Максим Бесфамильный
Трещины

Предисловие

Знаю, что никто не любит предисловия, так что постараюсь быть краток.

Я меняю псевдонимы с такой же легкостью, с какой вносятся поправки в Конституцию. Сейчас я Максим Бесфамильный, а до этого был Анатолием Выборновым, а до этого – Середой Субботиным…

Когда я написал черновик этой книги, я отправил его на рассмотрение нескольким критикам, весьма известным в узких кругах. Никто мне не отвечал, и это меня задело, и я передумал публиковать свое произведение, но потом один из критиков откликнулся, и его хвалебный отзыв я не забуду никогда. Это была одна из приятнейших вещей, которые мне доводилось слышать.

Он прочитал мой черновик и сказал: «Ты знаешь, у меня несколько дней был запор, а сейчас я что-то такое почувствовал. Твоя книга изменила мое отношение к жизни…в своем роде».

После этих слов у меня уже не было сомнений: вносить правки и публиковать первым же рейсом!

Глава 1

– А этот подонок неплохо устроился!

– Не отказался бы я от его зарплаты.

– Самодур хренов! Я устал подстраиваться под его настроение.

– Что на этот раз?

– А, к черту! Стану перечислять, и ты заколебешься меня слушать.

Юра опустился в кресло, воткнул наушники-затычки, включил любимую песню, открыл текстовый редактор, но не смог настроить себя на работу.

– Как меня все достало!

Бережнов поднял глаза над монитором, посмотрел на Юру и сказал: «Ты слишком зацикливаешься на пустяках». После чего принялся стучать по клавиатуре со скоростью бешеного мангуста.

Спустя полчаса Юра вышел на улицу, чтобы покурить. Бережнов прислонился к стене здания и дымил, подняв голову. Юра приблизился к нему. Бережнов нехотя повернул голову.

– Как ты, приятель? – спросил Бережнов.

– Паршиво. Тебе не кажется, что он конченый кретин?

– Да. Временами… Но, если подумать, он и не обязан сюсюкаться.

– Я вот чего не понимаю, – сказал Юра, выпуская клубы дыма. – Он ни фига не умеет, но преуспел в жизни. Таким людям хватает шила в заднице, да еще умного вида, когда несут чушь, – и все, они лидеры, творцы…

– Просто сделай, как он просит.

– Понятно, что сделаю. Выбора нет. Просто…не знаю, мне противно от этих его распоряжений, просьб, приказов. Я его ненавижу. – Юра пожал плечами. – Сам не знаю почему. Он делает свою работу, но делает ее так, что мне тошно на него смотреть.

Бережнов потрепал Юру по плечу – скорее, соблюдая приличия дружбы, чем следуя порыву души – и стал неторопливо подниматься по лестнице. Юра остался стоять и ловил пальцами летящие сверху снежинки. Все движется, думал он. Один я стою на месте.

На душе у Юры стояла промозглая погода. Словно он промок изнутри, шагая по лужам и мокрому снегу. Он чувствовал себя обреченным, серым, никчемным. Ему страшно не хотелось подниматься в офис. Ведь там его снова ждала эта статья, в нее нужно было внести правки.

Перед тем, как открыть дверь и начать подниматься по лестнице, Юра ударил кулаком по стене. Боль пронзила его. Теперь физическая. Что ж, если страдать, то страдать по полной. Болит душа – пусть болит и тело.

На кого он злился? На Бережнова, который не разделял его гнев и был оппозиционером лишь отчасти, на босса, которому не сиделось на месте, или на себя, от бессилия готового крушить стены? Или на всех сразу? Или на кого-нибудь другого?

Он знал о том, что в редакции грядет сокращение, – знал и боялся этого.

Кое-как он досидел до конца рабочего дня, кое-как внес правки в статью – чертыхаясь про себя, сжимая кулаки, разминая шею. Тер виски, поправлял волосы, чесал подбородок, но сумел-таки выполнить требования начальника.

Придя домой, Юра услышал звуки музыки. Играла песня канадского исполнителя The Weeknd. Это могло означать только одно: старший сын Глеб пишет какое-то сочинение или эссе. Он всегда включал песни, когда занимался сочинительством, – говорил, что они настраивают его на нужный лад. Главное – подобрать песню, подобающую тем чувствам, которые собираешься выплеснуть на бумагу.

Юра снял куртку, повесил ее на крючок, разулся. Свет в прихожей он включать не стал. Тихо подошел к полузакрытой двери в комнату, посмотрел на фигуру, склонившуюся над письменным столом. Портативная колонка, из которой доносилась музыка, – негромко, успокаивающе – стояла рядом с левой рукой Глеба. Юра откашлялся и почесал макушку.

– Где мелкий? – спросил он.

– Не знаю, не приходил, – ответил Глеб.

– А мать где?

– Где и всегда – на работе. Ну либо пошла с подругами в бар. Как будто сам не знаешь.

– Знаю, – со вздохом ответил Юра.

Юра открыл ноутбук, уселся в кресло и в очередной раз стал править материал, который ему заказали на бирже копирайтинга. Сроки сдачи поджимали, Юра нервно скользил курсором по страницам текста, переставляя слова, заменяя знаки препинания. Ему хотелось, чтобы заказчик остался доволен проделанной работой, чтобы он мог рекомендовать его своим знакомым или коллегам как отличного исполнителя. Но чем больше Юра вчитывался в написанное, тем злее он становился. Не то, все не то. И в припадке злобы он удалил написанное, резко поднялся с кресла и взялся за голову. За окном темнота, неярко освещенные окна в соседнем доме как желтые квадратные рты.

«Это все не для меня, – думал Юра. – Ненавижу эту работу, этого начальника, эти тексты. Тупые бессмысленные махинации. Да, не для этого я создан. Не для этого. Тупость. Мерзость. Вот бы в меня сейчас ударило молнией».

Он открыл в ванной кран, зачерпнул в ладони холодную воду и стал умываться, шлепая по лицу с угасающей злобой.

«Нет. Нет. Нет. Так не может продолжаться. Что я делаю со своей жизнью? Что я, черт возьми, делаю?»

Юра вновь заглянул в комнату старшего сына.

– Глеб, сделай одолжение, не заходи пока в комнату. Мне надо поработать над статьей. Обещал начальнику сделать до завтра.

Глеб поднял большой палец вверх не обернувшись. Вряд ли он понял, о чем вообще шла речь. И Юра знал, что сын к нему заходить не станет. Это была одна из тех пустых реплик, которыми Юра спасался от собственной беспомощности.

Юра закрыл дверь, но не стал притрагиваться к ноутбуку. Вместо этого он лег на спину и устремил взгляд в потолок. «Слишком часто я стал мечтать о том, чтобы заснуть и никогда не проснуться», – подумал он. На часах было восемь, а день был кончен.

Глава 2

К бару подъехало такси. Из него вышли три женщины средних лет, одна из них задержалась, чтобы переброситься напоследок парой слов с таксистом, а две другие открыли дверь бара и принялись искать глазами свободный столик. Запоздавшая подруга присоединилась к ним через пару минут, когда те разглядывали меню.

– Что бы сегодня выпить? Напиваться не очень хочется. Немного расслабиться, – сказала одна.

– На тебя не похоже, – ответила другая. – Ты же во всем привыкла идти до конца. И пьешь, пока не свалишься.

