Элли Итон
Комплекс прошлого

Ellie Eaton

THE DIVINES

© 2021 by Eleanor Eaton

© Васина С. перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события вымышлены или художественно переработаны автором и не должны истолковываться как реальные. Любое сходство с реальными событиями, местами, организациями и людьми, живыми или мертвыми, абсолютно случайно.

Пролог

Джерри Лейк была похожа на птицу со сломанным крылом: будто что-то маленькое, зеленое и пернатое, лежала она посреди лужайки и напоминала волнистого попугайчика. Одно ее колено было согнуто, тыльная сторона ладони в привычном жесте прижата ко лбу. Очень драматично. Типичная Джерри. Колготки ее были разорваны, перья взъерошены, блестки рассыпаны, а фигурные коньки упали рядом с ней на траву.

Младшие курсы думали, что это часть представления. Шутка. Розыгрыш.

– Замечательно, – воскликнули они, хлопая.

Они высовывались из окон общежития в пижамах, курили и ждали кульминации.

Через некоторое время мы выползли из своих укрытий, которыми служили кусты, сад и садовый ров, котельная, сарай садовника, ризница, спортзал. Закутанные в плащи и капюшоны, в разрезанных по шву платьях, по всем традициям босоногие, мы встали вокруг Джерри, словно ведьмы на шабаше.

Джерри конечно же была в спортивном купальнике, ее конский хвост все еще держался в собранном и аккуратно залакированном пучке, а рука оставалась прижатой ко лбу в красноречивом жесте.

Горе мне! Притворяется мертвой. К тому моменту нам уже надоели нескончаемые истерики, театральные хлопанья дверьми, ее жалобы, поэтому никто и не подумал вызвать скорую или предупредить хозяйку дома. В нашу защиту могу сказать, что там не было ни капли крови.

Тому и Айрис

– Очень смешно, Джеральдина, – скрестив руки под плащами, сказали мы высоким и резким тоном.

Мы смотрели на ее кукольные конечности, ее крошечные ножки и маленький нос, изгибающийся на конце, как трамплин. Голубые и золотые блестки, которые она всегда наносила перед выходом на лед, растеклись по щекам – влажное конфетти. Обычно угрюмо надутые губы уже не украшали лицо Джерри – ее рот был слишком широко раскрыт. Непривычно тихая, она смотрела в свое окно. Попугайчик, влетевший в стекло. Рядом с ее коньками лежала шпилька, веточка незабудки из поддельных сапфиров, дешевая и яркая, – талисман на удачу, который она носила во время соревнований, был сломан пополам.

Позже, когда Джерри попала на первые полосы новостей, а журналисты прятались за каждым кустом, некоторые из нас предположили, что она сделала это специально. Со злости. Хотела испортить нам веселье. Выступления на льду разожгли в ней жажду постоянно находиться в центре внимания, так что это было в духе Джерри – устроить сцену. Избалованный ребенок, она искала внимания повсюду и была склонна рассказывать сказки. Одним из многочисленных прозвищ Джерри на тот момент было Ядовитый гном.

Поэтому тогда, глядя на нее, мы сначала лишь закатили глаза и демонстративно зевнули.

Перья ее костюма развевались на ветру.

Некоторые из нас вдруг заметили пучок плюща в ее сжатом кулаке.

Странно вывернутое колено.

Темный круг, появившийся между ее бедер, как чернила на наших промокашках, медленно полз по ластовице ее купальника.

– Ради бога. Вставай, – сказали мы уже менее уверенно.

Мы толкали ее босыми ногами. Застенчиво хихикали.

– Джерри?

Наши плащи из плотной черной шерсти внезапно стали тяжелыми. Наши рваные летние платья – потрепанными и тонкими. Пальцы ног занемели от холода. Наши коричневые туфли, подвешенные за шнурки на плакучий кедр, закручивались под порывами ветра, стуча каблуками. Странно, что все это помнится даже сейчас, хотя прошло немало времени. И наша домовладелица, что несется по лужайке, ревя как корова. И синие мигалки, носилки, шейный бандаж. И горстка враждебно настроенных местных жителей, уже дежурящих у ворот. По дороге мы робко подняли с травы сломанную шпильку Джерри и замерли возле каталки, несмотря на явное раздражение медработников. Один из них, тот, что был в тюрбане, с презрением разглядывал нашу изорванную форму, плащи, капюшоны. Когда они увозили Джерри прочь, наш кортеж шел за носилками с ее талисманом на удачу. Некоторые из маленьких золотых листьев шпильки-веточки были изогнуты, а один камень потерялся.

– Держи, – сказали мы.

Руки и плечи Джерри были привязаны к доске, ее подбородок выступал над толстым белым шейным воротничком, как у хористки, а сама она выглядела абсолютно смиренной.

Ее тело напряглось.

Ноздри раздулись.

– Ладно, девочки, достаточно.

Мы попятились назад, все еще сжимая шпильку.

Наконец, наше последнее воспоминание о Джерри Лейк, столь непохожее на фотографии в воскресных газетах, где она сияла на льду и обнимала трофей, словно пластиковая кукла с прекрасной улыбкой, – наш последний взгляд перед тем, как двери скорой помощи захлопнулись. Ее кулаки смялись в маленькие белые шарики, лицо исказилось, а губы сильно растянулись, обнажая клыки, которые она обычно пыталась скрыть.

1
Я – Божественная

Моя мать была Божественной, и ее мать – тоже, что неудивительно. Однако это было в те времена, когда статус Божественного что-то значил: считался престижным, чем до сих пор любит хвастаться моя мама; открывал многие двери; помогал пробиться в обществе. Хотя трудно сказать, какие из этих бонусов получила моя мать, кроме замужества. Возможно, я не понимаю сути.

Я не разговариваю с другими Божественными уже четырнадцать лет, может быть, больше, несмотря на то что в наши дни в интернете много возможностей найти «своих», стоит лишь захотеть. Я не хочу.

Каждое Рождество и Пасху я возвращаюсь в Англию, чтобы навестить мать, которая в свои шестьдесят продолжает хранить для меня в уборной на нижнем этаже копии наших Old Girls’ newsletter [1] рядом с Country Living [2]. И каждый приезд сюда – это рождения, смерти, браки, редкие спортивные достижения, продажа лошадей и конечно же встречи. Бесконечные встречи, ни на одной из которых я не присутствовала до тех пор, пока мы с мужем не поехали в свадебное путешествие. Тогда я настолько резко свернула с дороги, что он на мгновение подумал, будто мне нехорошо.

– Мы просто посмотрим, – сказала я. – Это не займет много времени.

Сначала – небольшое путешествие по закоулкам моей памяти, а затем мы продолжим путь.

Я ползу на нашем арендованном автомобиле по Оксфордширу, кружу вокруг того места, где когда-то была моя школа, и склоняюсь над рулем, пытаясь сориентироваться. Это куда сложнее, чем я представляла. Все совсем не так, как я помню. Большую часть территории сровняли с землей. Исчез тренажерный зал, математический блок, научные лаборатории из красного кирпича – все, кроме тех зданий, которые, как считается, имеют историческую ценность: старинного особняка и пары пансионатов, разделенных на квартиры для молодых специалистов. Я паркуюсь возле часовни, которая сейчас, судя по всему, является частной стоматологией. Мой муж, с которым я обручилась два дня назад, сбит с толку: предвкушая долгую поездку в Шотландию, он совершенно не рассчитывал на эту спонтанную остановку.

– Это то место?

– Дай мне полчаса, – говорю я, сжав его руку, а после указываю ему в сторону паба White Horse[3].

Когда он уходит, я захожу в здание клиники и прохожу мимо молодого администратора в приемную, покрашенную в стоматологически-зеленый цвет. Вокруг раздаются звуки работы дантиста: пронзительный звон, скрип и высокий металлический скрежет. Деревянная скамейка, на которую я сажусь, похожа на ту самую скамью, на которую однажды во время воскресной службы упали алтарники, едва различимые в дымке ладана. Помещение бывшей часовни полностью адаптировано под клинику. Кабинки вдоль нефа сделаны из низких подвижных стенок, украшенных огромными лицами улыбающихся во все зубы детей. Органные трубы все еще виднеются на балконе позади хоровых кабинок, которые кажутся настолько маленькими, что в них едва ли поместится горстка девушек. На неподвижной каменной кафедре, где Толстая Фрэн, моя директриса на протяжении шести лет, ежедневно выступала со своими заявлениями, сложены стопки стоматологических брошюр, женские журналы, глянцевые издания о питании и образе жизни, в выпуске которых в свое время участвовала и я. Опершись головой на каменную стену, я смотрю на сводчатый потолок. Это так сюрреалистично – медсестры входят и выходят из ризницы в своих туфлях на мягкой подошве, словно монахини. Все это так знакомо, но в то же время совсем не так, как было раньше.

За моей головой находится череда очень узких и длинных витражей, доходящих до самых балок. Я не вспомню, что на них изображено, пока не повернусь и не посмотрю, но не буду делать этого даже под дулом пистолета. Меня повергает в шок осознание того, что, глядя в эти окна всю свою юность, каждое утро на протяжении почти пяти лет, за исключением суббот, я не помню ни одной детали, ни одного святого или апостола, ни даже Того Самого. Отличный показатель всей глубины подростковой одержимости самим собой, в данном случае моей. Воспоминания о моих школьных днях, которые в лучшем случае выборочны, говорят о том же.

Пока я сижу на скамейке, из кабинки выходит девушка, стиснув между зубами кусок ваты и держась рукой за щеку. Трясущаяся на своих высоких каблуках, ошеломленная, она подходит к свободному месту рядом со мной. Ассистент стоматолога идет за чем-то важным, возможно, за рецептом, а взгляд пациентки блуждает по сводчатому потолку и железным канавкам. Антураж часовни создает довольно пугающую атмосферу для пациентов – ангелы, кафедра, витражи, – возможно, девушка думает, что у нее галлюцинации. Кровь из пустой лунки медленно стекает по марле в ее руке. Наверное, мы с ней одного возраста. Она могла учиться в школе имени Короля Эдмунда. Девушка не сводит пустого взгляда с неоновой вывески выхода и будто ждет, когда ее заберут.

Над дверью ризницы на деревянном прямоугольнике высечен девиз школы Божественных.

MEMOR AMICI

Помни друзей своих.

– Ха, – фыркаю я вслух.

Пациентка медленно поворачивается ко мне. Ее движения все еще заторможены после лекарств, а рука по-прежнему крепко прижата к щеке. Она моргает.

Я пытаюсь сглотнуть, сгибаясь пополам и едва сдерживая смех, который всегда застает нас врасплох в самые неподходящие моменты: похороны, проповеди, открытие выставки жениха.

Мои плечи трясутся, а скамья подо мной начинает дрожать. Девушка внезапно встает, и ее сумочка со всем содержимым падает на пол.

– Ох, черт, мне ужасно жаль. – Я вижу, как ее помада катится в сторону кафедры. – Извините, извините.

Я подношу к груди кулак и слегка ударяю, чтобы проглотить смех.

– Извините.

Я пытаюсь поднять сумку, протягивая ее девушке.

– Раньше здесь была школа, – выпаливаю я, просто чтобы что-то сказать. – Святого Иоанна Богослова.

Бедная женщина слегка кивает потяжелевшей головой, забирая сумочку. Она смотрит на сообщение, высветившееся на экране ее телефона, а затем через плечо на дверь, проверяя, не пришли ли за ней. Я полагаю, ей не разрешили садиться за руль в таком состоянии.

– Частная школа, – продолжаю я. – Та самая, что закрылась, об этом писали в газетах давным-давно, помните? Был скандал.

Она смотрит на меня так, будто никак не может сфокусировать взгляд. Прошло достаточно много лет, и моя речь перестала быть похожей на речи Божественных. Время от времени я жила за границей, поэтому иногда мой акцент довольно трудно определить, но все же, что-то заметив, девушка осматривает меня с головы до ног, и ее глаза вспыхивают. Она знает.

– Ага, – отвечает она. Пока она говорит, вата во рту на мгновение сползает, обнажая омерзительные кровавые десны. – И? Моя мама работала на кухне. – Она показывает на место за нашими спинами, где раньше была старая трапезная. – Шестнадцать лет драила чертовы сковородки, если хочешь знать.

Правая часть губы у нее провисает, отчего ее речь похожа на пьяное бормотание.

– Кучка наглых чертовых мажоров.

Она возвращает вату на место и зажимает между зубами в ожидании моего ответа. Конечно же она права. Но чего она ждет от меня? Что я повалю ее на пол, защищая собственную честь?

Я думаю о своем муже Юргене, который ждет меня в пабе. Он знает, что значит позволить моменту завладеть тобой. Юрген пацифист и совсем не из тех, кого легко спровоцировать. Несмотря на то что из нас двоих творческая натура он, с периодическими вспышками гнева бороться приходится мне – муж остается спокойным в любой ситуации. Когда мы встретились, в моей жизни только закончился период, в котором не было места ни стабильности, ни умиротворению, ни постоянному дому, поэтому, уставшая и опустошенная, я нашла эту особую разновидность его взвешенного спокойствия крайне соблазнительной. Именно в это я и влюбилась. В последнее время я очень стараюсь перенять хладнокровие Юргена. Плюс мы молодожены. И это наш медовый месяц. Нет, я не клюну на эту провокацию.

К счастью, в дверях часовни появляется бритый налысо мужчина, свистит и показывает на женщину большим пальцем. Она уходит, и ее высокие каблуки резко стучат по кафельному полу, маршируют по нефу, мимо ризницы и через арочную дверь.

MEMOR AMICI

На какое-то время я замираю на ступеньке Причастия, а затем тоже ухожу. Мой муж – ох, это слово такое непривычное – ждет меня на улице, засунув руки в карманы, опираясь на капот взятой напрокат машины, и медленно жует. Я чувствую прилив облегчения, когда вижу, что он стоит там, такой важный, но честный и открытый и ни разу не Божественный. На нашем первом свидании он, увидев протекающую трубу на моей кухне, закатал рукава и попросил гаечный ключ. Юрген прагматик, поклонник списков.

– Все хорошо? – интересуется он.

Я киваю. Повернувшись спиной, я прислоняюсь к груди Юргена, а он обнимает меня за талию и прижимает подбородок к моей макушке. Часовня остается позади меня, и я прокручиваю в голове этот недолгий разговор с девушкой. Я не должна была сюда возвращаться. Мне неловко от того, что я привезла его сюда, что посмела потратить даже час нашего медового месяца на что-то столь бессмысленное. Момент ностальгии уже прошел. Мы смотрим на каменную статую короля Эдмунда неподалеку от автобусной остановки. Пять голубей борются за место наверху его шлема, подпрыгивая и ныряя, толкаясь пернатыми локтями. Они взмахивают потрепанными серыми хвостами и гадят Эдмунду на плащ. Мимо нас на рыночную площадь проходит пожилая женщина, таща за собой клетчатую тележку для покупок. Торговцы держат бананы в крючковатых пальцах и громко зазывают покупателей. Три старика в твидовых куртках стоят у букмекеров и курят. Я вдруг остро осознаю, что моему мужу, австрийцу, все это, должно быть, кажется таким английским.

Юрген вытаскивает из бумажного пакета ириску и кладет мне в рот.

– Ладно. Было круто. Поехали.

Муж проверяет крепления на своем велосипеде, привязанном к багажнику машины, и, пока он туго перетягивает раму, лысый мужчина на красной «Мазде» поворачивает в нашу сторону и резко останавливается, перекрывая дорогу. Окно с тихим гулом опускается вниз, и та самая девушка из стоматологической клиники склоняется в его сторону и почти ложится ему на колени. Нижняя часть ее лица, исказившись, застыла в гримасе боли.

– Привет, – весело говорит мой муж, слегка присаживаясь на корточки. – Мы можем вам помочь?

Австрийцы, особенно такие деревенские болваны, как он, патологически хорошие люди. Я видела, как он каждую неделю выкапывал из снега машину абсолютно незнакомого человека и выносил мусор нашего соседа, не получая в ответ никакой благодарности.

Женщина в «Мазде» показывает ему средний палец.

Она пристально смотрит на меня – свою главную цель и выглядывает из окна, будто забыла сказать мне что-то важное там, в часовне.

– Тварь, – прошипела она, шепелявя все еще распухшим языком.

– Ха! – смеюсь я нервно. – Ха-ха-ха!

