Аня Кузнецова
Точка невозврата. Выбор

Посвящается маме, за то, что научила любить читать. И дедушке, за то, что научил читать слово «ромашка».

Нелегко жить в эпоху перемен ― то переворот затеют, то боги просыпаются от долгого сна, то маги чудят. И не поймёшь, люди эти самые перемены сотворили или пресловутая судьба.

Впрочем, Мари нет дело ни до людей, ни до богов. Отец свёл счёты с жизнью, оставив родичам разорённое хозяйство. Только вот у провидения свои планы, и выпавший Мари жребий принесёт как горести, так и радости, но сможет ли она им воспользоваться?

Пролог

Легенды лгут.

Строчки, написанные на полях старой летописи

Дорога до Хашура виляла меж столетних сосен и каменистых выступов. Снег ложился на плечи одинокого путника, бредущего по ней. Он шёл, уверенно опираясь на ясеневый посох. За плечами его висела котомка. Мальчишка, ищущий среди снега последние корешки ушедшей осени, заметил странника и со всех ног побежал в деревню. Люди высыпали наружу, когда незнакомец подошёл к Хашуре. Староста деревни вышел вперёд, внимательно оглядел путника и с уважительным поклоном пригласил в общий дом.

Ему предложили самое почётное место ― в центре, у очага. Он положил на пол свои посох и котомку. Жена старосты поднесла молока и хлеба, но путник продолжал смотреть перед собой. Тогда стало ясно, что он слеп.

Кто-то запалил ветки можжевельника в жаровне, отгоняя злых духов.

– Ну что там? Скоро? ― спросила одна из женщин, но на неё тут же зашикали.

– Жди. Пусть сперва отдохнёт.

Хашура располагалась у подножия гор, за которыми уже начинался Зимний предел, и новости сюда доходили редко. Мальчишка, что заметил путника на дороге, проскользнул меж людей и сел прямо на пол у ног своей матери. Та погладила ребёнка по голове ласковой рукой и сунула пряник с мёдом.

Когда все затихли, странник наклонился и на ощупь нашёл в своей котомке гусли. Вытащил их, прошёлся тонкими сухими пальцами по струнам. Те издали приятный тихий звук. Сказитель поудобнее уселся на стуле и начал свой рассказ.

«Давно это было, когда люди жили в мире и не знали ни печалей, ни горестей. Три бога правили Старыми землями: Медведь, Змей и Птица. Меж собой они поделили земли на три вотчины: Зимний предел, Холмистые угодья и Морской берег.

Зимним пределом ведал Медведь. Был он самым старшим и самым мудрым среди всех. К нему приходили за советом, от него уходили с подарком.

Морским берегом, где солёные воды омывали скалистые берега, людей вела Птица. Белым было её перо, а голос подобен журчанию воды. Имелся у неё Янтарный камень, что даровал людям невиданные силы. Много магов и чудотворцев появилось тогда, легенды о них живы и по сей день.

Холмистыми угодьями правил крылатый Змей. Суд его всегда был справедлив, ибо не было от него тайн в людских помыслах. Только вот любил он подшучивать как над людьми, так и над богами. И однажды вышло ему это боком.

Украл хитрый Змей у Птицы Янтарный камень да спрятал его далеко и глубоко. Осерчала богиня, подняла она людей, и пошли те на Змея. Много крови пролилось в бессмысленной войне, много слёз пролито было, да и лет прошло немало ― десять поколений сменилось. А камень так и не нашли.

Пытался Медведь вразумить враждующих богов, да поздно было: потеряли они разум. Тогда нашёл Медведь древних магов, чьи имена и по сей день выбиты на камне в замке капитула Алак-Дар. Тридцать их было. Решили они пленить богов. Трудное дело оказалось. Каждый пожертвовал по четверти своей крови и по четверти своей жизни, сотворяя заклятия.

Птицу поймали в золотую сеть и заперли в недрах самой глубокой пещеры. Медведь сам вышел к магам, и те превратили его в бурого медведя, чтобы он и дальше хранил Зимний предел.

Сложнее всего было поймать крылатого Змея, ибо видел он намерения всякого, кто к нему подходил. Долго думали маги, да ничего у них не выходило. А тем временем бесновался Змей, сжигал поля и сводил с ума людей. Ещё немного, и ничего бы не осталось: ни городов, ни самой земли. Только пепел.

В ту пору землями к западу от Холмистых угодий правил князь Угур-Та. Была у него дочь – прекрасная светловолосая Маара. Любила она сидеть на берегу реки и петь. Голос её привлёк Змея, и тот, зачарованный, сел поодаль слушать, да не заметил, как настигли его маги и пленили. Заперли они бога в глубоком колодце за десятью печатями, но не прочна была клетка. Стало ясно ― вырвется Змей.

И тогда пришли маги с поклоном к Угур-Та попросить, чтобы дочь его спела колыбельную для Змея. А в обмен отдали они ему Холмистые угодья. Прежде, чем исполнить уговор, выдал Угур-Та дочь свою за прославленного воина Дубора, которого поставил над новыми землями своими. Только спустя десять вёсен пришла Маара к колодцу, но не слышал её Змей сквозь камни. И тогда маги задумали страшное: скрепили они замок темницы кровавой жертвой прекрасной Маары.

Пела её душа колыбельную, спал Змей сном глубоким, да только вот и у души есть свой срок. Пришли маги к прославленному воину Дубору и попросили его дочь. Воспротивился тот, сказал: «Вы жену мою сгубили, а теперь и дочь хотите?». Ответил самый старший из магов: «Коли не принесём мы жертву вновь и не повторим это через пятьдесят лет, сгорят твои земли в безумии Змея и огне войны».

Разгневался Дубор, выгнал магов и запретил тем появляться на своих землях. Но не знал он, что старшая дочь его, Таара, слышала всё, и стало ей жалко людей, коих могла постигнуть страшная судьба. Сама пришла Таара к магам и добровольно взошла на алтарь.

С тех пор раз в пятьдесят лет всходят потомки Маары на алтарь, и пока так будет продолжаться, Змей, что теперь зовётся Спящим, будет спать, а Холмистые угодья будут жить в мире.

Правда так было или выдумка всё это, кто теперь вспомнит. Только боги, что заперты, да никто в здравом уме не отопрёт замок, а если отопрёт, то бить нам друг друга и стать пеплом, что гонит ветер.»

Хуртулей проснулся резко, как от толчка. Его старое сердце заходилось в бешеном ритме, по лбу струился пот. Он с кряхтением сел на своей лежанке и несколько раз глубоко вздохнул.

– Старею, ― проворчал он.

Яркое воспоминание из детства о странствующем сказителе, пришедшем в их деревню, меньше всего походило на сон. Он словно наяву ощутил тепло материнской руки и вкус мёда на губах, а слух ласкал перебор струн.

Его долгая, по людским меркам и вовсе бесконечная, жизнь всё-таки замедлила свой бег. Когда-то о нём знал весь континент ― выдающийся маг, познавший пять школ. Ему были подвластны все стихии и материи. Он мог прямо на ладонях создать огонь, заставить шторм затихнуть, а тучу выпустить молнию. К слову, старый маг был способен на всё это и сейчас, но знания в его голове, как сам Ан Хуртулей считал, утратили смысл. Не было больше школ, знания утеряны, а те крупицы магии, что остались в мире, вызывали лишь смех сквозь слёзы. Некого учить, некому передать драгоценные умения.

Маг поднялся, сотворил маленький сгусток огня, чтобы осветить путь, и в чём был ― длинной рубахе и ночном колпаке – побрёл по своему жилищу. Оно, жилище, вполне соответствовало образу старого ворчливого и нелюдимого старика ― подземелье с длинными коридорами и тёмными закутками, которые маг обустроил под свои нужды. За четыреста лет он основательно здесь обжился, научился доставать извне готовую горячую еду, а также сжигать или растворять скопившийся мусор. Изредка Хуртулей поднимался наверх и смотрел на звёзды, но в последнее время и это делал с неохотой.

Каменные стены холодили, кое-где из-за просочившейся воды стены покрылись мхом, а с потолка свисали длинные сталактиты. Наконец его путь завершился в круглой пещере, стены которой, в отличии от других, были ровные, и никакая вода не разрушила их. Посередине располагался алтарь ― прямоугольное возвышение с толстой каменной плитой, на которой выдолбили кровостоки и древние руны заклятия. Когда-то давно этот алтарь познал немало человеческих жертв, но уже четыреста лет на него не проливалось ни одной капли крови.

Старик отпустил огонёк с ладони, и тот взмыл вверх, освещая захламлённые углы пещеры. Наверное, тут следовало бы прибраться, да всё как-то не до того было. Маг, кряхтя, вскарабкался на алтарь. Сел в ритуальной позе, с трудом сложив ноги, и закрыл глаза. Он давно уже не спускался в алтарь ― год так точно. Не было надобности, да и зачем тревожить Спящего, если тот сам пожелал спать. Стены темницы были сухие, и Хуртулею даже показалось, что они пахнут горячим камнем.

– Здравствуй, Антоний. Я узнал тебя, ― раздался в голове мага голос.

– Здравствуй, Альгар.

Спящему нравилось, когда маг обращался к нему человеческим именем, к тому же ему так было привычнее. Прочие, если бы они стали свидетелями этого разговора, удивились бы, что кто-то может так вольно обращаться к богу. Сам же Хуртулей давно забыл свою юношескую робость и предпочёл стать другом, нежели смиренным рабом.

– Ты редкий гость в моих снах. Зачем пришёл?

Старик внутренне поморщился: проникновение в Хаос, где обитал разум Спящего, с каждым годом давалось всё трудней.

– Скажи, в эту ночь тебе не снилось что-то странное?

– Нет. Ни в эту, ни в предыдущие. Пока я сплю так же крепко, как и прежде. Что тебя беспокоит?

– Я вспомнил старую легенду о трёх богах. Но не сама она меня беспокоит, а ощущение, что кто-то сделал нечто непоправимое.

– Например?

– Например, открыл замок. Ты что-нибудь слышал о других богах?

Мрак вокруг прояснился, и Хаос принял облик комнаты. Каменные стены и окна-бойницы говорили о том, что они находятся в замке. Сам Альгар сидел на подоконнике и смотрел в прозрачное голубое небо. Выглядел он так же, как четыреста лет назад, и одежда на нём была того же времени.

– Мой сон, что потёмки или бесконечное хождение среди призраков. Я ничего не вижу извне. Только то, что внутри, ― Альгар говорил медленно, словно начал забывать слова. ― Возможно, это был просто сон, а может быть, предостережение.

– Значит, кто-то может открыть замки и выпустить других богов?

– Может. Почему нет? Я точно знаю, что Медведь давно сбросил с себя медвежью шкуру. Он как-то был здесь, мы перебросились парой слов, но он больше созидает мир вокруг, нежели заботится о благе людей.

– А Птица?

Альгар тяжело вздохнул и повернулся к Хуртулею:

– Нет, её я не видел.

– Ты знаешь, где её заперли? Может, стоит проверить? ― не унимался Хуртулей.

– Не знаю. Не помню, ― Альгар прикрыл глаза, словно успокаивая себя. ― Это было так давно, что даже моя память стёрлась, словно камень на берегу моря.

– Но если какой-нибудь безумец её выпустит…

– Тогда и посмотрим, ― Альгар помотал головой и посмотрел на мага своими нечеловеческими глазами. ― Что-то происходит, Хуртулей. Здесь, в Хаосе.

– Ты…

– Чувствую, будто бы этот мир будит меня, но я держусь.

– Что это?

– Не знаю. Всемирный потоп? Конец света? Ещё одна война? Просто пришло моё время? Сотни вариантов. Я заглянул в сны тех моих детей, до кого мог дотянуться, и они вызывают тревогу. Дети, конечно. Да, собственно, и сны тоже. А может так статься, что виной всему другой ребёнок, который слишком далёк от меня.

– Нас опять ждёт безумный король? ― ахнул Хуртулей. ― Мало крови пролилось?

– Ты забыл, старый друг, безумие моих детей не единственное, что есть в мире. Люди порой сами собственными руками вершат расправы.

Хуртулей медленно открыл глаза и поморщился. Голова болела и хотелось пить. Разговор со Спящим всегда вызывал у него острый приступ мигрени, и в этом он винил исключительно обитателя темницы. Откуда-то сбоку раздалось лёгкое покашливание, и старик не сдержал раздражённого вздоха.

– Опять ты, ― буркнул он, спуская ноги с алтаря. ― Зачем на этот раз пришёл?

В освещённое пространство ступил молодой человек лет двадцати-двадцати пяти. У него было обычное, ничем не примечательное лицо. Разве что излишняя бледность, но на такие вещи мало кто обращал внимание. Высокий, жилистый, с крепкими сильными руками. Одевался незваный гость просто, без излишеств, и любой прохожий мог в нём увидеть как обычного клерка, так и какого-нибудь адвоката. Из всего этого неприметного образа выделялись глаза, да и то только, если мужчина не составлял себе труда их спрятать ― светло-зелёные, холодные и цепкие. Звали гостя Гленом, и он был из тех немногих, кто приходил навестить старика.

– Попрощаться, ― ответил Глен. Он подошёл к алтарю и смахнул пыль с его каменной крышки. ― Я уезжаю. В Рейне. Отец попросил присмотреть за агентом.

– Вот и езжай. Ко мне зачем пришёл?

Глен пожал плечами. На его лицо легла тень ― какая-то мрачная мысль пришла на ум. Он провёл рукой по лбу, словно хотел стереть свои эмоции.

– Меня беспокоит предстоящая операция. Отец надеется там что-то найти, а на мой взгляд – это пустышка.

– Сказал?

– Сказал, а он даже не выслушал меня до конца.

Глен столкнулся с извечной проблемой отцов и детей: когда первые воспринимали вторых как неразумных, требующих контроля человечков. Сколько бы вёсен не прошло, а дети для родителей всегда малыши. Хуртулей так же воспринимал всех окружавших его людей, и не важно, десять им или семьдесят. Разве что не было уже желания подтирать носы.

– Пройдёт. Не бери в голову, ― после долгой паузы сказал старик и, подумав, всё-таки добавил: ― Будь осторожен: что-то вот-вот произойдёт.

Глен поднял одну бровь и с иронией посмотрел на мага.

– Вот-вот – это завтра или через десять лет?

– Я тебе не провидец, ― рассердился Хуртулей и слез наконец с алтаря.

Он уже был в кабинете, когда нерадивый мальчишка его нагнал.

– Может, всё-таки расскажешь, что в той пещере? Зачем там алтарь?

– Не твоего ума дело.

Вот найдутся такие любопытные. Всё-то им нужно знать, везде свой нос сунут, а между тем большое знание ― большие проблемы.

– Что значит, не моего? Ты сам сказал, что я маг. Что могу…

– Глупость сказал. Не нужно тебе это.

Глен обежал старика, встал прямо перед ним и заглянул в глаза.

– Я пытался, как ты, огонь сделать. Нашёл старую книгу. Там фигуры эти… Вот смотри.

Парень выставил перед собой руки и скрестил пальцы в знак огня. Хуртулей едва успел схватить его ладони своими: только лёгкий хлопок раздался да запахло дымом.

– Дурак! Огненный столб пятого уровня ― не детская шалость. Такое даже в моё время только на открытом воздухе практиковали.

Глен стряхнул его руки, потряс ладонями и расстроенно проговорил:

– Да у меня всё равно ничего не вышло. Только навонял на всю квартиру. Старик, ну ты подумай, кто ещё сохранит твои знания?

– Иди давай, работай. Не до тебя. И не вздумай больше баловаться! Сам погоришь и других с собой захватишь.

Глен знал, что с Хуртулеем не мытьём так катаньем нужно, поэтому отступил. На этот раз. Когда гость покинул обитель мага, Ан развалился в своём удобном старом кресле, подпёр щёку и взглянул на картину. На ней была изображена молодая девушка с крупными кудрями модной лет двадцать назад причёски.

– Вот что мне с ним делать, Иссара? А? Может, и правда, в ученики взять, а то глядишь, сгорит дурак, ― Хуртелей отвёл взгляд. ― Нет, девочка. Нечего старое ворошить. Магия и так принесла этому миру слишком много бед.

Часть 1. Рейне

***

Глава 1. Начало истории

Чем глубже мое одиночество, без друзей, без поддержки, тем больше я должна уважать себя.

Шарлотта Бронте

Как мы попали в такую ситуацию? Как мы, респектабельные и уважаемые женщины, могли в одночасье стать едва ли не безродными?

Усатый сержант в стареньком синем кителе виновато пожал плечами и передал матери бумаги, отводя взгляд. Да и мало кто осмелился посмотреть в глаза вдове, оказавшейся на улице с двумя дочерьми.

Она стояла на пороге уже не своего дома с гордо поднятой головой в черном неброском платье и таком же черном чепце, из-под которого топорщилось молочно-белое накрахмаленное кружево. Вспоминая о матери, Мари чаще всего видела именно эту картину ― женщину, которую не сломало самоубийство мужа, его долги и потеря всего имущества, вплоть до ночных сорочек и чулков.

В тот хмурый осенний день малышка Эльза жалась к Мари, испуганная всем произошедшим, хотя пятилетний ребенок не может в полной мере осознать всю глубину пропасти, в которую они провалились. Самой Мари едва исполнилось четырнадцать, и в силу незнания бренностей этого мира она не могла и представить, что их ждёт дальше. Однако это что-то не должно было быть настолько ужасным. Кто-то непременно придет и решит все проблемы! Эльзе вернут ее кукол в розовых, синих и зелёных нарядах, Мари ― её платья, а матери ― дом. И всё будет по-прежнему.

Мари невольно вспомнила Зигмунда. Ведь жених должен позаботиться о своей невесте! Он же говорил такие приятные слова, дарил замечательные цветы и заверял в своей вечной любви.

Однако вместо жениха за ними пришла бывшая горничная Нэн, которую рассчитали ещё за пару месяцев до того осеннего утра. Нэн взяла Эльзу за руку, и они пешком дошли до Серых кварталов. В этой части города Мари никогда раньше не была, да и нечего там делать молодой порядочной девице.

Маленькая обшарпанная квартирка на третьем этаже казалась самым ужасным местом. А Зигмунд всё не приходил. Матушка говорила, что не нужно к нему идти: ни к чему хорошему это не приведёт. Но Мари пошла. Слуга, открывший дверь, смотрел на неё, как на какую-то бродяжку.

– Я Мари Энгель, пришла к своему жениху, Зигмунду Орену.

Слуга удивлённо приподнял брови, но пропустил. Её проводили в гостиную. Мари с надеждой бросилась вперёд.

– Как хорошо, что ты дома! ― она даже всхлипнула от нахлынувших чувств. ― Я пришла, чтобы…

Слова застряли в горле. В его взгляде не было радости от встречи. Более того, он не встал, чтобы поприветствовать свою невесту. Смотрел брезгливо, словно увидел таракана, упавшего в тарелку с супом.

– Зачем ты пришла? ― гневно крикнул он.

– Ты не приходил. Я подумала, что…

Зигмунд рассмеялся, и от этого смеха Мари вздрогнула.

– Не понимаешь, что твой приход может повредить моей репутации? О чём ты только думала?

– Зиг, но ведь ты мой жених. К кому я могла ещё прийти?

Зигмунд даже подавился.

– Жених? ― он опять рассмеялся. ― А ты оказывается куда глупее, чем я думал. Какой жених? После всего случившегося?

– Но ведь мы были помолвлены в храме…

– Вот дурочка! Жрец расторг эту постыдную помолвку ещё два месяца назад. Твоя мать получила соответствующее уведомление. Неужели ты думала, что мне нужен брак с нищей… даже не знаю, кто ты теперь.

– Мама знала?

Мари сжала пальцы в кулак. Дурочка. Конечно, она дурочка. Но почему мать всё не объяснила?

– Чего стоишь-то? ― он смотрел как-то странно, оценивающе, и от этого взгляда хотелось убежать. ― Ладно, я сегодня добрый.

Зигмунд встал и подошел к столу. Из ящика вытащил несколько серебряных монет и протянул Мари:

– Вот, держи. Этого хватит?

Девушка шарахнулась от монет, как от огня:

– Мне не нужны твои деньги!

– Не нужны? И зачем же ты пришла тогда?

– За помощью!

– Вот видишь. А значит, за деньгами. Бери, не дури. В твоём положении вообще выбирать не приходится.

Мари сделала шаг назад, затем ещё один. В глазах стояли слёзы. Как же она ошиблась! Как они все ошиблись в нём. Ещё один шаг назад, и она, развернувшись, побежала. Ей было противно и стыдно, она сама себе казалась грязной.

Пробежав два квартала, Мари остановилась. Задыхаясь от злости, она старалась унять слёзы. Что же теперь делать? Они остались совсем одни. Без шансов вернуть потерянное.

Она так и не рассказала матери о том, куда ходила. Похоронила этот постыдный визит среди прочих мрачных воспоминаний.

Денег от проданных маминой броши и серёжек Мари им хватило, чтобы прожить неполных восемь месяцев. Нэн помогала, чем могла, но в конце концов исчезла из их жизни насовсем.

Деньги почти кончились, и они были вынуждены перебраться в Грязный квартал, что рядом с портом. Мари призналась сама себе: ниже падать уже некуда. Не было никакой возможности протопить и высушить комнату под самой крышей. Сырость и холод пробирали до костей. По ночам, лежа в кровати, девушка слышала, как по полу перебирали своими лапками крысы в поисках еды. Она даже представила себя такой вот крысой, которая бегает и суетится в надежде наполнить желудок.

Нужно было что-то делать. Еды становилось всё меньше, крохотные порции лишь притупляли голод. К осени взлетели цены на уголь, и тогда Мари приняла решение. Зигмунд прав: она уже не дочь успешного доктора, а если и дальше существовать на те крохи, что остались, то к зиме они все умрут.

Мари может и дурочка, но уж точно не глупая. Она знала три языка, слагала стихи, играла на клавесине, неплохо рисовала, читала с выражением и даже могла бы быть медицинской сестрой. В конце концов, дочь врача за свою короткую жизнь насмотрелась достаточно и не боялась ни крови, ни тяжёлого труда. Вот только община сестёр милосердия принимала к себе девушек после двадцати, а ей вот-вот должно было исполниться только пятнадцать.

Самым очевидным казалось устроиться гувернанткой. В романах, что Мари читала, молодые необеспеченные девушки поступали именно так. Но оказалось, что у неё нет нужного образования, а как только она называла свой возраст, то потенциальный работодатель сразу же отказывал. С трудом удалось получить работу в порту: чистить рыбу. Казалось, рыбный запах пропитал собой волосы, одежду и проник под кожу. От тяжёлого труда поначалу Мари падала, едва дойдя до кровати, но её молодой организм достаточно быстро приспособился. Потом она нашла ещё одну подработку: мыть посуду в кабаке. Платили крохи, но это всё же лучше, чем ничего. Через год соседка привела её в прачечную. Здесь платили в два раза больше, чем в порту. Прачечная, наполненная криками женщин, казалась маленькой преисподней, а к рыбному духу прибавился острый щелочной запах.

Тогда Мари пришла к выводу, что человек – такое существо, которое может притерпеться ко всякого рода неудобствам: к голоду, холоду, тяжёлому труду, презрительным взглядам бывших знакомых.

От сырости и холода у матери началась чахотка. Тяжёлый грудной кашель донимал её каждую ночь. Через какое-то время кашлять стала и Эльза. Мари с содроганием слушала затрудненное дыхание сестры. Поскольку экономить в общем-то было не на чем, она экономила на себе: уменьшила свою порцию на завтрак и обед, а от ужина и вовсе пришлось отказаться. Тогда они смогли позволить себе купить лекарства. Они подействовали ― матери стало немного лучше, а у Эльзы пропал кашель.

Так и жила год за годом, борясь с приступами чахотки у родных, считая крохи и пытаясь найти более денежную приличную работу. Последнее получалось неважно. Мари отнеслась к этому факту со смирением ― какие бы испытания не преподносили Боги, их единственная цель воспитать дух и научить чему-то новому. И всё же она не была готова к событиям, случившимся скоро после семнадцатого дня рождения, так круто изменившим всю её жизнь.

Возвращаясь домой тёплым летним днём, она услышала окрик:

– Мари! Мари! Да постой же ты!

Через длинный коридор первого этажа бежала соседка-белошвейка Флора. Она куталась в халат, стягивая его края на груди. По-видимому, под ним была только сорочка.

– Пожар, что ли?

– Нет, ― отмахнулась Флора. ― Ты ведь искала работу служанки?

– Гувернантки.

– А есть разница? ― белые бровки белошвейки взлетели вверх. ― Не важно. Если ты все ещё ищешь работу, то зайди с утреца в контору по найму, которая на улице Батраков. Какой-то господин ищет себе служанку. Убирать там, готовить и всякое такое. Нужна опрятная, аккуратная и трудолюбивая. Приходить нужно три раза в неделю. Платит монетами.

– Фло! ― проголосили из темноты коридора.

– Да иду я, иду! ― прокричала соседка. ― Я порекомендовала тебя. Только Марфена говорит, что у господина этого характер сложный. Ну, ты девушка трудолюбивая.

– Хорошо, я схожу. Спаси…

– Фло! ― мужской голос сделался громче и злее.

– Да не голоси! Я с подругой разговариваю! ― крикнула в ответ Фло. ― Да не за что. Я же знаю, что тебе нужна хорошая работа. Не всё же время рыбу в порту чистить. Только… Тебе бы помыться. Знаешь, накануне как пойдёшь туда, зайди ― дам тебе своё мыло.

– Фло, я так…

Белошвейка печально улыбнулась и, протянув руку, приподняла лицо девушки за подбородок.

– Ты хорошая. Не для тебя всё это. Я вот не хочу всю жизнь здесь прозябать и тебе не стоит, а то как Клара скатишься. Ну, ты знаешь Клару. Кто теперь о ней вспомнит? Я да её старая мать. Жалко. Ладно, иди уже.

Фло развернулась и скрылась в темноте. Мари от волнения закусила губу. Конечно, служанка – это не гувернантка, но всё же лучше, чем ничего, а при должном расходовании средств, она сможет заработать на приличного доктора для матушки и даже, если наберётся опыта, скопить немного на колледж для Эльзы.

Окрылённая мечтами о счастливом будущем, Мари взлетела вверх по хлипкой лесенке. Позже она стояла перед кроватью и уныло разглядывала все свои три платья. Одно ― для прачечной, второе ― обычное из серой ткани, издали похожее на половую тряпку, и третье ― чёрное. То самое, траурное, оставшееся от прежней жизни.