– А ты, Кать? Что-нибудь покрепче?

– Сегодня я без алкоголя.

– Да вы как сговорились.

– Трудный день, – сказала Катя, роняя сумку рядом с собой.

– Да ты что? А с водителем флиртовала, как настоящая шалашовка.

– Ой, что ты несешь… – Катя закатила глаза. – У меня отец работает таксистом – я и в страшном сне не представлю…

– Тогда что ты ему сказала?

– Сказала, чтобы в следующий раз не гнал как пришибленный. Ненавижу такое бездарное вождение.

– На хер он тебя не послал? Вид у него суровый, не думаю, что ему по душе выслушивать чьи-то советы.

– Его проблемы. Ты знаешь, я молчать не стану, – сказала Катя, разглядывая в меню раздел с безалкогольными напитками.

В баре светил приглушенный свет. Обстановка была интимная, приятная. Эта обстановка располагала к неторопливым разговорам о том о сем. Подруги сменили не один десяток тем, на каждой задерживаясь не более минуты, прежде чем за соседним столиком раздался громкий смех.

– АХХАХААХА

– Ты так ему и ответила?

– Да, прямо так.

– Офигеть.

– А он тебе что?

– Ударил по лицу. Я собрала вещи и ушла. Третий день живу в гостинице.

– Черт… и до такого дошло.

– Вот тварь! Хочешь, попрошу ребят, они к нему как-нибудь заглянут? Вернут должок.

– Ой, да оставьте вы этого пупса в покое. Он и ударить-то как следует не смог. Первоклашки сильнее бьют. Я даже не потому, что он ударил, ушла. Он выглядел так немощно. Я плюнула ему в лицо. Давно собиралась.

– За свободную жизнь!

– За свободу!

И звон бокалов вошел в звуковое пространство вечера.

Хотя ее подруги продолжали болтовню, Катя замерла. Она сидела, собираясь с какими-то мыслями, но никто этого не замечал, поскольку вопросами в диалог ее не вовлекали. Могло показаться, что она сидит и слушает своих подруг, причем слушает внимательно, дорожит каждым сказанным словом. Но если бы ее попросили повторить последнее слово, она бы провалила задание.

Потом она взяла в руки стакан сока, который ей принесли минутой ранее – или двумя? – и стала неспеша делать глотки. Глоток – отстранила стакан, еще глоток – отстранила стакан. Сладость во рту отрезвила ее, она принялась смотреть на подруг, на потолок, на пол – сверяясь с тем, что она находится именно там, где ей и положено находиться.

Катя бросила пару незначительных реплик, почувствовала нарастающее кипение внутри и попрощалась с подругами. Бросила деньги на стол, схватила сумочку и резко подалась к двери. Она слышала, как подруги окликали ее; одна из них хотела броситься вдогонку, но другая прикосновением руки остановила ее. Эта подруга знала Катю дольше и имела лучшее представление о некоторых свойствах ее характера.

Катя шла по улице. Прохожие казались ей веселыми людьми, ничем не обремененными. Хотя она прекрасно помнила, как еще утром замечала их кислые лица, прятавшиеся в смятении в воротниках пальто. Катя проходила мимо магазинов, не заглядывая в витрины, хотя обычно она не упускала возможности прицениться к какой-то интересной вещице. В один момент она почувствовала на своем плече чью-то руку.

Первой ее реакцией был испуг. Хотя улица не была пустынной, Катя решила, что это грабитель, и стоит ей обернуться, как она увидит лицо в маске и черный пистолет. Она помедлила пару секунд и обернулась. На нее смотрела женщина лет тридцати пяти с рыжими длинными волосами. Одета она была в черное вечернее платье с блестками – оно виднелось под расстегнутым пальто. Катя узнала ее. Это была женщина за соседним столиком в баре. Синяк под глазом просвечивал из-за слоя пудры.

– Ты совсем рехнулась?! – вскричала Катя.

– Извини, подруга, не хотела тебя напугать.

– Поехавшая!

– Сорри.

– Что тебе нужно?!

– Я видела, как ты выходила из бара.

К этому моменту Катя начала успокаиваться.

– И? Тебе какая разница?

– Я подумала, что ты несчастна. Мне показалось, я смогу тебе помочь. Так что я решила пойти за тобой.

– Помочь? Мне? – Катя покрутила пальцем у виска. – У меня все нормально. И тебя мои дела точно не касаются.

– Я сама была в похожей ситуации…и если ты позволишь…

– Мне абсолютно плевать, что у тебя за ситуации. Я тебя знать не знаю. Вали, пока не вызвала полицию. И не попадайся мне больше на глаза.

Женщина в черном платье пристально посмотрела на Катю. Через мгновение она сделала попытку броситься Кате в объятия.

– Идиотка! – сказала Катя. – Лечись! – И пошла прочь быстрым шагом. Женщина в черном платье постояла на том месте, где Катя ее оставила, и двинулась в обратном направлении.

Катя шла и думала, что за чертовщина только что случилась с ней. Что это за ненормальная? Какого хрена она полезла к ней обниматься? Катя подумала, что правильнее всего было бы хорошенько ей врезать. Неудивительно, что тот парень ударил ее. Катя порылась в сумке, чтобы посмотреть, не пропало ли что-нибудь. От таких можно чего угодно ждать. Вроде бы все на месте. Достала телефон, ввела шестизначный пароль. Пять пропущенных. Ну чего им неймется?

Хотя на улице было холодно, Катя рухнула на первую попавшуюся скамейку со спинкой. У нее было такое чувство, словно она отработала целый год без выходных и перерывов на обед. Она покопалась во внутреннем кармане куртки и выудила сигарету.

«Нет, нет, соберись», – подумала она и швырнула сигарету на снег.

Катя понимала, что пора возвращаться домой, и эта необходимость тяготила ее. Ну почему, почему ей все это нужно? Как ее жизнь дошла до той точки, когда не хочется идти домой?

Она сидела на скамейке, обессиленная, смотрела на лежащую на снегу сигарету, а потом подняла ее и закурила. Сделала пару затяжек и снова бросила на снег. Из глаз начали течь слезы, макияж пришел в негодность.

Кате казалось, что прохожие смотрят на нее как на беспризорницу. Все ее ненавидят. Ненавидят за то, какие слабости она себе позволяет. Ее подруги остались в уютном баре, она мерзнет на улице. Совсем не так она планировала провести этот вечер.

Глава 3

Учитель раздал сочинения с выставленными оценками в самом конце урока, а за короткую перемену нужно было успеть отстоять очередь в столовой, чтобы что-нибудь поесть. Глеб сунул листок с оценкой в дневник, быстро сгреб вещи в рюкзак и выбежал из класса.

Во время следующей перемены Глеб с приятелем Стасом пошли в туалет, чтобы отлить. Свободным оказался только один унитаз, дверь в другой была закрыта. Пока Стас справлял нужду, Глеб порылся в портфеле и выудил дневник. Двойной листок упал на пол. Глеб опустился на корточки, чтобы поднять его, и увидел, что за содержание сочинения ему поставили тройку. Ошибок в правописании не было.

– Твою мать! – ругнулся Глеб.

– Че там такое? – не оборачиваясь спросил Стас.

– Тройбан за сочинение…

– Фигня!