У моих ног падает кровавая слюна – ее плевок почти достиг цели. Убедившись в этом, они уносятся прочь.

Что ж, так оно и есть. Четырнадцать лет прошло, и ничего не изменилось. Она горожанка. Я Божественная.

– Боже мой, – говорит мой муж. – Зефина, кто это был?

Уперевшись руками в бедра, он смотрит на дорогу, по которой уехала «Мазда».

– Это была какая-то шутка, боже мой?

– Забудь, – униженно отвечаю я. – Поехали.

Я легонько подталкиваю его к машине на случай, если эта банши решит вернуться. Я не хочу, чтобы она сглазила наш медовый месяц. Два дня назад мы обменивались клятвами в ратуше, ухмыляясь друг другу, как идиоты, окрыленные.[4]

– Но я не понимаю, ты знаешь ее?

– Нет, вовсе нет.

Я провожу рукой по его бедру, вынимая ключи из его кармана.

Быстро открыв машину, я сажусь за руль. Юрген опускается рядом на пассажирское сидение, качая головой.

– Значит, она из твоей школы, давняя подруга?

Я завожу машину.

– У меня нет школьных друзей.

Он хмурится, как будто впервые узнал об этом.

– Нет? Почему нет?

Конечно, у меня есть друзья, но самые старые и самые преданные из них те, с которыми я познакомилась в университете или после его окончания, когда у меня появилась возможность выбирать самостоятельно. Плюс друзья моего мужа, но почему-то именно мужчины, а не их жены, например. Благодаря своей исключительной любезности, добродушным голубым глазам австрийца и очевидному очарованию Юрген всегда был более социальным человеком, чем я. Но в то же время он всегда рад возможности провести вечер дома, поработать в своей студии или позаниматься велосипедами. Иногда мы ходим на открытие выставок или проводим что-то вроде экскурсий для гостей города, в котором находимся, или встречаемся с моим старым редактором на бранче. Я могу по пальцам сосчитать почти всех своих друзей. Но ни один из них не является Божественным.

– Не знаю, – говорю я ему, пожимая плечами, и поворачиваю ключ в замке зажигания. – Просто нет.

В Йоркшире мы останавливаемся на ночь в отеле типа «постель и завтрак» и утром с трудом встаем с кровати с балдахином. Мы переодеваемся, не теряя времени на душ, чтобы успеть на завтрак, и врываемся в столовую за мгновение до окончания обслуживания. Хозяйка, суровая женщина с надменным видом, напоминающая мою бывшую домовладелицу, стоит, уперев руки в бедра, и хмуро смотрит на часы. Мы застенчиво садимся на свои места, стараясь не смеяться. На другом конце комнаты две женщины, одетые в шорты и прогулочные ботинки, изредка отрывают взгляд от карты города. Мужчина средних лет намазывает маслом тост для своей матери. Рядом с нами – пожилая пара, они улыбаются и поднимают бокалы с апельсиновым соком.

– Поздравляю, – говорит женщина, наклоняясь и похлопывая Юргена по руке.

– Это так очевидно?

Мужчина и женщина понимающе улыбаются друг другу.

Футболка Юргена вывернута наизнанку, волосы растрепаны. Когда мы соприкасаемся друг с другом под столом, я чувствую запах между своих бедер, кисло-мускусный, как перезрелые фрукты. Я съеживаюсь, думая о нашей комнате на чердаке, о тонких, как бумага, стенах, скрипящем каркасе кровати, и утыкаюсь головой в плечо Юргена. Хозяйка ставит перед нами чайник на стол.

Юрген спрашивает у пары, как долго они женаты.

– Вечность, – протягивает старик.

Женщина машет в его сторону салфеткой.

– Пятьдесят четыре года в сентябре, – говорит она.

Я чувствую пальцы Юргена, когда они переплетаются с моими, чувствую, как его обручальное кольцо царапает мои суставы, когда он сжимает их, заставляя меня вздрогнуть.

– Дадите совет? – спрашивает Юрген.

Они берут со стола ключ от номера, газету и очки. Муж встает и отодвигает стул жены, чтобы она могла подняться.

– Будьте добры друг к другу, – говорит жена, и они улыбаются нам.

– Удачи.

Когда мы выезжаем из отеля, Юрген останавливается перед хозяйкой и целует меня, его рука скользит по линии моих брюк, а затем мы берем машину и снова отправляемся в путь. Я начинаю думать, что неприятный инцидент в Сент-Джонсе забыт, что та ужасная сцена осталась позади. Как вдруг неожиданно…

– Нет школьных друзей, – говорит Юрген, скользя рукой вверх-вниз по моему бедру, когда я выезжаю на автостраду. – Это интересно, знаешь?

Я вижу, что мужа это озадачивает, и уже жалею, что упомянула что-то о Божественных. Он не может оставить эту мысль в покое. Юрген постукивает пальцем по стеклу, пока мы пересекаем границу с Шотландией, и задумчиво разглядывает нетронутую природу, зеленые поля с желтыми вставками масличного рапса, тупики, склады и придорожные кафе, грузовики с едой, припаркованные на остановках для отдыха. У нас впереди еще четыре часа езды до острова Скай, не говоря уже о пароме.

– Ни одного? – уточняет он неожиданно настойчиво.

– Нет.

– Как так?

Все четверо его лучших друзей родом из той же деревни в Зальцбурге, где он вырос. Андреас, Ханси, Томас Б., Томас Ф. Двое из них были крещены вместе, они ходили в одну школу, выкуривали свою первую сигарету в сарае Ханси, воровали шнапс у бабушек и дедушек, гонялись за первыми подружками в ночь Крампуса, маскируясь и рыча, они притворялись рождественскими дьяволами и похлестывали по щиколоткам своих возлюбленных кожаными плетками, угрожая унести их в подземный мир. Вместе, впятером, они проливали кровь, охотились, пьяные плакали на свадьбах друг друга, даже шатались по танцполу, как медведи, тоже вместе. Они – его семья, они даже ближе, чем его настоящие братья (один старший, другой младший, и мне каждый раз приходится напоминать Юргену поздравить их с днем рождения). Он предан им до мозга костей и готов на все ради них, начиная прыжком с самолета, заканчивая займом крупной суммы денег без всякой надежды на возврат (это меня особенно раздражает).

– Над тобой издевались? – продолжает пытать меня Юрген, когда мы останавливаемся, чтобы заправиться бензином.

– Нет. Я так не думаю.

– Тогда что, ты была непопулярна? – Он тычет в меня пальцем. – Eine Streberin. Как вы там говорите, «ботаничка»?

– Нет.

Я сжимаю ручку помпы так, что мои суставы бледнеют.

– Так, значит, ты любила школу?

– Кто вообще любит школу? Там было нормально, – рявкаю я, сразу сожалея о своем тоне. – То есть я не помню. Мы можем не говорить об этом?

Когда я возвращаюсь за руль, он кладет руку на мой затылок и прижимает к себе, чтобы успокоить, и проводит большим пальцем вверх и вниз под моим ухом. У него мозоли – маленькие круглые подушечки на основании каждого пальца от езды на велосипеде, грубые, как пемза.

– Ты не знаешь, нравилось тебе в школе или нет? Ты должна помнить хоть что-то.

– Не особо, – отвечаю я, освобождаясь от объятий Юргена, взволнованно пытаясь сосредоточиться на дороге.

– Попробуй, – говорит он.

Я не отвечаю.

Почему бы мне просто не поговорить с ним? Потому что мне неловко? Обучение в школе-интернате, богатство и привилегии, оставившие на мне свой след, Old Girls. Когда я встретила Юргена (восходящую звезду, скульптора, к которому меня послали на интервью для воскресного приложения), он все еще спал в палатке в своей студии, мылся в раковине, выживал благодаря грантам и периодическим заказам. Добившийся всего сам, потомок горцев, в буквальном смысле крестьян – скотоводов и сыроваров, – он рассказывал мне во время той первой встречи, как он оплачивал художественную школу, вырубая деревья и забивая коз.

Юрген поворачивается ко мне всем телом.

– Серьезно, ты сейчас шутишь, да? Ты ничего мне не скажешь?

Сгорая от стыда, я не говорю ни слова.

Он видит, что я не собираюсь уступать. Это так.

В оглушающей тишине Юрген достает свой путеводитель и читает историю острова Скай. Его взгляд скачет с одной страницу на другую. Мы не из тех пар, которые ссорятся. Я продолжаю вести машину, кусая щеку изнутри и стараясь не заплакать.

На пароме до Армадейла мы стоим в стороне друг от друга; его капюшон поднят, а моя голова обернута шарфом, который защищает ее от брызг. На его шее висит фотоаппарат, но он не делает ни одного снимка. Когда мы добираемся до острова, там всюду кишат мошки, огромные библейские облака мошек. Мы прикрываем рты футболками и вбегаем в фермерский дом, который мы сняли, и прячемся в углу крошечной кухни.

– Боже мой, – говорю я, глядя на насекомых, ползающих по всей оконной раме и пытающихся пробраться внутрь. Я пытаюсь пошутить по этому поводу, но терплю неудачу. Юрген до сих пор злится на меня, свою новоиспеченную жену, за то, что я храню от него секреты. Он сидит, разложив на полу карту и прислонив свой драгоценный дорожный велосипед к стене. Я открываю бутылку односолодового виски, которую купила на материке. У меня уже была возможность сделать несколько глотков при переходе на паром. И я ею воспользовалась. Для храбрости.

Алкоголь согревает горло, я ставлю бутылку виски на середину его карты. Юрген почти не обращает на это внимания. Я снимаю одежду – в конце концов, это наш медовый месяц – и располагаюсь на отметке озера Хорн. Мои ноги бессовестно разведены в стороны.

После мы ложимся на пол и выпиваем остаток бутылки, собирая мошек с кожи друг друга.

– Пожалуйста, Зефина, – умоляет Юрген. – Вспомни хоть что-то. Ради меня.

– Почему это вдруг стало так важно?

– Та женщина, она ненавидела тебя. Она назвала тебя тварью.

– И что?

– Я хочу знать. Я хочу знать о том, какой ты была тогда.

– Нет, не хочешь.

Я устраиваюсь у него под мышкой, прижимаясь к его теплым ребрам.

– Liebchen[5], – он обводит родимое пятно у меня на плече, – пожалуйста.

Я думаю о пожилой паре в отеле. Будьте добры друг к другу.

– Ладно, – бормочу я. Я верю, или по крайней мере убеждаю себя в этом, в исцеляющую силу брака. Эта ведьма нас не сглазила, мы непобедимы. Неприкосновенны. Что может случиться?

– Memor amici, – начинаю я.

Помни друзей своих.

2

Мы, ранние пташки, сидели, свесив ноги над садовым рвом, и наблюдали, как близняшки Пек, Дэйв и Генри, играют в так называемый товарищеский матч по теннису. Это было где-то в середине апреля. Первый день летнего семестра, мой пятый год в школе. Как окажется позднее, мой последний год в статусе Божественной. Это было за несколько недель до происшествия с Джерри Лейк.

Дэйв Пек вытерла напульсником верхнюю губу, по которой сбегал пот, слегка присела на корточки, переминаясь с ноги на ногу в медленном гипнотическом движении и ожидая подачи. Генри, более симпатичная и длинноногая, чем ее сестра, по крайней мере насколько я помню, высоко подбросила мяч. Она подпрыгнула, ракетка в ее руке была крепко сжата, и это выглядело так, будто она взлетела и на мгновение зависла в воздухе. Поистине божественная. Затем она рухнула на мяч, который ее сестре каким-то образом удалось вернуть на поле выстрелом в дальний угол. Генри нахмурилась и взяла новый мяч, не сказав ни слова близняшке. Сестры Пек были в самом разгаре ссоры. Генри провела пасхальные каникулы, делая минет своему личному тренеру по теннису в хижине для переодевания у бассейна их дома в Хэмпшире, оставив Дэйв одну на корте, чтобы та тренировалась с теннисной пушкой.

– Что случилось с Лосем? – спросила я ребят.

Это имя мы дали широко обсуждаемому тренеру, бывшему профи, чье настоящее имя звучало для нас как-то экзотично – Мусса. К тому времени слово «Лось» стало кодовым среди Божественных и означало минеты и большие члены, а со временем и любые члены.[6]

– Монако, – сказал кто-то. – Лось уехал в Монако.

– О, типа, Абу-Даби?

– Пока-пока, Лось.

– Ага, больше никаких «лосей».

– Бруней, – поправила Генри, сделав перерыв и прислонившись к забору двора, пока сестры менялись местами. Кожа на ее плече протискивалась сквозь сетку мелких квадратиков, из-за чего она выглядела странно мягкой.

– Привет, Джо, – сказала она мне. – Как тебе Гонконг?

Мой отец был банкиром; родители недавно переехали из-за его работы.

– Это было сносно. Мне жаль, что с Лосем все так.

– Спасибо. То есть я не знаю. – Она ударила ракеткой о пятку. – Мы будем писать друг другу и все такое, это будет круто. Я увижу его в середине семестра.

Лось сделал это. В частной школе-интернате Святого Джона работали практически одни женщины, за исключением Падре, нашего школьного капеллана, и пары учителей древних искусств и математики[7] – у Лося не было конкуренции. Однако вероятность того, что мы будем делать минет в течение восьмидесяти четырех дней этого летнего семестра, не считая выходных (поездок домой на выходные) и отпуска на половину семестра, были невысоки. Себастьяну Мусса было где-то тридцать два или тридцать три, он водил кабриолет и говорил с французским акцентом. Он был богом. Мы ничего не знали о его жизни за пределами теннисного корта. Напоминаю, это была эра до интернета, никто не мог просто загуглить кого-то. Он мог быть женат и иметь шестерых детей, а мы могли этого не знать. Этот человек был загадкой.

Я помню, что всякий раз, когда я думала о Себастьяне Мусса, у которого были мускулистые колени бегуна на длинные дистанции и твердые темно-коричневые бедра, я всегда начинала чувствовать, как мои ладони сжимаются, и мне приходилось тереть ими мои школьные колготки, прежде чем кто-либо заметит это, потому что в свои шестнадцать я еще никого не видела и не касалась, не говоря уже о «лосях». В этом отношении я несколько отставала от сверстников. Божественные были известны своей не по годам развитой сексуальностью. У меня было чрезвычайно яркое воображение, но я не могла даже представить себе, что у меня во рту оказалась часть какого-то человека, особенно эта часть, или что я буду с ней делать, когда она будет у меня во рту. (На втором курсе моя лучшая подруга, Скиппер, предложила мне пососать большой палец другого Божественного, и, несмотря на то что в том возрасте я все еще была довольно неумелым сосателем большого пальца, я помню отталкивающее, чуждое ощущение, когда сустав Джорджи Гордон-Уоррен прижался к моим нижним зубам, а ее длинный ноготь вонзился во впадину в верхнем небе. Это был настолько тошнотворный опыт, что вскоре после этого я отказалась от дальнейших попыток. Если большой палец Джорджи вызвал у меня рвоту, как, подумала я, мне справиться с пенисом?)

Это не значит, что я была фригидной – обвинение, которым мы любили разбрасываться тогда, – или непривлекательной, по крайней мере я не была совсем отталкивающей. Правда, у меня почти не было груди, а лицо не отличалось незабываемой красотой, но я отрастила длинные волосы, чтобы делать одно движение рукой, наше фирменное движение – откидывание волос набок. Мы никогда не завязывали волосы, за исключением спортивных занятий, и постоянно мотали головой из стороны в сторону в течение всего дня. Я удивлена, что никто из нас не получил травму. У меня были такие же тонкие волосы, как и сейчас, из-за чего мне было трудно поддерживать этот стиль, и поэтому я выработала привычку наклонять голову набок, ненамеренно придавая себе вид принцессы Дианы. Не совсем кокетка, как Генри Пек, но все же, кажется, это нравилось мальчикам. По крайней мере, тем ребятам из других интернатов: Харроу, Итону, Рэдли, Стоуву. Кроме того, к пятому классу я ближе всего подобралась к сексу, когда какой-то чудак безуспешно пытался расстегнуть молнию своих брюк во время школьных танцев. Скиппер, одна из самых популярных девушек нашего курса, больше всего подходящая на роль старосты, знала об этом, как и другие Божественные. Поэтому все эти «лосиные» разговоры заставляли меня почувствовать себя обманщицей, хотя я и без этого часто стакивалась с подобным ощущением в тот период моей жизни, пронизанный уязвимостью. Тем не менее я продолжала улыбаться Генри Пек в тот день, как будто я была увлечена ее «лосиным» анекдотом, стучала ногами об осыпающуюся каменную стену садовой канавы, и сменила тему прежде, чем Генри вернулась к вопросу о моих пасхальных каникулах. Никаких «лосей» тогда не было.

