Завершался большой год, и завершался достойно. И одно это в атмосфере предновогодней жизни вселяло покой и освобожденность от бремени чрезмерно громких надежд. Чего же загадывать, зачем скучно предрешать в сусальных новогодних пожеланиях дела, мысли и чувства – ведь все же будет, все впереди.

Было просто. Совсем не загадывалось ничего, не думалось о близком завтра, и поэтому бессмертие, должно быть, о котором ну напрочь не вспоминалось, было рядом, под боком, и при желании его, наверное, можно было бы потрогать, прикоснуться руками, не подозревая, однако, значимости минуты и того, к чему ты только что мог быть причастен. И уж совсем не ведая, что и сам ты становишься частичкой бытия вечного, непреходящего. Дело только за догадливостью, за сообразительностью. Но каждый уже однажды был запущен и проносился по своей крошечной орбите сутолоки и забот дня; не то очередь приобщиться к этой редкой возможности была бы куда большей, чем на выставку Тутанхамона или на мимолетное свидание с Моной Лизой, привезенной в Москву на две недели из Парижа.

Это уходил год, в который американцы вступили на поверхность Луны. Шаг был дерзким. Мир прильнул к телевизорам. Земля была возбуждена, у нее появилась соперница, принявшая землян.

Сев в ракету, трое полетели на Луну; оставшиеся же на Земле желали жизни им, здоровья там, в мертвом мире, лишенном даже сквозняков, и ждали их обратно.

Первый гордый полет Юрия Гагарина всегда и всеми воспринимался не только как подвиг советского народа, но и как общечеловеческий подвиг. Не было газет и журналов в мире без его портрета, где бы не сияла его улыбка. Он был «наш», простой, российский, скромный. Но событие было столь огромно, что его никак не вмещали никакие территориальные, ни социальные границы даже такой сверхкрупной державы, как Россия.

И вот теперь мне подумалось: на каком бы языке они, эти трое, ни говорили, им знакомы, понятны и близки слова: люблю, мир, дети, земля, мать, завтра, хлеб, весна, черемуха.

Не имея своего телевизора, я впился в него у друзей на соседней даче. Изображение хоть и не четкое, но захватывающее – это точно. Люди – на Луне! Взволнованный, бежал домой, делая большие прыжки, медленно, как бы зависая в незначительном притяжении Луны. Мою несколько необычную манеру двигаться по дачным дорожкам в тот день никто не принял ни за сумасбродство, ни за сумасшествие, хотя невольных свидетелей этого аттракциона было немало.

Время – бесстрастный блюститель лишь циклов, ритмов, как показалось, удовлетворенно отмечавшее, что дети этого его периода совсем недурны, и поэтому, может быть, их не следует баловать, впрочем, как и предыдущих, – продолжало свой мерный путь, жонглируя мирами в бескрайности Вселенной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.