– Ага, фигня! Мне эта тройка все портит. У меня выходила пять за четверть, а теперь средний балл ближе к четверке. Зная Тарасовну, она навстречу не пойдет.

– Велика драма, – сказал Стас, заправляя причиндалы в штаны.

– Ты же знаешь, я всегда учился на пятерки. Не знаю для чего. Но учился же… И потом, не знаю, как на это отреагируют… Я уже свыкся с ролью отличника, – подытожил Глеб.

– Хер бы с этими пятерками. Четыре – нормальная оценка.

– Ладно, мне пора. Есть еще дело одно.

Глеб знал, что беситься из-за четверки за четверть – глупо. Половина класса еле добрала до тройки, а перспективы пары человек вообще были туманными. Могли и на второй год остаться. Но ни от кого он не слышал сетований по поводу учебы. Кажется, остальным было плевать.

Но ему не становилось легче. Досада поражения терзала его. Как будто теперь вся жизнь перевернулась, и ему придется учиться жить заново. Если он не круглый отличник, тогда в чем его особенность?

Глеб пришел домой в подавленном настроении. Отца дома не было, а уж матери тем более. Младший брат лежал в своей комнате, и заходить к нему было бесполезно. У него бывали такие дни, когда он не вставал с кровати и не отвечал ни на один вопрос. Семья как-то смирилась с этим.

Открыв браузер, Глеб стал искать тесты по профориентации. Так вышло, что до сих пор он не задумывался, в чем его сильные стороны. Его знали как отличника, безошибочного робота, и всем было этого достаточно. Никаких других талантов от него не требовали. Но теперь словно разверзлась пропасть, рухнуло мироздание. Он внезапно почувствовал надвигающуюся тяжесть взрослой жизни.

Кем он будет в этой взрослой жизни? Что он умеет? Он стал ломать голову над этими вопросами и не мог припомнить ни одного навыка, которым владел бы лучше среднего. А это значит, что впереди беспросветная скука, выживание, борьба за каждую копейку и никакой роскоши. Работа, дом, работа, дома. Этот квадрат, замкнутый, безвыходный, обрушился сверху, словно красный кирпич.

Глеб прошел несколько тестов, определяющих склонности к профессии. Все они показали совершенно разные результаты. Если на одном сайте ему предлагали стать преподавателем, то на другом – ветеринаром. Поэтому он позакрывал все вкладки, уразумев, что из этой затеи ничего дельного не выйдет.

Через пару часов из мессенджера пришло уведомление. Сообщение от Стаса: «Пошли пройдемся немного». Глеб коротко ответил «ОК», хотя старался избегать этого слова, оделся и пошел к подъезду Стаса. Жил Стас недалеко – через несколько домов. Когда Глеб подходил к подъезду, дверь открылась, и Стас протянул ему руку.

Сначала они говорили ни о чем, как это и бывает в первые минуты разговора у близких людей, -закидывали разные темы, как приманку на удочке, проверяя, на какую клюнет собеседник. Стас заговорил о книге, отзывы о которой на форуме были хороши. Стас доверял форуму и собирался прочесть книгу. Но Глеб, не дав товарищу договорить, затронул больную для себя тему.

– Кстати, а тебе что поставили? – спросил Глеб как бы невзначай, но было видно, что он с нетерпением ждет ответа.

– Пять-пять, – без колебаний ответил Стас.

– Ха, кто бы сомневался.

– Дружище, хорош долбить эту тему.

– Тебе легко говорить…

– Я реально не понимаю, в чем проблема. Че ты из этого раздуваешь?

– Все по-дурацки! Пойми… – сказал Глеб и затих. Но через мгновение продолжил: – Ты, например, уже знаешь, чем займешься в этой жизни. У тебя есть способности, и ты их развиваешь. Твоя идея та еще хрень, но ты хотя бы знаешь, чего хочешь. А я понятия не имею!

– Все нормально, чувак. – Стас говорил спокойно, словно древний философ. – У многих такая проблема. Мы только в десятом классе, не загадывай на сотню лет вперед. У тебя будет время определиться.

– Может, ты и прав. – Глеб призадумался. – Другие не парятся по этому поводу. Бухают, дуют, ведут себя как быдло. Им по фиг!

– Вот-вот. А у тебя есть мозги. Это я точно знаю.

– Толку мне от этих мозгов? Мозги… – Глеб оценивал это слово, как дегустатор дорогих вин. – Как раз мозги не всегда решают. Куда важнее наглость и самоуверенность. Пришел и взял свое. Ты посмотри вокруг! Мне тоже многие родственники говорят, что отец у меня – умный, образованный, все дела. А чего он достиг? Ничего, потому что он мямля…

– Забей ты, – сказал Стас, кладя руку на плечо друга. – Если так загоняться по поводу каждого промаха, можно рехнуться к чертовой матери! Дай своим сомнениям спокойно умереть.

Какое-то время они шли по улице, не нарушая молчание. Небо было серым, безрадостным. Из труб вдалеке клубился дым. Панельные дома выглядели однообразно. Они окружали со всех сторон, словно гетто.

Глеб начинал сердиться из-за того, что друг не способен его понять. Иногда Глебу казалось, что их дружба – идеальный союз двух людей, одинаково мыслящих, имеющих схожие взгляды. Но в такие моменты, как сейчас, эта иллюзия рушилась, и Глеб чувствовал себя брошенным.

– Если не хочешь меня понять, то и не надо, – сказал он с лицом обидчивой редьки. – Я стал замечать, что у нас с тобой слишком много разногласий. А общего гораздо меньше, чем я думал. Не знаю, стоит ли нам общаться.

Стас закатил глаза.

– Боже, хватит репетировать драму.

– Да не парься, я ухожу. Оставлю тебя в покое.

И Глеб быстро зашагал вперед, уже злясь на самого себя за то, что закатил эту истерику. Он понимал, что, если сейчас вернуться и извиниться за свое поведение перед Стасом, он все поймет, и они смогут сходить поиграть в боулинг или просто пошляться по району. Но гордость не позволяла Глебу даже обернуться. Он шел, а злоба все нарастала, и вскоре эта злоба разрослась – он стал злиться уже не только на себя, но на весь мир, в котором ему приходилось жить.

Глеб зашел в супермаркет, попавшийся ему на пути, чтобы купить негазированной воды с лимоном, – да и согреться в теплом помещении тоже не мешало, учитывая, что пальцы на руках начали коченеть. Проходя мимо отдела с алкоголем, Глеб остановился, осмотрел полки и испытал нестерпимое желание все тут переколошматить. Пусть на звон стекла подбежит менеджер, пусть на него наденут наручники, пусть…

Расплатившись на кассе за воду, Глеб испытал раскаяние от того, что все делает по правилам. Платит за воду, а не крадет ее. «Для такого психа, как я, это было бы куда логичнее», – подумал он.

В магазине было людно, среди людей Глеб чувствовал себя одиноко.

Глава 4

Дену было всего восемь лет, а он уже был самостоятельным человеком. Ден ни у кого и ни на что не спрашивал разрешения. Когда у него появилась тяга к фотографии, Ден стал писать в интернете всем фотографам, которых только находил, с просьбой отдать ему старый фотоаппарат. В основном его сообщения оставались непрочитанными, либо следовали сухие отказы, но одна девушка все-таки сжалилась над ним и предложила отдать ему фотоаппарат, поскольку она недавно как раз приобрела новый, более мощный.