Юрген поднимает голову, чтобы прервать мой рассказ.

– Кокетка?

– «Джейн Эйр» была одной из наших главных книг, нам было по пятнадцать-шестнадцать лет, мы знали все о кокетках.

– Хорошо, – соглашается Юрген. – Продолжай.

Он снова ложится.

– Подожди, а близняшки Пек, где они сейчас?

– Я не знаю. Это не важно. Ты собираешься и дальше меня перебивать?

– Nein, nein.

Я хлопаю его по бедру.

– Передай мне виски.

Муж ставит бутылку на мое голое бедро. Понятно, какой эффект на него оказывает моя история: девочки-подростки, униформа, копны длинных волос.

– Сделай это.

– Сделать что?

– То движение.

– Движение? Я не помню его.

– Да, ты помнишь.

Он наклоняется вперед и вытаскивает заколку из моего пучка.

– Ну же. Покажи мне.

Я делаю вид, что хмурюсь, но встаю и улавливаю свое отражение в зеркале в гостиной, мой голый торс над камином, маленькие белые груди, мои соски, напряженные от холода и твердые как пули. Мне нравится смотреть на мою широкую, молочного цвета задницу больше, чем на маленькие ягодицы с небольшими ямочками по бокам. Нравится, что я выгляжу не как четырнадцать лет назад, угловатой и костлявой. Я провожу рукой по своему мягкому животу. Увлеченная собственным телом. Я почти забыла, что Юрген ждет.

– Итак, – просит он. – Продолжай.

Я расчесываю пальцами колтуны, выпрямляю ладонь и делаю это. Оказывается, я не забыла. Действительно, я идеально повторяю то движение, мои волосы закручиваются, красиво взлетая. Я смотрю на Юргена так, как раньше смотрела на тех парней из Рэдли, наклонив голову набок, ослепляя его золотым светом, по-гречески.

– Güt, – говорит он.

Он становится передо мной на колени, обхватив мою грудь руками.

– Ты хочешь услышать историю или нет?

– Да, – хрипит он, сжимая сосок. – Да.

– Юрген.

– Продолжай. Расскажи мне о скандале.

3

Давняя традиция Божественных заключалась в том, чтобы забрасывать наши коричневые кожаные туфли на шнурках на ветви плачущего кедра, растущего перед входом в школу. Моя бабушка и мама сделали это, как и я через несколько недель в момент эйфории после сдачи экзаменов для ОССО (общее свидетельство о среднем образовании). В тот первый день летнего семестра я наблюдала, как похоронная процессия машин выезжала с дороги и поднималась по подъездной дорожке, огибая Круг с этим «обувным» деревом в центре. Машины останавливались у входа, в то время как многострадальный обслуживающий персонал торжественно бросал на траву наши школьные чемоданы королевско-синего цвета с латунными пряжками и наши именами, выгравированными по бокам, а родители продолжали скользить в поисках свободного места для парковки рядом с пансионатом.

В школе Святого Джона был кампус из двух половин – сиамских близнецов, соединенных большим металлическим мостом. Этот мост, уродливое бельмо на глазу всей конструкции, пересекал две разделенные части территории нашей школы и выглядел как какое-то огромное металлическое насекомое продолговатой формы. Он был построен по велению обеспокоенных родителей, которые не хотели, чтобы мы, Божественные, переходили городскую дорогу. Нужно было положить конец нашей игре в «Цыплят»[8] с горожанами, которые резко ускорялись, когда видели нас, сигналили, проезжали так близко, что мы могли слышать их насмешливые фырканья и ловить на себе брызги луж. Это кое-что говорит о тогдашних гражданских настроениях. Еще задолго до скандала.

Мы все ненавидели мост. Зимой мы цеплялись за замерзшие перила, съезжая вниз по почти вертикальной лестнице. Летом от него исходил неприятный смолистый жар, который ощущался даже сквозь белые кеды. Однако вид, открывающийся с моста, был лучшим видом с территории школы. Стоя посередине и глядя в сторону востока, можно было увидеть пары висящих туфель, блестящих, как каштаны, и вращающихся на вершине кедрового дерева в центре Круга; прачечную, спортивные залы, теннисные корты, фруктовый сад и пансионы из красного кирпича, где мы спали, когда были в младших классах. Все это – бывшие владения богатого викторианского землевладельца, которые были переименованы в честь святых: святой Гертруды, святой Хильды и других. Эти здания были разбросаны по городу, как раковые метастазы, и отделены от недовольных местных жителей внушительными кирпичными стенами.

А на западе была Другая сторона, которая включала в себя почти все, что можно было увидеть: часовню, учебные классы, научные лаборатории, трапезную, кабинет директора и овальный вестибюль, известный как Яйцо (своего рода прихожая кабинета директрисы, где подружки Толстой Фрэн любили собираться в больших креслах с изогнутыми спинками), и, наконец, жилые помещения шестого курса, нижнее и верхнее. Общежития шестикурсников представляли собой два кирпичных бунгало современного вида, когда-то служивших домом престарелых для Божественных монахинь. Они давно умерли, но свойственный им известковый запах сохранялся в помещениях до сих пор. Эти здания располагались в стороне от дороги, вдали от других зданий, что создавало иллюзию уединения, позволявшую шестикурсникам чувствовать себя выше других.

Жизнь девчонок-шестикурсниц казалась нам идеальной. Не было ужасной эдвардианской школьной формы, которую носили мы: синие твидовые юбки, бежевые рубашки и черные шерстяные плащи до щиколотки зимой, хлопковые туники в полоску в летние месяцы. Не было еженедельной проверки общежитий, бесконечного мониторинга шкафчиков с закусками и обязательного отключения света. Вместо этого шестикурсницы носили свою собственную одежду, бездельничали в бунгало в свободные часы, ездили на собственных машинах домой в середине семестра и – то, о чем мы мечтали больше всего, – спали в отдельных спальнях, а некоторые из них, по слухам, имели собственные комнаты.

Еще одним преимуществом шестого курса, насколько я помню, был неограниченный доступ в город без присмотра, но при строгом условии, что они путешествовали группами по двое или больше. Это было обусловлено из-за давней вражды между Богословами и горожанами, которые представляли нас надменной, высокомерной кучкой спонсоров (небезосновательно) с претенциозной традицией называть друг друга именами мальчиков. Разумеется, не помогало и то, что многие местные жители были обязаны школе своей финансовой безопасностью – все деньги мы тратили в их угловых магазинах на сладости, сигареты и журналы, проезд в микроавтобусах, которые мы заказывали для поездок в соседние города, походы в кино и экстравагантные праздничные торты, заказанные в их пекарнях. Более того, школа была одним из немногих оставшихся учреждений, в котором были рабочие места для местных жителей. Горожане мыли у нас полы и туалеты, рисовали линии разметки на теннисных кортах, стирали нижнее белье, подавали нам еду и утилизировали отходы. Неудивительно, что они нас ненавидели.

Горожанин мог заметить Божественного за милю и наоборот. Девочки с акульими глазами из местной государственной школы – с лицами, стянутыми залакированными пучками, блестящими глазами, оскаленными зубами – стояли на автобусной остановке каждый раз, когда мы проезжали мимо. Они были в серых юбках школы Короля Эдмунда, которые доходили до бедер, маленьких школьных галстуках на резинке и золотых серьгах.

– Какого черта ты пялишься, напыщенная шлюха?

Ненависть горожан к нам была интуитивной. Отвращение этих девушек из школы Короля Эдмунда было подобно белой горячке. Они плевали нам на спину в тот момент, когда мы проходили мимо, или роились вокруг нас. Однажды они так уволокли Генри Пек за угол паба White Horse, где толкали ее к стене из красного кирпича и сыпали пепел ей на голову. Когда позже я рассказала об этом инциденте моей матери, она пожала плечами и взмахнула рукой, как будто это было ерундой. Такая враждебность длилась столько, сколько она или кто-либо из Божественных себя помнил, – более ста лет. На протяжении долгого времени наши учителя предпринимали вялые попытки добиться перемирия, но все было тщетно. Горожане ненавидели Божественных. Конец истории.

К середине дня близняшки Пек отказались от игры в теннис и плюхнулись на траву рядом с нами, вспотевшие и раскрасневшиеся. Мы сидели и смеялись, наблюдая за подъезжающими машинами, смотрели, как взрослые радостно салютуют друг другу, машут руками и приветствуют. Они выглядели взволнованными, как щенки, в то время как их потомство, напротив, валялось на заднем сиденье, слушая Walkman[9]. Может возникнуть вопрос, для кого же предназначалось все это представление, когда матери наклонялись, чтобы дважды поцеловаться через опущенные окна машин, а отцы кричали что-то друг другу через островки травы. Под «обувным» деревом девушки по двое тащили содержимое своих чемоданов в спальни, используя давнюю Божественную технику: из постельного белья они скручивали мешок и, забрасывая его на плечо, переносили в нем тяжести. Новая кровать каждый семестр, в общей сложности четырнадцать спален я сменила за то время, что была Божественной. Я подсчитала вслух: от двух до восьми девушек ютятся в одной комнате в зависимости от курса, а значит, у каждой из нас было по семьдесят две разных соседки с тех пор, как мы начали ходить в школу.

– Не считая Джерри Лейк, – сказала Дэйв, поднимая голову с травы и улыбаясь мне.

Мой желудок сжался, как будто меня сильно толкнули сзади.

– Черт побери, – застонала я.

Остальные фыркнули от смеха.

– Не повезло, Джо, – сказали они, толкая меня локтем под ребра. – Настоящий кошмар.

Джерри Лейк. Ядовитый гном. Самая непопулярная девушка на нашем курсе – шумная, грубая, известная своим взрывным темпераментом. Вместо того чтобы делить комнату, как обычно, со Скиппер и близняшками, я каким-то образом оказалась в спальне вдвоем с Джерри. После того как список общежитий был вывешен на доску в конце предыдущего семестра, я была ошеломлена, пытаясь понять, почему среди всех остальных Божественных в качестве соседки по комнате Джерри выбрала меня. Это не имело абсолютно никакого смысла. За все время, пока она была в школе, мы едва обменялись с ней парой фраз. Серьезная фигуристка, она все время тренировалась или участвовала в соревнованиях. Но в конце концов стало очевидно, что Джерри была в таком же ужасе от такого размещения, которое, должно быть, было задумкой моей домовладелицы, мисс Грейвз, или одной из ее заместительниц, которые подумали, что мы отлично поладим друг с другом. Никто из нас не мог написать свои имена в бланке запроса общежития. Гораздо позже, в те смутные дни после скандала, я узнала, что Джерри лично навестила мисс Грейвз с просьбой о переселении ее к другой Божественной. Она бы с радостью выбрала одну из китайских или русских девушек вместо меня, хотя они, по понятным причинам, держались особняком. Или Квамбоку Мосупа, африканскую студентку по обмену, которую все любили, даже Скиппер, которая относилась к Квамбоке – добродушной, застенчиво улыбающейся, сбитой с толку вниманием – как к домашнему животному в классе. Но по какой-то злополучной причине домовладелицы игнорировали мольбы Джерри. Скиппер в то время жила с близняшками Пек, а я застряла в комнате с Джерри Лейк. С таким же успехом они могли бы подселить меня к горожанину.

Абсолютно несчастная, я сменила тему.

– Кто-нибудь пойдет покурить?

Джордж, девушка, большой палец которой я когда-то сосала, наклонилась и выдохнула мне в лицо, чтобы я почувствовала в ее дыхании запах «Тик-Така» и табака.

– Мы только что ходили.

– Извини, Джо.

Сейчас редко можно встретить курящих подростков, по крайней мере на улицах, где я живу, но Божественные были печально известными заядлыми курильщиками. Прищурившись, я посмотрела на сад, где мы обычно курили, опухшими от джетлага глазами. Я заметила, что к тому моменту приехало уже слишком много родителей и мне пришлось бы пойти в другое место. Отец одной из девушек прошел мимо нас к деревьям и обнял дочь за плечи. Это был последний скорбный жест перед тем, как отдать ее Божественным.

– Выше нос, ангел, – услышали мы его слова. – Это ненадолго.

– К черту. – Я неторопливо соскользнула в травяную канаву. – Я пошла.

4

– Горожане, – медленно произносит Юрген самому себе после того, как я закончила говорить.

Как будто учит новое для себя слово.

– Горожане?

– Да.

Он чешет щетину. Я чувствую себя, как это часто бывает, пристыженной всеобъемлющей порядочностью Юргена. Он из тех людей, которые не могут солгать. Он не будет смотреть мои электронные письма, если я оставлю свой ноутбук открытым, даже не взглянет на него, не будет читать открытку, которая приходит на почтовый ящик, если она адресована не ему. Открытку, боже. Я же, напротив, была известна тем, что воровала его телефон, пока он принимал душ, и просматривала список входящих и исходящих звонков в поисках бывших подружек. Я каждый раз проверяю, например, его неоткрытое электронное письмо, а затем быстро отмечаю его как непрочитанное и швыряю телефон через кровать, стыдясь того, что уступила своим старым дурным привычкам, неуверенности и паранойе. Юрген же находит мою ревность забавной, даже милой. Если бы я попросила его – а я не просила, – он бы без раздумий удалил всех своих бывших из телефона. Юрген не святой, и, конечно, у него есть свои недостатки, но его внутренний моральный компас настроен очень тонко и четко. Он человек, который оставляет заметки на приборных панелях автомобилей, если они блокируют ему выезд. Я же бью и убегаю.

– Горожане, – повторяет мой муж.

– Юрген, перестань повторять это.

– Просто это так забавно звучит. Ну, знаешь, как простолюдины. Очень феодально. Как ты себя назвала? Божественная, что ходит среди нас, смертных?

Мои щеки начинают пылать. Юрген, который всегда восхищался моей независимостью, теперь видит меня в этом новом свете: с серебряной ложечкой и титулом «Божественной».

– На чьей ты стороне? – я говорю, защищаясь, хотя знаю, как это глупо – вступать в спор из-за чего-то столь банального и незначительного, слишком остро реагируя на то, о чем я не думала годами.

– Какой стороне? – дразнится он.

– Вот именно.

Я приподнимаюсь в поисках чего-нибудь, чтобы прикрыться.

– Зефина, это шутка.

Я пьяна. Не стоило все это начинать. Юрген обвивает мои ноги, чтобы я не перевернулась.

– Извини, извини, иди сюда. Я просто шутил, не уходи. Ты так и не рассказала мне, что случилось с той девушкой, Джерри Лейк.

Взволнованная, я стягиваю с дивана клетчатое одеяло и накидываю его себе на плечи. Сверкая своими прелестями, я карабкаюсь под стул, чтобы достать табак, не заботясь о том, как я выгляжу, когда моя белая задница поднята в воздух, ноги раздвинуты, и все на виду. Мы женаты; поэтому либо так, либо никак.

– Зефина, прекрати.

– Мне нужно покурить, – говорю я.

Я натягиваю одеяло на себя, как тогу, вставляю ноги в огромные велосипедные ботинки Юргена и выхожу на улицу, осознавая, каким клоуном я, должно быть, выгляжу. Я сижу на скамейке для пикника. Темно. Внутри фермерского дома в крохотной кухне загорается свет. Юрген выглядывает, наклоняется, стучит в окно костяшками пальцев и говорит всякие банальности.

– Вернись внутрь, mein Gott. Ты с ума сошла? Будешь сидеть, облепленная мошками?

Я притворяюсь, что увлеченно разглядываю волны. Слишком темно, чтобы хоть что-то увидеть. Одеяло колется, и, честно говоря, про мошек я забыла. Тем не менее я упорно закручиваю себе сигарету и слушаю крики чаек и плеск волн, что бьются друг о друга. Я настолько пьяна, что сигарета выглядит неумелым подобием. От нее у меня кружится голова, как и в первый раз, когда я сидела на корточках в задымленной курилке со Скиппер и близняшками, а сигарета переходила по кругу из рук в руки. Возможно, благодаря этому воспоминанию у меня рождается одна идея. Я запахиваю одеяло и осматриваю заднюю часть коттеджа, где участок идет вдоль сырой, покрытой мхом стены. Там достаточно места для того, чтобы пробраться дальше, и я, подняв вверх руку с сигаретой, медленно и неуклюже проползаю туда, спотыкаясь из-за велосипедных ботинок. На пути мне попадаются пустые контейнеры для цветов, лопата, треснувшая дверь душа и пластиковые садовые стулья. Я оказываюсь между стоком и стульями. Это прекрасно, как в старые добрые времена. Когда я смотрю вверх, кажется, что стены коттеджа дружелюбно наклоняются ко мне.