– Чего смотришь? ― Эльза залезла на кровать с ногами.

– Платье выбираю.

Сестра сосредоточенно осмотрела имеющийся небогатый выбор.

– Тут и выбирать нечего. А куда надо?

– На работу. Нужно быть опрятно одетой.

– Тем более, выбирать нечего.

Эльза скомкала платья, оставив только чёрное.

– Придется отпарывать кружева и оборки, ― с сожалением заметила Мария.

Платье было красивым, хоть и старомодным. Очередная… незначительная потеря. Эльза осторожно потрогала тонкое кружево.

– Жалко…

Матушка отодвинула занавеску, которой отгораживалась кровать. Растрёпанные волосы были едва прикрыты чепчиком.

– Мариша, что ты делаешь?

– Готовлю платье к работе. Какому-то господину нужна служанка.

Женщина нахмурилась.

– Служанка? ― в голосе едва скрывалось раздражение. ― Зачем тебе это? Ты никуда не пойдёшь! Можно ещё немного поискать, и тогда ты точно получишь место получше. Конечно, работа гувернантки не соответствует твоему положению, но скажем, если детям герцога Олдена понадобится воспитательница, это будет почти соответствовать твоему статусу.

Матушка закашлялась и задёрнула занавеску. Эльза возвела глаза к небу, но, поймав строгий взгляд сестры, потупилась. Мари уже давно привыкла к странным речам матушки. Было похоже, что разум её пребывает в каком-то неведомом иллюзорном мире, и никакие логические доводы не способны переубедить и вырвать её из этих видений. В самые тяжёлые дни матушка возвращалась в прошлое и уверяла всех, что вот-вот придёт Луни и заберёт их. Возможно, Мари поверила бы в это, если бы самолично не видела тело отца, повесившегося в собственном кабинете.

Отбросив ненужные мысли, Мари вернулась к куда более насущным делам. Просидев больше половины ночи за шитьем, она проснулась ранним утром невыспавшейся и уставшей. Тем не менее, настроение впервые за много лет было приподнятым.

Из-за занавески послышался кашель матери. Её удалось покормить теплой овсяной кашей с неприятным металлическим привкусом. Эльза раскапризничалась, размазав кашу по тарелке, но быстро успокоилась, усыпленная болезнью и слабостью. Уложив ее рядом с матерью и укутав обеих в одеяла, Мари отправилась на собеседование.

***

Весь берег Ничейного залива от Фриотских гор до границы с Фальтурой был усыпан небольшими бухтами. Некоторые казались совершенно непригодными для кораблей из-за подводных рифов, но их очень любили всякого рода контрабандисты. В одной из таких бухт, где рифов было совсем немного, и расположился городок Рейне. По всей видимости, только благодаря незаконной деятельности он и появился. Правда, лет эдак сто назад король Артрина Вильям I устроил знатную чистку, но помогло это мало: всякие дельцы хоть и поутихли, но довольно быстро восстановили прежние связи. Порт Рейне использовали для дешёвой зимовки немногочисленные торговцы, что вели дела с рудниками в Фриотских горах, хотя находились и дороги получше, и порты почище.

Оттого Рейне слыл маленьким провинциальным городком, где можно было провернуть нечестные делишки. Поэтому Фени́ и выбрал его для своей самой авантюрной, как его сподвижники считали, идеи. Найти человечка с деньгами оказалось довольно просто. Зигмунд Орѐн не понравился Фени́ с первого взгляда ― высокий красавчик с глуповатой улыбкой, но именно такой и был способен на афёру.

– Раз всё оговорено, значит, можно ударить по рукам, ― Эдди протянул руку для пожатия, но Зигмунд не обратил на это внимание.

– Раз на этом всё, я буду ждать результатов. Когда, кстати?

– В сентябре придёт первый корабль, ― ответил Фени. ― А следующий в ноябре. Как только сделка будет заключена, мы передадим вам чеки и векселя.

– Я предпочитаю более надёжный… как его там, ― Зигмунд сделал несколько странных движений руками. ― В общем, либо золото, либо любой другой физический аналог денег.

Эдди улыбнулся, показав золотой зуб:

– Не переживайте, мистер Орен. Векселя – крайне надёжные бумаги. Вы сможете получить выплату по ним через месяц после подписания.

– Да? Так быстро? Ну что же, если вы даёте мне своё слово…

– Даю, ― улыбка помощника стала ещё более открытой.

Когда Орен покинул их комнаты в гостинице «У Кита», Фени́ расслабился и даже позволил себе улыбнуться. Всё складывалось лучше некуда.

– Как ты думаешь, Эдди, мы закончим всё до Бейтрина?

– Думаю, что нет, ― протянул помощник, поправив клетчатый шарф. ― Ближе к весне.

– Вот и ладненько. Товар погрузили?

– Да, а я уже договорился с одним человечком с рудников. Он будет готов принять товар и распределить его.

Фени откинулся на стуле и прикрыл глаза.

Что ж, игра началась.

Глава 2. Мистер Кафер

Не учите меня жить! Лучше помогите материально.

к/ф «Москва слезам не верит»

Сэр Уолвертон Ренри Кафер жил на улице Семи цветов. Путь занял не менее часа, но Мари радовалась такой редкой возможности выбраться из провонявших рыбой портовых кварталов. Идя по вымощенной камнем улице, она жадно разглядывала знакомые магазины. Вот в эту лавку она ходила каждый месяц за лентами, а в этом кафе чуть ли не каждое воскресенье встречалась с подругами. В лавке сестёр Косар они заказывали платья, а в чайной брали прекрасный южный чай и мятные конфеты. По этим улицам она раньше ходила, этим воздухом дышала и жила совершенно другой жизнью, не замечая ничего вокруг. Теперь не замечают уже её.

Мари остановилась и глубоко вздохнула. Она ненавидела это острое чувство жалости к самой себе, оно мешало двигаться вперёд. Проглотив ком в горле, девушка вздохнула, подняла голову, расправила плечи и пошла дальше. За последние годы она смирилась с ролью нищенки, но ещё не потеряла чувство собственного достоинства. Ведь не важно, как ты зарабатываешь себе на пропитание, если труд этот честен.

При входе в дом её ожидала женщина из конторы по найму прислуги. Грузная, в лиловом платье из блестящей ткани.

– Значит, это ты? Что ж, могло быть и хуже. Меня зовут Марфена, ― начала она без каких-либо слов приветствия.

– Доброе утро, мэм.

Марфена поджала тонкие губы и оглядела её со всех сторон, словно лошадь на базаре:

– Ты слишком худая, но ничего не поделаешь. Фло сказала, что тебе очень нужна работа, и рекомендовала тебя. Предупреждаю, у мистера Кафера сложный характер. Он может показаться грубым, эксцентричным или даже вульгарным, но если будешь хорошо выполнять свою работу, может быть, сможешь удержаться на этом месте.

Марфена специально говорила сложными и вычурными словами, при этом не понимая их смысла. Видимо, чтобы пустить пыль в глаза перед менее образованными людьми. Мари же была достаточно образована. Она опустила взгляд, стараясь не показать того, что вся эта тирада её смешит. Возможно её склонённая голова скажет только о смирении и готовности вынести все сложности характера мистера Кафера. Забавное имя. Мари представился тощий неопрятный мужчина с жёлтыми зубами и почему-то кривым носом. С другой стороны, если человек порядочный, то какая разница, как он выглядит.

Уолвертон Ренри Кафер ничуть не походил на тот образ, что успела представить себе Мари. На вид ему можно было дать не более сорока лет. В глаза бросалась некоторая небрежность в одежде: домашний мятый халат поверх столь же мятой рубашки и коричневых тонких брюк. При этом всё было чистым, без пятен и дыр. Чёрные волосы в беспорядке обрамляли крупное, интересное лицо. Мари никогда не нравились такие мужчины, но мистер Кафер выглядел по меньшей мере гармонично. Широкая немного приплюснутая переносица и явная недельная щетина придавали этому лицу грозное выражение. Впрочем, стоит заметить, что мистер Кафер был спокоен, даже расслаблен, и сидел в гостиной на диванчике с газетой. Весь этот домашний вид вызвал у Мари симпатию, но стоило мужчине поднять глаза, как ощущение уюта пропало. Прямой и цепкий взгляд серых глаз, колючий, как зимний морской ветер, заставил внутренне сжаться.

Мистер Кафер несколько секунд внимательно разглядывал её, после чего спросил:

– Как тебя зовут, дитя?

– Мари Энгель, сэр. И я уже не дитя.

Усмешка промелькнула и исчезла, словно кто-то стёр её.

– Это мне судить, дитя, ― он поднялся с дивана, медленно обошел Мари по кругу и встал за спиной. ― Сколько тебе лет?

– Семнадцать, сэр.

Мари могла слышать только его спокойное дыхание. Было огромное желание обернуться, и всё же девушка удержалась, не желая проявить неловкость.

– У тебя траур?

– Траур? Нет. Боюсь, я вас не понимаю.

– Твое платье.

Он сделал несколько шагов и теперь стоял прямо перед ней. Мари могла видеть тонкий шрам над правым веком и пролёгшие в уголках глаз лукавые морщинки.

– Оно просто чёрное, сэр.

– Хм, ― мистер Кафер кашлянул, скрывая улыбку.

Он подошёл к столу и принялся методично набивать трубку. Раскурил ее и по комнате поплыл знакомый запах табака: такой же курил папенька. Сердце Мари дрогнуло, но она подавила в себе неловкое смятение. Тем временем в разговор вступила женщина из конторы:

– Она работящая и крепкая, мистер Кафер. И достаточно взрослая, чтобы работать.

«И очень нуждается в средствах», ― подумала Мари.

– Ты больше похожа на заморенного цыпленка, ― проговорил Кафер, пристально разглядывая девушку и даже не взглянув в сторону Марфены. ― Я работаю бухгалтером в конторе «Ротгер и сыновья». Я отдаю распоряжения и жду, чтобы их выполняли быстро и без вопросов.

– Я понимаю, сэр. Когда я могу начать?

Мужчина затянулся и выпустил густую струйку дыма.

– Нужно приходить три раза в неделю. Убираться, относить в прачечную мои вещи, готовить. Плачу десять серебрянников в конце месяца. Если тебе понадобится выходной, говори об этом заранее. Всё ли тебя устраивает?

– Да, сэр.

Кафер одобрительно кивнул:

– Значит, дело сделано. Вы нам больше не нужны, ― бросил он женщине из конторы. ― А ты можешь пока посмотреть, что предстоит делать.

***

В первый же свой рабочий день Мари опозорилась самым постыдным образом. Она всего лишь хотела зажечь лампы, но когда поднесла спичку, то вместо масляного фитиля или газовой трубки увидела стеклянный колпак без каких-либо отверстий, внутри которого переплетались тонкие изогнутые металлические палочки. Она попыталась снять этот колпак, но тот оказался словно припаян к основанию.

– И как мне поджечь её? ― пробормотала Мари, затушив спичку.

Внезапно за спиной что-то щёлкнуло, и внутри лампы разгорелся яркий слепящий свет. Девушка ойкнула и отпрыгнула в сторону.

– Это электрическая лампа, ― сказал мистер Кафер, который всё это время стоял за её спиной. ― Никогда не видела?

– Нет, сэр. Это магия?

– В каком-то смысле. Вот, видишь, провода на стене? По ним идёт ток. Очень удобно. Не нужно больше бояться взрыва от живого огня или постоянно добавлять масло, а свечи так и вовсе прошлый век.

Прошлый? Мари чувствовала себя полнейшей невеждой, словно жила лет триста-четыреста назад.

– И ничего не надо поджигать?

Мистер Кафер приподнял брови и внезапно открыто рассмеялся, даже слёзы выступили на глазах.

– Нет, дитя. Чтобы включить свет, достаточно нажать на вот этот рычажок, ― он указал на маленькую квадратную пластину на стене, посередине которой располагался миниатюрный рычаг. ― Понятно?

– А откуда берётся этот… ток?

Мужчина призадумался. Его брови сошлись на переносице.

– По-разному. Рядом со столицей в притоке Милуги построили плотину и электростанцию. Скорее всего, в Рейне сделали что-то подобное.

– У нас нет рек, только море, ― заметила Мари, смотря на лампочку, как на чудо.

– Энергию можно получить разными способами. К примеру, пар или живой огонь. Хотя последний довольно опасен.

– Это чудо, ― сделала вывод девушка. ― Настоящее чудо. И столько света. Определённо, подобное освещение облегчает жизнь.

– В Альге недавно поставили фонари прямо на улице, заменив ими живой огонь.

– Прямо на улице?

– Прямо на улице.

Кажется, мистера Кафера забавлял её истинно детский восторг, и Мари пришлось взять себя в руки.

– Я займусь делами, сэр.

Ещё две вещи приводили Мари в восторг ― водопровод и канализация в доме. Она уже и забыла, когда в последний раз горячая вода просто лилась из крана. В Грязном квартале о подобных удобствах даже и не слышали. Кажется, она незаметно превратилась в дикарку.

Несмотря на грозный вид и явное пренебрежение манерами, мистер Кафер оказался человеком того рода, что все в этом мире воспринимает с толикой серьезности и сарказма. Он мог запросто спросить, почему платье чёрное, несмотря на то, что ответ был очевидным. Он не был груб, не давал повода усомниться в своей порядочности и всегда держался на расстоянии. Когда Мари приходила, мистер Кафер запирался в своем кабинете и выходил оттуда, когда с уборкой было покончено. Единственным местом, куда Мари запрещалось заходить, ― его кабинет. «Перепутаешь ещё всё», ― говорил мистер Кафер. Сама девушка не решилась убедить его в обратном.

Мари давно не готовила что-то помимо овсяной каши и лепёшек, но старательно вспоминала, чему её учили раньше. В первый раз на приготовленную еду мистер Кафер посмотрел с сомнением и даже недоверием, но попробовал и не высказал никакого недовольства. Вручая оплату за месяц, он дружелюбно похлопал Мари по плечу и сказал:

– Хорошо. Мне нравится твое трудолюбие. Не ленишься, не считаешь ворон. Место твое. Только, ― он поднял указательный палец, ― при одном условии. На следующей неделе приготовь стейк из говядины и жареный картофель. Если ещё раз увижу отварную курицу, то закукарекаю.

– Да, сэр.

Он только покачал головой. Закрыв за собой дверь квартиры, Мари услышала раскатистый смех.

Нет, у мистера Уолвертона Ренри Кафера был не тяжёлый характер, просто он ценил в людях то, что давно обесценилось в этом мире.

Получив жалованье за месяц, она наконец смогла купить в аптеке «синего дыма». Подожженный в маленькой кадильне, он распространял приятный травянистый аромат, от которого матери и сестре становилось легче. На третий день маму почти перестал мучить кашель. Она, не морщась, встала с кровати и прошлась по комнате. Эльза же и вовсе принялась прыгать, словно кузнечик.

Впервые за долгое время они смогли позволить себе что-то, кроме дешёвых овсянки, овощей, рыбы и муки. Это давало надежду продержаться ещё какое-то время, когда Мари наконец смогла бы оплатить настоящего доктора. Оставшиеся деньги она спрятала в самый укромный уголок комнаты.

***

В Рейне пришла осень. Сентябрь выдался сухим, но ветреным и холодным.

«Роза» благополучно выгрузила товар в маленькой бухточке и торжественно вошла в порт. Её пришвартовали на сорок седьмом причале. Фени́ наблюдал за этим в отдалении. Его забавляла бессмысленная суета матросов. Жаль, он не сможет посмотреть, как вытянутся лица агентов, когда они обнаружат, что с «Розой» всё в порядке.

Первый ход сделан.

Глава 3. Обманка

Что значит имя? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови ее, хоть нет.

У.Шекспир

― Что это?

Ротгер старший приподнял за уголок несчастный финансовый отчёт. От гнева у старика тряслись руки, и выступили красные пятна на лице. Рене с напускным равнодушием рассматривал листок.

– Отчёт Ренри Кафера.

Глава конторы яростно скомкал документ и бросил его в подчиненного. Тот ловко увернулся.

– Ренри Кафер умный малый и отличный специалист! А ты портишь ему репутацию своими писульками.

Рене нагнулся и, не вставая со стула, подобрал листок. Развернул его. Ровные столбики цифр и букв вызвали у него желание выпить.

– Думаю, что старина Ренри меня простит. Когда мы, конечно, встретимся ― всё-таки на тот свет я пока не собираюсь. Оттого и проблемы не вижу.

На щеках старого счетовода заходили желваки.

– Если ты и дальше будешь показывать свой непрофессионализм, то в конечном счёте попадёшься. Помяни моё слово!

Рене метко бросил листок в мусорку.

– Каспар, я же не бухгалтер. Для меня ваши счета, дебеты, етить их, с кредитами просто бессмысленная тарабарщина. Этот отчёт составлял кто-то из канцелярии. Если не нравится, передай им, чтобы лучше старались или сделай всё сам. Я и так трачу бесценное время, приходя сюда.

Ротгер злобно стукнул по столу.

– Я устал. Как же я устал! Уже шесть месяцев ты тут. Сколько ещё?

– Сколько понадобится.

Старик скривился и глухо проворчал:

– Упасите меня, боженьки, от дилетантов. Я так больше не могу.

Рене прекрасно понимал невольного товарища по своей операции и в то же время ничуть не поверил ему.

– Корона неплохо тебе приплачивает за мое прикрытие. Так что…

Ротгер поднял морщинистое лицо и криво усмехнулся.

– Этой вашей платы едва хватает, чтобы покрыть расходы от твоей так называемой работы.

Рене пожал плечами: его мало волновали отчёты и сложности Ротгера. Вся эта история с новой личностью вызывала одни только проблемы. Конечно, Рене прекрасно понимал, что если бы в город приехал не скромный бухгалтер Ренри Кафер, а следователь столичного полицейского управления лорд Рене Асмадер, то все работорговцы, контрабандисты, заговорщики попрятались бы по своим норам и носа не высунули. Или же Рене отправился бы домой особым грузом, и старая подруга Эн не простила бы ему столь постыдной кончины.

Поэтому приходилось терпеть неудобную личину. Вот не был Рене шпионом. Не его это. А что делать? Прав старый Ротгер: упасите Боги от дилетантов.

– Ладно, хватит ворчать. Давай к делу. Что удалось узнать?

Каспар, хоть и любил посетовать на жизнь, дураком не был. Конечно, он переделает злополучный отчёт и по возможности прикроет Рене. И всё же они оба понимали, что фальшивка долго не продержится. Не настолько хорошо Рене мог держать чужую личину, и волей-неволей сквозь чопорный, прохладный характер мистера Кафера проскальзывала грубая, неряшливая и буйная натура Асмадера.

– Что-то узнал, ― Ротгер лукаво прищурился. ― Немного, но тебе пока должно хватить.

Старик достал из ящика стола стопку бумаг:

– Вот список кораблей, прибывших и зарегистрированных в порту за последние три месяца. Это те, что вызвали сомнения по бумагам.

– Какие именно сомнения? ― следователь принялся читать первый лист, запоминая названия кораблей и имена их капитанов.

– Разные. Самое распространённое ― это, когда из Халифа везут соль на продажу в Рейне. Зачем, спрашивается, нам соль? У самих два карьера рядом с городом. Или вот, ― Ротгер протянул Рене другой листок, ― везут специи из того же Халифа. А осадка у корабля такая, словно на борту сто человек, помимо команды. Впрочем, многие из них ― обычные контрабандисты. Обрати внимание ― я там подчеркнул ― на «Золотой рог» и «Пташку». Эти два корабля принадлежат неким конторам «Фелис» и «Нортинг», соответственно. Однако мне удалось узнать, что обе они через третьи-четвёртые руки принадлежат одному господину ― Феделю Лонгеру, который в свою очередь…

– Является секретарём лорда Эндерса, ― закончил за него Рене. ― Всего два? Мне казалось, чтобы получить деньги, достаточные для переворота, двух кораблей маловато.

– Конечно, мой мальчик, двух кораблей недостаточно. Их куда больше. Я тут всё подготовил, ― Ротгер вытащил толстую папку, завязки которой едва не лопались от количества бумаг. ― Вот, передай куда надо. Тут всё. Этих кораблей было всего пятьдесят три за последние десять месяцев. Некоторые возвращались три или четыре раза. Все принадлежат разным конторам, но ниточки так или иначе приводят к Лонгеру. За прошедший месяц в порт зашло всего три судна: «Золотой рог», «Пташка» и «Роза», ― старик озорно улыбнулся. ― Последняя стоит сейчас у сорок седьмого причала и ждёт разгрузки.

Рене резко поднял голову:

– И они собираются разгружать его там, на сорок седьмом причале? А где разгружали все остальные пятьдесят три корабля?

Ротгер нахмурился, припоминая:

– Если выгружали оружие и порох, то как раз на сорок седьмом. А если рабов, то схема была куда как хитрее. Груз, который они везли, выгружался на причале ― всё официально, и по бумагам не подкопаешься. После корабль быстренько собирался и отплывал, выходил из порта и заходил уже в соседнюю бухточку, которую местные называют Мёртвый берег. Опасное место: если не знаешь здешних вод, можно наскочить на риф и сильно пробить днище. Вот в той бухточке и выгружали рабов, а потом ночью гнали вдоль берега. В основном их продают на местные соляные карьеры и северные железные рудники. Мне не удалось о них узнать что-то существенное, ― Ротгер виновато развёл руками. ― Я не вожу знакомства с владельцами рудников: эти мальчики – рыбки крупные. Так или иначе, с «Розой» можно поработать. Её капитан попросил нашу контору провести всю регистрацию товара, так что тебе повезло. Поедешь в порт вместе со мной и посмотришь всё своими глазами.

Рене наполнила энергия. Как же он устал сидеть на заднице и плевать в потолок! Он вскочил со своего места и схватил с крючка плащ:

– Так чего мы сидим?! Скорее в порт!

Ротгер кашлянул и медленно поднялся со стула:

– Не гони лошадей, парень. Я уже стар скакать кузнечиком. Подай лучше старику его пальто.

Асмадер очень сомневался в старческой немощи бухгалтера. Уж очень ярко горел озорной огонек в серых глазах. Но пальто подал, помог его надеть и даже не слишком спешил, спускаясь по лестнице.

***

Этих двоих Фени заметил сразу. Старик, с нарочито старческой походкой и высокий, широкоплечий мужчина, мало походивший на служащего бухгалтерской конторы. Если бы он не пришёл в порт, то скорее всего пропустил бы такую приметную компанию. Старик ― это Ротгер старший. Явно он не выдержал, раз сам решил проверить корабль, а не послал кого-то из подчинённых. Второй же проверяющий кого-то смутно напоминал, но на таком расстоянии Фени не мог его разглядеть. Он с трудом поборол желание подобраться поближе.

***

Порт вонял рыбой. Рене, который как минимум четверть своей жизни провёл в самых грязных и опасных районах столицы, к этому запаху относился философски. Рыба она и есть рыба.

Сорок седьмой причал не принёс ему никакой пользы и хоть мало-мальской информации. Корабль «Роза» оказался обычным. Даже осадка была соразмерна грузу и экипажу. Документы в порядке. Команда с нетерпением ждала, когда утрясутся последние формальности, чтобы наконец спуститься на твёрдую землю да прогуляться по местным кабакам и борделям.

Ротгер поставил печать с подписью на документах и отпустил капитана с миром.

– Чёрт те что! Я был так уверен, но видимо ошибся. Что ж, будем ждать дальше. Ты ведь тоже ничего не заметил?

– Нет, ― хмуро ответил Рене. ― Капитан планирует отпустить команду на берег на два дня. Если бы они везли что-то помимо специй и шелков, то вряд ли бы он был столь добр, ― кто-нибудь что-нибудь да сболтнул.

– Согласен. Ладно, пойдём перекусим где-нибудь, а то у меня желудок уже к позвоночнику прилип.

Старик не был похож на умирающего с голода: о его любви ко всякого рода вкусным кушаньям ходили шутки.

Промозглый осенний ветер забирался под плащ, задувал за воротник и норовил сорвать с головы шляпу. В какой-то степени Рене позавидовал барышням, чьи шляпки крепились лентами под подбородком и коварный ветер не мог их сорвать. Они ушли довольно-таки далеко от порта, когда наконец нашли почти приличное и относительно пустое заведение. Выбор пал на столик у окна.

– Жаль, ― проворчал бухгалтер. ― Как же жаль. Но ничего, я уверен, будет ещё один корабль. До зимы уж точно.

– Времени осталось мало, ― заметил Рене.

Ротгер отмахнулся от него, считая, что следователь просто паникует.

Время. Оно то текло неспешно, переваливаясь с одной ноги на другую, то пускалось в бег, и его оставалось всё меньше и меньше. Если до зимы Рене ничего не найдёт, его миссию можно считать проваленной. А там недалеко до того, что его попросят со службы, пусть лорд Асмадер хоть трижды поймал Дарка Душителя.

– Ты к себе слишком строг, ― фыркнул Ротгер. ― Пока нет никаких сведений – отдохни. Развейся. Сходи в театр, заведи роман.

– Вот уж не надо, ― скривился Рене, который считал недопустимым для себя смешивать личное и рабочее. ― Только сомнительных девиц мне не хватало.

– А кто тебя просит ходить к сомнительным? Есть же вполне приличные.

Знал Асмадер этих приличных. Одна работает на градоправителя, другая ― на казначея, третья сливает информацию полиции, четвёртая ― контрабандистам, пятая якшается с ворами, а шестая сама воровка.

– Не хочешь с девушками, есть и парни.

На лице Рене отразилась крайняя степень удивления. Каспар хрюкнул и замахал руками,

– Да шучу я, шучу.

– Шутки у тебя.

– Всё, сдаюсь. Не нужно тебе развлекаться. Вот дальше и сиди, покрывайся плесенью, а я не прочь построить глазки какой-нибудь красотке. Вот, например, кстати…

Их наконец заметили, и к ним подошла девушка.

– Здравствуйте. Слушаю вас, господа.

– Милая, принеси нам горячего вина и колбасок. Мне, пожалуйста, постные, а этому молодому человеку поострее, чтобы оттаял. И к ним… У вас ведь есть квашеная капуста и огурчики?

– Да, сэр.