С тех пор Ден пропадал целыми днями на улице – помимо тех дней, когда в оцепенении лежал на кровати, – выискивая все, что шевелится, чтобы сфотографировать. Его рвению можно было только позавидовать. Он читал в интернете статьи об экспозициях и ракурсах – и, хотя мало что понимал, его это не пугало. Благодаря постоянной практике Ден стал преуспевать на уроках чтения в школе, но на других занятиях его успеваемость заметно снизилась.

Вы спросите, почему родители никак его не ограничивали. Дело в том, что они придерживались разных тактик. Отец боялся сказать что-нибудь резкое – не дай бог сын обидится и перестанет с ним разговаривать или просто начнет его презирать. А мать воспитывали в строгости, и она, где-то в отместку родителям, придерживалась иного метода. Мать считала, что ребенка не стоит ограничивать в его желаниях и стремлениях, и тогда он вырастет самостоятельным и уверенным в себе.

Единственным разом, когда в дела Дена нагло вмешались, был день, когда мать предложила ему записаться в бассейн. Летом они несколько раз ходили на речку, и она убедилась, что Ден совершенно не умеет плавать. «Кроме того, это полезно для твоей осанки», – сказала мать. Но Ден категорически отказался, заверив, что плавать и сам научится, только позже, когда у него появится интерес.

Мать с отцом беспокоились, что у мальчика нет друзей, а Глеб время от времени звал брата на каток или погонять мяч, но Ден говорил, что его все эти контакты с людьми не интересуют, а потом брал фотоаппарат в чехле и пропадал до вечера.

В своей комнате Ден повесил на стене доску, и всякий раз первого числа прикреплял к ней на магниты фотографию, а сверху надписывал «лучшее фото такого-то месяца».

Январь подходил к концу, и Ден переживал, что за месяц ему не удалось сделать ни одной интересной фотографии. Он иногда подходил к доске с целью сорвать ее со стены, но потом успокаивал себя тем, что еще есть время.

Наступило тридцать первое число, а приличной фотографии, по мнению Дена, все еще не было. Так что никто из родных не удивился, когда он в выходной день встал пораньше и тихонько слинял из дома.

Ден ходил по округе в поисках интересного кадра. Он наткнулся на кошку любопытной расцветки, но кошки уже становились кадрами месяца в прошлый и позапрошлый раз, а Дену хотелось разнообразить свой профиль. Ближе к полудню ему навстречу шел человек, и глаза у человека были так близко посажены к переносице, что Ден невольно засмотрелся. Человек прошел мимо, но Ден нагнал его и спросил, можно ли сделать фото. Человек спросил зачем, на что Ден ответил: «Для личной коллекции». Мужчину этот ответ не устроил, он резко отвернулся и пошел дальше. Ден стоял, жалея об упущенной возможности.

Затем Ден пошел к школе в надежде выцепить ребят, гоняющих мяч на баскетбольной площадке – даже суровые зимние условия их не останавливали, – и решил срезать путь. Поэтому он выбрал тропинку, расположившуюся на краю пруда. Летом Ден специально приходил на это место, чтобы снять уток.

Он уже поравнялся с прудом, оглядывая его ледяную корку, потом перевел взгляд наверх. Голые деревья не особо интересный объект для съемки. Но что это?

Кажется, на ветке затаился снегирь, причем, если удастся поймать его в кадр вместе с солнечным лучом, может выйти очень даже неплохо. И доска в комнате не будет пустовать до следующего месяца, и каждый, кто зайдет к Дену в комнату, будет знать, что он проделал отличную работу.

Ден достал фотоаппарат из чехла и принялся приближать снегиря зумом, но выходило размыто. Надо бы подобраться поближе. Не отрывая взгляда от экрана фотоаппарата, Ден шаг за шагом приближался к нужной ветке, и, когда он увидел, что все получается как надо, и собирался нажать на кнопку, раздался резкий звук. В начале, не сообразив, что к чему, Ден подумал, что это птица заметила его приближение и издала какую-то непонятную трель. Но через секунду его самого охватил страх.

Лед не выдержал. Корка его проломилась под весом второклассника. Температура была недостаточно низкой, лед не успел как следует затвердеть. Ден не сумел устоять на ногах и упал лицом вниз. Трещина расширилась, и теперь он полностью стал погружаться под воду. Было нестерпимо холодно – то ли от страха, то ли от минусовой температуры. Движения мальчика были неловкими и отчаянными, у него не было ни единого шанса на спасение.

А снегирь улетел с ветки, заслышав бульканье снизу. Он не мог позвать на помощь, поэтому предпочел просто сменить дерево.

Глава 5

Ден не вернулся домой. Глеб слышал из своей комнаты, как Юра с Катей что-то выясняют на повышенных тонах. Он заглянул в комнату младшего брата и обнаружил, что она пуста. Тогда он впервые за долгое время решил зайти в комнату родителей.

– Что случилось? – спросил он. – Где Денис?

– До сих пор не вернулся, – ответил Юра. – Я думаю, с ним что-то произошло.

– Вечно ты готов бить тревогу раньше времени, – сказала Катя. – Наверняка он встретил какого-нибудь друга со школы, пошел к нему с ночевкой и просто забыл нам позвонить.

– Ты и сама прекрасно знаешь, что нет у него никаких друзей, – оборвал ее Юра. – На него это совсем не похоже. С фотоаппаратом он может бродить до вечера, но уже двенадцать, и не думаю, что в такой темноте можно сделать приличную фотографию.

– Давай ляжем спать, – предложила Катя. – Дверь закроем на ключ, на защелку не будем – может, он вернется через какое-то время. А если к утру его не будет, тогда на свежую голову решим, что делать. Потому что сейчас я просто с ног валюсь.

– Я пойду во двор и поищу его, – сказал Юра. Руки у него подрагивали, голос тоже не был твердым. – Ложись без меня.

– Хорошо, – сказала Катя; ее вид свидетельствовал о том, что, как только погаснет свет, она сразу провалится в сон.

Во сне Кате виделись картины детства: будучи в первом или втором классе, она задержалась после уроков с подругой. Они играли в снежки и дурачились, стараясь оттянуть приход домой, – ведь нужно будет есть невкусный суп, а потом садиться за уроки. А на мягком снегу было так весело, и подружкам казалось, что наступил вечный выходной.

Потом Катя приходит домой, и в ее комнате на стуле сидит отец с ремнем. Глаза у отца бешено бегают, он поднимается и спрашивает: «Где была?». Катя, запинаясь, отвечает, что играла с подругой, и тогда отец грозно произносит: «Одни развлечения на уме. А за уроки еще не садилась! Ты кем хочешь вырасти? Безответственной шалавой?! Так вот, милочка, не в моем доме!» Отец крепко сжимает ремень в руке и больно бьет ее по бедру. От боли и обиды хочется заплакать, но Катя знает, что если заплачет, то лишь сильнее разозлит отца.

Катя проснулась с таким чувством, словно ей разорвали сердце. Это был пронзающий страх. Она ощупала другую половину кровати и поняла, что мужа рядом нет. Неужели еще не вернулся? Кате показалось, что она слышит из соседней комнаты приглушенное посапывание Дениса. Но когда она открыла дверь, то увидела, что Юра сидит на кровати сына при включенном ночнике и плачет.