Свет.

В коттедже нет штор в ванной, они там не нужны – окно выходит на мох и камни. Я вижу, как Юрген смотрит на себя в зеркало над раковиной. Он хватается за подбородок и тянет щетину вниз, размышляя, нужно ли мне еще время или ему следует выйти и помириться. Я чувствую прилив любви. Мой желудок скручивает, меня почти тошнит. Он был и всегда будет чрезвычайно красивым мужчиной. Возможно, для кого-то он чересчур бледен, у него ясные голубые глаза, белый выбритый затылок, волосы над которым выгорели на солнце. У него бедра велосипедиста, толстые и мускулистые, крепкие, как окорока, колени, и острая линия загара в двух дюймах над коленной чашечкой, где заканчиваются шорты из лайкры. Он катается несколько раз в неделю, иногда по четыре или пять часов, когда ему нужен перерыв в студии. Его плечи сутулые из-за того, что он склоняется над ручками велосипеда, его живот плоский, почти вогнутый. Он слишком хорош для меня. Лучший человек, которого я знаю. Я чувствую себя идиоткой, прячась здесь в темноте. Зализывая собственные раны.

Я жду, пока он брызгает водой на щеки и пьет из сложенных ладоней, чтобы протрезветь, а затем проводит пальцами по волосам, чтобы пригладить их. Он оценивает себя в зеркало, немного поджимает губы. Я вижу, что и ему не чуждо небольшое человеческое тщеславие. Я стараюсь не хихикать и не выдавать себя. Затем, все еще обнаженный, он плюхается на унитаз. Опускает свой пенис между безволосыми бедрами, опирается локтями на колени, наклоняясь вперед, как будто он сидит на своем гоночном велосипеде.

О боже.

Что-то в его женственной позе, когда он сидит и писает вот так вместо того, чтобы стоять, пугает меня. Он отрывает себе кусок туалетной бумаги, как будто собирается вытереться, а не просто потрясти.

Я видела достаточно.

Я ухожу из виду, прижимаюсь спиной к стене и сползаю на землю. Что еще мы не знаем друг о друге? Я скручиваю себе новую сигарету, а когда закончу – сделаю еще одну. Поджимаю колени к носу во время своего медового месяца и курю как Божественная.

5

Курилка представляла собой узкую нору между живой изгородью и школьной котельной рядом с прачечной. Заброшенные на пасхальные каникулы мешки с фасолью, тряпичный коврик и безногий диван, на который мы залезали, источал запах взрослой собаки. В тот первый день летнего семестра, пытаясь найти тихое место, чтобы покурить, я плюхнулась в один из сырых мешков с фасолью прямо за своим общежитием и приложилась носом к коленям. С другой стороны стены работники, отдыхавшие от вытаскивания сундуков из машин и распоряжений родителей, сидели на старой церковной скамье, раскинув ноги, пили сладкий чай с молоком и тоже курили.

На меня обрушилась волна усталости от джетлага, такая сильная, что я почувствовала, как меня начинает штормить. В Гонконге сейчас была середина ночи. Я не спала около двадцати восьми часов. Я закрыла глаза, мое тело начало расслабляться, подбородок упал на грудь. Я представляла, как мать надевает шелковую маску для сна, деревянные лопасти потолочного вентилятора гудят над головой, а отец все еще сидит в офисе. Когда я неожиданно кивнула головой, из-за живой изгороди послышался шорох, щелчок и вспышка. Первой моей мыслью было, что это кто-то из моих друзей разыграл меня. Приближалась ночь нашего пятого курса – многолетняя традиция в школе Святого Джона, знаменовавшая конец экзаменов, когда домовладелицы, казалось, закрывали глаза на то, как девушки бегали обнаженными по розовому саду, приклеивали псалтыри на церковные скамьи, или устраивали ночной побег, чтобы покрасить городскую статую в красный цвет.

Я вскочила, и острый кусок карточки перелетел через забор, попав мне в щеку. Еще дюйм, и он попал бы мне в глаз.

– Черт возьми, – схватилась я за лицо. – Это не смешно.

Я вскарабкалась на безногий диван, чтобы посмотреть, кто это был, но тяжелые шаги уже грохотали по прилегающей автостоянке и удалялись в сторону Хай-стрит. Кто бы это ни был, он не был Божественным.

– Черт возьми, – повторила я, мое сердце колотилось. Я потрогала царапину на щеке, что была не больше, чем порез от бумаги, однако обнаружила немного крови. Я громко выругалась, чтобы перестать чувствовать себя униженной и опасаясь, что там может быть банда горожанок из Короля Эдмунда, спрятавшаяся где-то, где я их не увижу, и готовая наброситься на меня, расцарапать мою кожу своими длинными искусственными ногтями и выдернуть волосы.

– Отвалите, – крикнула я. – Коровы.

Затем я посмотрела вниз, чтобы найти то, что чуть не пронзило мне глаз. Полароидный снимок на ковре лицевой стороной вниз.

– Что за черт?

Я нагнулась, подняла его.

Карточка была пустая.

Я увидела, как сквозь молочную платину проявляется слабый розовый цвет, настолько легкий, что я поднесла снимок к лицу, а затем держала его, покачивая в воздухе. Это должна была быть шутка? Среди кремовой глазури я могла различить гребень холма, или, может быть, шляпу, или какую-то фигуру в шляпе, но все равно было невозможно определить это точно. Обрадовавшись тому, что, похоже, никакой группы горожанок, ожидающих в тени, чтобы устроить мне засаду, не было, я стояла там, шаталась из-за джетлага, ждала, пока проявится фото, и гадала, что же это может быть.

– О боже, – сказала я.

Я выронила полароидный снимок на пол, издала визжащий звук, а мое лицо сморщилось так, что я почувствовала, как моя верхняя губа прижалась к деснам.

Это был член.

Самый настоящий «лось».

Я подняла его, чтобы рассмотреть поближе. Это был первый эрегированный пенис, который я когда-либо видела.

Большой палец придерживал его, а кулак сжимал его так, как дрессировщики животных держат за шею гусей или лебедей, чтобы те не хлопали крыльями. Снимок был сделан сверху, в спешке, брюки спущены до колен за забором, и за этим забором стояла я. Он не был таким пухлым или розовым, как у собак, и не таким висячим, как у коня (единственные два ориентира, которые у меня были): он был краснее и внушительнее, головка была в синяках и блестела, как лицо боксера после боя.

Это была самая уродливая вещь, на которую я когда-либо смотрела. Без сомнений. Вот только я не могла перестать смотреть на верхушку, покрытую крошечными белыми пятнышками, и мошонку, которая была гораздо менее волосатая, чем я представляла, она была покрыта лишь пучками волос, как старый плюшевый мишка Скиппер, с которым она все еще спала. Все, о чем я могла думать, так это о том, как Генри Пек держала один из них во рту. В своем рту. Это было комично. Я рухнула обратно на мешок с фасолью и продолжала держать фотографию поближе, пока не забыла, что то, на что я смотрю, было даже не пенисом, а скорее странным грибом, который можно найти на уличном рынке в Гонконге. Я закусила губу, рассматривая мягкую маленькую насечку наверху. Я так глубоко погрузилась в разглядывание «лося», что даже не услышала, как горожанка из школы Короля Эдмунда пробралась в логово и стало уже слишком поздно.

Мои плечи дернулись от шока, голова откинулась назад.

– Что это тут у нас? – спросила она.

6

Вместе Божественные были несокрушимы. Во время субботних экскурсий мы расхаживали по городу группами по пять или шесть человек, или, по крайней мере, парой, взявшись за руки, занимая всю ширину тротуара. Мы взмахивали волосами, лукаво комментируя прохожих горожан – их макияж, дешевую одежду, которую они купили на рынке, их вес – часто в тот момент, когда они отходили не слишком далеко и еще могли слышать нас. Мы терпеть не могли толстых людей. Кроме того, это были девяностые; горожане были с ног до головы одеты в дешевый деним, а мы, руководствуясь нашими собственными тенденциями, носили черные легинсы и большие кардиганы с ромбами, которые мы покупали в магазине на Кингз-роуд; или воровали у наших отцов рубашки в розовую полоску и джемперы с V‐образным вырезом. Зимой мы носили черные байкерские ботинки, а иногда и ковбойские сапоги, прежде чем летом перейти на лодочные туфли – обувь, которую можно встретить на регате, их кожаные шнурки наматываются на пуговицы. У меня была новая пара пенни лоферов с засунутой под язычок гонконгской монетой в десять центов вместо пенса[10].

Божественные также были патологическими ворами. В частности, Дики Бальфур, родители которой владели роскошным домом в Корнуолле и давали ей изрядное ежемесячное пособие, всегда запихивала в карманы конфеты Pick’n’Mix [11] в Woolworths [12] или крала на рынке серьги-кольца. Ее отец был графом. Она могла купить все что угодно, но суть была не в этом. Менеджеры начали запрещать нам приходить или строго ограничивали количество Божественных, которые могут находиться в их магазине одновременно.

Остальные Божественные бродили по улице, встряхивая волосами, громко завывая и держась за руки. (Мы часто касались и щекотали друг друга за локти, переплетали пальцы наших рук, отдыхали у подножия статуи короля Эдмунда в центре рынка, сидя друг у друга между ног.)

Но стоило отделить нас от стаи – и мы становились никем.

– Ты уронила свой окурок, – сказала девушка и кивнула в пол.

Я сдвинула полароидный снимок так, чтобы член оказался под моим бедром.

– Если ты не собираешься докуривать, я его возьму, – настаивала девушка из Короля Эдмунда.

Ее руки были скрещены, а большой палец цеплялся за ремешок ее тканевой сумки. Когда она наклонилась, чтобы взять сигарету, сумка метнулась ко мне, и я вздрогнула. Возможно, я даже подняла руку, чтобы прикрыть лицо. Бьюсь об заклад, ей это понравилось.

Она поднесла сигарету к моему носу.

– Так ты будешь докуривать или что?

Верх сигареты был влажным от того, что лежал на мокром ковре. Какая мне разница, заберет ее девушка или нет, если у меня в общежитии была целая коробка сигарет, которую я обманом заставила купить в дьюти фри одного из пассажиров.

– Она же мокрая, – пробормотала я.

Девушка пожала плечами, оторвала влажный кончик, засунула в рот и зажгла оставшуюся половину окурка.

– Ага, – торжествующе воскликнула она.

Она стояла в нашем логове и курила, как Божественная. Собственно говоря, я ничего не могла с этим поделать. Я сидела на полароидном снимке. Я не собиралась показывать горожанкам такие вещи – мы бы не пережили этого. Если я встану, чтобы уйти, она увидит фото. У меня не было выбора, кроме как сидеть и ждать, пока уйдет она. Без Скиппер и близняшек я чувствовала себя безногой и незащищенной. Я вспотела, спина стала влажной.

Король Эдмунд улыбалась себе под нос и курила, скрестив руки, прислонившись к стене и преграждая мне выход, что само по себе было похоже на акт агрессии. Ее школьный галстук был снят, а распущенные волосы, очень гладкие и светло-русые, почти доходили до ягодиц. Я совершенно забыла, во что она была одета, вероятно, в стандартную серо-белую униформу школы Короля Эдмунда, но я помню, что на ее ногах были туфли на высоких каблуках, которые явно отличались своей не-Божественностью.

– Расслабься, я просто жду своего брата, – объяснила она. – Он здесь работает, хорошо?

Я догадалась, что ее брат, вероятно, был одним из тех, кого наняли в этот день, чтобы помочь вытащить наши пустые школьные чемоданы с Круга и сложить их под сценой в главном зале, где они оставались до конца семестра.

– Ах, вот как. – Я сглотнула, чувствуя, как фотография прилипает к моему бедру, а лицо начинает гореть. – Ладно тогда, хорошо.

Я кивнула, как бы дав ей свое разрешение.

Она закатила глаза. Затем, осмотрев кончик сигареты, она прислонилась к стене. Она была немного пухленькой по сравнению с Божественными, хотя и не толстой. Лицо у нее было круглое, в нижнем углу губы было пятнышко, которое она, должно быть, ковыряла. У меня тоже бывали прыщи время от времени, но Скиппер настойчиво говорила мне не давить их. Король Эдмунд прижала язык к внутренней стороне щеки и рассеянно потерла пальцем одну из ранок, в то время как ее глаза скользили по украшениям нашего логова: колокольчикам и навесу, который мы сделали, чтобы не заливал дождь.

– Славно, – сказала она, глядя на амулет от сглаза, свисающий с ветки, и ткнула в него пальцем.

– Спасибо.

– Что случилось с твоим лицом?

Я уже и забыла о порезе от бумаги и снова приложила руку к щеке – кожа была липкой. Мои щеки вспыхнули.

– Веточка, – я указала на изгородь. – Я пыталась залезть.

Я смотрела, как она подносила сигарету к губам. Она издала хлопающий звук, когда глубоко вдохнула. Я курила постоянно, но никогда не делала это так профессионально, как эта девушка.

– Ты в порядке? – Она посмотрела на меня сверху вниз. – Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет или что-то в этом роде.

Теперь я окончательно вспотела. Мое лицо онемело и стало покалывать, как будто из меня выкачали всю кровь. Однако я не двинулась с места. Сейчас я не из тех, кого легко смутить, но тогда мой порог был намного ниже. Я постоянно жаждала одобрения своих сверстников, даже тех, кто учился в школе Короля Эдмунда. От мысли о том, что она может как-то поймать меня с фотографией эрегированного пениса, мне стало буквально физически плохо.

– Головокружение, – я кивнула на сигарету, прежде чем вспомнила, что так и не успела закурить ее сама.

Она пожала плечами.

– Значит, они просто разрешили тебе обкуриться в этом месте, что ли? – спросила девушка, указывая на лежащую на полу банку с окурками.

– Нет, – призналась я, хотя это было что-то вроде серой зоны.

Курение на территории школы каралось наказанием или, в случае повторного нарушения, домашним арестом. Домашний арест был невыносимо скучным – от двух до четырех недель полной изоляции, в течение которых нам не разрешали выходить за пределы школьной территории. Был обязательный тотальный контроль каждый час, от завтрака до выключения света, и с собой в бюстгальтере нужно было носить табель, в котором сотрудники делали отметки. Но правда заключалась в том, что обширная территория, охватывающая весь город, включая несколько полей для лакросса и фруктовый сад, не позволяла законно утвердить правило. Вдобавок к этому средний обхват талии наших домовладелиц, многие из которых были близки к ожирению, исключал возможность того, что кто-то из них окажется в нашем логове, даже если и попытается. К примеру, мисс Грейвз, моя домовладелица из Бробдингнега, последние пять лет редко покидала свое кресло в «яйце». Обычно она делегировала те пастырские заботы, что требуют физической активности, одной из своих заместительниц. Но ими были женщины, которые сменялись каждый год или два[13] – их выдержка была лишь вопросом времени. Они всегда оказывались худощавыми, нервными девицами лет двадцати-тридцати, не обладающими должным авторитетом. Мы с легкостью обводили их вокруг пальца.

У преподавательского состава дела обстояли не лучше. Я могу только догадываться, сколько денег, должно быть, получали эти женщины за работу в нашей школе. Их никогда не воспринимали всерьез и издевались. Они, вероятно, полагали, что продали свои души дьяволу, когда ушли из государственных учреждений, но то, что они получали в итоге, было намного хуже; это были Божественные. Если они слегка поправлялись, мы поздравляли их с беременностью. Мы спрашивали старых служанок, как зовут их парней. Мы забрызгивали их спины чернилами. Когда учитель просил нас прочитать что-то вслух или выполнить какое-то задание, мы стонали, ленились и разговаривали смешными голосами, а иногда, например в случае со сценой из «Кукольного дома», где Нора говорит: «Я почищу свою муфту», мы откровенно смеялись им в лицо.