Это её «да, сэр» заставило Рене вздрогнуть. Он повнимательнее рассмотрел разносчицу и с удивлением обнаружил собственную горничную. Каспар продолжал заливаться соловьём, а Рене пристально разглядывал девушку. Даже здесь, в не самом приличном кабаке, в старом поношенном платье, она была всё так же чопорна и холодна. Мари походила на школьную учительницу – молодую, строгую и не знающую, что такое улыбка или шутка. Когда старик замолчал, девушка повернулась к Рене. Она смотрела пристально, выжидающе. Узнала? Конечно, узнала. Смотрит, как затравленный зверёк.

Он прищурился, пытаясь понять её игру.

– Что-то ещё, сэр?

Рене только покачал головой. Он точно не будет устраивать сцены и тем более высказывать свои подозрения на людях. К тому же это её «сэр» ничего, кроме бессильного раздражения не вызывало.

Позже… Позже он всё тщательным образом проверит.

Всё время, что они провели в кабаке, следователь внимательно следил за Мари. Он даже не слушал Ротгера, который травил свои бесконечные байки.

Неужели он, опытный сыскарь, ошибся? Девушка получала достаточно, чтобы не работать в таких сомнительных местах. Значит ли это, что её приставили к нему следить? Но тогда она бы тотчас же исчезла из этого кабака, а не ходила между столиков, разнося еду и напитки. Будучи противником поспешных выводов, Асмадер всё же не мог избавиться от подозрений.

В кабак ввалилась толпа матросов. Некоторых Рене даже узнал: похоже, команда «Розы» нашла себе местечко для буйного празднования. Его взгляд помимо воли вернулся к Мари. Она стояла у стойки и о чём-то разговаривала с хозяином. Тот ткнул пальцем в сторону матросов, но девушка отрицательно покачала головой, и Рене даже не надо было слышать, чтобы знать, что она холодно сказала: «Нет, сэр». Губы помимо воли расплылись в улыбке. Кабатчик нахмурился и что-то резко приказал. Мари побледнела, но опять отрицательно покачала головой. Хозяин продолжил эмоционально жестикулировать и убеждать, отчего девушка словно наткнулась на какую-то стену. Она плотно сжала губы и пошла к группе матросов, прямая, как палка, словно шла не принимать заказ, а на казнь. Было в этом что-то неправильное.

Мари подошла к сошедшей на берег команде. Матросы встретили её шумом, скабрезными шуточками и неприличными жестами. Девушка смотрела на них остекленевшими глазами. Приняв заказ, она развернулась, на лице читалось облегчение. Однако один из моряков протянул руку и ущипнул её пониже спины. Глаза её расширились, в них полыхнул гнев. Стремительно развернувшись, Мари отвесила матросу хлёсткую пощёчину. Хорошую такую. За столом сделалось так тихо, что было слышно, как на кухне шкварчит мясо. Матрос вдруг расхохотался и, схватив девушку за талию, усадил себе на колени.

– Люблю вёртких, ― остальные поддержали его дружным гоготом. ― Да не вертись. Я заплачу!

Мари крутилась, вырывалась, но её цыплячих сил не хватало, чтобы освободиться из плена крепких рук. Гнев, страх и отвращение скрутили её в тугой узел, а когда на бедро опустился ещё один сильный шлепок, ей захотелось расплакаться от стыда и страха.

– Отпустите! Я не занимаюсь этим.

Но все её слова вызывали лишь смех.

– Все вы так говорите. Я полгода не видел бабы, так что сиди смирно, а то порву ненароком.

Большая ладонь больно сжала грудь, от чего у неё перехватило дыхание.

– Пожалуйста, ― голос стал совсем тихим и сиплым. ― Прошу… тут есть девушки… они занимаются этим…

– Не надо других. Нам и тебя хватит… Что за…!

Мари вдруг взлетела вверх и так же стремительно опустилась на пол.

– Присмотри за ней, ― бросил мистер Кафер, загородив широкой спиной матроса.

Старичок, который сидел вместе с Ренри, обнял её за плечи и отвёл к их столику.

– Мы с тобой постоим в сторонке. Пусть мальчик выпустит пар, ― с иронией проговорил он.

Матросы уже приподнялись со своих мест.

– Девушка, кажется, просила её отпустить.

– Иди своей дорогой, сухопутная крыса, ― матрос, что держал Мари, смачно плюнул под ноги Каферу. ― Мы не затем полгода в море торчали, чтобы всякие хлыщи всё удовольствие обламывали.

– Выберите другую, ― холодно ответил Ренри.

Матрос криво улыбнулся, показывая провалы на месте отсутствующих зубов, коротко замахнулся и ударил. Мистер Кафер неожиданно ловко увернулся и ударил противника в живот. Тот сложился пополам, издавая проклятия, и, пошатнувшись, повалился на пол.

– Бей его! ― донеслось из толпы матросов.

Мари вместе со старичком оттеснили к самому окну. Она с ужасом смотрела на кучу малу, окончательно потеряв из виду мистера Кафера.

– Милая барышня, предлагаю покинуть поле боя через дверь, ― предложил старик, опустив голову к самому её уху.

Пожалуй, это был самый верный вариант.

На улице их обдало холодным ветром. Мужчина успел захватить и своё пальто, и плащ Ренри. Мари с сожалением вспомнила, что её вещи остались в задней комнате, из-за этой заварушки она вряд ли теперь получит жалованье за прошлый месяц. К тому же мистеру Каферу совсем не понравилось, что она работает в таверне. Она может сколько угодно рассказывать о том, что в свободное время может делать всё, что захочет, но кого это убедит?

Мари едва не расплакалась от отчаянья и ужаса. Все надежды привести в порядок их унылую жизнь пошли прахом.

– Я надеюсь, эти невоспитанные господа не навредили вам, милая?

Старичок накинул на плечи девушки плащ и ободряюще похлопал по плечу. С трудом проглотив ком в горле, Мари отрицательно покачала головой:

– Нет, сэр.

Дверь резко распахнулась, и из таверны выскочил Грумм. Хозяин таверны бешеным взглядом огляделся и, заметив свою работницу, накинулся на неё:

– Вот ты где! Это всё из-за тебя! За всё заплатишь мне, гадина! Неженка выискалась! Ничего, я с тебя всё вытрясу! Всё. Я тебя…

Что ещё хотел сотворить Грумм, так и осталось загадкой. Мистер Кафер набросился на него со спины, развернул за плечо и сильным ударом в челюсть справа свалил на землю.

– Вот так-то лучше, ― излишне весело сказал Кафер, потирая кулаки.

В его глазах горел непривычный азартный огонёк. Да и сам он походил на кота, который только что умял хороший жбан сметаны, неловко опрокинутый хозяйкой.

– Мальчик мой, думается мне, что нам пора, ― предложил старичок.

Ренри настороженно огляделся. Воинственное пламя медленно гасло в его глазах. Он деловито поправил свой слегка помятый костюм и пригладил волосы. Его острый взгляд остановился на Мари.

– Да, пора.

И прозвучало это как приговор.

***

Рене смотрел на девушку, сидящую напротив, и старался понять её. Сейчас, хоть и успокоившись, Мари выглядела бледной и уставшей. Взгляд прямой, настороженный, готовый ко всему. Её нельзя было назвать красивой в общепринятом смысле этого слова: курносая, с аккуратными, правильной формы бровями, невысокая, причём настолько, что едва доставала ему до плеча. Только глаза ― ярко-зелёные, с огоньком любопытства на дне, выдавали её натуру. Рене подозревал, что Мари старательно прятала внутри себя не только эмоции, но и живой, деятельный ум.

– Так что ты делала в таверне?

– Работала, сэр.

– Я мало тебе плачу?

Лёгкое, едва заметное качание головой и замешательство во взгляде:

– Нет, сэр. Я такого не говорила.

– Тем не менее ты там работала?

– Да, сэр. В свободное время я могу делать практически всё, что хочу. Это не запрещено.

Ротгер, который стоял у самого камина, издал что-то вроде смешка. Рене бросил на него недовольный взгляд.

– Тем не менее, пристало ли девушке, работающей в хорошем доме, подрабатывать разносчицей?

– Я работала, ― Мари запнулась, её щёки залил едва заметный румянец, ― на кухне. Сегодня заболела одна из девушек в зале, и мистер Грумм при… попросил заменить её, ― она глубоко вдохнула, словно собиралась нырнуть под воду. ― Я благодарна вам за то, что спасли меня, и приношу свои извинения за доставленные неудобства. Такого больше не повторится.

– Я надеюсь, ― саркастично заметил Рене.

Его мало интересовали проблемы этой девицы. Убиралась она хорошо, готовила так и вовсе неплохо. В его дела не лезла, а чем она занимается в другое время, не его дело. Конечно он проверит её, обязательно проверит, но в остальном всё выглядело вполне невинно.

Взволнованная его долгим молчанием, Мари опустила голову и тихо, но твёрдо спросила:

– Когда я могу получить расчёт?

Рене подумал, что ослышался:

– Какой расчёт?

– Как же… вы же… увольняете меня!

Это только сильнее разозлило Рене.

– Ничего подобного я не говорил. Надеюсь увидеть тебя завтра.

Мари вскинулась с такой неподдельной радостью в глазах, что он и сам невольно улыбнулся.

– Благодарю, сэр.

Но это её «сэр» звучало всё так же чопорно.

Глава 4. Дети Змея

Один – дурак, другой – помешан,

А ты обоим им под стать.

Лопе де Вега

Хуртулей передвинул кристалл на другую сторону золотого венца, заново прочертил палочкой линии на песке и задумался. Кристаллы мягко пульсировали голубым светом. Маг повторил свои манипуляции, но ничего не произошло. Кровь в щербатой плошке в центре венца уже подёрнулась тонкой плёнкой.

Маг взмахнул ладонью, гася огонь, и взял в руки золотой обруч, украшенный стеблями, листьями и цветами. Хуртулей самолично вплетал в него магию и вдохнул жизнь в заклятие, но по всей видимости все его усилия были напрасны: венец так и не смог гарантировать правильность выбора. Ошибка, цена которой – безумие королей Артрина. Тяжела корона властителей.

Шаги старый маг различил, когда его очередной гость спускался по лестнице в дальнем коридоре, а вскоре услышал голос короля, как всегда спокойный и сдержанный.

– Здравствуйте, Хуртулей.

Старик повернулся и поклонился:

– Приветствую вас, Ваше Величество.

– Вы смогли… Ждать ли нам очередного безумного короля? ― Карл смотрел прямо, больше не пытаясь скрыть того ужаса, что поселился в его душе.

– Вильяма венец не принял. Впрочем, он стабилен. В данный момент. Генри, ― Хуртулей задумался, бросив взгляд на погасшие кристаллы. ― Я бы сказал, что он тоже стабилен.

– Стабилен? Это означает, что он может сорваться?

– Не думаю, ― маг для верности поклонился ещё раз. ― Прошу прощения, но я не всеведущ.

– Хватит! ― Карл рубанул ладонью по воздуху. ― У вас не очень-то получается быть учтивым. Я не сойду с ума от новости, что кто-то из моих детей безумен. Или оба.

Но король всё же побледнел, тяжело вздохнул и сел на единственный в рабочей комнате стул.

– Я действительно ничего не могу сказать точно по поводу Генри. Он стабилен, и можно сделать вывод, что его разум силён и неподвластен, так сказать, проклятию. Хотя, конечно, никакого проклятия не существует.

– Но на него похоже.

– Но принцип другой. Только крепкий разум и здоровая психика могут гарантировать здравость суждений. Дайте ему время, мальчик ещё так юн.

Карл несколько раз кивнул и внезапно спрятал лицо в ладонях. Глухо спросил:

– Мне следует изолировать Вилли? Ограничить общение с братом? С миром?

– Разум зеркал – тонкая материя, ― Хуртулей покрутил в руках венец, любуясь красными искрами на золоте. ― Я много лет пытался понять, что является катализатором безумия вашего рода, и каждый раз, находя ответ, тут же обнаруживал ему опровержение.

– А… Да, ― Карл отнял руки от лица и горько улыбнулся. ― Вы про отца? Безумный Эдуард… Его ведь в действительности никто так не называет. Удивительно, что я сам не отправился вслед за ним. Отец… ведь его венец принял. Как же так случилось?

– Венец его принял, ― подтвердил Хуртулей. ― А потом что-то произошло. Что это было? Я не знаю. Он молчал, а его окружение мне не было доступно.

– Значит мы все под прицелом. Однажды что-то… ― Карл издал странный смешок. ― Мне иногда кажется, что все те, кто говорит, что мне не место на троне, правы. Какой прок от рода, когда его представители сходят с ума через поколение?

– Вы ведь шутите? ― осторожно спросил маг.

– Конечно, шучу. Скажите, вы смогли осмотреть Сина?

– Он не зеркало, ― покачал головой Хуртулей. ― И не маг. Определённая чувствительность есть, но я не стал бы переживать.

Карл облегчённо прикрыл глаза. Хуртулей поймал себя на мысли, что за последние два десятка лет из красивого статного мужчины король превратился в старика, а ему не было и пятидесяти. Телепат из нынешнего правителя получился слабенький, может потому и проклятие обошло его стороной.

– Я несколько раз думал о том, чтобы всё это прекратить, ― тихо проговорил Карл. ― Зачем миру безумцы, которые могут начать войну, уничтожить достижения своей истории, убивать и калечить из-за собственной паранойи? Зачем?

– Алтарь, ― просто ответил Хуртулей.

Старику почудилось эхо Спящего, но это было лишь вода, капли которой упали с потолка в подставленную деревянную кадушку. Маг в последний раз взглянул на венец и, положив его на бархатную подушечку, закрыл крышку футляра. На ней мастер Алехси сотворил из деревянной мозаики чудесного змея, который горделиво гнул шею и топорщил крылья. Алые капли рубинов горели в глазницах Змея. Такие шедевры уже не делают, а знание утеряно вместе с Алехси много-много лет назад.

– Мне всегда казалось, что это старая пугалка для детей, ― Карл потёр подбородок и прочёл четверостишие детского стишка:

Спящий дремлет под горой.

Ты лицо его умой.

Не слезами, кровью алой

Стройных путниц запоздалых.

– Я такого ещё не слышал, ― усмехнулся Хуртулей. ― Расскажу как-нибудь ему: он всегда смеётся, когда слушает легенды про себя. Между прочим, не все они были такие уж стройные. Чаще жертвовали старых и некрасивых, но бывали и исключения.

– Благо, что наше исключение понравилась ему. Или не благо, смотря с какой стороны посмотреть, ― совершенно не по-королевски проворчал Карл и поднялся со своего места. ― Если будет что-то ещё, скажите мне сразу. Я должен быть готов. Особенно сейчас.

– Позвольте спросить… Что вас так беспокоит?

– Прогрессисты воюют с консерваторами, а рабочие устраивают стачки. Не говоря уже о том, что жрецы не справляются с клятвами и не могут вовремя выдавать свидетельства о рождении, смерти, свадьбах… Вот, кстати, может, вы сможете помочь? До меня дошли слухи, что в отдалённых округах жрецы не могут накладывать клятвы и приходится посылать кого-то из ближайших обителей.

Маг улыбнулся одними уголками губ:

– Магия покидает наш мир. Клятвенники теряют свои силы так же, как и все другие.

– И мы тоже? ― во взгляде Карла зажглась надежда.

– Нет.

– Жаль. Наверное, так всё было бы проще, ― король печально улыбнулся. ― Сообщите мне, если что-то изменится.

Проходя мимо стола, Карл задержался у футляра. Открыл его и коснулся своего венца. Тот вспыхнул золотым сиянием ― ровным и надёжным.

Алтарь был холоден. Дыхание вырывалось изо рта клубами пара. Маг бросил на камень меховую шубу и сел на неё, размяв ноги. В этот раз темница была холодной и мокрой, а голос Спящего сонным.

– Здравствуй, Хуртулей. Что случилось?

Вокруг царил мрак. Видимо Альгар не желал придавать Хаосу обличье какого-нибудь помещения. Маг рассказал о своих экспериментах с венцом. Несмотря на то что подобная проблема встречалась им не впервые, в этот раз выхода Ан не видел.

– Обманщик ты, Хуртулей, ― проворчал Спящий. ― Почему не сказал ему всё?

– А если он не выдержит? Два сына, и оба прокляты. Мало нам было Эдуарда Безумного? Между прочим, я тебе говорил про него…

– Хватит, ― оборвал мага обитатель темницы. ― Это Август настоял на том, чтобы допустить сына к венцу. Ты сам просил его попробовать родить ещё одного ребёнка от другой женщины.

Хуртулей тихо выругался:

– Предлагал, но этого осла ничем не переубедить было, он не смог так поступить со своей женой. Вот Лири была стабильна, но Август не хотел короновать дочь ― женщина, мол… Между прочим, ты заметил, что девочки самые стабильные? Ни одного приступа безумия.

– Заметил, ― зевнул Спящий, которому по всей видимости и так это было известно. ― Но сила девочек работает иначе. Если ты заметил.

Хуртулей поморщился от вернувшейся ему шпильки. С другой стороны, нашёл кого учить ― бессмертного бога.

– Я подумал: а что, если нам найти такую девочку? Законом не запрещено. Народу сказать, что так решил венец, ― не впервой этой золотой побрякушкой прикрываться. Пошуршим ещё раз среди бастардов Карла, по молодости погулял он знатно, может, что и найдётся.

– Пошурши, ― протянул Спящий. ― Есть такая женщина – Эн Ласс. Пару раз заглядывал в её сны. Вполне разумная девица. Уж не знаю, Карл там потоптался или кто из его предков. Пригласи её ко мне как-нибудь, но только весной, а лучше летом. Сейчас я буду спать.

***

Храм святого Бартелона стоял в самом центре Рейне. Его построили две сотни лет назад на месте старенькой часовни. Часовню же эту воздвигли в память о всё том же Бартелоне, который пять лет молился, не вставая с места. Отпечатки его ног на каменной плите сохранили и огородили верёвочкой. О чём просил Богов святой, так и осталось загадкой, но жители Рейне наперебой готовы были предложить не одну сотню вариантов. Особо практичные же посмеивались: поселился Бартелон здесь только потому, что раньше к северу располагался монастырь, женский. И монашки ходили к ближайшему источнику за водой. Монастырь давно разрушился, а источник действительно сохранился.

В те годы храмы возводили только из красного кирпича, окна делали узкими и высокими, со временем забрав их цветными витражами. Остроконечные крыши, увенчанные крестом в круге, устремлялись к серому зимнему небу. Высокие своды отражали любой звук, даже шёпот. Сюда ещё не провели электричество, и в тёмный зимний вечер храм, освещённый лишь живым огнём, стоял мрачным, словно предвещая своей пастве нелёгкую долю.

Ровные ряды деревянных скамеек заполняли практически всё пространство зала и походили на солдатские шеренги пред алтарём трёх богов. Все три статуи в четыре человеческих роста стояли за длинным и узким мраморным столом, на котором нашлось место едва ли не сотне тонких свечей. Огонь освещал статуи до половины, и лики их едва можно было различить.

В центре стоял Дино ― бог-покровитель. Его лик старика взирал на всех сверху вниз, действительно вызывая желание покаяться: до того искусно скульптор высек из камня его черты. Но именно он со своей суровой неизбежностью отбирал после смерти достойных вознестись на небо.

По правую руку от Дино стоял Сессиль ― мрачный и тёмный. Бог войны и хаоса, проводник грешников в преисподнюю. Его винили за все несчастья, и ему поклонялись за удачу в войне.

По левую руку от Дино стояла Магдалина ― невинная дева. Её белый лик нёс саму жизнь. Едва ли найдётся хоть одна женщина, которая за свою жизнь ни разу не обратилась к ней.

Фени́ наклонился вперёд, стараясь в темноте разглядеть лица статуй, но те так и остались сокрыты в полумраке сводов храма. Такие величественные и такие далёкие.

– Ты веришь в Богов, Эдди?

Его верный помощник пожал плечами и закинул ноги на скамью впереди:

– Я похож на верующего, сэр? Всё это сказки для усмирения негодующей толпы.

Фени́ усмехнулся:

– Представь, что мог бы что-то попросить у Бога? Что бы ты попросил?

– Даже не знаю, ― Эдди задумался, теребя свой клетчатый шарф. ― Я бы попросил домик на Золотом береге. Солнце, море, свежие фрукты и лёгкое белое вино… А, и женщины, конечно. Такие смугленькие, в этих своих соломенных юбочках. Я как-то бывал там и видел. Ну и денег, конечно. Деньги нигде не помешают. А что вы попросили бы?

– Месть, ― Фени́ прикрыл глаза, представляя себе, как исполняется его желание. ― Говорят, месть – это плохо, что это твоя собственная могила. Чушь. Месть ― наивысшее наслаждение свершившейся справедливости. Нет ничего лучше, чем смотреть, как мерзкое, подлое существо корчится в муках собственной совести и медленно умирает, понимая, что возмездие неизбежно.

Эдди стало неуютно. Он, поёжившись, даже спустил ноги на пол.

– Я с вами позволю себе не согласиться. Была история, старая уже. Мой дед жил в деревне, на севере. В Волжайке. Из соседней Пыстряшки кто-то стащил корову. Парня того заметили, опознали, а когда пришли вернуть корову, мясо или хоть какое-нибудь возмещение, сельчане в отказ пошли. Нет коровы, а парень тот и вовсе на рыбалку с отцом ходил. В отместку волжайцы сожги коровник у пыстряшковцев, а вместе с коровником загорелся и дом, в котором погибла семья. Пыстряшковцы, в свою очередь, сожгли поселковый дом в Волжайке, а вместе с ним и зернохранилище… В конце концов, дед мой взял семью в охапку и на юг свинтил, а от тех деревень по слуху только сгоревшие остова да и остались.

– Ты, конечно, прав, но волжайцы сами виноваты: надо было всё доводить до конца, ― Фени́ посмотрел Эдди прямо в глаза и улыбнулся. ― Суть в том, что я бы попросил не оставлять свидетелей, ― он поднял со скамьи два конверта. ― Оставим этот разговор. Вот, возьми письмо и передай капитану «Розы». Это инструкции. Он знает, что с этим делать. А вот этот конверт подложи Зигмунду. Как и под каким предлогом, придумай сам, но он должен оказаться в его кабинете.

Эдди забрал протянутые конверты и поднялся. Приподнял шляпу, чтобы удобнее было смотреть на статуи, и виновато проговорил:

– Вы меня простите, сэр, но я всё же скажу. Месть всегда ведёт к проблемам. Невозможно убрать всех свидетелей, всегда найдётся кто-то, готовый отомстить взамен. Всего хорошего.

Его шаги гулко раздавались в пустом зале храма. Фени́ пожал плечами, поднялся и подошёл к алтарю. Достал тонкие жёлтые свечи, поджёг фитили и поставил на подставку.

– Придёт время, сестра, и мир перевернётся. Я отомщу за тебя, и твой дух будет свободен.

Внезапный сквозняк прошёлся по огням свечей, но не затушил их, а лишь придавил пламя. Это было ответом для Фени́.

Глава 5. На Бейтрин принято дарить подарки

Мальчик взял третий кусок кекса, надеясь, что он с ним справится.

Кирстен Бойе

Мистер Кафер больше и словом не обмолвился о произошедшем в таверне. Только иногда Мари ловила на себе его задумчивый взгляд. Она старалась понять, почему вся эта история закончилась столь чудесно? Уважающий себя господин давно бы уже уволил её без рекомендаций, а этот, наоборот, вступился. Чудеса, да и только.

Сама же она решила не обострять и без того неловкую ситуацию и притворилась, что ничего не случилось. Видят Боги, она часто так поступала, когда случалось столкнуться со старыми знакомыми на улице. Они делали вид, что её не знают и, вообще, у них много дел, а она… Она тоже проходила мимо.

Зима пришла рано, оказалась дождливой и промозглой. Лишь ближе к Бейтрину выпал снег, и вода в лужах подёрнулась ледком. Раньше Мари любила зиму. Бегала с подружками на каток, играла в снежки, а потом, согревая собственным дыханием озябшие пальцы, бежала в кафе у парка, чтобы насладиться горячим какао и сладкими рогаликами с кремом. «Какао было бы в самый раз по такому морозу», ― Мари поудобнее перехватила корзинку и мечтательно вздохнула. Не до какао сейчас. Да и виданное ли дело ― полторы серебрушки за махонькую чашечку!

Несмотря на погоду рынок гудел. Укутанные в теплую одежду торговцы кричали и махали руками, привлекая внимание. Уже через пару часов Мари, довольная собой, выскочила из толкотни рядов и бодро зашагала вниз по улице. Она сумела выторговать хорошую вырезку, а ещё сушёные яблоки и немного засахаренных апельсинов. Однако, самое главное сокровище она прижимала к себе сбоку ― ёлка больно колола через мешковину и несколько слоёв одежды, но маленькая и пушистая она выглядела настолько обворожительно, что девушка больше получаса торговалась за неё.

Какой Бейтрин без ёлки и апельсинового кекса! Балансируя корзинкой и ёлкой, она радостно спешила по улице. Уж очень ей хотелось отблагодарить мистера Кафера за помощь.

Как и ожидалось, мистера Кафера дома не было. Ёлке нашлось место у окна. Мари украсила её лентами и бумажными птицами. После испекла апельсиновый кекс и поставила его на стол, накрыв салфеткой. Удовлетворённо выдохнув, она полюбовалась на дело рук своих: кажется, всё было как нужно.

Ей представилось, как мистер Кафер обрадуется неожиданному подарку. Пусть улыбнётся, а большего и не надо.

***

Очередной корабль оказался пустышкой. Как и следующий. Рене от бессилия был готов крушить всё вокруг, и только настороженный взгляд Ротгера его останавливал.

– Ты чересчур строг к себе, ― заметил Каспар, смахнув с рукава несколько снежинок. ― Началась зима, и большинство межконтинентальных кораблей встали на якорь. Жди весны.

Асмадер выругался. Слишком долго. Слишком многое он упускает. Он в этом проклятом городе уже больше полугода. Ещё немного и…

– Мальчик мой, ― едко продолжил Ротгер, ― сделай что-нибудь со своим лицом. Если и дальше будешь так продолжать, никто не поверит, что ты милый, добрый мальчик Ренри.

Рене выругался. Плохо. Он не шпион – так, пародия. Криво слепленная подделка, а ведь он предлагал приехать сюда открыто. Пусть бы официальным поводом было что-то другое, но хотя бы под свои именем. Нет же, их сиятельство лорд-канцлер Арго Вивьен захотели поиграть в великого комбинатора.