В Кате боролись два чувства. Ей было жаль мужа, жаль саму себя, но вместе с тем она испытывала отчетливую ненависть к мужу за то, что при возникновении трудностей он сразу пускается в слезы. Это ей положено сейчас сидеть, и причитать, и носиться по ночным дворам как сумасшедшей, это ей положено проявить слабость.

Юра заметил, что она смотрит на него, и отвернулся.

Катя пошла обратно, легла на кровать и долго думала о том, кто ее муж? Заботливый отец или обычная рохля? Ее что-то жгло изнутри, но она не позволяла себе задуматься о том, что могло случиться с младшим сыном. Он уже не малыш, Катя доверяет ему, и она знает, что с ним все в порядке. И она была готова не задавать ему лишних вопросов, когда он утром окажется на кухне, намазывая печенье клубничным джемом.

Глеб тем временем сидел в кресле и в наушниках слушал альбом группы «R.E.M.». Он чувствовал себя мудрецом, который постиг вечность. Все время успехи Дена ценились матерью выше, чем его собственные. И теперь Глеб понимал, что младший брат пошатнул ее доверие, разочаровал ее, хотя она никогда в этом не признается. Мать будет все так же гордо смотреть перед собой, стараясь, чтобы окружающие приметили ее неуязвимость.

В каком-то смысле Глеб был рад этому ночному переполоху. Ведь причиной этой размолвки был не он, а Денис. И возможно, теперь его положение в семье пошатнется, ему больше не будут так потакать, идти на уступки.

Но лежа в постели Глеб никак не мог заснуть. Все ему казалось, что темнота в эту ночь особенно непроницаема. И спать было страшно, потому что в любую минуту мог раздаться звонок в дверь или на мобильный, и он может это пропустить. Так что Глеб ворочался с одного бока на другой и говорил себе, что пора завязывать слушать музыку перед сном: она слишком бередит нервы, и потом приходится долго отходить от впечатлений.

Утром, когда все трое случайно столкнулись на кухне – кто-то наливал кофе, кто-то пил лимонад из кружки, а кто-то сидел, что-то высматривая в телефоне, – в общем, когда они оказались в одном помещении, вид у всех был такой, словно каждого по очереди огрели здоровенным мешком с пылью.

В дверь позвонили, Юра пошел открывать. На пороге возник сосед по лестничной клетке, в теплом свитере с оленями и в домашних тапочках. Он часто обращался к Юре по разных вопросам, и на этот раз зашел попросить денег до зарплаты. Юра никогда не отказывал соседу, хотя порой его просьбы были чересчур навязчивыми. И сейчас Юра сказал: «Да, секунду», – и пошел было в комнату за кошельком, но на полпути остановился, подошел к двери, приоткрыл ее пошире, сказал: «Хотя иди-ка ты на хер», – и закрыл дверь перед носом у соседа.

Глава 6

Через несколько дней Глеб поздно проснулся и опаздывал на первый урок. По четвергам первой была география, и учительница могла простить все, кроме опоздания. Так что Глеб решил сократить путь и двинулся через тропинку вдоль пруда. Глеб переживал, что младшего брата до сих пор не нашли. Родители подключили полицию, он сам занимался рассылкой постов в соцсетях, но местонахождение восьмилетнего мальчика оставалось для всех загадкой. Глеб опаздывал в том числе потому, что в последнее время плохо спал из-за постоянного напряжения. Мог уснуть лишь под утро и не услышать тренькающий будильник.

Тропинка была скользкая, а погода – неустойчивая: то и дело скакала от плюса к минусу. Но ничего не поделаешь, нужно торопиться и ловко миновать участки со льдом, иначе прийти вовремя не получится. Глеб осторожно перебирал ногами, при этом стараясь сохранять скорость быстрого шага.

Глебу нравился этот пруд неподалеку от школы. Было в нем что-то успокаивающее – в теплое время ровная гладь воды, в холодное – неприступная корка льда. Каждый раз, идя этой дорогой, Глеб невольно оглядывался в сторону пруда, и это придавало ему каких-то моральных сил перед непростыми учебными днями. Оглянулся он и на этот раз.

Глеб увидел, что у берега стоит дворовая собака, вся лохматая, взъерошенная, и что-то обнюхивает. И действия собаки выглядят достаточно странно. Она то подойдет к предмету, то внезапно отпрыгнет в обратном направлении. Глеб вспомнил, что впопыхах забыл надеть линзы. Хорошо, что в рюкзаке он всегда носил очки. Глеб достал футляр из кармана рюкзака и надел очки. Картинка сразу стала четкой.

То, что обнюхивала собака, оказалось всплывшим человеческим телом. Смотреть на тело было неприятно, но Глеб не мог отвести взгляд. У него были сомнения. Кто это? Глеб боялся подойти ближе. Потом его взгляд сфокусировался на предмете, который свисал с шеи утопленника. Это был фотоаппарат. Глеб сразу все понял. Даже не вглядываясь в лицо. При виде фотоаппарата его пронзило озарение, хотя фотоаппарат на шее мог носить кто угодно.

Удивительное дело, но Глеб не стал звонить в полицию, в скорую, в службу спасения. Он не стал звонить родителям. Его мысли расплывались, и он не мог за них ухватиться. У Глеба перед глазами теперь было здание школы, и он знал, что ему нужно оказаться там в ближайшее время. Больше он не знал ничего.

Войдя в класс, Глеб обнаружил, что урок уже начался. Антонина Петровна что-то показывала ученикам на большой карте, развешанной на доске. Увидев опоздавшего, она смерила его недовольным взглядом. Потом велела ему зайти.

Глеб поплелся было к своему месту за партой, но Антонина Петровна одним движением руки остановила его несмелую походку и пододвинула к доске. Глеб молча стоял перед всем классом. Было странно видеть, что обычно говорливый десятый «Б» затих так, словно увидел трупа.

– Хочу, чтобы все посмотрели на вашего товарища, – начала Антонина Петровна. – Посмотрите внимательно. Такого безобразия я не видела давно! Никольскому понятие ответственности совершенно незнакомо. Ты опаздываешь на урок второй раз за неделю! – Она нахмурила брови. – Я говорила в прошлый раз, что отведу тебя к директору.

Глеб молча смотрел себе под ноги. Дешевый линолеум в классе навевал тоску. На нем виднелись разного рода отметины. Этот линолеум давно следовало заменить.

– Но прежде чем мы с тобой отправимся к директору, я хочу, чтобы ты извинился перед всеми за свое опоздание и срыв урока. Если у тебя есть совесть, ты это сделаешь!

Глеб поднял глаза, посмотрел на своих одноклассников. Некоторые из них начали саркастически улыбаться – с нетерпением ждали, когда он униженно, как побитый пес, начнет мямлить слова извинения. Потом Глеб повернулся к Антонине Петровне – она смотрела на него, словно размышляя, как можно быть таким идиотом, тупицей и болваном одновременно.

– Ты старая маразматичка, – бесстрастно произнес Глеб. – Твоей тупости нет предела.

Он успел заметить, как та ошарашенно подняла брови, и недоумение противницы подстегнуло его. Глеб чувствовал себя готовым к многочасовой драке, но остатки разума – сохранившиеся, – подсказали ему, что сейчас не время и кончиться все может плохо. Так что Глеб подошел к доске с висевшей на ней картой и со всей силы всадил в нее правый боковой, после чего отпрыгнул. Доска с грохотом повалилась на пол, меловая пыль взметнулась в воздух, и под ее прикрытием Глеб медленно вышел из класса.