Поскольку мы знали, что плата за обучение была ошеломляющей, мы относились к сотрудникам именно так. Как к персоналу. Они будто были у нас в рабстве. Когда нам надоедали уроки, мы поднимали крышки парт и разговаривали. Заслужить наше уважение могли только те учителя, которые были чрезмерно эксцентричны. Учительница истории, например, завивала волосы в два бараньих рога по обе стороны головы, и, когда мы проходили Версальский договор, она читала о каждом монархе начиная с 1066 года, пока мы не замолкали. Наш учитель математики, мистер Чемберс, один из немногих сотрудников-мужчин, отказался учить наши имена и просто назвал нас всех Эгги. Отчаянная тактика, в конце концов бесполезная, но, по крайней мере, они пытались.

Я удивляюсь, как многих из нас не исключили. Мы пили, курили, вылезали ночью через окна спален. Все, кроме Джерри Лейк, которая, боясь высоты, отказывалась даже подниматься по спортивному канату. Во время школьного похода, когда нам нужно было карабкаться по грязной полосе препятствий под дождем, якобы закаляя характер, Джерри бросила один взгляд на стену для спуска по веревке и сразу же направилась обратно в автобус.

Я не представляю, почему некоторые из самых талантливых учителей оставались там так долго. Если они надеялись, что в частной школе их будут ждать лучшие ученики, то они ошибались. Я всегда понимала, что наша школа не отличалась высоким уровнем образования, большинство Божественных не были талантливыми или хотя бы способными. Мы точно не Wycombe Abbey, не Cheltenham Ladies и не Downe House[14]. Наш вступительный экзамен был смехотворным. Некоторые девочки моего курса, например Скиппер, планировали в следующем году сдать только один экзамен на уровень А, что-то простое, например драматургию или кулинарию. Школа всегда гордилась тем, что выпускала хорошо воспитанных и разносторонних личностей, эдакая прославленная школа истинных леди, если угодно. Для будущих жен политиков, руководителей и председателей.

Девушка из Короля Эдмунда продолжила допрос.

– Значит, ты можешь курить, но не можешь смотреть телик?

– Нет. Да, – сказала я с подозрением. Это был мой первый настоящий разговор с кем-то из Короля Эдмунда, если не считать оскорблений, которые они выплескивали на нас из-за стен школы. Почему, подумала я, она так заинтересовалась нашими правилами? Чего она хотела?

– И никаких, типа, компьютеров, или игровых приставок, или видеоигр, или чего-нибудь еще? – продолжала она.

– Нет.

– Это тупо. – Девушка из Короля Эдмунда уставилась на то, что осталось от ее сигареты.

Я пожала плечами.

Отсутствие современных технологий в школе Святого Джона – еще один неизменный показатель Божественности. В одном из классов у нас был ряд древних текстовых процессоров, на которых мы учились печатать, потому как это считалось важным навыком для молодых девушек, однако все сочинения мы писали перьевыми ручками. У нас был ограниченный доступ к единственному телефону с монетоприемником, установленному в будке посреди коридора за пределами нашей комнаты отдыха, – в наименее уединенном из всех мест. Кроме того, он был открыт только в течение нескольких вечерних часов, чтобы мы не тратили время на разговоры с мальчиками. Мобильных телефонов не было вообще, хотя какое-то время мы носили с собой черные пейджеры и прикрепляли их к твидовым юбкам, как врачи отделения неотложной помощи. Сначала Толстая Фрэн не понимала, что это такое, но когда узнала, немедленно положила этому конец. У нас не было доступа в чаты. Нам не был доступен ни Facebook с его лайками и дизлайками, ни Google, ни Википедия, ни Instagram, ни Twitter, ни Snapchat, ни Gmail. Тотальное радиомолчание. Телевидение было разрешено по выходным в строго охраняемых частях, мисс Грейвз выдергивала вилки из розеток по истечении отведенного времени, часто в самой середине программы, размахивая кабелями в руке, как дубинкой. Программы, которые нам разрешалось смотреть, были бессмысленной чушью – Blossom, Jerry Springer, Gladiators, Ricki Lake[15].

– Значит, ты, по сути, в тюрьме, – размышляла Kороль Эдмунд.

Она в последний раз затянулась сигаретой, затем потушила ее о забор и швырнула окурок в банку у моих ног. Он зашипел, ударившись о влажное дно.

– Хотя, – передумала она, – мой двоюродный брат Стив сидит, и у него в камере есть телик.

Я ей не поверила. Я промокнула рукавом свою вспотевшую верхнюю губу, когда она отвернулась.

– Почему?

– Чтобы смотреть Corrie[16], – сказала она и приоткрыла глаза от своей шутки, которую сочла уморительной. Ее ресницы были такими же бледными, как и волосы, почти невидимыми, отчего глаза казались слезящимися и не очерченными.

– Я имела в виду, за что он в тюрьме?

– То да се.

– Ладно. Не важно, – сказала я, пытаясь вести себя так, будто мне все равно, хотя я раньше никогда не встречала родственников заключенных.

– Но вы, наверное, питаетесь лучше, – размышляла она.

Я приподняла бровь. Божественные выживали за счет фруктового мармелада, мягкого сыра, лапши быстрого приготовления и другой мусорной еды с высоким содержанием соли и сахара. Чудо, что мы все еще не развалились от такого питания. Печальным исключением стала моя соседка по общежитию в том семестре, Джерри Лейк, которая из-за спортивных требований и жесткого графика тренировок ела как не в себя, причем не только в школе. Три раза в неделю бежевый «Форд Эскорт» ненадолго останавливался на Круге, после чего Джерри запрыгивала на заднее сиденье, и мужчина средних лет в красной кепке, возможно, тренер или какой-то менеджер, увозил ее в кафе рядом с катком. Судя по количеству времени, которое она уделяла на сборы: одежду и макияж, – мы все предположили, что Джерри была влюблена в этого водителя, мужчину, настолько взрослого, что он мог бы быть ее отцом и вряд ли был ее парнем. Тот же самый человек доставлял ее обратно на территорию школы через четыре часа, к ужину. После чего ей разрешалось без очереди наполнить поднос и посмеяться над тарелками, в которых были и vol-au-vent с курицей, сыр, крекеры, шоколадный пудинг с пенкой на заварном креме толщиной с тектоническую плиту. Поварихи, чувствуя, что она была скорее одной из них, чем Божественной, обычно оставляли для Джерри лучшие кусочки.[17]

– Ну и что ты тогда делаешь? – Девушка из Короля Эдмунда указала пальцем в направлении пансиона через дорогу. – В выходные или типа того?

Я повернула голову, чувствуя, как рубашка медленно отрывается от спины, липкая от пота. Я была уверена, что каким-то образом она обнаружит фотографию или, что еще хуже, что кто-то из моих сверстников поймает меня здесь одну, когда я разговариваю с кем-то из школы Короля Эдмунда. Мои ноги начали неметь. Но я все равно не вставала. Когда она собиралась уходить?

– Разве твой брат не ждет тебя? – многозначительно спросила я.

– Не-а. – Она пожала плечами. – Ну продолжай, чем ты занимаешься?

Я подумала, что это идиотский вопрос. Чем на самом деле занимались люди нашего возраста? Мы делали музыкальные сборники друг для друга и обменивались одеждой. Мы осматривали наши не впечатляющие тела в узкой полоске зеркала над ручкой каждой двери общежития; стоя на наших столах, искривляя шеи, прижимались лицом к пятнистому стеклу, чтобы исследовать поближе черные точки, маслянистые, как смоляные ямы, поры. Мы, конечно, курили, протыкали друг другу уши иглой и пробкой, говорили о «лосях», мечтали о переходе на Другую сторону, насмехались над другими девушками, которых мы знали, в том числе и над бывшими Божественными, которые по той или иной причине ушли, а теперь посещали дневные школы, где, как мы представляли, был целый арсенал парней. Умелые писатели, мы часами составляли общие послания на десять, пятнадцать, двадцать страниц нашим друзьям по переписке, передавая их из общежития в общежитие, как религиозный свиток. Эти письма были перекличкой тех, кто потерял девственность или вот-вот должен был это сделать.

– На самом деле, не очень многим, – сказала я Королю Эдмунду.

– Дерьмо. – Девушка поправила ремень своей сумки, как будто она наконец решила уйти. – Неудивительно.

– Неудивительно что?

Будучи ученицами школы для девочек, мы знали, что горожане обвиняют нас в том, что мы не спим по ночам.

Девушка из Короля Эдмунда пристально смотрела на меня, скрестив руки, и по-прежнему касалась большим пальцем пятна на губе. Я неосознанно нажимала пальцем на угол полароидного снимка, вонзая его в кожу. В этот момент мы услышали голос из сарая технического обслуживания, чириканье автомобильного гудка, а затем шаги.

– Лорен, – крикнул кто-то.

– Да, что?

Мужчина протиснулся сквозь ветви. Он был одет в синий комбинезон наших ремонтников, наполовину снятый. Как у кинозвезд, которыми в том году были оклеены стены нашего общежития – Брэда, Лео и Джонни, – его волосы, как занавески, падали на обе стороны, разделенные посередине пробором.

– Поторопись, твою мать, – сказал он и остановился как вкопанный.

Он осмотрел меня с ног до головы – мешковатую мужскую рубашку, снятую с отца, в которую я была одета, туфли, которые мать заставляла меня полировать, – и его челюсть напряглась. Я неловко села на мешочке с фасолью, обняв колени.

– Лорен, пошевеливайся, – приказал он.

Потом он ушел.

Лорен закатила глаза. Она перекинула сумку через плечо, ее белые волосы струились по спине.

– Это мой брат Стюарт. Увидимся… как тебя зовут?

– Джо.

Горожанка снова закатила глаза.

– Серьезно, как твое настоящее имя?

Привычка использовать мужские имена была одной из особенностей Божественных, о которой этим летом широко сообщалось в прессе. Таблоиды, в частности, посвятили целую страницу теме наших прозвищ, подчеркнув тот факт, что за три года, проведенные Джерри в нашей школе, она ни разу не получила и не дала себе прозвища, указывая, как они говорили, на остракизм. По правде говоря, у Джерри и так было мальчишеское имя, она была всего в одной букве от мужского Гэри. В отличие, скажем, от моей матери, чьи Божественные друзья до сих пор ласково называют ее Род, Джерри [18][19]недолго поддерживала правила этой игры. Но это было для нее типично.

Девушка из Короля Эдмунда нетерпеливо щелкнула языком.

– Жозефина, – призналась я.

– Тогда увидимся, Жозефина. Я Лорен.

«Лоуренс, – подумала я. – Ларри. Лен».

Она отсалютовала мне пальцем. Я не смогла решить, иронизировала она или нет. К тому времени во рту уже так пересохло, что я чувствовала каждый его уголок, а мои ноги, передавленные от сидения на мешке с фасолью, были согнуты в детской позе коленями к носу.

– Спасибо за сигарету. Я отплачу тебе.

– Все в порядке, – сказала я ей. Это была всего одна сигарета. – Не беспокойся об этом.

– Я не крыса.

В ее голосе послышалась резкость, которая заставила меня отказаться от того, что я собиралась сказать дальше.

– Ты спишь там, да? – она указала на церковь Святой Гертруды.

Я кивнула.

– Лорен, – гаркнул ее брат. – Шевелись!

– Что ж, тогда я знаю, где тебя найти, не так ли? Я не забуду.

Когда она пробиралась сквозь кусты, ее засыпало цветами, и я застонала, без сил плюхнувшись обратно на влажный мешок с фасолью.

– Кстати, Жозефина. – Ее голова просунулась в дыру. – Отстойная фотка.

7
Тварь

Я не могу выбросить это из головы.

В первую ночь в коттедже я ворочаюсь, представляя лицо женщины в красной «Мазде», ее губы, искривленные в оскале, будто предупреждали о скором плевке мне в лицо. Я пытаюсь вспомнить. Чтобы понять, каким я тогда была человеком. Почему они нас так ненавидели. В чем мы были виноваты.

Но утром Юрген стоит у подножия кровати и держит поднос с завтраком. Он обещает больше никогда не произносить это слово. Божественная.

– Hand aufs Herz, – говорит он.

Положа руку на сердце.

Юрген выглядит таким серьезным, стоя там с распущенными, как у бойскаута, волосами, и в уголках моих губ мелькает улыбка. Я накрываюсь пуховым одеялом с головой, чтобы он не заметил моего смеха. Он ставит поднос на кровать. Просовывает руку под одеяло, прощупывая почву, а затем залезает сам. Кофе остывает, яйца остаются несъеденными.

В тот же день мы покупаем удочку в магазине на пирсе, и я наблюдаю, как мой муж легко перебрасывает ее через плечо, как лассо. Из него получился бы хороший ковбой: щетина на его подбородке, джинсовые рубашки, которые он любит носить, обветренные руки, привычка смотреть вдаль, когда он думает о своей работе. Когда Юрген ловит скумбрию с первой попытки, группа туристов на причале разражается аплодисментами. Он отцепляет рыбу от лески, и скумбрия беспомощно прыгает по бетону, широко раскрыв глаза и дергаясь. Я думала, что он выбросит ее туда, откуда выловил, но Юрген, деревенский мальчик, не задумываясь, снимает сапог и с силой ударяет им один, второй раз, забрызгивая бетон красными каплями. Я задыхаюсь от ужаса.

– Ужин, – объявляет Юрген, и его удочка снова взлетает над водой.

Позже, в крохотной кухне коттеджа, я стою рядом с раковиной, где Юрген чистит свой улов. Я смотрю на застывшие глаза, на изумрудные чешуйки, похожие на блестки, на разрезанные животы, на кровь, которая сочится из-под жабр. Юрген мычит себе под нос. Он режет лимон, затем накрывает на стол. Я смотрю и смотрю. Тварь.

На протяжении всего отпуска Юрген заметно избегает любых упоминаний о моем подростковом возрасте или о женщине в красной машине, оскорбившей меня. Во время наших дневных прогулок мимо деревенской школы он отводит глаза и смотрит на море так пристально, что мне приходится сдерживать хихиканье при виде его торжественного лица. Наконец, в наше последнее утро, он делает последний снимок нас двоих, стоящих перед загородным домом: наши головы прижаты друг к другу, его рука протянута. А после мы с грустью оставляем ключи на кухонном столе и закрываем за собой дверь. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как коттедж ускользает из поля зрения, отчего мой желудок болезненно скручивается. Тварь. Я хочу нажать на тормоза, состариться с Юргеном в этой глухой рыбацкой деревне. Остаться здесь. Недосягаемыми, неизвестными, скрытыми от этого мира.

– О чем задумалась? – спрашивает Юрген, касаясь моей щеки.

Я вздрагиваю, машина отклоняется в сторону.

– Ни о чем, – говорю я, не сводя глаз с дороги. – Ни о чем.

Через неделю после нашего медового месяца я стою на чердаке в коттедже моей матери в Суррее, перебирая коробки, которые не поместятся в нашей лондонской квартире. Снаружи Юрген помогает Род раскапывать огород. Из низкого окна с фронтоном я вижу рельеф мышц на его спине, когда он вонзает лопату в липкий ком земли и легко переворачивает его как по маслу. Моя мать, смущенная атлетичностью Юргена, вспоминает старые привычки – отбрасывает вбок волосы, хихикает. Насколько я знаю, у нее никого не было с тех пор, как девять лет назад умер мой отец. Она идет по клумбе, указывая на что-то Юргену граблями. Подхваченная ветром, улетает баночка йогурта, мать порывается за ней и ловит ее, как игрок в лакросс. Я утыкаюсь в шкафчик и достаю документы. Род, с ее более радужным взглядом на те времена, когда она была божественной Божественной, хранит пачки моих писем, тайно извлеченных из кухонного мусорного ведра, оказавшихся там во время уборки после окончания университета. Я бросаю их на пол и сажусь в окружении вещей, напоминающих мне школьные дни: писем, отчетов и фотографий за год, папки с вырезками, в которой заголовок первой страницы пожелтевшей газеты кричит: НОЧЬ УЖАСА.

Между страниц моей старой Библии проскальзывает письмо.

Моей дорогой, моей возлюбленной: детка, я схожу с ума от тоски по тебе, люблю тебя на веки вечные. Я в шоке от пылкости письма. Девушка, лица которой я даже не могу вспомнить. Высушенные цветы, приклеенные к бумаге, картинки с сердечками и поцелуями, оставленными помадой.