Сесиль их подери!

Рене прикусил щёку. Гнев ― плохой советчик. Да, у него лишь зацепки, но хоть что-то. Это несравнимо больше, чем было шесть месяцев назад! Верно и то, что этого ничтожно мало, чтобы обвинить хоть кого бы то ни было. Возможно, для канцелярии не составляет труда тихо взять подозреваемого и на веки вечные сокрыть в своих тайных подвалах, но сейчас речь идёт о канцлерах, герцогах и советниках. Шум, который поднимет неловко составленное обвинение, скомпрометирует всю партию прогрессистов и положит конец почти полувековой политике.

Асмадер бессильно сплюнул на дорогу. Он ненавидел политику. Его тошнило от одного упоминания о ней. И всё же, всё же…

В его квартире пахло ёлкой и апельсинами. Рене почувствовал себя пятилетним мальчиком, который влетел в дом с холодной улицы прямиком в бабушкины объятия. На Бейтрин они всегда ездили к ней в Тарль и проводили там не меньше месяца.

– Ты всё-таки решил отпраздновать? ― Ротгер любопытно приподнял салфеточку. ― О, кексики!

– Нет, ― грубо ответил Рене. ― Это чья-то самодеятельность.

Старик, который уже успел откусить кусочек праздничного лакомства, поднял полные непонимания глаза.

– На мой взгляд это очень милый жест. Ну же, улыбнись. Девочка, как мне кажется, сделала это от чистого сердца.

– Нам надо работать, ― недовольно покачал головой Рене.

Ротгер же пожал плечами и вернул салфетку на место.

– Как хочешь, но кексик просто изумительный. Попробуй!

Рене только фыркнул в ответ. Ёлка, апельсиновый кекс ― это всё, конечно, хорошо, но зачем?

Он и забыл, когда в последний раз вот так праздновал приход нового года. Обычно ему компанию составляли бутылка хорошего бренди и утреннее похмелье. Определённо, когда девочка придёт в следующий раз, надо ей объяснить, что всё это лишнее.

При этом Рене было крайне любопытно: зачем она это приготовила? Если как знак внимания, то выглядело всё очень по-детски, а если нет… Тогда что ― благодарность?

Они закончили разбирать документы, едва сгустились первые сумерки. Больше ничего нового не произошло. Рене проводил старика до площади, где и расстались.

– Ты всё-таки подумай насчёт завтра. Моя Синтия будет рада гостям.

Он в очередной раз отказался от приглашения.

Рене неспешно отправился в обратный путь вдоль лавок, с интересом разглядывая лотки и удивляясь людской изобретательности, когда дело касается Бейтрина.

В этот праздник лавочники не жалели ламп, чтобы осветить свои витрины. Вот в магазинчике тканей поместили манекен и разложили вокруг ткань. Она ложилась мягкими складками, и казалось, что потоки воды ниспадают вдоль стройного тела. У ног застыло кружево пены. Ледяное великолепие скульптуры – вот что это было. Искусно раскрашенное лицо манекена смотрело на мир надменно, зная, что её красота недостижима простым смертным женщинам. Платиновые кудри разметались по обнажённым плечам, волны кружев и шёлка едва прикрывали наготу на грани приличия. Казалось, ещё мгновение, и она спустится со своего постамента в эту земную грязную жизнь. Спустится и с упрёком посмотрит Рене в глаза.

Рене смахнул наваждение. Не нужно ворошить прошлое ― кроме боли и разочарований, оно ничего не принесёт.

Он продолжил свой путь дальше. Кондитерские, магазинчики готовой одежды, булочные, мясные лавки и даже сапожники, ― все поддались общему безумию, соревнуясь за самую яркую и несуразную обёртку своих товаров. Выкрашенные в яркие краски лампочки раскрасили ночные улицы в десятки всевозможных цветов.

Она стояла на другой стороне улицы, зачарованно разглядывая кукол за стеклом. Снег ложился на растрёпанные тёмные кудри. В свете огней отблески влаги дрожали на её волосах и ресницах. Рот слегка приоткрылся. Когда кукла на витрине моргнула, повинуясь неведомому механизму, Мари поражённо и восхищённо улыбнулась. Сейчас она меньше всего походила на чопорную училку, скорее на ребёнка, увидевшего неведомое чудо. Именно так она разглядывала электрическую лампочку в свой первый день. Даже гадать не надо, представься ей возможность, она непременно расспросит мастера о том, как работает чудо-кукла.

Выражение её лица внезапно изменилось. Она оценивающе взглянула на витрину и, подумав, зашла внутрь. Однако не прошло и пяти минут, как Мари вышла обратно на улицу, на её лице сквозь маску отчуждения пробивались гнев и досада. Она раздражённо убрала волосы под шляпку и, бросив огорчённый взгляд на магазин, поспешила вниз по улице.

Только сейчас Рене заметил, что пальто её было потрёпанным и совсем не пригодным для зимы. Несмотря на скромный и крайне опрятный, даже слишком опрятный, вид, её одежда и обувь скорее говорили о крайней бедности. Он даже подумал, что если кому-то понадобится вызнать его тайны, подкупить эту девушку не составит труда. Потерев нижнюю губу, он пошёл обратно домой. В этом городе только двое знают, кто он такой. И обоим он доверял.

Мари отстранённо подумала, что кукла ― это пустяк. Ведь правда, куда им такая дорогая покупка, несмотря на то что Эльза заслужила. Может сестра и не могла работать, но вполне справлялась с домашними заботами, уходом за матерью и с учёбой. Если вспомнить, в восемь лет сама Мари искала любой предлог, чтобы избежать скучных занятий. Придётся им ограничиться простыми вещами, лентой и пирогом.

***

Мистер Кафер сидел в гостиной и читал утреннюю газету. На её приветствие он только кивнул, продолжая сосредоточенно изучать последние новости с зажатой в зубах трубкой. Мари давно заметила, что ему совершенно не шёл деловой костюм, который был ко всему прочему немного коротковат, а нелепо подстриженные волосы и щетина, начинающая походить на бороду, делали этого человека больше похожим на бандита, чем на счетовода.

Когда с обычными делами было покончено, Мари поинтересовалась, нужно ли ей приходить во время пяти дней праздника, или мистер Кафер собирается уехать. Тот ненадолго задумался, после чего ответил:

– Нет. Я сам со всем справлюсь.

Мари кивнула, продолжая двигаться по комнате и убирая вещи на свои места.

– Мистер Кафер, а вы пойдёте на праздничный приём в ратуше?

– Нет. Не вижу необходимости развлекать местных губошлёпов своим обществом.

Рене показалось, что девушка удивлённо раскрыла глаза, но со спины этого было не видно.

– Вам не нравится местное общество?

– Скорее, некоторые представители этого общества. Я не питаю нежных чувств ко всякого вида сборищам, где только сплетни и можно почерпнуть.

– С вашего позволения, не только сплетни.

Он тихо фыркнул:

– В точку, ― и, подумав, добавил: ― А ты бы хотела попасть на такое мероприятие?

И тут же прикусил язык. Ну вот, зачем спросил? Промолчать не мог? Мари повернулась и взглянула на него с неподдельным удивлением.

– Я, сэр? Это будет замечательный повод для сплетен. Боюсь, у меня нет подходящего платья.

Вот дурак! Зачем только начал? Правильно, что ткнули носом в его недальновидность.

– Ну, в таком случае там стало бы хоть чуточку интереснее, а если кто-то посмел бы тебя оскорбить, то стало бы ещё веселее.

Всевидящие Боги, что он несёт? Девушка грустно улыбнулась, но голос её был скорее весёлым, нежели печальным.

– Если бы вы защищали мою честь с тем же рвением, что и в прошлый раз, то вечер закончился бы в полицейском участке. Но вы правы, некоторым было бы весело.

Мужчина неловко рассмеялся.

– Ты хочешь сказать, что не нуждаешься в защите от подобного общества?

Мари помяла в руках тряпку, обдумывая свой ответ.

– Зависит от общества, сэр. Если девушка образована и имеет хоть толику ума, то ей не составит труда защититься самой, при условии, что общество, в котором она находится, ей это позволяет.

– А если не позволяет?

– В таком случае у неё нет ума, раз она попала в это общество.

– Ты хочешь сказать, что была недостаточно умна?

На её бледных щеках появился румянец.

– Каждый человек попадает в ситуации, когда ему недостаёт ума. Разница лишь в том, смог ли этот человек вынести урок. Я попыталась это сделать, ― она опустила глаза, и Рене мог поклясться, что в них мелькнул лукавый огонёк.

Мистер Кафер усмехнулся и встал, заканчивая этот странный разговор. Он подошёл к комоду, достал оттуда свёрток и протянул его Мари.

– Вот, возьми. Я хотел поблагодарить тебя за хорошую работу. Надеюсь увидеться в новом году.

Мари машинально взяла подарок, оказавшийся внезапно тяжёлым. Мистер Кафер отвернулся и ушёл в свой кабинет.

Подарок! Ей уже давно не делали подарков. Она едва утерпела, чтобы не развернуть его сразу же. Только дома, положив на стол, села и пристально взглянула на обычную бумажную упаковку, перевязанную пеньковой верёвочкой.

– Ой, а что это? ― воскликнула Эльза, с поистине детским восторгом взирая на свёрток.

– Подарок, ― отстранённо ответила Мари, ― от мистера Кафера за хорошую работу.

– Ну что же ты сидишь, давай откроем!

Мари очень медленно потянула верёвочку. В этом было что-то завораживающее ― ожидание чуда, сокрытого под грубой коричневой бумагой. Ведь там могло быть всё, что угодно: от дешёвой ленты до книги. И то, и другое вызовет истинный восторг. Внутри лежала ткань, в которую было завёрнуто ещё несколько свёртков: шоколад и ленты, а ткань оказалась тёплым плащом.

Эльза же восхищённо выдохнула:

– Шоколад!

В этот момент из своего закутка выбралась матушка. Она настороженно посмотрела на подарки.

– Что это, Мариша? Разве мы можем позволить себе шоколад? От него ты испортишь себе фигуру.

– Это подарок от мистера Кафера за хорошую работу.

Женщина поджала тонкие губы.

– Как ты могла принять такой подарок от мужчины, Мариша? Если об этом узнает сплетница Розали, твоя репутациях будет испорчена! Я говорила тебе, что не стоило браться за эту работу. Мало того, что ты много времени проводишь наедине с мужчиной, что само по себе недопустимо, так ты ещё и подарки от него принимаешь.

Мари почти физически почувствовала, как вздрогнула и сжалась сестра.

– Матушка, эта работа позволяет оплачивать эту комнату и ваше лечение. Притом ничего предосудительного не происходило.

Мать отмахнулась от неё, продолжая недовольно бормотать:

– Вот приедет отец, я попрошу, чтобы он высек тебя. Слишком вольно стала себя вести.

Мари промолчала. У неё не было ни сил, ни желания спорить с матерью. Отец никогда не порол своих детей, довольствуясь только устными замечаниями. Разделив поровну с сестрой шоколад, девушка примерила плащ. Он оказался впору и был такой тёплый, что не хотелось снимать.

Допустимо, недопустимо ― какая разница! В конечном счёте, мистер Кафер лишь выказал свою благодарность за проделанную работу, а не предложил ей что-то недопустимое. К слову, за всё время он ни разу даже и малейшего интереса не проявил. Впрочем, сама Мари свой интерес прятала глубоко внутри, не позволяя себе лишнего. У неё других дел множество, а всеми этими глупостями пусть занимаются те, кому делать нечего.

И всё же, всё же… Где-то глубоко внутри, так глубоко, что и сама Мари не нашла бы, глупая девчонка пустила одинокую слезу. Право слово, почему нельзя помечтать? Придумать красивую сказку. Вернуться далеко в прошлое и просто представить, что она и он где-нибудь на приёме встретились, познакомились, гуляли вместе, вели интересные беседы. У мистера Кафера было не так мало книг, некоторые из них Мари читала. Чем не тема для беседы? Одни приключения Эриха Ванрига чего стоят ― путешествие знаменитого авантюриста от холодных лесов Зимнего предела до обжигающих песков Ригха. С другой стороны, мистер Кафер не был тем человеком, которого смогла бы одобрить матушка. «У него ужасные манеры», ― сказала бы она и тут же запретила бы им встречаться.

Мари досадливо помотала головой. Глупости. Какие же глупости! Такие мысли только дают несбыточные надежды. Кому нужна нищая девица с больной матерью и малолетней сестрой?

Мари печально вздохнула и погладила тёплую ткань плаща.

И всё же так хочется помечтать. Милостивая Магдалина, дай ей сил не сойти с ума!

***

Рене давно уже привык отмечать Бейтрин в одиночестве. Гостей ему заменяла книга, а настроение поднимал бренди. Его это всегда устраивало, до этого момента.

Сидя у камина, он позабыл о книге и смотрел на огонь. Хотелось чего-то, чего и сам Рене не мог понять. Может, виной тому украшенная комната и традиционный апельсиновый кекс, а может, он просто переживает экзистенциальный кризис. Он давно уже не был мальчишкой, чтобы понимать: есть на свете женщины, которые примут его. Тогда прекратится эта бесконечная череда одиноких вечеров и праздников. Дома будет ждать такой вот апельсиновый кекс, неспешная беседа, где он станет не всегда уместно шутить, а женщина не обращать внимание на неловкие фразы. В конце концов, он тоже заслуживает счастья!

Но если подумать, вряд ли уважающая себя женщина примет его скверный характер. Разве что, начать какой-нибудь роман без обязательств ко взаимному удовольствию, может, и не так тоскливо будет. Рене представил такую гипотетическую женщину, и ему стало не по себе. Без обязательств, как же! Всякие отношения ведут за собой последствия.

Может, старик прав, и ему действительно надо развеяться, а то уж больно однообразные мысли стали появляться. Говорят же, что длительное воздержание до добра не доводит.

Асмадер раздраженно бросил на стол так и не начатую книгу.

Вот вернётся домой, сходит в бордель и нагнёт первую попавшуюся девку. Может, тогда поспокойнее станет, а то, вон, драку затеял. Ещё и выговор за это получил из канцелярии. Говорили же, не привлекать внимание, а он… Мог же пройти мимо, не вмешиваться. Нет же, рыцарем захотел себя почувствовать.

Мог ли он пройти мимо? Мог, только тогда это был бы уже другой человек, который самому Рене был бы не очень приятен.

Нет уж, надо заканчивать дела в этом городишке. Ничего больше он уже не найдёт. Разве что, кто-то совершит глупость и отправит корабль во время зимовки. Или подождать весны?

Все сведения, что удалось собрать, не вели ни к чему. Лишь смутные предположения и догадки. С виду обычные работорговцы ― осторожные, умные, но ведь кто-то сверху через десяток посредников получает неплохие деньги с этого. Если рассуждать логически, такие суммы стали бы заметны, но никто не транжирился, не покупал внезапно дорогостоящие особняки, взяв деньги из воздуха. Значит, все эти суммы шли на что-то другое.

У Рене давно зародились определённые подозрения. Начальство на них только и ответило: «Работай дальше».

Работаем дальше, что ещё остаётся.

Глава 6. Кошмары его детей

Кто в глубине души на самом деле видит сны? Нас двое или я один? И кто из нас «я»?

Д. И. Скирюк

Этот мир давно уже жил на грани. Дрожала ткань его сознания и грозила рассыпаться миллиардами бессмысленных жертв. Бесконечная круговерть жизней и смертей. Зачем ему безумные боги, когда есть люди, готовые ради собственных прихотей и амбиций перевернуть его с ног на голову?

Спящий шёл по проторенной дороге своих снов. На изломе зимы его сущность могла заглянуть в самые далёкие уголки Этого мира, а время переставало иметь значение. Мир уменьшился настолько, что теперь казался игрушечным, но Спящий устал играть. В незапамятные времена он считал, что, подобно богу, может направлять людской род, говорить, куда им идти, справедливо судить и своею волей подавлять собственное же проклятие. Не вышло. Войны и смерти изранили землю Этого мира так глубоко, что даже боги не смогли её излечить.

Да и бог ли он?

Что есть бог на самом деле? Всеотец, способный выполнить любое желание своих чад, или строгий судья, вершащий суд над нерадивыми рабами?

Любит ли он людей?

Нет. Они бывают ему интересны. К некоторым он был привязан сильнее, чем к другим, но не было в Спящем той праведной всеобъемлющей любви, которую приписывали богам. Только единственное обещание, данное сотни лет назад, заставляло его сидеть в своей темнице и давить собственную звериную сущность. Спать, тем самым оберегая своих потомков от жизни в мире, затопленном войнами и распрями.

Своих детей Спящий любил. Пусть в поколениях уже изменились черты его собственные и той женщины, ради которой он запер себя. Пусть его безумие проросло в их душах. Он любил своих детей, но не человечество. Это самое человечество и вовсе представлялось ему хаотичным нагромождением суетливых жизней, рождений и быстрых смертей. Он не мог уследить за их меняющимися обществами и предпочитал просто наблюдать, не вдаваясь в детали.

Кто он такой, если не бог? Последний оставшийся из древней расы, отличной от людской? Неведомое создание магии? А может быть, он маг, тысячи лет назад сошедший с ума? Выбирай любое, а правды никто не знает. Кто он ― вопрос, который перестал волновать в тот день, когда в Этот мир пришёл его сын. Альгар ― вот имя, которым он сам нарёк себя. Ни Змей, ни Спящий, ни тем более придуманный людьми Сессиль.

За прошедшие века Альгар понял, что мог посещать сны наделённых силой потомков. Незримый для них, наблюдал за ними, иной раз направлял или предостерегал.

Вот король Артрина Карл IV сидит за своим столом и что-то пишет. Ему даже во сне снится работа. В чертах этого человека Спящий угадывал свои собственные: широкий и упрямый подбородок, чёрные глаза с лучиками морщин в уголках, россыпь родинок на шее и сила ― способность проникать в мысли, читать их и управлять ими. Этому королю повезло не поддаться безумию. Многих других сводило с ума непонимание одной довольно простой истины: люди зачастую видят не то, что есть на самом деле, и, не понимая этого, считают себя правыми. По всей видимости, для людей это слишком непонятно, поскольку каждый третий из его детей начинал видеть врагов даже среди самых близких.

Карл же снисходительно относился к витиеватым, зачастую фантазийным, мыслям других людей и научился вычленять главное. Надо бы попросить Хуртулея исследовать это: может быть, получится вывести метод обучения для остальных и сократить череду параноиков.

Следующим был Вилли. Старшенький из принцев сидел на белом коне на каком-то параде, а люди бросали в него гнилые овощи. Они оставляли на зелёном кителе принца грязные отметины, но он сидел прямо, гордо смотря вдаль. Вильям был красив ― светлые волосы коротко подстрижены, и небольшая чёлка элегантно выглядывала из-под полувоенной шапки, прямая осанка, ладная фигура, которая с возрастом и при должных упражнениях станет атлетической. Только зелёные глаза не выражали ни одной эмоции. В холодном осеннем воздухе витали запахи гнилой листвы, влажной земли и почему-то крови. Этот сон Спящему не нравился, и, наверное, правильно, что Хуртулей предложил отстранить мальчика.

Людская толпа вокруг всадника монотонно гудела, словно разозлённые пчёлы, пока кто-то не выкрикнул:

– Ты не сын короля! Безродный! Ты не наш король!

Страхи пятнадцатилетнего Вильяма были понятны ― его не примут, он будет отвержен. Он, признанный первенцем, на самом деле был лишь третьим или четвёртым в веренице детей Карла, пусть и незаконных. Этот страх усугубится, когда наследником объявят Генри. Сможет ли старший уступить младшему, совладать со своей натурой и отойти в сторону? Надежда ещё есть: Карл старательно пытался исправить все свои ошибки, не прятал детей друг от друга, выстраивал между ними ту верную крепкую связь, которая должна быть в семье. Достаточно ли этого – покажет время.

Спящий пнул грязного вида бродягу, который пытался запустить в принца комком грязи. Вильям взглянул в его сторону, но, не заметив своего предка, тронул коня шпорами и двинулся сквозь толпу, которая продолжала выкрикивать обидные кричалки.

Генри находился в своей комнате и строил замок из миниатюрных кирпичиков. Его сон был совершенно детским: вокруг уже построенной башенки кружил маленький золотистый дракончик. Спящий полюбовался на цветные витражи в окнах и на то, как сама собой сквозь ковёр прорастает трава на заднем дворике. В последний момент он подкинул мальчику несколько фигурок: прекрасную принцессу с золотыми локонами в розовом платье, рыцаря на коне в полном доспехе и седовласого мага в конусообразной шляпе звездочёта.

Мальчик сразу же подобрал подарки. Принцессу он поставил перед окном в башне, вокруг которой кружил дракон, рыцаря ― у её подножия, а мага почему-то посадил на самого дракона. Персонажи ожили и принялись разыгрывать сцену спасения, когда сон Генри стал рассыпаться, говоря о пробуждении мальчика. Спящему ничего не оставалось, только пойти дальше.

Сон печальной женщины он посещал довольно часто. Иногда она находилась в какой-то комнате вместе с другими людьми, но всегда словно в стороне от них. Те не замечали её, а она их. Иной сон представлял собой кошмар: безлунная ночь, разрытая могила и на её дне полуразложившийся труп человека. Женщина спускалась вниз и ложилась рядом.

В этот раз Эн снились похороны. Виновник печального события лежал в гробу на длинном столе в тёмной пустой комнате, а единственным скорбящим была сама женщина. Она не плакала, только иногда касалась сложенных рук покойного и вздыхала. Спящий, подумав, создал в стене дверь и открыл её. На той стороне располагался сад, стоял солнечный летний полдень, пели птицы и запах цветов наполнил унылую похоронную обстановку комнаты. Этой женщине не хватало красок, солнца и улыбки, но она, как и положено упрямым несговорчивым дамам, даже не взглянула на открывшуюся дверь. Страх потери крепко держал её в своих объятьях. Ведь если попробовать выйти в сад, то счастье непременно придёт к ней, но его также легко лишиться.

– Такая умная и красивая женщина не должна растрачивать себя на скорбь, ― проворчал Спящий.

Эн обернулась, но не смогла увидеть незваного гостя. Её пустой взгляд наткнулся на раскрытую дверь. Она сделала шаг, но остановилась, покачала головой:

– Мне нет там места.

Смирившись с неизбежностью, Альгар оставил её сон ― в конце концов он не нянька, и люди должны сами справляться со своими проблемами.

Следующий сон принадлежал человеку, которого он не знал. Творца сна не было видно. Калейдоскоп красных, жёлтых, синих цветов кружил в пространстве и сводил с ума даже самого Спящего. Он зачерпнул эти цвета, и кажущееся неосязаемым Ничто обратилось кровью в его ладонях. Из глубины, оставаясь вне поля сознания, за стекающими багряными каплями жадно наблюдал создатель. Спящий шагнул дальше, не желая более соприкасаться с безумием. Это дитя раньше было вне его досягаемости, а теперь не в его власти.

Знал ли о его существовании кто-то ещё? Такой сдвиг мог произойти только за долгие годы. Следовало предупредить Хуртулея. Если всё оставить как есть, у них могут возникнуть проблемы.

Следующий сон принадлежал девушке. Сцена за столом была совершенно типичной для празднования Бейтрина с ёлкой, апельсиновыми кексами и обилием праздничной еды. Во главе стола сидел отец семейства, по его правую руку – женщина, видимо мать, а по левую – маленькая девочка. Хозяйка сна, сидящая на углу стола, как раз разворачивала подарок. Она была молода, вполне симпатична, и в ней угадывалась сила самого Спящего. Скрытая в глубине и никогда ранее не использованная, она вот-вот готова была прорваться.

За многие поколения, начиная с его внучки, все женщины рода были внезапно обделены даром полностью, либо силы было настолько мало, что её вполне можно было назвать интуицией. Здесь же сила струилась, искрилась в своём маленьком коконе. Поражённый своей находкой, Альгар даже не заметил, как на него обратили внимание.

Девушка обернулась и посмотрела на Спящего. Она нахмурилась, словно что-то вспоминая, но тут же улыбнулась, как старому знакомому, и поднялась со своего места. Она указала на пустой стул:

– Вы вовремя! Как знала, что лишние приборы к гостям.

Спящий огляделся, но хозяйка сна смотрела прямо на него. Она видела? Видела! И вместе с тем считала, что перед ней просто очередной герой её сна. Спящий, помешкав, всё же сел на пустующее место. Девушка тут же положила ему на тарелку здоровенный кусок бифштекса и варёного картофеля.

– Вы ведь один из пациентов папá?

– Да, конечно, ― не растерялся Спящий.

После кровавого бреда безумца эта до крайности домашняя сцена вызвала чистое умиротворение, и он даже расслабился, пока не увидел лица хозяина дома. Собственно, лица у мужчины не было ― только чистая кожа без какого-либо намёка на глаза, нос или рот. Его, по всей видимости, жена так же сидела без лица. И только девочка сжимала в своих руках куклу ― маленькую миниатюру себя самой. Хозяйка же сна, казалось, этого не замечала. Она крутилась вокруг стола, разносила еду, накладывала её в переполненные тарелки и приговаривала, чтобы все угощались.

Это тоже был кошмар. Спящий покачал головой, прогоняя тихий, спрятанный в глубине этой сцены ужас, но как ни старался не смог. То ли его дочь была слишком далеко от столицы, где он заперт, то ли сильнее, чем кажется. Вот она остановилась рядом и пристально на него посмотрела.

– Вам не понравилось? ― кажется, это её пугало больше всего. ― У нас ещё есть запечёная утка с яблоками. И пудинг. И… и я что-нибудь ещё придумаю.

Спящий задумчиво оглядел собственную тарелку, взялся за вилку и всё-таки положил в рот воображаемую еду. Как ни странно, она оказалась очень похожей на реальную. Способность создавать такие вот совершенно идеальные миры дорогого стоит.

– Очень вкусно, ― похвалил её Спящий.

Девушка довольно выдохнула и принялась вновь наворачивать круги, но все её старания были напрасны: отец с матерью сидели безмолвными куклами, а девчонка бессмысленно смотрела перед собой. Хозяйка сна вновь остановилась перед ним и повторила свой вопрос. Спящий в свою очередь повторил все свои действия, а девушка пошла по кругу, заново накладывая угощения. Он ещё понаблюдал какое-то время за цикличным кошмаром.

Когда она вновь подошла к нему и задала свой вопрос, Спящий указал на оставленное ею место.