В туалете было накурено и лампочка перегорела. По дороге сюда Глеб чувствовал себя окрыленно и просто зашел помочиться, чтобы спокойно идти сражаться с миром. Но войдя и ощутив темноту и едкий запах, он почувствовал навалившуюся усталость и огромный камень в животе, который, словно на скоростном лифте, поднимался вверх. Глеб успел подойти к унитазу, прежде чем его стошнило. От немощности Глеб уселся на пол и прислонился спиной к стене.

В кармане штанов он нащупал телефон. Его экран мерцал в темноте как луна в ночи. От хлынувшего света еще больше закружилась голова. Глеб открыл контакты, нашел нужный номер и приложил телефон к уху. Голова пульсировала, а телефон казался весом с большой арбуз.

– Ма, я нашел Дениса. Он… он мертвый.

Глава 7

Похороны Дена состоялись через несколько дней. Народу было немного. Пришел младший брат Юры – Артем, хотя никто не рассчитывал на то, что он появится. Если честно, ни у кого даже не было уверенности, что Артем жив. Они о чем-то поговорили с Юрой на повышенных тонах перед началом церемонии прощания, и на них неодобрительно смотрели люди старшего возраста.

Катя держалась на удивление спокойно. Ни единой слезы за все время. Складывалось ощущение, будто она исполняет роль дворецкого на приеме времен девятнадцатого века: то и дело предлагает подлить чай старым теткам, спрашивает у них, как добрались, не укачало ли в пути?

У Глеба вид был задумчивый: и понятное дело – на похоронах ему бывать еще не доводилось. А тут хоронят его младшего брата – то есть человека, который моложе него. Хотя Глебу всего семнадцать, и он все еще девственник, и в особенно неспокойные ночи он не гасит ночник возле кровати.

Пришел также Катин отец – Геннадий Петрович, человек с суровыми нравами и манерами; пришел он почему-то в белой рубашке и галстуке в горошек, как будто перепутал похороны своего внука с утренником в детском саду. С Катей он поздоровался достаточно холодно, и на протяжении всего дня они держались друг от друга отстраненно. Общего у отца с дочерью было не больше, чем у лягушки с попугаем.

На похоронах этих плакали, и завывали, и причитали, и пели песни, и ели кутью, и пили вино, и вспоминали прошлое. Это были самые обычные похороны, если забыть о том, что хоронили маленького школьника. Возможно, Дена ждало светлое будущее, а возможно, и нет. В любом случае теперь никто не узнает.

Под конец поминок Геннадий Петрович встал из-за стола, вышел на середину зала и разбил бокал о плитку пола. Потом он посмотрел на всех собравшихся и зарычал: «Вы все черти!» – после чего развернулся и ушел. Одна бабушка перекрестилась, и никто не мог добиться от нее ни единого внятного слова.

Оказалось, что у бабушки этой было плохо с сердцем, а выходка Геннадия Петровича сильно ее шокировала – да еще это упоминание черта на похоронах. Катя на правах дворецкого сказала единственному оставшемуся сыну, чтобы он подошел к бабе Лене и спросил, как ее здоровье, как самочувствие, однако Глеб задумчиво смотрел перед собой и не сдвинулся с места.

Когда все стали расходиться, было стойкое ощущение, что ни один из присутствующих не верил в происходящее. Гости пришли, подчинились правилам странной мрачной игры и разбрелись по домам. И вряд ли все это случилось на самом деле.

Глава 8

Катя за помощью к психологам не обращалась. Она считала, что это обычное вымогательство денег – вроде собутыльника на час, только без алкоголя. И она долго не решалась набрать номер, указанный на сайте.

– Алло, здравствуйте, – произнес голос в телефоне.

– Добрый день. Я бы хотела записаться на прием к Анатолию Валентиновичу. Скажите, когда ближайшая запись.

– Анатолий Валентинович сможет принять вас в пятницу в десять утра. Вам это подходит?

– Да, запишите меня. Моя фамилия – Никольская. Зовут – Екатерина.

После того, как повесила трубку, Катя стала обдумывать, что произошло. Неужели она не в состоянии сама справиться со своими проблемами? Неужели хаос окружающего мира оказался сильнее? Она вновь почувствовала себя ребенком, у которого нет выбора и которого в любом случае заставят заняться неприятным для него делом.

– Юра, должна сказать тебе: я записалась к психологу. Не знаю, на меня это не похоже. – Катя смотрела в сторону окна. – Я думала, что справлюсь со смертью Дениса, но оказалось, что я не могу этого сделать. Так что придется мне походить к врачу.

– Правильно сделала, – заверил ее Юра. – Я вижу, что в последнее время ты сама не своя. Помощь профессионала пойдет тебе на пользу.

– Только не говори Глебу. Я не хочу, чтобы он считал свою мать психичкой.

– Брось! – Юра махнул рукой. – Глеб парень взрослый, он бы все понял. Если так хочешь, я буду молчать. Но мне кажется, что в нашей семье не хватает честности. Мы слишком отдалены друг от друга. – Юра помолчал, выбирая пример. – Ты не разговариваешь со своим отцом на протяжении нескольких лет. Сыну скажешь разве что «спокойной ночи». Да и мы с тобой – что с нами происходит?

– С нами все в порядке. – Голос Кати звучал неубедительно. – Сейчас у меня сложный период. Еще эти завалы на работе…Я как выжатый лимон.

– Нет, ты не поняла, – Юра опустил глаза и вздохнул. – Я говорю не про последнее время. С этим все ясно – я сам не могу поверить в случившееся. Я говорю про то, что наши отношения уже несколько лет какие-то странные.

– Нет, это все нервы, Юра. Ты тоже устал и сам не знаешь, о чем говоришь. – Катя до последнего не сдавалась: для нее проиграть, пусть даже в собственном браке, казалось немыслимым. А разрушение брака она восприняла бы именно как проигрыш.

Наступила пятница, Катя оделась довольно скромно и пошла на прием к психологу. Она поднялась по лестнице, с трудом открыла металлическую дверь и ступила внутрь. За стойкой сидела немолодая женщина с изнуренным видом – в больших очках с толстыми стеклами и заколкой на голове. На ней почему-то был надет белый халат, хотя она и не врач, а всего лишь администратор.

Когда Катя оказалась в кабинете у психолога, ее стала бить нервная дрожь. Она поняла, что исповедоваться перед незнакомым человеком ей будет сложнее, чем представлялось еще вчера, и минуту они сидели молча. Психолог оценивающе рассматривал Катю, как будто проверяя свои экстрасенсорные способности: сможет ли он по виду угадать, что за проблемы у этой женщины?

– Я пришла к вам сама не знаю зачем. Я даже не считаю, что вы способны мне чем-то помочь, – начала Катя.

– Продолжайте. – Врач ответил ей размеренно, он процеживал каждый слог, старался быть мягким.

– У меня случилось горе. Младший сын умер. Утонул. Так нелепо вышло. Он очень любил фотографировать и… и…

– Налить вам воды? – предложил психолог.

– Да, налейте.