Я смотрю на незнакомую фотографию, на которой я обнимаю двух девочек из моего пансиона. На мне мужской кардиган, черные легинсы и бордовые лоферы с монеткой под язычком. На моей шее кожаное колье с синим скарабеем. Мои волосы падают на половину лица. Я выгляжу сознательно мрачной: Божественные никогда не улыбались на фото. Поднимая фотографию к окну, я присматриваюсь к обувному дереву на заднем плане, замечаю теннисные корты и увитую плющом церковь Святой Гертруды на фоне. Затем я впервые вижу там, в заштрихованном окне нашего старого общежития, очертания головы Джерри Лейк. Ее курносый нос, выступающий подбородок, обвиняющий взгляд. Одной рукой она упирается в бедро, другой показывает мне средний палец.

8

Божественные не были скрытными людьми, потому что каждый из нас и так знал слишком много о других. Это было результатом того, что мы жили бок о бок, носили преступно обтягивающие синие спортивные купальники и принимали душ за тонкими занавесками. Наша школьная медсестра после обследований оставляла записи о каждой из нас на общей информационной доске. Она вешала туда вырванные из своего блокнота заметки, так что все наши проблемы – прыщи, выделения, шелушение, кровотечение, судороги, фурункулы и так далее – были известны всем Божественным, проходящим мимо идеально освещенного стенда у столовой.

Поэтому мое желание поскорее спрятать полароидный снимок было совсем не в духе Божественных. Я поместила фотографию на спину, за резинку своих легинсов, и пока мои сверстники были заняты распаковкой вещей, прокралась в свою новую спальню, по дороге прислушиваясь, не вернулась ли Джерри, и спрятала снимок. Кто знает, какой инстинкт двигал мной; тогда мне казалось, что я более открытая, что за это время стала командным игроком. Вероятно, это было не так.

Убедившись, что я в безопасности, я приклеила снимок к обратной стороне открытки, приколотой к стене своей спальни, закончила разбирать вещи, повесила еще несколько плакатов на свою сторону комнаты и легла на кровать со своим Walkman’ом, выключив свет, хотя для сна было еще рано. Насколько я могла судить, Джерри Лейк еще не вернулась.

Вверх и вниз по коридорам ходили толпы пятикурсников: кричали, посылали воздушные поцелуи, распространяли праздничные сплетни, любовались комнатами друг друга. Божественные прикладывали немало усилий, чтобы украсить свои спальни: развешивали на окнах расписанные простыни, оклеивали стены от пола до потолка плакатами, содержание которых заметно менялось по мере того, как мы взрослели. Сначала пони, потом поп-группы и, наконец, красавчики из журналов – Брэд, Ривер, Леонардо, Джонни. Псевдопорно. Обнаженные торсы блестели, а большие пальцы рук были заправлены в боксерские шорты. Долгими вечерами мы рассматривали две сухие линии мышц, которые проходили по обе стороны от пупка Стивена Дорфа и спускались к его паху и хозяйству, которое, как мы предполагали, было где-то рядом с его лобковыми волосами.

Дверь распахнулась, свет включился. Я поморщилась.

Скиппер. Моя лучшая подруга с одиннадцати лет. Или моя бывшая лучшая подруга, я не была уверена. Последние несколько месяцев я только и делала, что беспокоилась о нашей дружбе. Мы будто пустили все на самотек, все реже и реже тусовались друг с другом в спальнях, реже вместе курили и даже реже стали сидеть вместе за завтраком. Дочь греческого судоходного магната и англичанки (тоже Божественной, ровесницы моей матери), Скиппер провела четыре недели каникул в Афинах. Я провела Пасху в новом доме моих родителей в Гонконге. Она не писала мне и не звонила в течение всего этого времени. Это был самый долгий период, в течение которого мы не общались.

– Есть кто дома? – постучалась она.

Ее каштановые волосы, густые, как у героев картин Боттичелли, были собраны на макушке и закреплены бархатной резинкой. На остальных частях ее тела волосы отсутствовали совершенно. В отличие от нас Скиппер никогда не брилась, даже под мышками. На ее загорелых ногах был незаметный легкий пушок, который можно было увидеть только при хорошем освещении, как в тот первый день семестра, когда она стояла в ярком свете коридора, одетая в одну длинную футболку со Снупи. Она была немного коренастее меня, но ее груди были большими и почти идеально круглыми. В том возрасте я была довольно озабочена тем, что я недоразвита физически; тот факт, что у меня была плоская грудь, больше похожая на пчелиные укусы, как говорила Скиппер, был для меня постоянным источником комплексов. Как будто моя грудь просто забыла вырасти.

Я подняла руку и помахала Скиппер с кровати. Когда-то это было нашим любимым приветствием, нашей общей шуткой с первого года обучения. Но в этот раз жест внезапно показался мне юношеским, а затем, когда Скиппер не ответила мне, стало совсем неловко. Она стояла в дверном проеме, балансируя на одной ноге и наматывая локон вокруг указательного пальца. Ее брекеты то щелкали, то высовывались изо рта, как пара зубных протезов.

Я сняла наушники.

– Что с тобой? – спросила она.

– Джетлаг. – Я зажала пальцами веки. – Нет сил.

– А, точно. Не повезло.

Скиппер прищурилась, чтобы рассмотреть, как я украсила свою часть комнаты. Моя половина была почти закончена, и над головой висел саронг инь-ян. Другая часть комнаты, предназначенная Джерри, все еще была пуста. Несколько оставшихся плакатов были разбросаны на столе под моей двухъярусной кроватью, а некоторые из них валялись на полу. Я бросила взгляд на открытку, под которой был спрятан снимок, но решила подождать, чтобы услышать новости Скиппер, прежде чем показать ей его.[20]

Скиппер пересекла мою комнату, наступая на несколько вещей, вываленных из моей дорожной сумки.

– Кто это?

Она показывала на женственного молодого человека, что был на рекламном объявлении лосьона после бритья, вырванном из журнала в самолете. Не дожидаясь объяснений, Скиппер забралась на мой стол и перешагнула через меня, чтобы рассмотреть каждый из новых плакатов, которые я аккуратно приклеила к стене.

– Круто, – сказала она, делая вид, что гладит Мэтта Диллона по груди.

У Скиппер был низкий, довольно мужской голос, который я все еще слышу сейчас. Она всегда будто бы занимала много места. Объемный голос, густые волосы, ее тело. Это очень помогало ей на поле для лакросса, где она была безусловно лучшим вратарем. Ребристые набедренные накладки, защита на груди, капа и шлем с решеткой практически вдвое увеличили ее в размерах. Она была опытной лыжницей и морячкой, очень уверенной в себе, говорила громко и остроумно. С тех пор, как наши матери познакомили нас, я всегда трепетала перед ней. Скиппер была голосом нашего дуэта, а я – мозгами. Эту тактику мы использовали в начале нашей дружбы, но затем, когда стали подростками, перестали. Образ наглых и умных не привлекал парней.

Ноги Скиппер были раздвинуты, а ночная рубашка задрана; я могла видеть все от ее бедер до промежности, единственного места, кроме головы, где у нее были волосы. Я старалась не смотреть на два пучка, торчащих по обеим сторонам ее нижнего белья, и на свисающую нить тампона. Еще задолго до того, как у меня началась первая менструация или начала расти грудь, у Скиппер были очень обильные месячные. В те дни моей задачей было проверять заднюю часть ее юбки во время воскресной церковной службы, чтобы избежать позора во время коленопреклонения к Причастию с пятном крови сзади. Я же, в свою очередь, выдыхала ей в лицо, чтобы она проверила неприятный запах изо рта, который был одной из причин моего подросткового невроза.

Скиппер двигалась по верхней койке, глядя на мои плакаты, большинство из которых были новыми, и щелкала своим фиксатором на брекетах по небу. В свое время мы с ней жили, наверное, в двенадцати разных спальнях, и пространство нашей стены каждый раз делилось воображаемой линией по центру. Насколько я помню, она предпочитала теннисистов того времени, Андре Агасси и Пэта Кэша. У меня была постоянно сменяющая друг друга коллекция обложек журналов The Face и SKY, большинство из которых были разорваны и заменены на другие, за исключением одной фотографии с автографом, на которой очень молодой и дерзкий Ник Кейв курил и загадочно смотрел вверх сквозь насупленные брови. Я купила ее в киоске на Кенсингтонском рынке еще до появления группы Nick Cave and the Bad Seeds. Не знаю, почему мне так понравились его нахмуренные брови и бледная кожа. Возможно, я думала, что это добавляет мне авторитета в глазах сверстников, или, что более вероятно, в глазах мальчика, в которого я была влюблена и который был фанатом Кейва. Я не помню. В общем, у Божественных был ужасный музыкальный вкус. Нас совершенно не заботили рейв-культура, феминистский панк или андеграунд. Все это прошло мимо нас. Кассеты, которые мы вставляли в наши дорогие бум-боксы, были в топе поп-музыки – всякие новинки и сопливые баллады, под которые мы медленно танцевали на школьных балах. Невосприимчивые к культуре, мы оплакивали Курта Кобейна, когда он умер, не потому, что нам нравилась Nirvana или мы понимали его тексты, а потому, что красивый мальчик выстрелил себе в голову.

Скиппер медленно приближалась к открытке, за которой было спрятано фото пениса, и при мысли об этом я нервно фыркнула, как лошадь. Я быстро попыталась заглушить это смехом. Скиппер на мгновение посмотрела на меня, накручивая локоны на пальцы, как будто пыталась что-то решить, а затем она улыбнулась и приземлилась на задницу рядом со мной.

– Очень круто, – сказала Скиппер, водя пальцем по стенам. – Мне нравится то, что ты сделала. Très bon.

Я почувствовала огромное облегчение. Какую бы оплошность я ни совершила в этом году, она явно больше не имела для Скиппер значения или была забыта за время пасхальных каникул. Наверное, я просто что-то навоображала. Измученная неуверенностью в себе, я имела склонность слишком глубоко вникать в ситуацию – например, если кто-то забыл подождать меня перед переходом через мост или придержать мне место за ужином, я могла размышлять об этом несколько дней. Я изнуряла себя тем, что анализировала каждый банальный комментарий или легкомысленное замечание о моей одежде или волосах в поисках скрытой критики, зацикливала все это в своей голове. Возможно, все подростки сталкиваются с такой паранойей, но я буквально жила в страхе выставить себя дурой перед сверстницами, боялась, что скажу глупость, которая выставит меня самозванкой. Я убедила себя, что мы со Скиппер стали лучшими друзьями просто потому, что когда-то этому поспособствовали наши матери. Я постоянно ждала того, что Скиппер осознает это, она устанет от меня и найдет кого-то более забавного, спортивного или интересного, кого-то, с кем можно весело проводить время, а не задрота, живущего в страхе, что на голову вот-вот обрушится меч. Когда выяснилось, что во мне преобладает ум, а не красота, единственное, что спасло меня от клейма ботанички, была ее верность мне.

Я видела, как она машет людям, когда они заглядывали ко мне, посылает им поцелуи, называет их «дорогими».

Популярность Скиппер, казалось, не стоила ей абсолютно никаких усилий: все, что ей требовалось, – это просто войти в комнату, и люди поворачивались к ней, как подсолнухи. Для сравнения: я была замкнутой и застенчивой, кусала внутреннюю сторону щеки, а мои волосы спадали на один глаз. Хотя я должна была завидовать Скиппер, все было наоборот – в ее компании я сразу чувствовала себя остроумнее и симпатичнее. Как только я оставалась одна, тут же будто увядала, возвращаясь к образу слабой и оторванной от мира неудачницы, которой я себя считала. Я ощущала себя одной из тех злополучных девушек вроде Джерри Лейк, которым не с кем было делить комнату, которые были обречены на одиночество до такой степени, что приходилось просить домовладелицу приказать другому Божественному пойти с ними в Woolworth, какому-то возмущенному однокурснику, наугад выдернутому из столовой или комнаты отдыха. «Это было будущее, которое ждало меня без дружбы Скиппер», – подумала я, глядя на пустую постель Джерри Лейк.

Я бы сделала почти все, чтобы защитить ее.

Мы сидели на моей койке, и абсолютно гладкие ноги Скиппер образовывали мост над моими. Мы непривычно долго молчали, и это заставило меня нервничать. Год назад мы были близки как сестры и никогда не затыкались. Я услышала звук своего дыхания; одна из моих ноздрей свистела, и я попыталась заглушить этот звук, ущипнув себя за нос. Я напряглась в попытке придумать что-нибудь умное или забавное, чтобы сказать ей, заинтересовать ее. Это было очевидно. «Лось». Все, что мне нужно было сделать, это откинуться на пару дюймов и вытащить фотографию из укрытия. Ее реакция была бы взрывной. Я представила себе громкие вопли, сначала Скиппер, а затем и других Божественных, ворвавшихся в мою комнату, чтобы узнать сплетни, прикрывающих руками рты от удивления. Внезапно я осознала всю ту огромную силу, что имела.

– На самом деле мне есть что тебе показать, – сказала я, вытаскивая фотографию.

Но неожиданно дверь распахнулась и сильно ударилась о мою койку.

– Посмотрите-ка, кто здесь, – закатила глаза Скиппер и вздохнула. – Ядовитый гном.

9

Джерри Лейк. Пять футов и один дюйм на коньках – безусловно, самая низкая девочка на нашем курсе, с худощавыми короткими конечностями и кукольными пропорциями. У нее был слегка вздернутый на конце нос, крохотные ушки, кошачьи глаза, которые, казалось, были стянуты ее высоким хвостом в два скошенных вверх уголка, а также темная родинка на подбородке – красивое пятнышко, которое она скрывала макияжем. Она посмотрела на Скиппер, сидящую на моей верхней койке, затем, без каких-либо комментариев, расстегнула спортивную куртку из гладкого водонепроницаемого материала с несколькими значками команды, и бросила ее на кровать.

– Джеральдина, дорогая, – услышали мы из коридора голос ее отца.

Я вернула полароидный снимок на место.

Мистер Лейк неуклюже вошел в нашу комнату в общежитии вслед за дочерью, таща за собой большую сумку на молнии с названием команды Джерри по конькобежному спорту, написанным на внешней стороне.

– Вот ты где, – сказал он, а затем вздрогнул, увидев нас, одетых только в ночную одежду, и покраснел от смущения.

– Прошу прощения, девочки. Мы распакуем вещи, да, Джерри? И тогда я уйду. Это твоя, дорогая? – и он указал на кровать.

Мистер Лейк открыл шкаф Джерри и начал раскладывать содержимое сумки на полки: блестящие бежевые колготки, трико, шелковые юбки. Все это время его дочь угрюмо смотрела на него, даже не пытаясь помочь. Ее отец выдвинул ящик, почти полностью выдернув его из пазов, и когда он был уже переполнен одеждой Джерри, мистер Лейк наклонился и начал заталкивать содержимое кулаком, как будто он погружал руку в забитую раковину. К моему неудовольствию, девушки в коридоре, слыша стоны мистера Лейка и хлопанье ящиков, подошли к моей двери, чтобы посмотреть, что происходит. Мистер Лейк был толстым мужчиной с большим животом, носил ярко раскрашенные подтяжки. Он работал менеджером, и, как мне кажется, имел отношение к продаже канцелярских товаров. Буквально толкатель ручек. Каждый раз, когда он тянулся, чтобы вытащить очередной ящик, он кряхтел от неудобства, а когда встал прямо, то громко вздохнул, будто всплыл после долгого подводного погружения. Он положил две фотографии на стол Джерри, одна из которых была с ее товарищами по команде, которых мы никогда не встречали, хотя в ближайшие месяцы мы будем видеть их налитые кровью глаза и смятые опухшие лица во всех газетах, а вторая фотография – семейная. Миссис Лейк, мачеха Джерри, была в отличие от своего мужа худой высокой женщиной, медсестрой, которая однажды, к нашему удивлению и недовольству Джерри, пришла к нашему курсу с лекцией о половом воспитании. Мистер Лейк был шумным, миссис Лейк – суровой, и им всегда было не слишком комфортно среди Божественных.

Скиппер подтолкнула меня пальцем ноги и скорчила рожицу в спину мистера Лейка, когда он пытался повесить костюмы своей дочери на вешалки и его большие пальцы неуклюже натягивали ткань на крючки. На вешалках трико Джерри, сверкающие и украшенные драгоценностями, казались неправдоподобно маленькими. Крошечные шкурки. Джерри поймала взгляд Скиппер и прищурила глаза, скрестив руки на груди.