– Сядьте. Вам ведь тоже хочется попробовать праздничную трапезу.

– Да? Наверное.

Она выглядела растерянной, но села и съела несколько кусочков мяса. Её лицо стало очень печальным.

– Вы меня обманули. Это совершенно невозможно есть: на вкус словно пепел.

Спящий, не задумываясь, наколол на вилку кусочек мяса из её тарелки и проглотил.

– Отчего же? Очень недурно у вас вышло. Я такое, если подумать, только на королевском пиру и пробовал.

Девушка с сомнением попробовала то же блюдо и скривилась.

– Вы меня просто пытаетесь подбодрить.

Глупость какая! Хотя… Наверное, это тоже часть кошмара, когда всё, что ты съешь, на вкус как пепел.

– Вы хотели развернуть подарок, когда я пришёл.

Это было правильным ходом. Девушка вновь взялась за свой подарок в яркой синей обёртке. Внутри оказалась коробка. А в коробке… Хозяйка сна сдавленно вскрикнула, вскочила, опрокидывая стул, и на пол полетела коробка, из которой выпали ленты, а вместе с ними стали выползать черви.

Спящий хотел было что-то сказать, но сон стал распадаться, по всей видимости последнее так напугало девушку, что она проснулась. Самое главное, он так и не узнал её имени.

Дальнейшее его путешествие было мало чем примечательным, если бы не смутные ощущения чьего-то присутствия. В какой-то момент его настиг голос:

– А я всё думала, когда ты осмелишься выйти.

Голос был женским и походил на журчание воды. Гостью нигде не было видно. Да и было ли у этого существа тело?

– Кто ты?

– Я? Ты меня не помнишь? ― и тихий смех подобно пенной волне, разбивающейся о скалы, рассыпался вокруг.

Альгар вспомнил. Это была так давно, что походило на безумие.

– Неужели твоя память настолько коротка, Змей? ― не унималась гостья.

– Я выбрал другое имя.

– Я слышала, Спящий. Вполне подходит твоему образу жизни.

Альгар с трудом подавил в себе гнев и сосредоточился на любопытстве:

– Зачем ты пришла в мой сон, Птица?

– Чтобы разбудить, конечно. Вернись, я прощу тебе глупую шутку, и мы вместе станем править Этим миром.

– Покажись!

Его собеседница рассмеялась, но совершенно беззлобно. Спящий попытался дотянуться до незваной гостьи, но та, словно вода, ускользала.

– Не трудись, меня считай здесь и нет. Пора просыпаться, Спящий.

– Я сам решу, что мне делать.

– Как всегда, упрям и своеволен. Без твоей помощи Этот мир обречён.

– А со мной погибнет. Разве ты этого не видишь?

– Я вижу, что мир истощён. Уходит всё, что мы построили. Пора возродить былое.

– Уходи. Я не пойду с тобой.

– Что же, жаль, ― голос был печален. ― Я приду к тебе вновь, когда настанет время, и ты пойдёшь со мной.

Ощущение чужого присутствия уменьшилось, пока не исчезло, и Спящий остался в одиночестве.

Глава 7. Старый знакомый

Это лучшие люди города!

к/ф «Убить дракона»

Увидев квартиру после праздника, Мари только вздохнула и принялась за уборку. Как же такой скромный и достаточно интеллигентный мистер Кафер смог захламить небольшое помещение за каких-то пять дней?

Она старалась не прислушиваться к разгорающемуся скандалу в кабинете. Наконец, оттуда выскочил разъярённый мистер Ротгер и ушёл, даже не заметив Мари, хотя до этого всегда здоровался. Следом за ним вышел мистер Кафер.

– А, это ты. Хорошо, ― он выглядел рассерженным. ― А то скопилось столько грязи.

Мужчина сказал это так, словно Мари сама была в этом виновата. Девушка сделала книксен и холодно ответила:

– Я уже убрала кухню и комнаты, сэр.

Мистер Кафер встрепенулся и жёстко потёр лицо ладонями.

– Я был груб, да? Прости. Сложный день.

И ушёл обратно в кабинет, а через полчаса покинул дом.

Рене не любил ругаться с Ротгером. В такие моменты он всегда себя чувствовал щенком, тявкающим на мастифа. Да и причина их спора не стоила того ― подумаешь, упустили корабль.

Приём у леди Розали вызывал небольшую тошноту и приступы изжоги. Рене давно перестал любить такие вот сборища, однако в этот раз его привела сюда служебная необходимость. Несмотря на все опасения, да и надежды тоже, из канцелярии пришло распоряжение узнать, кто из местных дворян замешан в работорговле. Не больше, не меньше. Могли бы и звезду с неба попросить, чего уж мелочиться.

Леди Розали была милой, немного манерной женщиной лет этак тридцати. К своим годам дама смогла сохранить и свежесть лица, и стройность фигуры, а также прибрать к своим нежным ручкам всё женское высшее общество в Рейне, а значит, владела всеми сплетнями городка. Это могло быть полезным. Ротгер представил ей Рене ещё полгода назад. Как ни странно, благородная дама весьма тепло отнеслась к простому бухгалтеру.

– Мистер Кафер, наконец-то вы посетили наше скромное общество! Я рада видеть вас, ― Розали мило улыбнулась, отчего на белых щеках образовались ямочки, и протянула руку для поцелуя. От её манжеты пахло розами.

– Я тоже безмерно счастлив, ― Рене едва притронулся к нежной ручке дамы и улыбнулся. ― Сегодня будет что-то интересное?

Дама смущённо потупила глаза. Она указала в сторону гостиной в конце коридора, откуда доносились смех и разговоры. Рене предложил руку, и они медленно пошли к гостям.

– Здесь каждый день что-то происходит. Вчера мэр Сурик известил нас о том, что через полгода собирается на пенсию. Скажу по секрету, что я ничуть не верю в его старческую немощь, о которой он говорит без умолку, ― она коротко рассмеялась и продолжила: ― Сегодня Зигмунд Орѐн объявил о своей помолвке, ― Розали наклонилась и тихо прошептала: ― надеюсь, что в этот раз всё закончится свадьбой. Зиги, конечно, никто не обвинял тогда, но вышло некрасиво.

– Что именно?

Розали остановилась и всплеснула руками.

– Как что? Его свадьба, вернее, её отмена. Девица оказалась из не самой хорошей семьи. Отец всё проиграл в карты, заложил дом, а потом повесился, оставив жене и детям разорённое хозяйство. Зигмунд тотчас же разорвал помолвку. И что вы думаете? Эта девица пришла к нему, требуя помощи. Впрочем, взяв деньги, она ушла и больше не появлялась. Но… ― взгляд Розали стал настороженным. ― Я знала их семейство и сомневаюсь, что девушка сама пошла просить деньги. Может, кто надоумил. У меня не было возможности расспросить ни её, ни мать.

Имя Орена было Рене знакомо: именно он вложил своё наследство в экспедицию в Ригха, откуда по некоторым сведениям и шла торговля рабами через порт Рейне.

– Познакомите меня с этим Зигмундом?

Розали прищурилась, но не стала задавать вопросов, по всей видимости решив, что дело касается исключительно деловых вопросов, и вернулась к своему обычному приподнятому настроению.

– Конечно! А теперь давайте пойдём к гостям. Ещё немного, и наше отсутствие станет и вовсе неприличным.

Зигмунд производил впечатление милого, глуповатого молодого повесы с серьёзными намерениями. То есть, самого Рене в юности. Вот только Рене никогда не затевал государственную измену. Розали их представила друг другу, причём о мистере Кафере отозвалась очень дружелюбно и заметила, что некоторые члены общества Рейне обязаны ему за помощь в своих финансовых делах. Это, конечно, была уловка, чтобы простого бухгалтера приняли более высокопоставленные собеседники.

– Я слышал, вы занялись доставкой грузов из Ригха, ― как бы между делом заметил Рене. ― Рискованное дело, должен заметить.

Зигмунд отсалютовал бокалом.

– Риск ― благородное дело, мистер Кафер! К тому же я не так сильно рискую, как, например, женившись. Вы женаты?

– Нет. У меня скверный характер.

Розали звонко рассмеялась:

– Вы наговариваете на себя. У вас чудесный характер. Мой первый муж ― вот кто славился дурным нравом, ― она спрятала улыбку за полураскрытым веером. ― Зиги, но Ренри прав: доставка груза во время зимовки опасна. Прошлой зимой караван Билли Томлеса затонул, едва выйдя из нашего порта. Из всего экипажа спаслось едва ли десяток людей.

– Розали, эти люди получают хорошие деньги, и если они не способны выполнить элементарную работу, то сами и виноваты. А если груз пострадает, то они ещё и доплатят за него.

– Прошу прощение, я не хотел влезать в вашу беседу, но вынужден возразить.

Рядом остановились двое в синих кителях морских капитанов. Первым, который и обратился к Зигмунду, был невысокий седеющий человек. Лицо и руки его были сильно обветрены. Он сжимал кулаки и едва ли не трясся от гнева. Его Рене не знал. Второй – более спокойный, высокий и жилистый. В нём Рене с ужасом узнал капитана Ульгика Хемшита.

– Вы говорите о вещах, которые не понимаете, ― едва сдерживая дрожь в голосе, начал неизвестный капитан. ― За зимнюю доставку груза, не важно какого, несёт ответственность не только капитан, ввязавшись в такую авантюру, но и владелец фирмы, организовавший подобное. Зимой на море не только дуют сильные холодные ветра, способные порвать паруса, но также встречаются льдины, ломающие корпус, и волны, накрывающие корабли. Не говоря уже о сложностях, связанных с обогревом кают. Только один капитан ― Атлер Фильган ― однажды смог провести корабль через этот ледяной ад, и то на спор, под свою ответственность, лишь с добровольцами, без груза, потеряв больше трети команды. Во сколько жизней вы оцените свой груз, мистер Орен?

Зигмунд приосанился и оценивающе оглядел собеседника:

– Вы из меня прямо монстра какого-то делаете, господин. Эти люди знали, на что шли. Никто их силой не заставлял. Ко всему прочему сейчас стоит теплая погода. Да, немного прохладно, но не морозы. Вода спокойная, ветер умеренный, а пролив и вовсе славится своими тёплыми водами.

– Эти люди не намного умнее тех, кто отправил их в эту западню, мистер!

Леди Розали прижала ко рту приоткрытый веер и сдавленно охнула.

Ох, зря неизвестный господин затеял эту перебранку! Лицо Зигмунда сделалось красным от злобы.

– Вы влезли в разговор, который вас не касается, суёте свой нос не в своё дело и при этом меня называете глупцом! Кто вы такой?

– Капитан Атлер Фильган.

Повисла пауза. Оба стояли напротив друг друга, сжимая кулаки, и либо кто-то из них вызовет другого на дуэль при стольких свидетелях, либо будет драка, в которой Орен точно проиграет. Все остальные присутствующие уже прекратили свои занятия и с интересом ожидали развязки. В этот момент капитан Хемшит кивнул леди Розали и положил свою руку на плечо Атлера.

– Успокойся, друг мой, это ведь и правда не наше дело. Ещё немного, и ты напугаешь милых дам.

Атлер прикрыл глаза, медленно выдохнул и повернулся к леди Розали:

– Приношу извинения за свой пассаж, ― он наклонился и весьма галантно поцеловал руку. ― Вынужден покинуть ваше общество, ибо сейчас мне здесь не рады.

– Боюсь, что так, ― растерянно пролепетала дама. ― Это было неожиданно.

Все проводили удалившегося капитана Фильгана взглядом, а хозяйка дома облегчённо выдохнула и заняла Зигмунда каким-то пустяковым разговором. Капитан Хемшит подошёл к Рене и, наклонив голову, тихо сказал:

– Не ожидал тебя здесь увидеть. Ты… как бы это сказать…

– Потом, ― оборвал его Рене, надеясь на благоразумие старого знакомого.

– А… ― в свою очередь протянул Ульгик и усмехнулся. ― Как скажешь.

Дальнейший приём не принёс никаких значимых результатов. Все обсуждали несостоявшуюся дуэль между капитаном Атлером и Ореном. Хемшит вскоре откланялся, сославшись на то, что ему хочется проведать своего товарища. Рене через несколько минут так же попрощался с леди Розали и устремился следом. Ульгика он нагнал уже на улице: тот шёл вдоль домов, пока не свернул за угол. Когда Рене наконец догнал его, капитан прислонился к каким-то ящикам и разглядывал собственные ногти.

– Так-так-так, ― протянул он. ― Лорд Асмадер. Я не ошибся?

– Нет, капитан. Позвольте представиться: Ренри Кафер. Бухгалтер.

Рене приподнял шляпу в знак приветствия. Ульгик коротко рассмеялся:

– Ты кого-то убил и скрываешься в этом отсталом городишке? Впрочем, я даже не хочу спрашивать, что ты тут делаешь и зачем сменил имя. Надеюсь, Атлер не помешал твоим делам своим выпадом?

– Немного, но… ― Рене огляделся. ― Давай пойдём куда-нибудь. Мне нужна твоя консультация.

Ульгик посерьёзнел.

– Я надеюсь, ты не ввязался в какую-то авантюру? Помню, был у тебя такой грешок.

– Нет. Это… это… ― Рене почувствовал, как немеет язык, и развёл руками. ― Сам понимаешь.

Капитан сурово кивнул.

– Ясно. Поклялся. На чём: на камне? На воде?

– Сам подумай.

Ульгик досадливо сплюнул и, болезненно поморщась, потёр руку. Видимо он и сам когда-то приносил клятву на крови.

– Ладно, пойдём. Тут есть одно заведение, вполне приличное.

***

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– … срань всё это, Ульгик. Нет, я не смогу всё рассказать, клятва всё равно не даст, но просто поверь. Я тут полгода, и ничего не происходит. Они на шаг впереди меня. И почему я? Я, что, похож на… Проклятье, как мне надоела эта клятва. Вот надо было ему…

– Кому, лорду-канцлеру Арго? Как он тебя заставил?

– Вот так. Должок. Ну ты, наверное, слышал.

– А… слышал. Ясно. На самом деле я до сего момента не верил во всё это. На войне ты не был склонен к опрометчивым поступкам.

– Я изменился.

– Вижу. Рен.. ри… Кто придумал тебе такое имя?

– Не придумал. Оно моё.

– А… То есть, есть такой человек? Был? Ясно. Ладно. Насчёт Зиги, ты прав. Я в Рейне недавно, но кое-что уже услышал… Надеюсь, всё, что я расскажу, останется между нами?

– Не всё.

– Хорошо. Надеюсь, без имён?

– Клянусь.

– Не разбрасывайся так клятвами! Так вот, услышал я следующее: этот Зиги вложил свои деньги в экспедицию компании «Нортинг». Успел получить неплохие проценты за два каравана. По векселю.

– Значит, это прибыльное дело?

– Подожди. Компания «Нортинг» ещё год назад считалась очень надёжной, и многие владельцы судов, среди которых есть и капитаны, заключили с ней договор. Только вот за последние три месяца «Нортинг» не выплатила по векселям больше половины своих вкладчиков, вместе с тем убеждая их, что это временные трудности. Чуешь, чем пахнет? Нет? Эх ты, а ещё бухгалтером прикидываешься. Это пахнет банкротством. Я тебе ещё зацепку подкину: если этот Зиги получил все выплаты вовремя, значит, он в курсе некоторых деталей. Что в свою очередь ведёт к…

– Постой, но вводить в курс дела этого идиота означает поставить на край любое дело! Не сходится, Ульгик.

– Ну так и я не следак. Это ты у нас умный малый, а я так, на подхвате.

– Но если он… Всё равно не сходится… Налей ещё.

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– Скажи, Рене, а почему ты не остался в армии?

– Нашёл, когда спрашивать.

– Не, я серьёзно. Ты там был на своём месте. До сих пор помню этот безумный поход через перевал. Мы потеряли только неуклюжего Гарри. Но так он и на земле всегда себя чувствовал неустойчиво.

– Между прочим, Ульгик, это ты спас от падения одного нерасторопного майора. Иначе было бы два.

– А ты мне отдал половину своего пайка, после того как моя лошадь упала в ущелье.

– А ты… ладно, наливай уже.

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– А ты женился?

– Куда мне! Капитан ― не самая лучшая партия. Особенно тот, кого прозвали Мясником Ульгиком.

– Ты защитил пролив.

– Защитил. А толку-то? Теперь каждая собака нос воротит. Впрочем, есть одна… дама. Только тссс… Я тебе не говорил. Прекрасна, как Магдалина, и умна, как Дино. Правда, замуж не пойдёт ― предлагал.

– А ты пробовал ухаживать?

– Пробовал, как же! И вполне успешно, если понимаешь, о чём я. А ты не присмотрел себе красотку в Рейне?

– Не до этого.

– А да, точно. В таком деле женщины – обуза.

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– Вот что скажу тебе, Рене. Если Трое будут благосклонны, то нынешним летом женюсь. Слово даю!

– Не разбрасывайся словами!

– Нет, женюсь!

– Ну как хочешь. Я вот как-то… Ай, ладно.

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– Ты мне друг, Рене?

– Рене тебе друг.

– И я тебе! Вот всё, что надо! Какая бы помощь не понадобилась. Ты же мне жизнь спас!

– Ты мне тоже.

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– Знаешь, Ульгик, а вот женщины ― это такая загадка. Смотришь и понять не можешь: то ли она злится, то ли затевает что. Спрашиваешь, а она вся такая холодная, как кусок льда. Поди догадайся.

– Да ты же эмпат!

– Да какое там… Сломан. Кое-что чувствую. Понять могу. Даже кое-как щит слепить получится, но чтобы проникнуть и повлиять… Самое паршивое не это. Я постоянно ловлю чужие эмоции, и они словно мои собственные. Вот, приходится амулет носить.

– Снимай.

– Да ты с ума сошёл! Я не могу без него!

– Снимай, говорю! Вот. И не морщись. Возьми себя в руки. И пошли к твоей этой ледышке.

– Сдурел ты, капитан! Какой ледышке?

– Такой. Я тебя не знаю, что ли?

– Да я не знаю, где она живёт.

Дзынь-дзынь. Буль-буль.

– Нет, Ульгик, не пойдём. А насчёт женщин: я давно зарёкся с ними дело иметь. Как свяжешься, так потом одни упрёки и игры. Всё. Я пьян, как тысяча дракончиков. Пошли отсюда, а то ещё немного, и мы тут же и уснём.

Глава 8. Честь и благоразумие

У меня есть способности к хозяйству; я имею качества и бережливости, и расторопности, и благоразумия, даже постоянства.

Н. В. Гоголь

Мари так и не дождалась мистера Кафера, чтобы получить оплату. Домой пошла расстроенная, сосредоточившись на попытках переделать их маленький бюджет. Придётся вновь ругаться с хозяином комнаты и клясться, что оплатит завтра, а она так этого не любила.

Около дома путь ей преградил невысокий, но кряжистый господин. На его шее красовался шарф в красно-зелёную клетку.

– Мисс Энгель? ― он даже слегка поклонился.

В этом простом движении сквозила издёвка. Мари кивнула в ответ и непонимающе посмотрела в лицо мужчины. Оно было никаким. Такое увидишь и забудешь. Ничего примечательного.

– Меня зовут Бигри.

– Я вас не знаю, сэр.

Бигри улыбнулся какой-то приторной улыбкой. О да, такие улыбки Мари помнила. Молодые люди обычно так улыбались, когда хотели что-то получить взамен комплимента: поцелуй или даже согласие на тайное свидание. Матушка учила, что таких господ нужно обходить десятой дорогой. Мари и рада была бы обойти Бигри, но проулок оказался слишком узким. За спиной этого странного господина шумела улица, слышались голоса людей. Если она закричит, её услышат.

– Конечно, вы не знаете меня, мы не знакомы. Я искренне приношу извинения, что вторгаюсь так внезапно.

Лицо его сделалось виноватым, даже на щеках проступил стыдливый румянец. Но Мари не поверила.

– Мой … назовём его… партнёр хочет помочь вам поправить своё печальное положение. Он пожелал остаться неизвестным, дабы не повредить вашей репутации. Уверяю вас, он хочет сделать это от чистого сердца.

Мари скромно улыбнулась, ожидая продолжения. Репутация! Какая несусветная чушь. От её репутации не осталось и клочка. Бигри даже не старался скрыть насмешку. Ему это незачем. Он уверен, что наивная девица спокойно проглотит наживку. Но чего же от неё хотят? Мари молча ожидала продолжения и попыталась изобразить на лице счастливое удивление: неуверенная улыбка и блеск в глазах. Это проще, чем изображать равнодушие.

– Господин, у которого вы работаете, не совсем честный человек.

– Какой господин? ― Мари старалась не переигрывать, и в её голосе сквозило лёгкое подозрение.

– Мистер Кафер.

Нечестный человек? Суровый, педантичный мистер Кафер вызывал у Мари совсем другие чувства.

– Я не понимаю. Что вам нужно?

– Сущую безделицу…

***

У мамы опять был хриплый тяжёлый кашель. Эльза каждый раз вздрагивала. Мари достала из тайника кошелёк и пересчитала деньги. Монетка к монетке. Вздохнула и пошла к аптекарю за «синим дымом». От лекарства матери стало лучше. Она успокоилась и уснула.

Мари же положила на стол две последние монетки. Указательным пальцем подвигала сначала одну, потом вторую. Серебро и медь. Они легко скользили по неровной столешнице. В голову стали приходить мысли, которые раньше вызывали ужас. А теперь? Мари прислушалась к себе. Тоже ужас, но уже другой.

– Согласиться или нет? ― спросила она сама себя.

Папа говорил, что честь ― это не только то, что юная девица может потерять, не физиологическая особенность. Это что-то, что делает человека цельным, достойным. Стоит один раз оступиться, и в зеркале ты увидишь кого-то другого. И этот человек может тебе не понравиться. У Мари не было зеркала, чтобы взглянуть, но было достоинство. Она так думала. По крайней мере, она не плакала, когда старые знакомые проходили мимо и отворачивались. Нет, плакала, давно. Ревела в подушку, чтобы мама и Эльза не слышали. Но слёзы кончились.

Интересно, а может ли кончиться честь?

Мари пришла рано, чтобы застать мистера Кафера дома. В конечном счёте оплата ― это мелочь по сравнению с невероятно выгодным предложением Бигри. Открыв дверь чёрного входа свои ключом, девушка сняла плащ и тихо прошла в гостиную. Мистер Кафер был дома. Он в самом затрапезном виде развалился на диване ― одна рука свешивалась до самого пола, босые ноги возлежали на подлокотнике, верхняя рубашка отсутствовала и нижняя тоже, но штаны были на месте. Из-под обеденного стола торчали чьи-то ноги. В сапогах. Хороших таких, не очень новых, но ухоженных, лакированных, с толстой подошвой.

На самом столе и на полу вокруг стояло множество бутылок ― больших и маленьких, полупустых и совсем пустых, а в воздухе витал незабываемый запах алкогольных паров, грязных носков и мужского пота.

Мари открыла рот, чтобы… что? Что можно сделать в такой ситуации? Завизжать и указать пальчиком на безобразие? Вряд ли после бессонной ночи мистер Кафер будет рад такому пробуждению. Упасть в обморок от созерцания обнаженной мужской груди? Никто ведь даже не оценит. Мари, которой в равной степени не было свойственно ни визжать, ни падать в обморок, закрыла рот и вернулась на кухню. Она ещё помнила, как папа боролся с похмельем. Мистеру Каферу и господину в сапогах это может пригодиться.

Рене проснулся от запаха жареного мяса ― сочного и жирного. Желудок сразу отозвался глухим урчанием, а голова ― тупой болью. Он вспомнил всё то безобразие, что они устроили накануне, и со стоном сел. Первое, что ему попалось на глаза, ― сапоги. Они торчали из-под стола и не подавали признаков жизни.

– Ульгик?

Сапоги даже не шевельнулись. Рене осторожно сел и пнул товарища. Получилось не очень сильно, потому что свою обувь он где-то потерял. На третьем пинке послышался стон, а потом стол закачался, и на пол посыпался водопад из бутылок. Они падали с оглушительном звоном, многократно отражась эхом внутри черепа. Рене сжал голову и очень тихо прошептал:

– И-ди-от.

В ответ опять простонали. Послышались лёгкие шаги и тихий вздох, и Рене поднял голову. Мари смотрела на развернувшуюся сцену с обречённостью и беспокойством. В этот момент Ульгик вылез из своей берлоги и раскрыл глаза. Он растерянно огляделся и принялся ощупывать лоб.

– Вы не пострадали? ― спросила девушка, по-видимому сомневаясь в полном здравии господ. Особенно в душевном.

– Только моё достоинство, милая леди, ― пробурчал капитан.

Рене внезапно окатила волна обиды. Густая, вязкая, она облепила разум и тело. Накатила и сползла. Он принялся ощупывать грудь и не обнаружил медальон. Принялся шарить на диване, но и там его не оказалось. Стало ясно, что его похмелье ― частичное отражение той бури, что творилась в голове Ульгика. Как же так? Столько лет носил, ничего не было, а тут потерял вдруг.

Мари ушла и почти сразу же вернулась, неся поднос с двумя большими кружками.

– Выпейте. Это поможет уменьшить головную боль и тошноту. А потом я накрою на стол, ― она замялась, оглядывая комнату, и поправилась: ― С вашего позволения, в кабинете?

Рене махнул рукой в знак согласия. Ульгик свою кружку схватил мгновенно, принюхался, чему-то улыбнулся и с жадностью принялся пить. Рене же взял свою осторожно и пристально взглянул на Мари. Он почувствовал лёгкое, едва уловимое смущение, а по ней и не скажешь: глядит строго, даже холодно, на лице ни одной эмоции. И если он, чуть-чуть, без насилия, потянет за эту ниточку…

Рене снова схватился за голову. Да уж. Зачем, спрашивается, экспериментировать, если и так понятно, что у юной девушки внутри настоящий бедлам. Да и у любого в её возрасте.

– Ты пей, а не смотри, ― проворчал Ульгик, который выглядел уже немного лучше.

И Рене выпил. Залпом.

Ульгик ушёл через час, оставив свой адрес, а Рене сел в кабинете и расстелил карту, но работать не хотелось. В гостиной тихо убиралась Мари, иногда вздыхая. Можно было уловить то одну, то другую эмоцию: раздражение, усталость, почему-то обиду, затем нерешительность, а когда она остановилась у двери кабинета, то смятение и даже страх. Но больше всего было неуверенности. Вот только, когда она робко постучала, то всё куда-то пропало, осталась только решимость.