Психолог откупорил литровую бутылку и налил воду в стакан. Он поставил наполненный стакан на стол и аккуратно придвинул его ближе к Кате.

Пока она делала стремительные глотки, он заговорил:

– Потеря ребенка – это огромный стресс. Как бы банально это ни звучало. Какие у вас отношения с членами семьи?

– В том-то и дело. Понимаете, я не чувствую горя. – Катя подняла глаза и посмотрела на психолога. – Я даже в каком-то смысле испытала облегчение. Семейная жизнь давно тяготит меня. – Она вздохнула. – Мой муж – слабый, зацикленный на неудачах человек. Мой старший сын ведет себя как неживой. Я чувствую, что с этой семьей не смогу ничего достичь. Они сдерживают меня поводком или черт знает чем!

Психолог покачал головой.

– Вы хотите сказать, что не смерть сына заставила вас обратиться ко мне?

– Да. Хотя всем вокруг я говорю, что мне плохо именно поэтому. Я любила своего сына, но я не смогла бы так жить, я бы ушла от них. Меня бесит эта жизнь в замкнутом круге. У меня такое чувство, словно я задыхаюсь в тесной-тесной комнате, где нет окна, где дверь прибита замертво метровыми гвоздями.

– И как давно вы это ощущаете? – Психолог сделал пометку в маленьком блокноте.

– Сложно сказать. – Катя задумалась. – Это длится несколько лет. Я выходила замуж, по сути, чтобы отделаться от родителей. Моя мать уехала за границу, отец бухал и вел себя хуже зверя. – Она поднесла к лицу платок. – Оказалось, что одну клетку я променяла на другую. Я больше не уважаю своего мужа, я ненавижу наш брак, я не испытывала к своим детям той любви, которую должна была бы испытывать.

– Что мешает вам развестись с вашим супругом? – Голос психолога становился настойчивым. – Старший сын мог бы остаться с ним?

– Думаю, что да. Хоть они не особо ладят, но так было бы лучше для всех. – Катя высморкалась в платок. – Я не могу развестись, не могу. Я знаю, что меня потом всю жизнь будет преследовать обида за то, что я рано сдалась.

Психолог искренне удивился.

– Но вы несчастны сейчас. Разве вы не будете жалеть, если все останется по-прежнему?

– Может, и буду. Но зато у меня не будет повода упрекнуть себя в слабости. Я максималистка. – Катя выпрямилась в кресле.

– Это похоже на болезненный максимализм, – ответил психолог и провел рукой по усам.

– Вы не понимаете, – не унималась Катя. – Вы ничего не понимаете. Без этого максимализма я – никто. Пустое место. Я не смогу видеть себя пустым место, не смогу предать себя. Я не знаю, что мне делать, и очевидно, что вы тоже этого не знаете. – Она поднялась на ноги. – Боже, зачем я сюда пришла? Зачем все это рассказала?

– Потому что вы нуждаетесь в помощи, но в то же самое время вы этой помощи боитесь, – сказал психолог, барабаня пальцами по столу. – Вы не хотите, чтобы вам кто-то помогал, а хотите дойти до решения самостоятельно. У меня уже бывали подобные случаи. – Он положил руки на стол. – Были пациенты, которые отвергали всякую помощь. И в то же время они этой помощи искали. Вот такой вот диссонанс…

Кате было душно в этом помещении, она невнимательно следила за ходом мысли психолога. Ей хотелось, чтобы он поскорее закончил свою тираду, тогда она извинится и уйдет. Находиться здесь – невозможно. От этого сводит все внутренности. Мысль врача растекалась, как растаявшее масло, и Катя ощущала себя перепачканной этим маслом. Хотелось выть от всего происходящего.

Спустя сорок минут – непонятно, как она их досидела, – Катя вышла из кабинета. Она пообещала психологу записаться на следующий прием, но, когда женщина-администратор вопросительно на нее посмотрела, Катя отвернулась и зашагала в сторону двери. Мысленно она уже дала себе обещание никогда сюда не возвращаться. Ни одна сволочь больше не узнает того, что она держит в себе.

Это ее груз – ей и разбираться с ним: тащить, бросать – не важно.

Глава 9

Одноклассники Глеба быстро прознали о смерти его младшего брата. Будь его воля, Глеб держал бы эту информацию в секрете, пока не получил бы свой гребаный аттестат и не отпраздновал бы выпускной в компании этих придурков.

Глеб был первым, кто обнаружил тело Дена. Но он не предпринял никаких мер – просто пошел в школу. И к тому времени, когда он звонил матери, чтобы сообщить об увиденном, несколько балбесов, сбежавших с уроков пораньше, успели дойти до пруда и обнаружить труп. Поднялась буча, и вскоре возле пруда скопилось много народу.

Потом картинка в сознании Глеба приняла туманные очертания. Приезд спасателей, копошение, вялые расспросы матери, сцена с истерикой, которую закатил отец, – он рухнул на колени и что-то громко кричал, устремив взгляд в небеса, и школьники снимали его на телефоны, – в общем, Глеб ощущал себя то ли пьяным, то ли накуренным, и никак не мог отделаться от галлюцинаций, которые были явью.

В классе к случившемуся отнеслись по-разному. Некоторые умудрялись насмехаться над Глебом, вовсю комментируя видео, где его отец «скулил Богу» – по их словам. Другие относились к Глебу с сожалением, проявляли сочувствие и всячески старались вовлекать его в свои активности. Непонятно, какая из этих групп больше заколебала Глеба.

Глеб думал о том, что не нуждается ни в чьем сочувствии. Он думал о себе как о сильном, несгибаемом парне, который даже на протяжении мощнейшей бури сумеет сохранить спокойствие и будет с насмешкой взирать на кричащих, копошащихся людских тараканов. Поэтому, когда Стас сделал первую попытку к примирению, Глеб отнесся к ней скептически. Во-первых, он знал, что Стас не чувствует вины и лишь из жалости лезет к нему; во-вторых, Глеб знал, что виноват сам.

Но Стас оказался на удивление настойчивым. Он продолжал здороваться с Глебом и задавать ему вопросы, даже несмотря на полный игнор с его стороны. В конце концов Глеб решил, что дружеское общение ему не помешает в этот странный жизненный период – может, друг подскажет ему, как быть и что предпринять. Да и шататься в одиночестве на переменах надоело.

Однако Глеб решил, что о смерти брата он говорить не будет. Когда Стас попытался затронуть эту тему в разговоре, Глеб оборвал его и заговорил о другом.

– Ты лучше скажи, как продвигается написание романа, – насмешливо сказал Глеб.

Стас слегка сконфузился. Как будто ему не хотелось сейчас это обсуждать. Но он пошел на уступку.

– О, ну ты нашел, о чем спросить. Я еще не начинал.

– Неужели ни страницы не написал? – Глеб удивленно уставился на друга.

– Да как тебе сказать, – начал Стас и заменьжевался. – Пишу я много. Строчу как из пулемета. Но выходит полный бред, от которого мне тошно. Когда я держал идею в голове, она казалась мне отличной. Как только начинаю выплескивать на бумагу, все становится дерьмовым.

– А на фига тебе это вообще? – спросил Глеб, хотя и знал ответ. -Сейчас же тонна писателей, заработать на этом тебе не удастся. И не говори, что ты такой идейный, что на деньги совсем не рассчитываешь. Это тупо.