Наконец мистер Лейк вытащил из сумки одну или две мягкие игрушки Джерри и забрался на первую перекладину кровати, чтобы положить их на подушку. Он разочарованно выругался. Кровать была не заправлена.

– Давай, дорогая, помоги мне, – сказал он Джерри. – Дафна ждет в машине.

Помню, как губы Джерри сжались при упоминании мачехи. Она бросила ему сложенные простыни, взяла сумку с банными принадлежностями и пижаму и ушла в сторону ванных комнат.

Мистер Лейк пробормотал что-то себе под нос, а затем виновато улыбнулся Скиппер и мне. Поднявшись по лестнице, он хлопнул простыней, переполз на четвереньках по кровати Джерри, затыкая углы простыни пальцами. Редко можно было увидеть родителей в общежитиях, не говоря уже о ползающих, как орангутанги, по кроватям. Божественные прощались с родителями у подножия обувного дерева, получали короткие поцелуи в каждую щеку, а после смотрели, как им машут рукой из окна автомобиля. Джерри, что неудивительно, была избалована родителями. Она была, как позже скажет ее отец журналистам, их особенной девочкой, их принцессой, их жемчужиной.

К тому моменту, когда мистер Лейк закончил заправлять кровать Джерри, он уже вспотел в своем костюме и, я помню, был весь красный, с закатанными рукавами рубашки. И снова Скиппер толкнула меня ногой. Мистер Лейк, внезапно осознав, что его разглядывают, посмотрел в нашу сторону, но, увидев наши обнаженные бедра, стал еще более пурпурным.

Прозвучал звонок. Отбой. Скиппер развернула ноги на девяносто градусов, качнулась вперед-назад и спрыгнула с моей кровати. Мистер Лейк спустился по лестнице, когда вернулась его дочь, теперь уже одетая в пижаму. Он опустил рукава и надел пиджак, взволнованный, как будто его застали на месте преступления. Джерри перевела взгляд с отца на Скиппер.

Снаружи девушки метались из комнаты в комнату, пытаясь успеть пожелать друг другу спокойной ночи перед тем, как директриса начнет свой обход. Скиппер придержала дверь, чтобы мистер Лейк мог пройти, таща за собой пустую сумку Джерри.

– Au revoir [21], – сказала мне Скиппер. – Увидимся утром.

– Блеск, – автоматически ответила я, стараясь не показывать, насколько я несчастна, оставаясь наедине с Джерри. – À tout à l’heure [22].

Так Божественные разговаривали друг с другом, чтобы сократить наш язык или поговорить по-французски. Merde [23], говорили мы, когда что-то шло не так. C’est la vie.[24]

Скиппер схватилась за руки с Дики Бальфур, которая возвращалась по коридору из душа. Я представила себе тихие разговоры Скиппер с близняшками по ночам, сплетни, общие шутки, которых я не слышала, и меня затошнило от беспокойства. Казалось, все мои худшие опасения сбылись. Я снова почувствовала, насколько несправедливо было то, что я застряла с Джерри в одной комнате именно сейчас. Сейчас, когда идут последние недели на младшем курсе, после чего мы перейдем на Другую сторону. По крайней мере, мы так считали.

Скиппер повернулась к мистеру Лейку.

– Рада видеть вас снова, мистер Лейк. Передайте всю нашу любовь Дафне, – сказала она, до смешного подчеркнув слово Дафна, имя, столь категорически непохожее на имена наших собственных матерей – Сесилия, Камилла, Шарлотта.

Дики громко фыркнула. Я затаила дыхание, ожидая, что скажет отец Джерри. Скиппер звучала так неискренне, так удивительно фальшиво, что я не могла поверить, что ей сойдет это с рук.

– Ах да, – сказал мистер Лейк, даже не подозревая, что над ним пошутили. – Да, конечно.

Джерри, однако, была явно в ярости. Она стояла совершенно неподвижно. Ее рука была на талии, бедро выставлено вперед, а ступня стояла на носке – поза фигуристок, когда они, завершая тренировку, резко останавливаются на льду. Джерри выгнула спину, запрокинула голову и смотрела на Скиппер.

– Я оставлю вас, девочки, наедине, – сказал мистер Лейк. – Пока, дорогая. Развлекайся.

Он коротко обнял дочь и пошел по коридору, волоча за собой ее пустую сумку, как сани.

Скиппер повернулась и усмехнулась Джерри и мне.

Ее рука плотно сжалась под локтем Дики Бальфур, их бедра прижались друг к другу. Я почувствовала, словно нож скользит между моими ребрами.

– Bonne nuit[25], Джеральдина, – сказала Дики, наигранно помахав одними пальцами.

Лицо Джерри покраснело.

– Иди и трахни свою мамашу.

Скиппер восхищенно фыркнула.

– Трахни свою мамашу, – медленно повторила она. Впечатленная.

Через несколько дней эта фраза стала популярной, распространившись как лесной пожар. Я помню, что суть заключалась в том, чтобы произнести это как Джерри.

Трахни свою мамашу.

10

В первый год нашей совместной жизни мы с Юргеном все больше становимся кочевниками. Мы были сначала в Лондоне, затем в Амстердаме, затем в Брайтоне и надолго в Берлине. Там мы снимаем комнаты с людьми, которых знаем, или берем в субаренду слабо отапливаемые промышленные здания, которые Юрген может использовать как студию. Это неудивительно, учитывая, что, когда мы впервые встретились для интервью, он все еще жил в палатке. Мы так часто переезжаем, что никогда не покупаем мебель, а наша одежда и мой ноутбук постоянно разбросаны по полу. Я с удивительной легкостью приспосабливаюсь к жизни в полупустых помещениях. Пока Юрген делает зарисовки, я работаю или печатаю свои истории, поставив ноутбук на колени или живот, подбирая удобную позу на пыльном паркете. Ночи мы проводим дома, сидим в постели и – так как, несмотря на три года обязательных уроков по домоводству в школе Святого Джона, я совершенно не умею готовить – едим хлопья из двух стальных мисок, которые Юрген нашел в китайском супермаркете в Шарлоттенбурге. Я никогда не была так счастлива. В день стирки я вешаю свои влажные трусики на ручки его велосипедов. Поскольку мы снимаем помещения в субаренду, наши счета всегда выставляются на другое имя. Мы меняем дома так же часто, как я когда-то переезжала в общежития. Наша ссора молодоженов превратилась в простую шутку, глупый анекдот, который мы рассказываем за ужином, чтобы развлечь наших друзей. Как сумасшедшая женщина плюнула мне в лицо во время нашего медового месяца и назвала тварью.

В Америке портье привозит в номер все наши пожитки на медной тележке. Мы сидим на подоконнике, одетые в мантии, кормим друг друга виноградом, как римляне. Далеко внизу, на улице, машины перемещаются по чикагской Магнифисент-Майл. Работа продвигается на удивление хорошо у нас обоих. У Юргена есть новый впечатляющий заказ, появившийся буквально из ниоткуда, – большая инсталляция в сквере, а мне предложили кое-что особенное в воскресном приложении – интервью с гимнасткой, одной из нескольких жертв, которые недавно обнародовали правду о своем тренере – историю, которая может стать достойной обложки.

Утром Юрген консультируется со швейцаром в белых перчатках и фуражке, который указывает нам направление на Миллениум-парк.

– Что в парке? – спрашиваю я Юргена.

– Подожди и увидишь, – говорит он.

Мы пробираемся сквозь снег, держась за руки и глядя на высотки. Мы чувствуем себя так, будто выпили, громко смеясь над желтыми знаками, которые сообщают об угрозе падения ледяных сосулек. Гуляем по берегу озера Мичиган с собачниками и бегунами, дыхание которых вырывается облачками пара. Юрген, стоящий боком к берегу, швыряет горсть камней по полузамороженной воде, арктическая поверхность скрипит и стонет, а камешки скользят по твердому снегу и падают в темную полынью за его пределами. Его щеки красные от холода.

Он так красив, что от желания я начинаю чувствовать боль между ног.

Я готова тащить его обратно в нашу постель в отеле, но Юрген настаивает.

– Закрой глаза, – говорит он.

Он ведет меня через парк к музыкальной ярмарке, мои глаза зажмурены.

– Сюрприз.

Он убирает пальцы в перчатках с моих глаз.

Юрген выглядит довольным.

– Ох, – говорю я.

Каток.

Мы пьем глинтвейн из одинаковых фарфоровых сапожков и наблюдаем за фигуристами. Пары в коньках, взятых напрокат, шаркают окоченевшими ногами по льду, цепляясь за борта. Парни-хоккеисты толкают друг друга плечами, пытаясь прокатить своих товарищей. Отцы тянут длинные шеренги детей в дутых лыжных костюмах и варежках. Профессионалы легко перемещаются между ними, скручиваясь и прыгая. В центре на одной ноге крутится девушка в фиолетовом купальнике.

Я машу рукой, когда Юрген выходит на лед.

Он манит меня за собой.

– Давай, это твой день. Я научу тебя, – произносит он певуче. – Тебе понравится.

Я качаю головой. Я не сделаю этого даже для него.

Он пытается взять меня за руку и вытащить на лед.

– Нет.

Я застываю.

Я говорю себе, что это не имеет ничего общего с Джерри Лейк, что мне на самом деле просто никогда не нравилось ощущение скользящей под ногами земли. Однажды у меня было видение, как я падаю, и лезвие конька пронзает мои пальцы, как нож для сыра.

Юрген притворяется огорченным.

– Иди, – говорю я, стараясь не нервничать. – Развлекайся. Ну же, давай, давай.

Он ждет, пока в толпе не появится щель, и плавно отталкивается, заложив руки за спину, медленно раскачиваясь с ноги на ногу. Один его ботинок пересекает второй, наклоняясь в повороте. Он в своей стихии. Его светлые волосы зачесаны набок, он по-джентльменски грациозно объезжает более нервных фигуристов. Когда молодая девушка в фиолетовом купальнике падает, он протягивает руку и, катясь спиной вперед, уводит ее от опасности. Она краснеет. Он кланяется и скользит обратно в толпу.

Я смотрю, как эта девушка идет к воротам и несчастно топает по резиновому ковру в мою сторону. Она развязывает шнурки на своих коньках и надевает защиту на каждое лезвие, помещая их в мягкий футляр. Ее бедра усыпаны стразами. Ей, должно быть, двенадцать или тринадцать, я думаю, она всего на несколько лет моложе, чем была Джерри Лейк во время скандала.

– Ты очень талантлива, – говорю я.

Девочка пожимает плечами. Она засовывает одну руку, а затем вторую в стеганую зимнюю куртку. Всхлипывает.

– Я упала.

– Я видела. Мне жаль. Ты ударилась?

Она качает головой. Юрген проезжает мимо, кривляется, машет мне рукой и посылает воздушные поцелуи. Девочка краснеет. Я точно знаю, как она себя чувствует; не могу поверить, что он мой. Она вытирает нос рукавом, засовывает крошечные ножки во флисовые ботинки.

– Он ваш парень?

– Муж.

Ее глаза следят за Юргеном, который легко скользит сквозь толпу фигуристов.

– Он хороший.

– Да, – я киваю, обнимая себя, чтобы согреться.

– Вы не хотите кататься на коньках? – спрашивает она.

– Нет.

Девочка пожимает плечами и вытаскивает из кармана пару перчаток. Я успеваю заметить красные рубцы на ее пальцах, как у Джерри Лейк, от многих лет завязывания шнурков.

– Я ходила в одну школу с фигуристкой, – вспоминаю я.

– Клево.

– Она участвовала в соревнованиях. Выигрывала трофеи.

Почему я говорю ей это?

– Я заняла шестое место на «Коньках на льду». Но награду за это не дают. Может, я слышала о твоей подруге. Она известная?

– Нет, – говорю я.

– Трудно добраться до вершины, – дает мне знать девочка.

– С ней случился несчастный случай.

– Ой. – Девочка грустно смотрит на каток. – Это отстойно.

– Она упала, – говорю я.

Я представляю Джерри на земле. Ее колено выгнуто назад, одна рука поднята, как у манекена. Ее темные волосы собраны в пучок.

Озерный ветер кружит вокруг, заставляя слезиться глаза.

– Мне очень жаль, – говорит девочка.

Она кусает губу и пристально смотрит на меня, как будто собирается задать мне вопрос.

Я вытираю глаза и быстро встаю, оглядывая толпу в поисках мужа.

На льду Юрген кружит и кружит. Он скользит на одной ноге, раскинув руки, как древнегреческий Антерос.

11

Две недели спустя горожанка ждала меня у церкви Святой Гертруды, прислонившись к кирпичной стене, где ее одноклассники недавно перебрались через забор и написали баллончиком слово ОГУРЦЫ большими зелеными дутыми буквами. Это было что-то новое, огурцы. Нам потребовалось время, чтобы понять это. Она закручивала резинку школьного галстука вокруг запястья, оставляя на коже красные вмятины, похожие на ожоги. Ее волосы, заплетенные в толстую косу, были даже длиннее, чем я помнила, и доходили до талии.

– Сюрприз, – сказала Лорен. – Спорим, ты не думала, что снова увидишь меня.

Она была права.

– Ну, ты пригласишь меня или что?

Я в ужасе посмотрела на дверь своего общежития. Она была ученицей школы Короля Эдмунда. Горожанкой. Для гостей нужно было получать письменное разрешение и лично представлять каждого нашей домовладелице. Если меня поймают с горожанином в моей комнате, мальчиком или девочкой, у меня могут быть серьезные неприятности, мне устроят выволочку на глазах у Толстой Фрэн или посадят под арест. Я понимала, что она не собирается отступать, и, испугавшись, что кто-то из моих друзей поймает меня за разговором с учеником Короля Эдмунда, быстро провела ее внутрь общежития, и мы поднялись в спальню раньше, чем кто-либо смог нас заметить. Мне повезло, что в общежитии было необычно тихо; в тот день у теннисной команды была выездная игра, а Джерри тренировалась. Лорен вытряхнула сигареты из полной пачки и протянула мне.

– Держи, – она дала мне две. – Считай это знаком моей признательности.

На самом деле мне были не нужны ее сигареты, но у меня не было другого выхода, кроме как взять их.

– Ладно, спасибо.

– Это твои мама и папа?

Она изучала фотографии в серебряных рамках, что стояли у меня на столе. Сначала она взяла фотографию, на которой мы втроем отдыхали во Франции, а затем ту, где я прыгаю на пони.

– Ты увлекаешься верховой ездой, да?

Я отмахнулась непонятным жестом, хотя на самом деле в детстве я была одержима лошадьми. Я была одной из тех девушек, которые могли бесконечно рассказывать обо всем, что связано с пони, от копыт до огромного количества снаряжения, необходимого для езды на них: уздечки и удила, подкладки под седло и мартингалы.

Лорен отложила фотографию лошади и распутно улыбнулась, поиграв бровями.

– Были еще какие-нибудь особые посылки?

Я безучастно посмотрела на нее.

– Ты знаешь. – Она сделала жест в воздухе, согнув пальцы в туннель размером с пенис и раскачивая его назад и вперед.

Я скривилась, но сказала ей правду.

– Да, вообще-то.

Без ведома нашей домовладелицы, с того момента, как я получила первую фотографию, на территории школы появилось еще несколько полароидных снимков. Божественные превратились в истеричных маньяков – это было самое интересное, что случилось с нами за весь год. В конце концов, после новостей о третьем или четвертом снимке, я вытащила оригинальную фотографию из-за открытки, где она все еще была спрятана, и отнесла ее в спальню Скиппер, представив ее своим друзьям на ладони. Близняшки кричали от ужаса и даже не трогали ее. Джордж выхватила фотографию у меня из рук и подошла к окну общежития, наклоняя ее вперед и назад на свету, словно в поисках золота. Скиппер, сидевшая за своим столом, скрестила руки на груди и смотрела на меня. Она могла сказать, что я о чем-то недоговорила, но не знала, о чем именно.

– Где, говоришь, ты нашла это? – уточнила она.

– В курилке, – сказала я.

Я описала вспышку камеры, звук шагов по асфальту. Почти, но не совсем правдиво.

– Боже мой, – завизжала Генри Пек. – Обалдеть. Он же буквально был там.

Скиппер открутила крышку перьевой ручки и постучала ею по щеке.

– Я думала, у тебя закончились сигареты, – сказала она.