– Сэр, мне нужно вам кое-что рассказать, ― она замялась, подбирая слова. ― Вчера случилось странное, и я уверена, вы бы хотели это знать.

Рене приподнял бровь и сипло (какой стыд!) ответил:

– Рассказывай.

Она вздохнула и поправила выбившуюся из узла волос прядь.

Мари рассказывала подробно и обстоятельно. Даже припомнила шрам на подбородке, едва заметный, но тоже деталь. А предложение было весьма заманчивое ― двадцать золотых! Рене старательно делал серьёзный вид, пытаясь не выказать удивления.

– Я сказала, что меня это не интересует, но он оставил карточку, ― девушка положила перед Рене кусочек белого картона, на котором красивым почерком было выведено имя и адрес. ― Вы знаете, кто это был?

Ей действительно было любопытно, только и всего. Все чувства Мари лежали перед ним как на ладони. Нет, это не Ульгик, это Рене идиот, причём, похоже, полный. Всё просчитал, везде оставил прикрытие, кроме одного слабого места. А слабое место оказалось сильным. Двадцать золотых! И ведь не взяла, хотя могла бы. Чтобы вытащить документы из сейфа многого не надо. Если человек готов был выложить такую сумму, то дал бы и отмычку.

– Нет. Не знаю, но подозреваю, что конкуренты, ― и добавил: ― Спасибо тебе. Я предполагаю, что ты хочешь…

Он замолчал, почувствовав очередную волну обиды. Мари поджала губы и тихо ответила, хотя вопрос так и не был задан:

– Мне будет достаточно моего жалования.

Рене, ругая себя за небрежность, вытащил из ящика приготовленный мешочек. Девушка взяла его всё с тем же холодным видом.

– Скажи, а почему ты не взяла деньги?

Ниточка сожаления и что-то ещё неимоверно горькое, отчего на глаза наворачиваются слёзы.

– Он бы не заплатил эти деньги. Кто будет платить двадцать золотых прислуге, когда можно за три нанять воров и отдать на откуп квартиру? Боюсь, что я бы получила не двадцать монет, а один нож. Или пулю. Как повезёт.

Какая честность.

Мари не жалела о сделанном. Точнее, не так. Сожалела, но выбор был очевиден. И дело не в потери чести и достоинства. Если подумать, крепко подумать, то вопрос жадности и благоразумия. В конечном счёте, она отвечает не только за себя. Она как-то вдруг очень ясно поняла, что если её не станет, то мама сгорит очень быстро, а Эльза попадёт в работный дом, где вряд ли протянет долго. Это всё и решило.

А если подумать ещё немножко, то имея рекомендации от мистера Кафера, она может рассчитывать на работу в доме побольше. Тогда они снимут маленький домик с садиком, куда мама будет выходить и любоваться розами. Домик будет недалеко от города, рядом с лесом, но подальше от моря. Там воздух чище, и мама перестанет кашлять. Когда Эльзе будет двенадцать, то её можно будет устроить в колледж. Не тот, куда планировали раньше, а попроще, но чтобы обеспечил сестру хорошей профессией.

И видят Боги, всё сладится.

Глава 9. Бешеная фигура

– Кто ж его в военкомате на ночь оставит? А вдруг он печать украдет?

к/ф «Калина красная»

Море было спокойным. По-зимнему тёмным, грузным, волны лениво накатывали на скалистый берег, разбрасывая пенные брызги у скалы Плакальщиц. Со смотровой площадки открывался прекрасный вид на бухту на окраине Рейне ― такую маленькую, что пользовались ею редко. Купцы и военные суда предпочитали пройти дальше, где пристани поновее, да и всяких опасных людишек поменьше.

Фени приподнял широкополую шляпу и вгляделся в чистое прозрачное небо, ожидая увидеть вдалеке тучи, но горизонт пока был чист.

– Что вы думаете, сэр, по поводу Асмадера? Мне он не показался человеком, готовым бросить начатое дело, ― Эдди стоял чуть позади и кутался в плащ.

– Правильно показалось. Ты отправил письма?

– Да. Капитан обещал передать на «Пеликан»… Но был немного озадачен и несколько раз уточнил, действительно ли вы хотите сбросить товар.

– Тебя что-то смущает?

Эдди вздрогнул от такого холодного тона, но всё же поборол внезапный страх и уточнил:

– Да, сэр. При всех… особенностях торговли рабами, они ценный товар, и мне не очень нравится мысль, что они так просто, без видимой причины, пойдут в расход. Их можно взять на другую работу или перепродать.

Фени так удивился, что даже обернулся, поймав неуверенный взгляд своего помощника.

– Тебе их жалко?

– Немного. Я не обладаю особым человеколюбием и всё же не уверен в верности этого решения.

– Помнишь наш разговор? Не оставляй свидетелей.

– Я не понимаю, зачем…

Фени поднял руку, останавливая бессмысленный спор.

– Тебе и не нужно понимать. Что со вторым письмом?

– Передал на виду через посредника, которого уже раскрыли.

Значит, всё идёт по плану. Каждый знает отведённую ему роль. Только вот…

– Что с девицей?

– Я попытался её подкупить и даже поверил, что удалось её убедить, но ошибся ― она так и не пришла на адрес.

Фени удивился, почему? Исходя из его опыта, именно слуги легче всего покупались, за исключением старых, которые ценили своё место, да и нельзя исключать симпатию к своему хозяину. А тут…

– Есть несколько вариантов, ― Эдди поправил шарф поверх плаща и потуже затянул его концы. ― Может, она его любовница и имеет с него больше денег? Или заподозрила что-то? Кто их, женщин, разберёт?

– Плохо.

Вряд ли засланный пёс настолько глуп, чтобы заводить романы во время работы. Или настолько? Или не он? Ведь додумались же прислать человека, лицо которого знает треть столицы. Впрочем, если бы не Фени, эти простофили так бы и не догадались, что к чему.

– А почему бы его просто не убрать? ― предложил Эдди.

– Потому, что тогда придётся сворачиваться. Он же тут не единственный, кто наблюдает… Вот ещё: если не получилось со служанкой, то пусть кто-нибудь залезет, посмотрит, что у него там.

Внезапно сильный порывистый ветер ударил в спину, и Фени едва удержался на ногах, успев в последний момент придержать шляпу. Эдди за его спиной выругался, упав на четвереньки. В море поднялись волны и накатили на берег. Вдалеке небо заволокло грузными тучами.

На Рейне надвигалась буря.

***

Глен с удобством разместился на одной из крыш доков и наблюдал за двумя фигурами на смотровой площадке. Клетчатого с золотым зубом он приметил ещё пару месяцев назад ― шастал туда-сюда, вынюхивал, выискивал что-то, налаживал связи и наверняка знал много всего интересного. Глен даже узнал адрес, где жил этот занимательный человек, в гостинице «У кита». Второй же всякий раз ускользал от Глена, словно кто-то отводил глаза. Это, конечно, глупость, ибо никакой магии или амулетов Глен не чувствовал, но ему до нервной дрожи хотелось узнать, кто этот неизвестный.

Сделай он всё правильно тогда на крыше, и они все могли бы избежать последующих событий. Ну что тут сказать: судьба – дева привередливая.

Глен стянул перчатки и достал из-за пазухи потрёпанную книженцию в мягком переплёте. Её бумажная обложка явно была недавно обновлена, ибо пергаментные листы успели истрепаться куда сильнее неё. Долистав до нужной страницы, Глен придавил разворот подвернувшейся на крыше дощечкой и принялся складывать фигуры пальцами, постоянно сверяясь с иллюстрациями.

С Фриотских гор, виднеющихся на горизонте, подул прохладный воздух. Он нёс запахи камня и хвойного леса, что рос у подножия хребта. Кажется, Глен опять всё напутал: до него доносились лишь обрывки разговора – подкуп да письма. Под конец пальцы закололо, и ветер, сорвавшись с цепи, прошёлся по набережной, подхватил солёную воду, разбросал её по каменистому склону. Клетчатый упал на колени, а его собеседник всё-таки остался на ногах, вовремя удержав шляпу на голове.

Глена скрутила тупая боль в животе. Он скорчился на крыше, широко раскрыв рот и вдыхая ледяной воздух. Перед глазам плясали мушки. Парень с трудом поднялся на четвереньки, затем на колени, а когда со стоном выпрямился, то две фигуры уже исчезли с набережной.

***

Рене внимательно осмотрел береговую линию на карте.

– Здесь, ― он указал на бухту в стороне от города. ― Если верить Ульгику, то именно тут они высадятся. Точнее, попытаются.

Ротгер задумчиво подёргал себя за ухо.

– Я впервые в жизни вижу таких недоумков. Зима, скалистый берег, подводные рифы. Эти деятели собрали все недостатки и думают, что у них всё получится?

– Они играют ва-банк. Как и мы. Либо они высаживаются и получают прибыль, либо терпят крушение, ― но даже собственный голос показался Рене неуверенным.

Шаткая прибыль лучше долгого ожидания? Эти люди не авантюристы и не идиоты. Они так слаженно действовали несколько лет, что совершенно не верится в их ошибки.

Сомнения грызли Рене уже не первый день. А может, это отголосок чувств Ротгера? Амулет так и не нашёлся, а чтобы сделать новый, потребуется обратиться к артефактору, но мистер Кафер не эмпат, и амулет ему без надобности. Теперь Рене всё время ощущал целый калейдоскоп эмоций, ему не принадлежащий, не имея возможности ни отстраниться от них, ни разобраться, где чьи. Это нервировало и сбивало с толку.

– Странно всё это, ― продолжил Ротгер. ― Они затеяли такую игру, где каждый неловкий шаг грозит провалом, и внезапно делают столь глупый ход… Почему ты смеёшься? Я что-то не то сказал?

Рене провёл пальцем по береговой линии бухты и хмыкнул.

– То, Ротгер. Дважды то.

***

Со связным Рене встречался в маленьком кабачке «Золотой журавль». Это место выбирали купцы и прочие деловые люди для встреч, поэтому на них не обращали внимание: мол, дела люди делают, чего необычного? Связной Филин выглядел скверно: его и прежде бледная кожа теперь имела слегка зеленоватый оттенок. Он передал предположение, что у Зигмунда Орена может быть какое-то письмо, и что было бы неплохо это письмо заполучить, а также, что кого-то хотят подкупить.

В свою очередь Рене рассказал о попытке подкупа Мари. Филин сильно удивился, узнав, что девушка не согласилась, и сказал, что проверит эту мисс Энгель сам.

Подгадать удобный момент оказалось не трудно. Рене нацепил в переулке фальшивую бороду, стащил с верёвки у дома какую-то замызганную длинную хламиду, бывшую раньше одеялом, и накинул её поверх одежды. Заняв место среди попрошаек, он многозначительно им промычал нечто похожее на приветствие. Те с подозрением смотрели на новенького, пытались узнать, кто он, но Рене только махал руками, корчил рожи и делал вид, что нем, глух, а ещё и малость блаженный.

За пять часов до того, как совсем стемнело, он смог проследить за тем, кто входит в дом Орена, выходит, а также немного подзаработать. Если случится, что его попросят из отдела, он вполне преуспеет в карьере нищего.

Зигмунд ушёл, когда совсем стемнело. Следом дом покинул дворецкий, а за ним экономка, которая постоянно озиралась и старательно прятала лицо за шалью.

Рене незаметно обошёл дом, перелез через забор, оказавшись во внутреннем дворике. В окнах первого этажа горел свет, и раздавались голоса. Слышались бодрые звуки гитары.

– Кот из дома ― мыши в пляс, ― усмехнулся Рене.

Кабинет Зигмунда располагался на втором этаже, окна выходили во дворик. Однако створки были плотно закрыты и зашторены. Зато форточка соседнего окна открыта ― видать, слуги оставили её для проветривания. Ругаясь и кряхтя, Рене пробрался к навесу над чёрным входом, подтянулся и одним рывком оказался на крыше крыльца. Он всё-таки издал шум, когда неловко оступился, но, кажется, слуги этого даже не заметили. Наверное, если бы произошла вторая Ригхская война, эти олухи и её не заметили бы. От крыльца до нужного окна шла длинная и довольно большая газовая труба. На вид вполне надёжная. Рене поставил на неё ногу и пошатал ― выдержала. Осенив себя знамением круга, для верности, он встал обеими ногами на неё и сделал первый шаг. Труба всё-таки пошатнулась под его весом. Ещё шаг, и ещё, и вот окно.

Рене вцепился одной рукой в ставню и просунул другую руку в форточку, нашарил ручку и повернул её. Створка тихонько скрипнула, но внутри тёмного помещения стояла полнейшая тишина. Проскользнув внутрь, Рене аккуратно прикрыл за собой окно и огляделся. Это была скорее всего семейная гостиная ― маленькое помещение на втором этаже рядом с жилыми комнатами. Дверь вела в тёмный коридор.

Найти кабинет не составило труда. Здесь явно больше любили выпить, чем заниматься делами: на столе, в шкафах и баре стояло большое количество разного рода виски, бренди и даже редкой на юге водки. Оттого найти скудную стопку документов оказалось делом двух минут ― она сиротливой кучкой лежала на столе. Среди счетов и каких-то приглашений нашлось подозрительное письмецо ― от торговой компании «Нортинг». Его Рене сунул за пазуху.

Ещё был ежедневник в кожаной обложке. Среди бесконечного списка приёмов, обедов и ужинов нашлось место нескольким надписям:

«1-10 февраля Пеликан. БП»

«3 000 зл В»

Ежедневник Рене не стал забирать и вернул на место, запомнив подозрительные записи, а заодно подивившись тому, что Зигмунд даже не удосужился зашифровать свои планы.

Он уже собирался выбираться тем же путём, что и зашёл, когда голоса и смех стали громче, и за дверью послышался нестройный топот. Рене ничего не оставалось, как спрятаться за портьерой. Дверь открылась, впуская трёх слуг ― одну женщину и двух мужчин ― в кабинет.

– Я тебе говорю: у него тут есть Шало Бю из Таруги. Ещё то, старое, дореволюционное, ― возбуждённый своей идеей воскликнул один из слуг, что постарше.

– Брось. Оно же шестьсот золотых стоит! Я в газете видел, ― засомневался младший, разглядывая бутылки. ― И то, это если получится найти.

– Зуб даю! Я сам наливал ему в прошлом месяце.

– Может, лучше не надо? ― неуверенно проговорила женщина, тем не менее с интересом рассматривая бутылочки за стеклом.

– Касси, ― воскликнул автор идеи попить хозяйского виски, ― когда ты ещё попробуешь Шало Бю старой доброй Таруги? Да никогда! Как ввели сухой закон, так там теперь только самогон из очисток гонят, ну и то, что из-за границы привозят. Эту бутылочку ещё старый Орен привёз… Касси, только не трогай этот комод!

– Почему? ― женщина вздёрнула бровки.

– Это любимый комод старой миссис Орен. Я от старых слуг слышал, что если к нему какая чужая женщина прикоснётся, то призрак старой леди придёт и утащит в преисподнюю.

Касси только рассмеялась.

– Я не верю в призраков, ― и положила ладонь на комод. ― Вот, видишь ― ничего не случилось.

– Тьфу на тебя, ― буркнул слуга. ― Вот придёт к тебе ночью призрак старой Мэгги и будешь знать. Так-так. Где-то тут была. Ага, вот…

– Там кто-то есть, ― голос младшего слуги дрожал. ― Клянусь Сессилем, там кто-то есть!

Рене решил, что это удачный момент, выскочил из своего укрытия и под испуганный крик смелой служанки бросился к двери. За его спиной отчётливо послышался звук разбивающейся бутылки за шестьсот золотых. Проделав обратный путь через окно, по трубе до крыльца и через забор, Рене выдохнул.

Через несколько минут по улице бодрым шагом шёл высокий опрятный господин с лёгкой улыбкой на лице. Он даже приостановился, удивлённо смотря, как из дома мистера Орена выскочила женщина и с криком побежала вниз по улице.

***

– Так-так-так, ― Ротгер быстро перелистывал свою заветную папочку и от волнения у него даже усы подрагивали. ― Я точно помню это название. Где же… Ага, вот, «Пеликан». Судно торговой компании «Нортинг» было в порту ещё в конце лета… Так вот. Шёлковая экспедиция. Несколько горожан успели вложиться в неё. «Пеликан» должен был загрузить у нас соль и отправиться с ней в Ригха. Где эту соль надлежало продать через, хе-хе, ту же компанию «Нортинг». Далее закупить дасимские шелка и привезти сюда. Готов поставить пять тысяч золотых на то, что привезут они рабов. Как считаешь?

– Согласен, ― Рене наклонился и стал вглядываться в строчки таблиц. ― А много ли горожан вложились в эту компанию?

– Человек двадцать. На самом деле это немного, но суммы приличные. Вот, смотри. Тебя кто-то конкретный интересует?

– Зигмунд Орен.

Ротгер провёл пальцем по списку.

– Да, есть такой.

Рене сел в кресло и принялся набивать трубку.

– Вот скажи, почему меня гложат сомнения?

– Какие? ― старый бухгалтер бросил взгляд на список и нахмурился. ― Вроде как всё складно.

– Вот то-то и оно, что складно. Они же особо и не скрывались. Да что там ― совершенно не скрывались! Вот какие работорговцы и заговорщики будут настолько тупо подставляться? ― Рене зло сунул в рот мундштук и затянулся. ― А ещё письмо это. Шифр детский. Его уже год как не используют. Не скрою, это письмо гарантирует мистеру Орену и ещё парочке из местной аристократии немалый срок на каторге во благо нашей славной державы. Но всё очень гладко, Ротгер. Словно сыр для ленивой мыши.

Старик выглядел задумчивым. Он даже перепроверил свои данные, чтобы удостовериться. Сам Рене был человеком достаточно мнительным, чтобы в любой ситуации подозревать подвох, а постоянные эмпатические сдвиги, когда чужие эмоции врывались в его сознание, делали следователя в высшей мере раздражительным.

Если подумать, то когда он приехал в Рейне, у него была всего-навсего парочка свидетельств о работорговле. По истечении нескольких месяцев всё, что они смогли добыть ― список кораблей. А тут всего за пару месяцев он уже имел готовенького предателя, ― иди и бери его тёпленького, ― и множество смутных подозрений в отношении высокопоставленных чинов. Рядом с Зигмундом пару раз был замечен человек, личность которого так и не удалось узнать. Тоже момент необычный.

– Что-то тут не так Ротгер. Все эти заманчивые зацепки очень вовремя нам попадаются. Знаешь, давай подождём ещё месяц. Пусть «Пеликан» прибудет в порт, мы его проверим и тогда уже решим, что будет дальше.

Рене затянулся и поймал тяжёлый взгляд Ротгера.

– Если ты хоть на долю прав, то тогда зачем им это представление?

– Зачем, зачем. Отвести внимание от чего-то существенного. Ведь как для нас заманчиво: обрубить денежный приток, а потом уже разбираться, кто виноват и что замышляет.

– Поздно бы не было, ― буркнул старик, закрывая папку.

Глава 10. В поисках тепла

Смутное влечение сердца никогда не ошибается в своих быстрых тайных предчувствиях.

А. И. Куприн

Раньше, в прошлой жизни, книги были неотъемлемой частью их жизни. Мари ещё помнила те тёплые вечера, когда они с сестрой сидели у камина, а мама читала им вслух. Иногда это были приключения, иногда романтические душещипательные истории, но больше всего Мари нравились записки путешественников. Истории о далёких землях, о чужих народах и о зачастую пугающих обычаях. Что может быть интереснее неизвестности, таящийся за порогом уже изведанного?

Книга лежала на столике и манила своей обложкой. Девушка каждый раз, проходя мимо, оглядывалась на неё и вздыхала. Последний раз она читала… Когда? Казалось, сотни лет назад. Иногда, если мистера Кафера не было дома, и с делами было покончено, она брала какую-нибудь книгу и на несколько минут погружалась в новую историю.

Вот и теперь, закончив уборку, Мари подошла к столику и коснулась мягкой бархатной обложки. Ведь нет ничего страшного в том, чтобы просто открыть. Она же не будет её забирать с собой. Просто почитает. Всего пару страниц.

Это оказалась история о путешествии Эриха Ванрига к Зимнему пределу на илларете. Мари неплохо читала и писала на нём, поскольку отец все свои записи вёл на этом, уже мёртвом, языке. Илларет казался ей причудливым нагромождением гласных при скудном наборе согласных. Певучий древний язык, на котором ещё четыреста лет назад говорили немного, а нынче только врачи да некоторые алхимики ведут свои записи.

Мари открыла первую страницу. Было в этом что-то таинственное ― новая книга, за обложкой которой таится история о чужих далёких землях, густых непроходимых лесах, трудных подъемах в горы, белых снегах на вершине, невиданных зверях, чьи следы попадались путешественникам. Вот они наткнулись на поселение людей, которые всю жизнь прожили в горах. Они жили в хижинах из звериного меха, а всё их существование крутилось вокруг охоты и разведении рунных овец. Целая жизнь, прожитая кем-то другим.

Мари вздрогнула, когда на плечо легла рука. Она обернулась, встретившись взглядом с мистером Кафером.

– Сэр, простите, я не хотела…

– Ты умеешь читать?

Он протянул руку, и Мари безропотно вложила в нее книгу.

– Да, сэр.

– И на илларете?

– Да, сэр.

Мистер Кафер посмотрел на страницы и протянул книгу обратно.

– Читай.

– Простите, я не должна была брать её без спросу…

– Читай!

Голос его был тих, но тон и интонация, с которой это было сказано, пугали. И смотрел на неё так… Она даже не смогла подобрать слова, чтобы описать это выражение. Гнев, подозрение и непривычная жёсткость. Мари опустила глаза и внезапно севшим голосом принялась читать:

«… У народа, что живёт на краю Зимнего предела вместо печей или каминов в центре хижин выложен камнем очаг. На нём они готовят еду, от него же и греются. Еда их простая, но сытная. В условиях, когда снег лежит больше семи месяцев в году, им приходится есть много мяса и жира. Однако они не чураются грибов и ягод, которые в небольшом количестве можно собрать в горных лесах…»

– И где же ты так хорошо научилась читать на илларете? ― прервал чтение мистер Кафер.

Он говорил холодно, отрывисто и зло. Может, эта книга ему чем-то дорога?

– Мой отец меня научил, сэр.

– Он тоже умеет читать?

– Конечно, сэр. Он умел читать.

– А ты мне часом не врёшь?

– Нет! Почему вы так решили? Меня действительно научил отец! Отчего мои слова вам кажутся ложными?

Мистер Кафер схватил её за руки, книга полетела на пол. Теперь их лица были совсем рядом, и его разгоряченное дыхание шевелило выбившиеся из узла волосы.

– Отчего? Где простая девчонка из Грязного квартала научилась изъясняться на илларете?

– Меня научил отец, сэр!

Жесткие пальцы впились в руки ещё сильнее.

– Не ври мне! Кто ты?

– Мари Энгель. Я не вру!

– И что же ты делаешь в моём доме, Мари Энгель?

– Работаю. Мистер Кафер, мне больно! Я не знаю, чего вы хотите!

Этот холодный чужой взгляд не был милосердным, не было в нем прежней иронии. Мари вдруг стало очень страшно ― ему ничего не стоит сломать ей руку или свернуть шею.

– Чего я хочу?! Ответь правду, кто ты?!

– Чем хотите поклянусь, я Мари Энгель. Родилась и выросла в Рейне, на Бежниковой улице! И никогда не совершала порочащих меня поступков.

Мистер Кафер лишь поморщился, словно ему было больно слышать такой ответ.

– И как же Мари Энгель с Бежниковой улицы оказалась в Грязном квартале?

– Как и многие, сэр. Из-за нужды и несчастья.

Мари закусила губу. В конечном счёте она не обязана в деталях рассказывать о позорном состоянии их семьи.

– Ну, продолжай! ― он в очередной раз сильно её встряхнул.

Она рассказала. Всё-всё. Не хотела, но слова сами лились из неё. Как и слёзы. И не было никаких сил сдержать ни то, ни другое.

Рене с трудом смог выдохнуть, он всего лишь слегка надавил, а на него выплеснулась целая гамма эмоций. Он уже не слышал, что говорит девушка, и не знал где его эмоции, а где чужие. До того, разозлённый чужим страхом, он явно перегнул палку в своих подозрениях.

– Стой, подожди, ― Рене осторожно сжал хрупкие плечи. ― Тише, я верю тебе. Верю.

Она умолкла, но слёзы так и продолжали литься из глаз. Да уж, надавил. Рене не любил женские слёзы: что делать с плачущей женщиной, он не представлял.

Провёл по её щеке, стирая мокрую дорожку.

– Прости. Я был к тебе несправедлив.

Она всхлипнула, словно ребёнок, которого обидели. И глаза эти её ― большие, зелёные, блестящие от слёз. Рене провёл пальцем по второй щеке.

– Успокоилась теперь?

Мари несколько раз нервно кивнула. У обиды привкус горечи. Рене чувствовал её на корне языка. Гвалт в голове немного улёгся, позволяя отделить своё от чужого. Вот зачем она так смотрит? И тяжесть эта ― сладкая, тягучая. Желание, неуверенное, даже не желание ― отголосок, явно самому Рене не принадлежит.

– Зачем ты это делаешь?

– Что делаю?

Очевидный ответ. Зачем он только спрашивает? Чтобы затопить повисшее молчание? Что во всё этом его, а что её? Он на самом деле хочет или… или…

Целоваться она не умела. Именно это и привело его в чувства. Ведь вопрос согласия в таких случаях чисто риторический. В конечном счёте, если Мари не против… будет подло воспользоваться ситуацией. Рене за плечи отстранил девушку от себя и заглянул в глаза. Ни испуга, ни страха. Только любопытство и растерянность.

– Я не за тем тебя нанимал. Иди домой.

И, резко отпустив, ушёл в кабинет. В конечном счёте он же не мальчишка, чтобы бросаться на всех подряд. Ко всему прочему, у него достаточно причин не связываться с женщинами.

Мари, как и любой девице из приличной семьи, никто не рассказывал о тех вещах, что происходят между мужчиной и женщиной в темноте спальни. Теоретически она, конечно, знала про это по книгам, которые от скуки брала из папиной библиотеки. Опять же в местах, где она работала, люди редко следили за тем, что говорили. Отсюда весь туман, который намеренно напускали родители молодым незамужним девицам, давно рассеялся. Похоже, что только благоразумие и удача смогли её саму отвадить от совершения глупостей, несмотря на то что были и те, кто готов получить желаемое, не спрашивая.