– Не знаю, деньги лишними не стали бы – это правда. Я просто думал, мне есть что сказать. – Стас покачал головой. – А на деле мой жизненный опыт ни на что не годится. Максимализм молодости – идей вагон, но они не имеют прочной основы, – сказал Стас и саркастически усмехнулся.

Внезапно настроение Глеба переменилось. Стас выразил сомнения, и Глеб не мог примириться со слабостью друга. Вероятно, Глеб думал так: у меня рушится жизнь, а ты чего разнылся? Написать роман – делов-то, приятель.

– Давай-ка прекращай скулить! – огрызнулся Глеб. – Я всего-то решил тебя проверить, а ты сразу сдал назад. Какой хренов писатель из тебя выйдет с таким характером?!

Стас удивленно посмотрел на друга.

– Че ты опять начинаешь? Я понимаю, у тебя умер брат, но это не дает тебе права быть таким мудаком.

– Надоело это нытье! – Глеб сплюнул на пол. – Отец целыми днями ноет, как плохи дела на работе, эти дегенераты из класса ноют, что не сделали домашку, теперь и ты…

– Ха, уже забыл, как сам лебезил на уроках? Забыл, как рыдал в сортире из-за плохой оценки? – Стас начал пародировать рыдания Глеба.

– Помню! – Глеб разъярился. Такого бешеного выражения лица у него никогда не было. – Это было в другой жизни, теперь я начинаю жить заново. Мне плевать, каким я был и каким меня все считали! Ты сам видел, как я обошелся с географичкой.

– Это было похоже на нервный срыв, – холодно заметил Стас. – Думаешь, с тобой все в порядке? Не хочешь обратиться за помощью?

– Ты лучше подумай, как себе помочь! Бери и пиши – и пусть будет полный бред, но ты не сдавайся, блядь, как маленькая девочка, заплетающая косички. – Глеб не привык материться, с чего бы он стал так разговаривать? – Думаешь, вокруг одни гениальные творения? Сам говорил, что решает пиар. Салли Руни, голос миллениалов! – Глеб злобно усмехнулся. – Это, по-твоему, литература? Чертов женский дневник, написанный кровью от месячных!

– Но там хотя бы идея есть, – задумчиво произнес Стас, – и посыл…

– Плевать на идею! Плевать на посыл! – Глеб перешел на лозунги. – Почитай отзывы – эту Руни обвиняют все кому не лень: что она начисто переписывает статьи из Википедии. А ты сам сто раз говорил, что не так важна идея, как ход событий. И что ход определяет идею, а не наоборот!

– Когда ты в таком настроении, с тобой невозможно спорить, – сказал Стас и протянул Глебу руку. – Ты становишься абсолютистом, радикалом с кипящими мозгами. Давай ты немного остынешь и мы сходим куда-нибудь. Напиши мне вечером.

Глеб смотрел в зеркало, повешенное на стене, и видел, что тело у него исходит судорогой. Он и правда был очень возбужден. И Стас прав – сейчас не лучшее время для того, чтобы затевать споры. Но, с другой стороны, Глебу надоело во всем придерживаться нейтральных позиций. Даже когда фильм или книга не нравились Глебу, он не говорил, что они отстойные, а робко оправдывался, что чего-то в них недопонял.

Неужели смерть брата так на него влияет? Глеб не верил, что его чувства по отношению к Дену можно было назвать братской любовью. Это было обычное соседство – они делили квартиру, и порой им приходилось сталкиваться друг с другом в ее тесноте. Но братья никогда осознанно не искали встречи и сближения. Если была возможность, они старались держаться на расстоянии.

Глава 10

Многие читатели думают, что сюжет этой повести закрутился в России. Главный их аргумент – имена героев. Но послушайте, я же не такой простачок, чтобы писать документальную хронику и оставлять все без изменений. Имена я, естественно, заменил, чтобы эта семейка Никольских не бросалась потом в меня помоями.

Нет, действие этой повести разворачивается в стране, где многие люди находятся за чертой бедности и где власти дают мало возможностей оглашать свои мнения. Получается Россия? Но спешу вас заверить, что есть и другие страны, к которым можно применить похожее описание. Да что там страны – почти весь мир.

Итак, вернемся к нашим героям.

После смерти младшего сына Юра старался глушить страдание в работе. Он работал с усердием, которого за ним не замечали ранее. Все на работе знали о том, что случилось в его семье, а Бережнов вообще был в курсе всех подробностей, потому что с недавних пор стал трахать жену Юры. Но мы пока не будем лезть в чужую постель – оставим этот удел Бережнову.

Коллеги по работе стали переговариваться за спиной Юры, намекая друг другу на то, что он психически нездоров. Коллеги ожидали, что после случившегося горя Юра по крайней мере возьмет отпуск или станет работать еще медленнее, чем обычно. Но оказалось, что теперь производительность Юры выросла в разы, а главное – за ним стали замечать инициативность, которой раньше не было и в помине.

Теперь Юра почти не покидал свое рабочее место, а ведь раньше он пользовался любой возможностью для того, чтобы пойти покурить. Казалось, тяга к курению у него и вовсе пропала. Начальник смотрел на Юру с недоверием и даже стал опасаться: не метит ли подчиненный на его место? Потому что, по правде говоря, начальник работал мало, и его было за что понизить или даже уволить.

Юра же сдавал текст за текстом. Он побывал на стольких мероприятиях, что мог и книгу писать. С Бережновым Юра пересекался редко – не потому, что узнал о его игрищах с Катей, а потому, что ему просто было не до того. Если Юра не клацал по клавиатуре, то все время что-то обдумывал. Бережнов даже сожалел, что Юра от него отстранился, ибо не с кем теперь было пообсуждать промахи начальства.

На планерках Юра просто не замолкал – идеи буквально струились у него. Начальник с тупым непониманием глядел на своего работника и втайне планировал подсыпать ему в чай успокоительное. Он купил несколько пачек в аптеке неподалеку, но пока не решался привести план в исполнение.

Когда на одной из таких планерок стали обсуждать приезд звезды мирового масштаба в город, Юра вызвался встретиться с ней и взять интервью, хотя все знали, что брать интервью – пытка для Юры. Однажды он так разволновался перед гостем, что чуть не упал в обморок, и гость наверняка решил про себя, что его просто не уважают. Но сейчас Юра громогласно заявлял, что такая работа для него – что орешки щелкать.

Вообще-то вызывались многие, потому что сделать такое интервью означало не только поднять свой престиж, но и получить солидную премию. Бережнов сказал, что отрежет себе палец, если его не пошлют на это задание, но все знали, что так он говорит не впервые, а пальцы у него по-прежнему на месте. На день рождения Бережнову подарили пилу.

Юра, в расстегнутой на верхнюю пуговицу рубашке, с лицом, напоминавшим агрессивный помидор, накинулся на остальных – пока лишь словесно – и стал перечислять свои достижения за последний месяц. Никто не сделал больше него, а потому именно он достоин представлять издание на таком высоком уровне. Иначе это не равноправие и не демократическое общество, а черт знает что, и оценивают здесь не по заслугам, а по каким-то иным критериям.

В итоге Юре поручили взять интервью – и многим показалось, что начальник назначил Юру только затем, чтобы тот наконец отстал и воцарилось хотя бы подобие спокойных рабочих будней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.