Почему она так холодно смотрела на меня? Возможно, Скиппер рассердилась, что это я нашла фотографию, что на этот раз я оказалась в центре внимания, а может быть, она давно подозревала, что я храню секреты. Я пыталась найти объяснение, и мое лицо начало гореть. Прежде чем я успела ответить, в комнату ворвалась Дики Бальфур, за которой вскоре прибежала стайка Божественных, закрывающих рты руками, подавляя крики, передающих фото пениса из рук в руки, кружась от возбуждения.

Лорен, однако, не казалась впечатленной.

– Значит, ты не знаешь, кто это был? – спросила она, изучая плакаты на моей стене.

– Нет, – призналась я.

Пенисы, или члены, или как бы они ни назывались, казалось, существовали отдельно от тела, были самостоятельными организмами. Или, скорее, между ними вообще стоял знак равенства, и мы говорили «мужчина», имея в виду пенис, и наоборот. Поэтому мы никогда особо не задумывались о мужчине как таковом. Всегда эрегированные, пенисы появлялись в тех местах, где мы могли бы обнаружить их раньше наших учителей: в нашей курилке, между окнами общежития или на скамейке в саду. Очевидно, преступником был человек, хорошо знающий школу и ее территорию, возможно, садовник или один из электриков. Возможно, нам следовало бояться хищника, скрывающегося в тени, но, лишенные мужского внимания, мы почувствовали себя польщенными.

– Наверное, это мой брат. Он еще тот извращенец, – сказала Лорен. – Или один из тех грязных стариков, с которыми он работает. Вы бы слышали, как много они о вас говорят.

Она ткнула в окно, где пожилой техник в синем комбинезоне складывал сломанные школьные стулья в заднюю часть трейлера. Я не хотела об этом думать.

Прислушавшись, чтобы убедиться, что по коридору никто не идет, я забралась на свою двухъярусную кровать со столом под ней и вытащила фотографию, которую спрятала под открыткой, вместе с остальными, которые мы нашли с тех пор и хранителем которых почему-то стала именно я. К тому времени мы наткнулись, может быть, на четыре или пять снимков, включая первый.

– Вот, смотри, – сказала я.

– Черт возьми, – вскрикнула она. – Посмотри, сколько их.

Я вздрогнула и приложила палец к губам, призывая ее замолчать. Сложно было представить нечто худшее, чем попасться кому-то на глаза, разглядывая эти фотографии вместе с ученицей Короля Эдмунда.

– Ну, – прошептала я. – Что ты думаешь?

Улыбка Лорен погасла.

– Что? Я не рассматривала член своего брата, если ты об этом.

Она покосилась на меня, ее белые ресницы раздраженно дрогнули. Я почувствовала, как волна жара поднимается по моей шее. Она, казалось, выросла в высоту и сердито швырнула фотографии мне на стол. Ее руки вытянулись по бокам. Один кулак сжался. Я вдруг почувствовала себя плохо. Она собиралась драться со мной? В конце концов, она была из Короля Эдмунда. Но в следующий момент ее плечи опустились, и она рассмеялась.

– Шучу, – сказала она с ухмылкой.

Она толкнула меня.

– Чтоб меня, ты бы видела свое лицо.

– Очень смешно, – сказала я. – Ха-ха.

Но я видела свое лицо, видела наши отражения в крошечном зеркале на задней стороне двери. Мы были примерно одного роста и возраста, но во всем остальном мы были разными настолько, насколько это возможно. Когда Лорен смеялась, ее коса раскачивалась; казалось, она все время двигалась: то переминалась с ноги на ногу, то грызла ноготь большого пальца, то трепала свои длинные белесые ресницы. Она смеялась, ее щеки были приподняты, глаза ярко блестели, но потом ее лицо изменилось, как небо перед грозой: солнце внезапно ушло в тень и вспыхнули молнии. Она была потрясающей. Я же была трупом. В тот момент мое лицо казалось мне пустым, нечего даже описывать. Я взмахнула волосами; моя голова, как обычно, была наклонена немного в сторону, большая часть лица была напряжена, и я смотрела на нее одним глазом, как смотрели Божественные. Моя кожа побледнела, я выглядела воскообразной и тухлой. Я помню, что мое подростковое тело было для меня постоянным источником смущения: гной, пот и кровь – то, что нужно заткнуть ватой, прикрыть, протереть и никому не говорить. В том возрасте я не понимала, что значит быть женщиной, не догадывалась, какой силой обладает женское тело, силой, способной дать жизнь. Несмотря на то, что у остальных Божественных тоже начались месячные, мусорные баки в ванной были переполнены гигиеническими прокладками, а капли крови оставались на дне непромытых туалетов, я несла свои тампоны в рукаве, как складной нож, чтобы никто из моих сверстников не знал, куда и зачем я иду. Я подкладывала салфетки в нижнее белье перед двойной географией на случай, если месячные начнутся раньше положенного. Мы называли это «Красная волна», «Кровавая Мэри», «Проклятие».

Однажды Скиппер сказала мне, что мое лицо, когда я мечтаю или смотрю телевизор, выглядит особенно простым. Это было ужасно. Безжизненный взгляд с открытым ртом – мое зомби-лицо, как она это называла, – то, о чем я никогда не забывала. Я начала зажимать ноготь на большом пальце, чтобы не уходить в себя на уроках, напрягала щеки, стараясь не позволить своему лицу сползти. Утренние службы была особенно мучительны. На протяжении всех утомительных молитв и чтений я держала глаза открытыми, всматриваясь в лица моих сверстников, сгорбившихся на скамьях, разглядывая их щеки, прижатые к псалтырю, расслабленные рты. Даже сейчас, спустя столько времени, я видела людей, которые медитировали на занятиях йогой с безмятежными, блаженными лицами, и удивлялась, как они это делают.

Моя мать должна была поговорить со мной, когда я была подростком, и помочь мне что-то сделать с моими непослушными бровями и длинными мышиного цвета волосами, что закрывали мое лицо. Возможно, она действительно пыталась заставить меня их отрезать, я уже не помню. Наверное, я спорила с ней, что мне нужно чем-то взмахивать. Кроме того, у нее были куда более важные заботы, чем мои волосы. Тогда я была слишком худой; сколько бы я ни ела, ничего не менялось. Булимия свирепствовала в интернатах. Медсестра постоянно проверяла мой поднос с обедом и взвешивала его. Я надевала мешковатый серый кардиган, чтобы прикрыться, но от этого я выглядела лишь еще более истощенной.

– Ты уверена, что ешь? – докапывалась она.

В шестнадцать лет у меня все еще не было бедер. Несмотря на то что на плакатах, висящих на наших стенах, были стройные и даже худощавые модели, больше всего я хотела грудь, как у Лорен и Скиппер, хотела, чтобы что-то заполняло провисающую, как пустой мешок, полосатую летнюю форму. К моему ужасу, даже Джерри Лейк носила чашку большего размера, чем я. Я почти уверена, что меня, такую аморфную и внешне, и внутренне, никто из Божественных, кроме Скиппер и нашей небольшой группы, не помнит. Когда я училась в университете, мама однажды вручила моему парню фотографию моего курса, и я ждала, сможет ли он найти на ней меня. Мы общались с ним уже довольно близко, так что это не должно было стать проблемой. Его палец двигался по рядам слева направо, но каждый раз он скользил мимо меня.

– Это какая-то уловка? – спросил он.

Возможно, в этом возрасте мы все являемся самыми жесткими критиками для самих себя. Возможно, тогда я была не так дурна, как чувствовала, – в конце концов, мне казалось, что я нравлюсь мальчикам. Но все же по сравнению с Лорен я была невидимкой.

Лорен достала еще одну сигарету и направила ее на снимок. Я почувствовала волну паники из-за того, что она вот-вот зажжет ее, прямо там, в моей спальне.

– Для протокола, это не мой брат.

– Откуда ты можешь знать?

Она провела пальцами по воздуху.

– Он, хм, обрезанный. Мама сделала это, когда он был младенцем. Это более гигиенично.

Я снова посмотрела на фотографии на кровати. Разумеется, я не знала разницы между обрезанным и необрезанным пенисом.

– Верно, – старательно сказала я.

Она посмотрела на меня и рассмеялась.

– Ты немного странная, ты знаешь? – сказала она, а затем протянула руки, прижала большие пальцы к моим щекам и растянула углы моих губ в клоунскую ухмылку. Я отодвинула голову, но ничего не могла с собой поделать и начала искренне улыбаться.

– Так-то лучше.

Она пошевелила свисающей изо рта сигаретой в направлении курилки.

– Тогда пошли, – сказала она.

Когда я выводила ее из общежития, синий школьный автобус вернулся с теннисного матча и команда, устало спустившись из него, пошла по подъездной дорожке в своих рубашках Aertex и белых плиссированных юбках. Их ракетки были привязаны к спинам, будто мечи. Я почувствовала укол ревности и обиды, когда увидела, как Скиппер и Генри Пек смеются, нежно толкают друг друга, перекидываясь шутками. Когда они добрались до общежития, Скиппер увидела меня и остановилась как вкопанная. Она уставилась на Лорен; ее ракетка ударилась о ее голень.

Я вела себя так, как будто в нашей встрече не было ничего необычного.

– Как прошел турнир? – спросила я близняшек Пек.

Дэйв Пек ответила:

– Чертовски здорово, Генри их разгромила.

– Блеск, – сказала я. – Клево.

Скиппер ничего не сказала. Она осмотрела Лорен с головы до ног. Как правило, мы с подозрением относились к посторонним. Наша компания была сплоченной, мы держались друг за друга и хранили все секреты при себе.

– Кто она?

Лорен посмотрела на меня, ожидая ответа. Я все еще чувствовала ее прикосновения на своей коже там, где она растягивала мои губы в улыбке.

– Мы идем покурить, – ответила я.

Я помню, что ноги Скиппер были слегка расставлены, отчего казалось, что она занимала чуть больше места, чем обычно. Вратарь до мозга костей. Она, должно быть, возмущена тем, что у меня появился новый друг, да еще и из Короля Эдмунда. Я почувствовала легкий прилив удовольствия, поэтому подошла к Лорен и взял ее под руку. Как будто она была Божественной.

– Ее не должно быть здесь, – прокомментировала Скиппер.

Удивленная, Лорен прошла мимо нее.

– Идем, Жозефина, – сказала она.

В том, что я сделала дальше, не было ничего героического. Это был не акт протеста, ведь, в конце концов, я была последователем, а не лидером. Я просто отцепила свой вагон от одного поезда и прицепила к другому. Но направление – вперед или назад – я должна была выбрать сама.

– Прошу прощения, – сказала я Скиппер.

Она приподняла одну бровь и отступила в сторону.

Это было просто.

12

Каждую среду на два часа Божественных группами отправляли в гости к пожилым людям. Наша директриса хотела таким образом снискать расположение горожан, но это был полный провал. Мы вели себя высокомерно и грубо, крали сигареты и мелочь из их сумок, ели их еду. Теперь, когда я делила комнату с Джерри Лейк, к нашему обоюдному отвращению мы были вынуждены совершать эти мучительные визиты вместе. Вероятно, это был единственный раз за всю неделю, когда мы хоть что-то делали в паре.

Миссис Миртл, или Черепаха, как я ее называла, жила в жарком бунгало с йоркширским терьером. Поскольку Черепаха не относилась к категории недееспособных или одиноких пенсионеров, она не понимала, что мы с Джерри Лейк у нее делаем. Когда мы позвонили в дверь, то увидели, как она, приоткрыв шторы гостиной, нахмурилась и откинула голову назад. В коридоре начала неистово тявкать собака, и женщина приоткрыла дверь, не снимая цепочку.

– Здравствуйте, миссис Миртл, – сказала я громко и вежливо. – Рада вас видеть.

Джерри Лейк закатила глаза. Я помню, что в тот день она была в особенно плохом настроении. Накануне вечером она поздно вернулась с тренировки с торчащими прядями волос, вылезшими из пучка, и размазанным макияжем. Теперь она стояла, скрестив руки, в ярости от того, что ей приходится ждать.

Раздался грохот и бормотание. Черепаха открыла дверь.

– Что случилось с другой девочкой? – спросила она, оглядываясь в поисках Скиппер. – Что ж, я полагаю, вам лучше войти.

Мы проследовали за ней в гостиную, где по телевизору показывали Countdown[26].

– Вы прервали мою программу, – сказала миссис Миртл, выключив телевизор и оглядывая нас с головы до ног, и ее губы вытянулись, будто она рассасывала леденец.

– Полагаю, вы хотите чаю?

Миссис Миртл исчезла на кухне и вернулась с кухонным ковшиком, замотанным в шерстяное одеяло. Она налила молока в две цветочные чашки и подождала, пока чай настоится. Тем временем пес, пучеглазый йорк, вскочил на стул у окна, прижался носом к стеклу и начал тявкать на какого-то ученика Короля Эдмунда, идущего домой из школы. Электрический обогреватель был включен на полную мощность, раскаленные спирали стали адски-оранжевого цвета. Окна медленно запотевали, в комнате было невыносимо жарко. Я села на табурет, а Джерри устроилась на краю дивана с прямой спинкой и не утруждала себя участием в разговоре. Даже ее поза выдавала враждебный настрой. Я вечно сутулилась, за что мать (которая, будучи Божественной, годами страдала на обязательных уроках по поведению) часто упрекала меня и тыкала пальцем между лопаток, когда я была дома на каникулах. У Джерри Лейк была осанка русской гимнастки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Old Girls’ newsletter – журнал под редакцией ассоциации Old Girls, которая помогает разным поколениям выпускников поддерживать связь друг с другом и участвовать в жизни своей школы.

Вернуться

2

Country Living – американский журнал о жизни за городом и домашнем хозяйстве.

Вернуться

3

The White Horse – «Белая лошадь».

Вернуться

4

Банши – образ в ирландской и шотландской мифологии, фея с длинными белыми волосами, чей крик или плач предвещает скорую смерть. Иногда используется в значении «женщина, которая ведет себя неподобающе, слишком резко высказывается, громко и некультурно говорит».

Вернуться

5

С нем. «Дорогая».

Вернуться

6

Здесь идет игра слов: Moussa – фамилия, Moose – лось.

Вернуться

7

Saint John – святой Иоанн Богослов для русских христиан.

Вернуться

8

playing chicken – участвовать в конфликтах с целью узнать, кто сильнее; аналог русской игры «Ястребы и голуби».

Вернуться

9

Walkman – музыкальный плеер Sony.

Вернуться

10

Пенни лоферы получили свое название из-за традиции американских студентов, которые «на удачу» вставляли в прорезь монетку, как правило, пенни (пенс).

Вернуться

11

Pick’n’Mix – конфеты без обертки, которые лежат в магазинах в открытых ящичках и продаются на развес.

Вернуться

12

Woolworth – австралийская сеть супермаркетов и продуктовых магазинов.

Вернуться

13

Бробдингнег – страна великанов в романе Джонатана Свифта «Приключения Гулливера».

Вернуться

14

Wycombe Abbey, Cheltenham Ladies, Downe House – престижные школы-интернаты Англии, которые ежегодно входят в список лучших для девочек.

Вернуться

15

Blossom, Jerry Springer, Gladiators, Ricki Lake – комедийный сериал «Блоссом», ток-шоу о социальных проблемах «Шоу Джерри Спрингера», спортивно-развлекательное шоу «Гладиаторы», ток-шоу таблоидов «Рики Лейк».

Вернуться

16

Corrie, Coronation Street – «Улица Коронации», британская мыльная опера, насчитывающая шестьдесят сезонов и более десяти тысяч серий.

Вернуться

17

Vol-au-vent – название выпечки из слоеного теста, которая наполняется разными начинками, в том числе мясом и овощами.

Вернуться

18

Остракизм – изгнание из общества, решение о котором принято народным голосованием.

Вернуться

19

В оригинале имена записываются как Jerry и Gerry.

Вернуться

20

Саронг – традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии, представляет собой цветную полосу ткани, которая оборачивается вокруг пояса.

Вернуться

21

Пока (фр.).

Вернуться

22

Увидимся позже (фр.).

Вернуться

23

Дерьмо (фр.).

Вернуться

24

Такова жизнь (фр.).

Вернуться

25

Доброй ночи (фр.).

Вернуться

26

Countdown – британское телешоу, в котором участники разгадывают зашифрованные разными способами числа и слова.

Вернуться