Ожидаемого стыда она не испытывала. Скорее лёгкое недоумение. В общем-то, сама голова сделалась пустой, да и мысли текли вяло. Все ещё пребывая в этом тумане, Мари подняла с пола книгу и положила её на место. Вышла из дома и стояла на улице, вдыхая морозный воздух. Разум прояснился. Впервые за несколько лет она отчетливо понимала чего хочет и к чему это приведет. Если сделать этот шаг, то она непременно когда-нибудь пожалеет. Когда-нибудь представлялось очень абстрактным.

Ветер обжигал щеки и девушка щурилась от холода. Начиналась метель. Она неслась снежным пухом по пустой вечерней улице, скрыв заходящее солнце и небо. С каждой минутой все больше заметала невысокие домики, погружая город в безумие ветра и снега.

Мари прикоснулась к губам и улыбнулась. Она ведь заслужила толику безумия лично для себя? Маленький эгоистичный поступок.

В гостиной стояла темнота и можно было расслышать, как за окном беснуется метель. Из кабинета лился тусклый жёлтый свет и тянуло табаком. Бархатным, от которого на языке оставалась приятная горечь. Пальто и шляпку Мари оставила на диване. Ковёр поглотил звуки её шагов.

Он сидел в кресле и курил трубку. На подлокотнике стоял пустой стакан. Вся его поза, выражение лица и взгляд говорили о том, что Ренри где-то далеко, и эта даль недостижима чужому пониманию. Отблески огня из камина размыли черты его лица, и невозможно было сказать, призрак сидит там или живой человек.

Несомненно, если бы они встретились в той, другой жизни, Мари бы сторонилась его, рассказывала подругам о том, какие ужасные у него манеры, насколько его внешность не соответствует идеалу, который воспевали старые баллады, а матушка запретила бы даже близко к нему подходить. Вот только подруги остались в другом мире, прекрасном и чистом, а матушке не повредит то, о чем она не знает.

– Почему ты всё ещё здесь?

Вопрос застал Мари врасплох, и голос прозвучал куда менее уверенно, чем ей хотелось:

– Там метель, ― она замялась, но со внезапно возросшей уверенностью, выпалила. ― Я могу остаться.

Не вопрос, но утверждение, и Ренри это понял. Он смотрел долго, пристально, и взгляд этот был до того пронзительный, что ей внезапно захотелось убежать, но как говорила старая прачка Карина: «Пошел в жрецы, служи и заупокойные!». Мистер Кафер тяжело вздохнул, выбил тлеющую трубку в пепельницу и поднялся. Он подходил медленно, давая Мари время убежать, а взгляд его стал уже другим, острым, с отблеском огня. Покачал головой, вглядываясь, пока не положил на её плечи руки, словно обнимая.

– Если мы не остановимся сейчас, то в конце концов ты пожалеешь.

Мари внезапно потеряла дар речи ― в самый важный момент! Она так рассердилась на себя, что со злостью отбросила рукой прядь выбившихся волос и уверенно кивнула. Он в ответ только фыркнул:

– Ну и гори все синем пламенем.

Поцелуй, отчаянный, горячий, лишающий способности дышать. С привкусом табака и виски. Руки Ренри зарылись в её волосы, распуская ленту.

– Вы…

– Ты, если мы действительно хотим это сделать.

Мари не нашлась, что ответить и потянулась вперёд. Кудри рассыпались по плечам, и Ренри запустил обе руки в её волосы, неторопливо перебирая пряди. Внезапно поцелуй стал медленным, словно очередная попытка образумить подступившее безумие.

Отступи. Игра не стоит свеч. Свечи нынче дороги, десять серебрушек за четыре штуки. Высокая цена, чтобы изводить их на мимолётную прихоть. Мари устала всё делать ради кого-то. Нет, она и дальше продолжит это делать, но здесь, в этот самый момент ей захотелось получить что-то лично для себя. Эгоистка, что же тут поделать.

Наконец, Ренри отстранился и хрипло проговорил:

– Пойдем.

Спальня, маленькая, по-мужски скупо обставленная, с клетчатым одеялом на кровати и окном, которое легонько дребезжало от сильного ветра. С улицы, несмотря на метель, пробивался рваный свет фонарей. Маленькое убежище.

Ренри сел на кровать и протянул ладонь. Широкую, с квадратными, аккуратными ногтями. Мари решительно и доверчиво положила на неё свою маленькую руку.

Здесь не было место притворному стеснению, как в светских гостиных, где молодые джентльмены тихонько, на ушко, признавались в вечной любви и тайно подсовывали записки. Девушка на это хихикала в ответ, краснела и пряталась за веером. Сгинули джентльмены, сгорели записки, как и признания столь же ложные, что и томные девичьи вздохи. Девушки той тоже уже нет и не будет.

Да и право слово, кто в такие моменты говорит о стеснении? Скромность неуместна, когда двое голые словно младенцы. Это обстоятельство Мари как-то упустила. Правда тут же поправила себя: иначе ведь и смысла нет?

– Ты красивая.

Врёт. Не красивая. Может, миленькая. Матушка всегда называла её миленькой, но не достаточно, чтобы найти богатого мужа. Да и замуж не позовут. Теперь уж точно. Как бы то ни было, некогда мужьями обзаводиться.

– Ш-ш-ш… Не думай о плохом. Не сейчас.

И то правда ― зачем о плохом думать? Хорошо ведь. Хорошо и горько. И плечи его широкие, немного угловатые, закрыли собой потолок. Кожа сухая, горячая, солёная на вкус. Мышцы бугристые, под руками почти что каменные, напряженные. Где же господин бухгалтер такими мышцами обзавелся? Точно не за письменным столом.

– Маша… ― тихий шёпот в темноте.

Её так никогда не называли. Мариша, Мария, но Маша? Однако ушам нравилось.

Неприлично так сопеть и дышать тяжело, прерывисто… Приличия? Боги, о чём она думает! Все приличия сгорели вместе с неловкостью, страхами и раскаянием.

– Маша…

Боль, хоть и ожидаемая, все же оказалась внезапной. Удивление в глазах Ренри вызвало почти что смех, но почему-то выступили слезы. Последовавший поцелуй, почти извинение.

– Если бы ты сказала…

– Я сама… хотела этого.

В конце концов, честь ― это не деталь женской анатомии, если верить отцу, а он анатомию знал куда лучше самой Мари.

Потом они просто лежали и молчали, каждый о своем. Можно провести пальцем по переносице, по щеке небритой и колючей, по губам упрямым, ловить такую редкую улыбку. Он тихо смеётся, когда пытается поймать губами её пальцы, но те убегают вдоль подбородка к шее, путаются в жёстких, чёрных во тьме, волосах.

Чёрное на чёрном.

В ночи можно скрыться. Быть не собой, но кем-то другими. Просто женщина. И просто мужчина. Без обязательств, без проблем.

Ренри набросил на них плед. Клетчатый, пахнущий лавандой. Метель бушевала, рвалась за окном, а они слушали, как дребезжит стекло, и жались друг к другу, словно могли спрятаться от всего мира.

– Маша…

Говорил так, словно имя это доставляло ему неимоверную радость.

***

Утро вернуло все на свои места. От ночи не осталось и следа. Мари хотела коснуться его лица, бледного в раннем утреннем свете, но побоялась, что будет неловко смотреть в глаза. Ночь прошла, настал день, а днём нет места абстрактным вещам.

Стараясь не разбудить мужчину, она выскользнула из постели. В комнате было холодно. Оделась быстро, небрежно даже, и тихо ушла.

Улицы замело, и дворники с трудом справлялись, расчищая дороги. Прохожие ругались. Кони отчаянно и тонко ржали, возничие тянули их за узду, вытаскивая из сугробов. Пахло чистотой, свежестью. Мари очень хотелось петь, танцевать, подбрасывать в воздух снег и любоваться, как он сверкает на ярком солнце.

Эльза сидела на ступеньках крыльца, обняв колени. Бледная, с большими заплаканными глазами.

Мама умерла вечером, и Эльза, боясь выйти на улицу, всю ночь просидела в углу комнаты, не сводя взгляда с тела. Раньше думалось, что когда это случится, то Мари не выдержит: разревётся, будет махать руками, упадёт в обморок, но нет. Ничего подобного.

Холодно, горько, обидно, а потом пусто.

Эльза тоже не плакала, но вся была очень несчастной и растерянной. Словно одновременно понимала и нет, что произошло.

Мари же казалось, что она смотрит на себя со стороны. Она двигалась, что-то делала, не понимая смысла. Как та самая кукла в витрине, что открывала глаза и двигала руками и ногами.

Омовение. Жрец, который запросил аж пять серебрушек за заупокойную. Серый, а не белый, как велели традиции, саван. Землекоп, которому пришлось заплатить две серебрушки, потому что земля промёрзла. Жадное чёрное чрево могилы, в которое опустили гроб. Мари кинула вниз горсть земли. Следом за ней это повторила Эльза. Маму похоронили рядом с отцом. Каменщик запросил полтора золотых, чтобы на общем камне, который стоял с похорон отца, выбить ещё одно имя. Пришлось довольствоваться деревянной табличкой, на которой углём написали имя:

Лидия Энгель Бруйт.

Слёз не было. Мари давилась, пытаясь выдавить их из себя, но получилась только жалкая гримаса. Она стала подобна электрической лампочке: прозрачным шаром, внутри которого погасили огонь. Стемнело, и Эльза дёрнула её за рукав, напоминая, что пора домой.

В комнате было холодно. Печурка жадно сожрала последние остатки угля, но теплее не стало. Кутаясь в одеяло, Мари опустилась на край кровати. Эльза принесла хлеб с маслом и разделила один кусочек на двоих. За ним был травяной чай, обжигающе горячий, но и он не согрел. В сон тянуло нестерпимо.

– Эли, я посплю немного.

Мари растянулась на кровати, прижав к себе сестру. Сон обволакивал: муторный, склизкий, топкий, как болотная трясина.

***

Руины капитула Алак-Дар находились так далеко от Рейне, что Фени пришлось заночевать у самых развалин, и уже утром обследовать подвалы крепости. В утренних лучах солнца каменные своды, выдолбленные в горе Алак выглядели очень внушительно ― умели тогда строить, ничего не скажешь. В Алак-Дар, если верить старым свиткам, занимались магией камней ― как драгоценных, так и самых обычных. Верхние галереи давно разрушились, их успели обнести мародёры, но в глубокие подвалы замка так никому и не удалось попасть. Только на месте, где раньше был внутренний двор, сохранился камень, выщербленный временем, на котором остались тридцать имён давно умерших великих магов.

Спустившись по полуразрушенной лестнице, Фени добрался до нижних коридоров, заваленных камнями и пылью. Освещая путь фонарём, он не без труда отыскал неприметный рисунок на стене ― крылатый змей, изрыгающий пламя, свернувшийся вокруг выдолбленной в камне небольшой выемки. Вот оно. Он нашёл её.

Когда Фени доставал ключ, то руки его изрядно тряслись: после стольких лет наконец-то поиски завершились. Ключ этот на ключ не походил, ― простой маленький камушек, который часто принимали за обычную подвеску. Он каким-то чудом уцелел и через века попал к Фени, а это значит, его руку ведёт само проведение.

Камушек легко вошёл в выемку, внутри стены что-то щёлкнуло. Удивительно, как за столетие весь этот механизм не сломался. Фени вытащил ключ, и тут же стена зашуршала, опускаясь вниз, открывая проход. Из тёмного коридора пахнуло затхлостью.

Свет фонаря выхватил длинные полки, стоящие в ряд по всему небольшому, но высокому помещению. Чего здесь только не было: свитки и книги на всех известных языках, в том числе и на илларете, карты из разных эпох, статуэтки, камни, жезлы. Особо древние манускрипты уже подточило время, и часть текстов было невозможно разобрать, другие сохранились в первозданном виде. Библиотека Алак-Дар могла бы стать ценнейшим сокровищем для археологов.

Фени провёл в этом месте два или три дня, ― в конце концов, он совершенно потерялся во времени, ― пока не добрался до ларца с крышкой из мозаики, выложенной драгоценными камнями. Рисунок изображал красного крылатого змея, поливающего огнём леса, дома и людей. К удивлению Фени, замка на ларце не было, и он легко открылся, ― даже петли не скрипнули. Внутри нашлись плотно свёрнутые пергаментные листы. Годы поисков увенчались успехом.

Время не пожалело эту ценность: часть текста была безвозвратно утеряна. Фени жадно продирался сквозь замысловатый слог старой Артрины. Усевшись прямиком на пыльный пол, он вчитывался в текст, заучивая его так, чтобы никогда более не забыть, ибо нельзя, чтобы кто-то ещё узнал, пожалуй, самую великую тайну древнего капитула.

Только рассвело, когда Фени принёс с поверхности заготовки с живым огнём. Разложил их по полкам, связал фитили, смазанные смолой, и протянул их до самого выхода. Более ни одна живая душа не узнает об этом тайнике и не сможет получить драгоценные знания. Поджег фитиль и неспешно поднялся наверх. Грохнуло сильно, да так, что затряслись верхушки елей. Жалобно заржала лошадь, но Фени улыбался. Его переполняло пьянящее чувство холодного восторга ― шаг, и он вознесётся на вершину, а там пусть всё пылает огнём.

Глава 11. Без вины виноватые

Скованные одной цепью

«Наутилус Помпилиус»

«Пеликан» сел на мель у берега возле рыбацкой деревушки, что в двух часах езды от города. Именно это место указал в своё время Ульгик, предположив его, как самое удобное для тайной высадки. Когда Рене прибыл на место, команда уже скрылась. Несколько тел рыбаки вытянули на берег и теперь угрюмо разглядывали синих, опутанных цепями, утопцев. Работорговцы просто и без затей скинули товар. Лошадь Рене оставил в подлеске, а сам двинулся на берег.

На корабль оказалось попасть до безобразия просто: старик-рыбак с удовольствием принял три серебряные монетки и отвёз прямиком к борту «Пеликана».

Корабль был брошен своей командой, но, вопреки ожиданиям, не было того хаоса, который обычно оставляют за собой во время побега. За исключением капитанской каюты ― в ней царил страшный беспорядок: бумаги разбросаны по полу; кувшин, видимо с вином, опрокинут; дверца сейфа открыта и насмехается пустым нутром над незваным гостем. Рене опустился на корточки, принялся аккуратно собирать бумаги: накладные на шелка, смолу, уголь и соль, записка кока об испорченных крысами бочках с водой, какие-то каракули, которые пошли в общую стопку, книга в потрёпанном синем переплете с многообещающим названием «Страстная Эмма». Кости, огрызки, разбитый бокал, чернильница ― к счастью, закрытая и не испортившая улики. Рене подцепил указательным пальцем книжный корешок и вытащил толстую квадратную книгу из-под стола, на проверку оказавшийся судовым журналом. Эту драгоценную находку Асмадер спрятал под рубашкой, засунув за край штанов, и для верности туго затянул ремень. Будет несподручно перелезать обратно в лодку, но он потерпит ради такой награды.

Господин королевский следователь едва успел скрыться вместе с лошадью в лесу, когда на берег высыпал конный отряд. Рене притаился за деревом, жадно разглядывая главного на вороном изящном жеребчике. Всадником оказался Зигмунд, бледное лицо которого исказила гримаса гнева.

Лошадь жалобно заржала и ткнулась мордой в карман, от которого пахло сахаром.

– Уйди, скотина, ― Рене отпихнул лошадь локтем, а та в ответ попыталась укусить и заржала вдвое громче.

Это привлекло внимание новоприбывших, и двое всадников двинулись в сторону леса. Ничего не оставалось, как вскочить на вредную лошадь и бежать. Он не боялся, что рыбак его выдаст: старик сможет описать только необычайно большой нос, кустистые брови и кудлатую бороду. Под это описание подойдёт каждый третий мужчина Рейне.

Рене почти удалось оторваться от преследователей, когда его лошадь потеряла подкову. Пришлось отвязать притороченные к седлу старые лыжи, наконец-то бросить наглую скотину и идти в обход. Погоня была, но не долгая: кони завязли в снегу. Рене слышал их жалобное ржание и хлесткие удары плетей всадников.

Уже в городе в каком-то тёмном переулке он переоделся, спрятал лыжи и снял наконец накладные нос, бороду и брови. С наслаждением почесал подбородок. Такими темпами у него не останется ни одного предмета для смены образа. Хоть свою собственную отращивай.

Домой Рене почти приполз, мечтая о горячей ванне, сытном ужине и теплой постели. Но квартира встретила его темнотой, холодом и тишиной. Божественно горячая вода лилась из крана, и Рене подставил под неё руки, согреваясь. Он становится слишком стар для таких авантюр. Ещё пара лет, и его можно будет со спокойной совестью списать в запас. Вот уедет в деревню, обзаведётся пасекой и будет делать медовуху.

Неожиданно он понял, что было не так: Маша не пришла, а она никогда не пропускала работу и была крайне педантична в отношении своих обязательств. Если подумать, то он совершил полнейшую глупость ― чего стоило отослать девочку и не поддаваться, как сказали бы храмовники, низменным желаниям. В конце концов, у него есть дела поважнее всяких любовных глупостей.

Согревшись, Рене ввалился в кабинет, дверь которого запер за собой, плотно задернул шторы на окне и приступил к работе. Судовой журнал представлял собой бесконечные сухие строчки обычного морского путешествия, и только в самом конце, между слепившихся страниц, нашлось письмо в мятом конверте без пометок. Внутри конверта лежало две страницы с нотами. Просто нотами. Рене осмотрел нотный стан и не нашёл никаких лишних или подозрительных пометок. Есть незначительный шанс, что это просто ноты, которые капитану прислала старая тётушка, живущая на Золотом берегу. Ха-ха, два раза. Вот только ключа к этому шифру у Рене не было. Остальные бумажки оказались просто бумажками, не имевшие никакого отношения к делу.

Растерев ладонями лицо, Рене пошел спать. Подушка слабо пахла цветами, и он в очередной раз предался совершенно глупым, по его мнению, вопросам. Почему не пришла? Испугалась, может? Она же гордая. Вот придет, он всыплет ей по первое число ― тоже удумала. Кто его кормить-то будет?

Прошёл день, за ним следующий, и ещё один. Рене получил записку от связного и в указанном месте передал зашифрованное послание в канцелярию. Его новости были не то что плохие, но в общем смысле бесполезные. Также он отправил ноты, оставив копию себе, чтобы на досуге попробовать расшифровать сие произведение. Правда играть Рене умел только на гитаре, и то ― плохо, а ноты читал последний раз лет в десять.

Несмотря на всю складность происходящего, следователя не оставляло чувство странного совпадения. Зигмунд ― письмо ― Пеликан ― ноты. Они уже знали – работорговля только средство. Весьма прибыльное, грязное, но средство для достижения куда большей цели, и одно только предположение об этих самых больших целях вызывало весьма обоснованную тревогу. По правде говоря, внутри всё ворочалось от одного представления, на что могли пойти такие деньги. Исходя из странных совпадений, Рене сделал один вывод: им подкладывают свинью или пешку. В шахматах есть такая вот «Бешеная фигура»: разменная монета, которую многократно предлагают противнику для достижения пата, и всё происходившее очень походило на то, что Зигмунд вместе с «Пеликаном» стали такой фигурой. Все свои подозрения Рене изложил в отчёте, а там уже пусть люди куда более сведущие в политике и подковёрных играх решают, что да как и кому не сносить головы.

Маши не было уже пятый день. На полках скопилась пыль, а на кухне сиротливо стояли начищенные кастрюли. Еда тоже закончилась. Не могло такого быть, чтобы его Маша внезапно решила посидеть, сложа руки, ― она была настолько педантична и обязательна, что порой это повергало Рене в недоумение. Сам-то он спокойно выносил беспорядок. Вспомнив обстоятельства совместно проведенной ночи, поскрёб небритую щёку и пошел в бюро, куда подавал объявление о найме прислуги.

Ему долго не хотели давать адрес. Женщина, с низким мужским голосом, говорила нараспев и намеренно растягивала гласные:

– Да зачем вам оно? Если эта плохо справляется, мы новую подыщем.

– Меня устраивает эта. Если вы не можете сказать, что случилось, то дайте адрес. Я сам проверю.

– Да нечего вам, господинушка, там делать.

***

Первый день Мари ещё помнила. Было душно и горячо. Нестерпимо воняло гнилым мясом, и от этого запаха нельзя было ни спрятаться, ни скрыться. Вода, едва попадая в рот, казалось испарялась. Мари ещё вставала и пыталась что-то делать по дому, но всё равно возвращалась обратно в кровать. Бедняжка Эльза не знала, куда себя деть.

На второй день жар сменил холод. Грелка, приложенная к животу, казалась центром вселенной. С трудом проглоченная еда комом ложилась в желудок. Мари уже не вставала и всё больше спала.

На третий день стало опять душно. Кашель, влажный, с кровавой мокротой, душил и изматывал. В этот момент что-либо перестало иметь значение. Мари проснулась от рыданий Эльзы. Девочка трясла сестру за руку и что-то бессвязно бормотала. Мари попыталась её утешить, но, кажется, её слова потонули в очередном навалившемся забытье.

Только на четвёртый день на руках появились тёмно-лиловые пятна, как от синяков. С каждым часом их становилось все больше. Кожа сделалась тонкой, полупрозрачной, и можно было отчётливо увидеть все венки. Эльза сидела рядом с кроватью прямо на полу и плакала. Очень тихо, но Мари слышала.

В бесконечной череде дней и ночей она запомнила только сестру, старательно вытиравшую ей лоб холодным полотенцем, приносящую воду и склизкую кашу, а когда темнота стала совсем беспросветной, пришли призраки.

Там был папенька, смотрящий с укором. От него пахло табаком и алхимической смесью, как всегда, когда он занимался исследованиями.

― Что же ты матушку нашу не сберегла?

Он подошёл к столу, пододвинув его под самую балку, забрался на столешницу и просунул голову в петлю.

― Я пойду к матушке схожу, посмотрю, как она там, ― сказал он и шагнул с края стола.

Мари бросилась вперёд, но провалилась куда-то вниз, оказавшись в их комнате под крышей. Матушка стояла на середине помещения в своём красивом платье для приёмов, которое надевала только по особым случаям. Мари облегчённо вздохнула и побежала к ней. Матушка вытянула руку, отстраняясь. У неё был болезненно злой взгляд.

― Я говорила тебе, целомудрие для девицы ― это бесценный дар, потеряв который она впадает во грех и никогда более не сможет стать достойным членом общества.

Мари хотела ответить, объяснить, но мама не слушала её. Отвернулась и ушла, отдаляясь всё дальше и дальше по внезапно возникшему длинному коридору, в конце которого была только тьма. Мари пыталась её догнать, докричаться, задыхалась, и в конце концов, выбившись из сил, упала на твёрдую каменную дорогу. И плакала, плакала…

Перед ней остановился приказчик, виновато сжимающий в руках шляпу. За его спиной находился их старый дом, в котором Мари провела детство.

― Не сберегли домик-то. Долгов вона сколько.

Она всё отдаст. Всё-всё. Уже нашла три работы. Если надо, найдёт и четвёртую. Пусть только подождут. Заберут её платья, книги, украшения, только оставят Эльзе эту куклу, её папенька подарил. Приказчик виновато развёл руками. Он, может, и хотел бы что-то сделать, да что он может?

Сержант, стоящий рядом с ним, смотрел прямо в глаза. Странно, но в воспоминаниях Мари всё было как раз наоборот ― приказчик глумился над ними, а сержант нет. Он даже отобрал у людей, описывающих имущество, тёплое пальто и отдал его Мари. Теперь же этот человек зло улыбался:

― Так и надо вам, богатеньким, ― и сплюнул на землю.

Мари могла сказать, что они не такие уж и богатые, но ведь и правда, жили лучше многих. Тех многих, что потом стали соседями.

Мимо прошли подруги в летних модных платьях в морскую полоску со шляпками, украшенными цветами. Они узнали, но прошли мимо, сморщив напудренные носики. Конечно, что им знаться с ней… и монетку бросили, серебряную. Мари её подняла. Серебрушка ― это много.

― Посмотри, даже гордости не осталось, а воображала.

― Шлюха…

Эти слова были как пощёчина. Да и голос она узнала. Она не шлюха ― денег ведь не брала? Или это не считается? Мари обернулась, но человек уже истаял серой дымкой, оставив её в полнейшей темноте. Здесь не было ни звуков, ни красок ― только бесконечная бездна.

А потом было просто жарко и тяжело дышать.

Это… смерть?

Глава 12. Чёрная лихорадка

Маня разрыдалась в ложе и после того шесть недель вылежала в нервной лихорадке.

Н. С. Лесков

В доме, в котором жила Мари Энгель, стояла темнота. Вправо коридор, влево коридор, и между ними хлипенькая лестница. Рене сделал шаг, но вздрогнул, когда его окликнули. Из левого коридора к нему шла худая женщина с небольшим ручным фонарём.

– Кто вы? ― спросила она строго.

– Я ищу Мари Энгель.

Женщина бросила обеспокоенный взгляд на верх лестницы и скорбно сжала губы:

– Не ходите туда.

– Почему? ― неприятное предчувствие заставило его встревожиться.

Женщина вздохнула:

– Там чёрная лихорадка. Никто не выходит. Вечером я приношу немного еды к двери. Наверное, Эльза её забирает. Я хотела позвать доктора Флэтча, но его опять забрала полиция. Впрочем, уже слишком поздно.

Рене отвернулся и быстро стал подниматься наверх под предостерегающие крики женщины. Лестница натужно скрипела под его тяжёлыми шагами. Под самой крышей было две комнаты. В одной никто не открыл, а дверь второй спустя несколько минут открыла девчушка лет семи-восьми со взъерошенными медовыми кудряшками и заплаканным лицом. Тем не менее, она смерила Рене строгим взглядом и неумело сделала книксен:

– Здравствуйте.

– Доброй ночи. Здесь ли живёт Мари Энгель?

Девочка дёрнулась, словно не знала, отойти или наоборот ― захлопнуть дверь.

– Да, мистер…

– Кафер.

– Да, мистер Кафер. Но сейчас она немного больна. Передайте вашу карточку, и я…

– Позволь, ― Рене без труда отодвинул девочку и прошел в комнату.

Пахло горелой кашей, сыростью, кровью и болезнью. Мари лежала, скинув с себя одеяло и плотно закрыв глаза. Чёрная лихорадка проступала чёрными же пятнами на бледной тонкой коже, розовой пенкой на губах и тяжёлым частым дыханием. Рене коснулся её щеки, но девушка осталась безучастной к этому. На прикосновение кожа отозвалась мгновенно возникающим кровоподтёком.

– Она вас не узнает, ― сказала девочка, неестественно спокойно для ребенка. ― Меня уже не узнаёт. Я доктора хотела позвать, а он не пошёл.

Много лет спустя Рене часто возвращался к этому моменту, который тогда не считал поворотным для своей жизни. Казалось, он действовал по инерции, мало задумываясь о последствиях. Была ли то рука судьбы, которая нечасто подбрасывала ему невнятные подсказки, или совершенная случайность, в которую сам никогда не верил, но окажись он там ещё раз, то не смог бы поступить иначе.

– Собери вещи, свои и её, ― обратился он к девочке и добавил: ― Я заберу вас отсюда.

Та нахмурилась:

– Зачем?

Рене бережно завернул Мари в одеяло. Движения заставили её кашлять, а всё тело сотрясла странная судорога.

– Я, девочка, не люблю повторять дважды. Вряд ли здесь ей кто-нибудь поможет.

Вещей едва набралось на одну сумку. В последний момент девочка взвизгнула и с криком «забыла!» бросилась куда-то в угол, чтобы достать оттуда позвякивающий мешочек. Извозчик нервничал ― это было видно по тому, как он сжимал под шубой пистолет и нервно озирался.

– Чегой-то так долго? Давайте быстрее, господинушка. Тута, знаете ли, народ шальной обитает. Может и того…

Мужик выразительно провел пальцем под подбородком.

– Поговори мне ещё, ― буркнул Рене, крепче прижимая к себе драгоценную ношу.

Девочка прильнула к заиндевевшему окну экипажа и с чисто детским восторгом взирала на проносящиеся мимо улицы.

– Это ведь тебя Эльзой зовут? Кто ты?

Она встряхнула кудряшками и обернулась:

– Да, это я. Я ― сестра.

Сестра. Ему только детей для полного счастья не хватало. Рене прижался лицом к Машиной макушке. Жар чувствовался даже сквозь два одеяла. Горячее дыхание на шее и хрип, неприятный такой, свистящий, не предвещающий ничего хорошего. Пахло сладко, немного ванилью, горелой кашей и почти не пахло цветами. Он физически ощущал, как болезнь пожирает её. Лишь бы не было поздно. Эльза, не отворачиваясь от окна, грустно, но спокойно спросила:

– Она умрёт, да? Как мама? ― и подумав, предположила: ― Может, это нервная горячка? Говорят, у женщин такое бывает.

– Это не нервная горячка, ― как говорить с детьми, Рене не знал, поэтому добавил, улыбнувшись: ― всё будет хорошо.

Ложь, и Эльза прекрасно это поняла.

– Как давно она заболела?

Ребёнок задумался.

– Пять или шесть дней назад. Как маму похоронили. Она умерла на прошлой неделе. Я на гроб землю кидала. Мы как пришли, так Мариша легла и уснула. Один раз подумала, что она не дышит и испугалась. Подёргала, а она глаза открыла и попросила, чтобы я папе чай принесла, а то он с самого утра работает. Я испугалась, папка-то помер.

Извозчик, получивший несколько медных монет за скорость, гнал лошадь по пустым ночным улицам и резко затормозил перед домом. Послав его за врачом, Рене поднялся в квартиру и сразу же положил Машу на диван в гостиной.

– Набери воды в ванну. Я покажу…

– Я знаю, как пользоваться краном. Где ванна?

Рене указал на дверь, и решительная девица, бросая прямо на пол пальто и шапку, припустила в указанном направлении.

– Только холодную! ― крикнул он ей вслед.

Сам же принялся таскать с улицы снег и кидать его в воду. Когда ванна была наполнена, снег шапками плавал на поверхности. Эльза осторожно потрогала воду и ойкнула:

– А ей не холодно будет?

– Будет, но так надо ― температура слишком большая, ― пояснил Рене. ― Так надо.

Он бережно развернул Машу, снял мокрую от пота сорочку и отнес в ванную. Та, будто предчувствуя, заворочалась и стала слабо сопротивляться.

– Так надо, девочка. Надо. Станет легче, вот увидишь, ― уговаривал он скорее себя.

Холод привел Машу в некое подобие сознания. Она билась, пытаясь выбраться, кричала и плакала, а Рене с маниакальным упорством засовывал её обратно и уговаривал потерпеть. Через пару минут она всё же успокоилась. До прихода врача Рене удалось вытащить её, насухо вытереть и перенести в спальню.

Доктор, которого в своё время очень нахваливала леди Розали, выглядел до противного бодрым. Он придурковато улыбался в пышные усы, фигурно закрученные на кончиках. Машу он осмотрел быстро и совершенно невнимательно, оставаясь всё таким же бодрым и счастливым.

– Вы, конечно, правы ― это чёрная лихорадка, ― доктор развел руками. ― Ничего не поделать. Советую вам отправить девушку в скорбный дом и хорошенько очистить помещение, дабы вы сами не заразились.

– И это всё, что вы можете предложить? ― Рене испытывал сильное раздражение. Как человек, который болел крайне редко, он предполагал, что врач больше заинтересован в выздоровлении, нежели в как можно скорейшем побеге от пациента.

Эскулап смотрел со снисходительной жалостью, казалось, не замечая ни угрожающих ноток в голосе Рене, ни его взгляда:

– Да зачем попусту лекарства переводить? Девушка обречена.

– А что бы вы прописали, если бы не была обречена? Желательно, чтобы это что-то нашлось в вашем кофре.

Доктор поморщился, но выложил несколько бутылочек, порошков и пилюль и даже написал подробную инструкцию, беспрестанно сожалея о таком недальновидном поступке Рене.

– Если она переживёт эту ночь, то возможно есть шанс, ― бросил на прощание доктор.

Рене помнил, что когда сам болел простудой, бабушка давала ему чай с малиной и молоко с мёдом. Вместе с Эльзой они попытались напоить Мари, но та едва ли смогла проглотить хотя бы половину. Потом девочка уснула подле сестры, завернувшись в плед, и забавно сопела во сне. Рене перенёс её на диван в гостиной. Сам же смог поспать едва ли пару часов в кресле в спальне. Он засыпал, просыпался, вздрагивая и прислушивался к неровному дыханию девушки.

Эту ночь Маша пережила, но лучше ей не стало. Он не рискнул давать ей пилюли, а вот микстурой от температуры попытался напоить да поджёг немного «синего дыма». Наскоро он приготовил что-то похожее на бутерброды с колбасой и сыром. Эльза смотрела на них с подозрением.

– Ну, чего смотришь? Бери. Нам всем нужны силы.

Этот ребёнок был очень тихим. Не то чтобы Рене знавал много детей, но ему казалось, что они должны быть чуть более живые. Эльза осторожно взяла бутерброд и надкусила с таким видом, словно он сам её укусит.

От стука в дверь вздрогнули оба. Два удара, пауза и ещё один. Рене открыл дверь. На пороге стоял мальчик-подросток с корзинкой, полной газет.

– Доброе утро, ― прогнусавил он и вытер нос рукавом. ― Свежий выпуск «Полетки». Хозяин просил напомнить, что вы не оплатили подписку на следующий месяц.

– Я передам чек сегодня.

Мальчик отдал газету и убежал. Закрыв дверь, Рене принялся собираться. Его ждал связной. Поручив Эльзе присматривать за сестрой и поить её чаем, пока он не придёт, Рене ушёл.

В кабачке «Золотой журавль» его ждал Филин. Новости, которые он принёс, были тревожные.

– Значит, мне надо уходить?

Филин повёл плечами.

– Никто пока не говорит, что это именно ты, но в разговорах проскальзывала такая идея: мол, это кто-то из местных финансовых предприятий, что выдают лицензии на товары и контролируют таможенные переходы. Скажу даже больше: были прямые намёки на самого Ротгера, а там и до тебя недалеко.

– Я…

Может ли он прямо сейчас сорваться и бежать? И как? Оставить больную Машу с её сестрицей одних или на попечение того же Ротгера? Но её видели в его доме. Много ли времени нужно, чтобы сложить два плюс два?

Две секунды?

Одна?

– Мне нужно время, чтобы закончить дела. Неделя или две.

Филину это не понравилось, скривился, но всё же ответил:

– Сам решай. Ты ― птичка залётная. Пришёл, ушёл, а дерьмо за тобой разгребать нам, ― он покачал головой и внезапно холодно, с подозрением, спросил: ― говорят, в твоём доме появились чужие?

– Горничная заболела. О ней некому позаботиться. А кто говорит?

В ответ Филин только хмыкнул и достаточно цинично заметил, проигнорировав вопрос:

– Чёрная лихорадка ― поганая вещь. Но справедливая. Забирает только слабых, ― Филин задумчиво поскреб гладкий подбородок, достал из кармана пиджака огрызок карандаша и клочок бумаги. ― Держи-ка адресок. Не смотри, что молодой. Доктор он хороший. Авось поможет, а может, и нет ― это как Боги скажут. И кстати, всё что эта мисс Энгель рассказала ― правда. Она действительно дочь Луиза Энгеля. Недотёпа промотал всё состояние и каким-то образом умудрился заложить дом трём конторам одновременно. А потом повесился, как только пришли первые кредиторы. Но самое иронично даже не это. Наш с тобой подозреваемый Орен был никем иным, как женишком мисс Энгель.

– Что?

– То. Об этом браке договорились родители. Девица, по заверением окружающих, была по уши в него влюблена, а парень, как только отец отправился к предкам, всё искал повод соскочить. Собственно и нашёл его, едва Энгели попали в передрягу. Вот такая вот история, ― Филин встал, нацепил широкополую шляпу и доверительно сказал: ― Мой тебе совет: не ищи себе приключений. Как там говорится, баба с возу… ну и так далее.

– Спасибо, ― процедил Рене.

– Не за что. Не мне же объясняться, откуда у агента неучтённые бабы и дети. Всего хорошего.

***

Доктор Оспин Флетч оказался неприлично юн. Над губой топорщилась редкая щёточка усов, а голос был по-женски тонок. Да и одежонка на нём латаная-перелатаная, но руки ― привычные к труду и знали своё дело. Машу он осмотрел тщательно, особое внимание уделил синякам на руках и шее. Просмотрел каждый ноготочек. Послушал длинной трубкой лёгкие, а под конец открыл ей рот и принюхался.

– Чувствуете запах? Сладкий такой. Как перебродившее тесто. Давай-ка, милая, посмотрим поглубже.

Доктор Флетч достал из своей сумки пинцет и намотал на него ватку, а следом всё из той же сумки появился ручной фонарь, который доктор протянул Рене:

– Посветите мне, пожалуйста.

Тот взял фонарь и с интересом рассмотрел его. Это приспособление явно было сделано не на каком-нибудь заводе, а скорее всего самим доктором. На чём оно работало, можно было только догадываться. Оспин открыл рот больной ещё шире и засунул пинцет поглубже. Это вызвало очередной приступ кашля, но доктору это похоже не мешало. Он работал с тем холодным профессионализмом, что и знакомые Рене коронеры.

– Вот, видите, ― Флетч гордо продемонстрировал коричневато-багровую ватку. ― Всё вот от этого! Сейчас посмотрим.

Доктор достал микроскоп, пристроил его на комоде и принялся рассматривать образец. Его лицо радостно озарилось, словно он нашел целое состояние:

– Определённо бактерия чёрной лихорадки. Чернушный паразит. Это моё название, ― молодой врач выпрямился, нервно протер линзы своих очков и водрузил их обратно. ― Уважаемый сэр, должен предупредить: я никогда не даю гарантии полного выздоровления. На выздоровление вообще. Сейчас всё зависит, скорее, от удачи и некоторого последовательного ухода. К сожалению, лекарства от лихорадки нет. И… ― он покраснел, вместе с тем смотря прямо и напряжённо, ― обязан вас предупредить, я не доктор. Не смог защитить диплом.

И тут же с жаром, затараторил:

– Видите ли, все эти доктора из академии весьма несправедливо отнеслись к моим изысканиям. Говорят, что все это какие-то там жидкости, эфиры и тлетворное влияние безделья. Ужас просто! Вы себе не представляете. Сидит какой-нибудь докторишка, ничего тяжелее пера в жизни не держал и рассказывает несчастной жене, что муж её от лени умирает, а тот на пяти работах без отдыху пашет. На самом деле это все, мистер Кафер, от усталости и голода. Организм, в силу отсутствия естественной возможности восстановиться, начинает пожирать сам себя, его иммунитет вследствие этого ослабевает, и когда больной заболевает, организм уже не может бороться. А все эти учёные докторишки… Тем временем, я спасаю до пятнадцати человек за месяц. А они сколько? Один, два, да и то вопреки их усилиям.

Его тирада оборвалась, и он отвёл взгляд.

– По крайней мере, вы, кажется, знаете, что делать, ― заметил Рене, который не особо хотел доверять хоть кому-то. ― Ведь знаете?

Докт… не доктор Флетч усердно закивал:

– Нам нужно очистить горло от гноя и слизи. Это не самый приятный процесс. Но если вы сможете мне помочь, то всё закончится быстро. Вам будет нужно только светить мне.

Рене пожал плечами. Оспин Флетч похоже был из тех людей, что живут исключительно ради своих собственных убеждений и по призванию. Он знал, что делает. Более того, делал это привычными отточенными движениями, не обращая внимания на кашель, судороги и стоны пациентки. Использованную вату Флетч кидал прямо на пол, наматывал новую, обмакивал в бутылку с остро пахнущей жидкостью и начинал процедуру сначала.

– Это всё гной. От него-то и температура такая. А ещё из-за него обычно происходит отёк лёгких. Или ещё что-нибудь. Они же, бедняги, порой задыхаются даже быстрее, чем болезнь возьмёт своё. ― Он резко бросил на пол очередной тампон и намотал новый. ― В первую очередь следует очистить горло от гноя и слизи, чтобы пациент мог дышать. Потом снизить высокую температуру до приемлемой, а также восполнить потерянную жидкость: тёплая вода с сахаром или мёдом будет лучше всего. И нельзя ничем кормить, кроме бульона или каши.

Маша опять начала кашлять. Они перевернули её на бок, и Флетч принялся внимательно слушать лёгкие.

– Так-то лучше. Определённо, ― похоже, он вернулся к своему первоначальному профессионально-спокойному состоянию. ― А теперь нам остаётся только ждать.

После Флетч осмотрел лекарства, оставленные предыдущим его коллегой, и отобрал те, что по его мнению подойдут, но стоило ему взять в руки порошок «синего дыма», как разразился такой бранной тирадой, что видавшей всякое Рене удивился.

– Никогда! Слышите? Никогда не давайте больным этот дрянной порошок, ― на лице Флетча проступили алые пятна гнева. ― Боги, когда же у людей всё-таки проснётся благоразумие! Он только быстрее убивает, ― на мгновение Флетч прикрыл глаза, а когда открыл, то голос его стал мягче. ― Приношу извинения за свои слова. Этот порошок крайне опасен и применять его надо с большой осторожностью. Не давайте его ей больше… и никому другому тоже.

Молодой человек не отказался от оплаты, но сумму, которую он озвучил, едва ли можно было назвать существенной. Рене предложил ему выпить, но доктор отрицательно помотал головой:

– Боюсь, алкоголь плохо на меня действует. Но возможно у вас найдётся горячий чай или даже кофе?

Эльза уже успела освоиться на кухне и, несмотря на то, что едва дотягивалась до стола, сама вкипятила воду и прибралась. Доктор, увидев её, немедленно загорелся желанием осмотреть. Девочка пожала плечами и позволила послушать себя. Флетч остался недоволен её дыханием, заявив, что ей следует как можно больше находиться на свежем воздухе, выдал какие-то пилюли и пакетик с травяной смесью, а после разрешил посидеть с сестрой. Рене сам накрыл на стол. Доктор вцепился в кружку с кофе обеими руками и блаженно прикрыл глаза: ему самому, похоже, не мешало выспаться.

– Так всё-таки, что там с этим «синим дымом»? Я слышал, что его довольно часто используют, и он действительно помогает.

Флетч тяжело вздохнул и открыл глаза. Рене поморщился от накатившего отчаянья. Хорошо, что в этот момент доктор смотрел в сторону.

– Лишь на небольшой срок. Он действительно способствует расширению бронхов, и люди, например, болеющие астмой, могут почувствовать кратковременное облегчение. Вместе с тем он вызывает психические расстройства: нервозность, приступы ярости, спутанность сознания, нарушения опорно-двигательного аппарата, а при длительном употреблении приводит к появлению жидкости в лёгких и, как следствие, смерти.

– Разве этого никто не понимает? ― ужаснулся Рене: «синий дым» использовался последние лет двадцать.

– Кто-то ― возможно, но всё дело в деньгах, как это не прискорбно. Порошок придумал доктор-алхимик Линд. Он же написал неплохую статью об этом своём изобретении, даже не дождавшись результатов эксперимента, а после и запатентовал своё изобретение. Некоторые, вроде меня, пытались достучаться до ассамблеи. Я даже писал в её столичное отделение, но всё без толку. Единственный ответ, который удалось получить: вы завидуете достижениям доктора Линда, а своими пасквилями порочите гордое звание врача. Ко всему прочему, «синий дым» дешевле пилюль и более доступен, действует мгновенно, а кто станет считать, на сколько возросла смертность бедняков? Никому оно не надо, ― Флетч отпил кофе и покачал головой. ― Я пытаюсь делать, что могу, но я не врач и не имею права вести свою практику. Каждый месяц мой кабинет громят полицейские, а меня самого забирают в участок. Пациенты могут оплатить мои услуги разве что капустой или рыбой, а порой у них и того нет. Не знаю уж, на сколько меня хватит ― год, два, и мои сбережения подойдут к концу. Тогда, боюсь, я пойду на дно вместе с моими подопечными.

Он посмотрел на Рене и внезапно ободряюще улыбнулся:

– Простите, я не должен был вываливать всё это на вас. Иногда я поддаюсь дурной меланхолии, не обращайте внимание. Как бы не сложилась моя жизнь, но я сделаю всё, чтобы выплыть.

Рене не стал отвечать. Молодому человеку похоже редко выпадал случай с кем-нибудь поговорить, да чтобы его ещё и слушали при этом.

Рейне пожирал своих жителей, словно голодный зверь, и Рене проклял тот день, когда приехал сюда. Ему казалось, что в столице люди живут плохо, но здесь оказалось всё ещё сложнее. В конце концов, он пришёл к выводу, что на таких людях, как доктор Флетч, и держится этот мир. Людях, бескорыстно выполняющих свою работу, упрямо идущих вперёд, пока не упадут. И даже когда их покидают силы, они продолжают ползти. Рене стало стыдно: сам он в своё время так не смог.

Глава 13. Игра в покер

Тебя нигде нет – странное дело

Я начинаю считать от пяти

Пять, семь, девять, десятка, валет…

Сергей Безруков

Фени с болезненным злорадством наблюдал за Зигмундом. О да! Вся эта нервотрёпка стоила того, чтобы увидеть, как сказочный идиот потерпит крах. Эдди, который с холодным удовлетворением также следил за яростными метаниями Зиги, наклонился и прошептал:

– А капитан с командой сбежали. Так и не нашли.

– Стало быть, они оказались умнее.

Помощник расплылся в улыбке, показав золотой зуб, и спросил:

– Когда всё это закончится?

Он явно имел в виду не истерику Орена, который ходил по их номеру в гостинице «У кита», картинно заламывая руки и виня всех подряд. Кроме себя самого, разумеется.

– Не знаю.

– Есть новости. Я не успел сказать из-за всего этого, ― Эдди помахал рукой, имея в виду Зиги с его коммерческим провалом. ― Помните ту девчонку, которую я хотел подбить на поиски документов? Она поселилась в этой квартирке. По крайней мере, не выходила оттуда уже несколько дней. А этот шастает туда-сюда.

Фин почесал подбородок и развёл руками.

– Что же получается, мальчик решил развлечься на работе? Как-то не очень похоже.

– Может, это не он?

– Он-он. Я его в лицо знаю, ― Фени прикусил нижнюю губу, прикинул и наконец решил. ― Знаешь, есть у меня чувство, словно мы что-то упускаем. Какая-то незначительная деталь ускользает от меня.

Его помощник так сильно задумался, что, кажется, перестал замечать что-либо вокруг. Фени многое нравилось в Эдди: его логический холодный разум, умение находить нужных людей и разговаривать с ними, даже его клетчатый шарф, весьма приметный, добавлял этому человеку хоть и лихой, но благородный вид. Эдди покивал каким-то своим мыслям и уверенно предложил:

– Надо как-то узнать, что известно Асмадеру в точности. Вчера я заметил за собой слежку. Не скажу, что в мои планы входило действовать скрытно – в конце концов нас должны были срисовать рядом с этим, ― кивок в сторону Зигмунда. ― Но эта слежка… У меня странное предчувствие.

Фени был полностью с ним согласен.

***

Этим вечером в доме Розали играли в покер. Рене умел играть, но потерял всякий интерес лет десять назад. Он, как и несколько разумных господ, прохаживался между столами, наблюдал и слушал. Равно как наблюдали и за ним самим. Рене это почувствовал сразу, войдя в комнату. Следил, гад. Внимательно. Незаметно.

Как ни странно, в этот вечер сила вела себя на редкость послушно и отзывалась легко, несмотря на то что определить принадлежность эмоций так и не получалось. Кто же?

«Ну же, давай, миленькая, давай. Надо найти и тогда можно уйти домой.»

Розали? Дама кокетливо помахала картами, улыбнувшись, и сложно сказать: действительно ли в её пальчиках стрит-флеш, или она просто отвлекает внимание противников. Глуп тот, кто считает женщину слабой. Особенно эту. Она в своих холёных ручках крепко держала как сплетни, так и сплетниц. Да и не только их ― все женщины внимали ей, а значит, в какой-то мере и их мужья. Красива и умна ― редкое и опасное сочетание. Интересно, а действительно ли её первый муж погиб случайно? Поди узнай теперь.

Не-ет. Она слишком умна, чтобы связываться с сомнительными предприятиями. Слишком сообразительна, чтобы понять ― дело не в деньгах. Не только в деньгах. Розали встретилась с ним взглядом и лукаво прищурилась. Её вполне устраивало текущее положение и не хотелось большего. Нет, не она.

Зигмунд? Бледный, он сидел в углу, запивая горечь провала вином. Его обходили стороной и втихую смеялись. Его не любили. Это внезапное открытие очень удивило Рене. Но раньше ведь любили? Белобрысый, длинный, щуплый, но чем-то привлекательный для молодых девиц. И что в нём нашла Маша?

Рене невольно стал сравнивать себя с этим мальчиком. Себя, а не трещавшую по швам маску. Мрачный, нелюдимый алкоголик. А в нём что нашла Маша?

Зигмунд был сломлен. Сколько же он потерял? Почти всё? Или всё? Нет, не он. Он ― та самая разменная монета, которую не жалко. Вот надо бы прижать его где-нибудь и морду набить. Кулаки прямо чесались. Позже, но не слишком, чтобы не успели убрать, а ведь уберут. Идиот в столь сложном деле в конце концов станет помехой.

Мэр Сурик? Он тоже не играл, сидел за столом, о чём-то беседуя с храмовником. Толстенький, лысый, с крупными чертами лица. Глаза у него были маленькие и кругленькие. Спокойный, размеренный, уверенный. Ему ещё четыре месяца до конца срока. Знает? Может, и знает, но пенсия совсем близко, и вряд ли он рискнёт всем ради опасной авантюры, а вот закрыть глаза может.

Рядом с ним ― Николас Вифт, обладатель сорока процентов акций соляных шахт. Молодой, всего двадцать семь лет, с приятным свежим лицом. Ни толстый, ни худой. Улыбчивый. Николас скорее почувствовал, чем понял, что на него смотрят. Завозился, но акционер умел держать лицо, чтобы не выказать беспокойство. Да и силы в нём ещё меньше, чем в самом Рене: так, на уровне интуиции.

Знает ли, откуда на шахте рабочие? Знает. Не может не знать. Вопрос в том, нужно ли ему больше или достаточно того, что есть? Непонятно. Его не могли держать в полном неведении или могли? Кажется, не он.

Внимание усилилось. Рене кожей ощущал этот взгляд. Кто?

Он повернулся, осмотрелся. Люди, лица: весёлые, задумчивые, сосредоточенные на игре.

Где же ты?

Интерес сменился раздражением: горьковатым, с примесью сожаления.

Тяжёлая рука легла на плечо.

– Вот ты где! ― Ульгик широко улыбнулся и кивнул на стол. ― Играешь?

– Нет. С некоторых пор предпочитаю не играть в азартные игры.

Капитан с пониманием криво усмехнулся.

– Капитан Хемшит!

К ним плавной походкой приблизилась Розали и улыбнулась одними уголками губ.

– Леди, ― Ульгик вежливо поцеловал руку хозяйки. ― Я счастлив видеть вас.

– Надеюсь, ― Розали коснулась сложенным веером губ, ― сегодня нас не ждёт никаких внезапных представлений?

Капитан усмехнулся и отрицательно покачал головой:

– Сегодня нет, леди.

Рене чувствовал незримый взгляд, ощущал его испепеляющую злобу, но ничего не видел.

До самой ночи они переходили от стола к столу, разговаривая на безопасные темы. Иногда старый товарищ бросал на Рене вопросительный взгляд. Только когда половина гостей ушли, они попрощались с хозяйкой дома и вышли на улицу. Мокрый снег падал крупными хлопьями, прилипая к одежде и сразу же тая. Ульгик поправил форменную треуголку и наконец спросил:

– Тебе помогли мои советы?

– Да, спасибо. Это действительно оказалось важным.

– Ты нашёл то, что искал?

Рене поднял руку, привлекая внимание извозчика. Тот легонько щёлкнул поводьями и подъехал к ним. Они сели в экипаж, который медленно покатил по ночным улочкам Рейне.

– Кое-что…

Он оборвал себя на полуслове. Сила, которая весь вечер послушно и ровно транслировала все эмоции окружающих, внезапно наполнила его всем, что ощущали люди в радиусе не менее километра. Рене согнулся, схватившись за голову.

– Ты чего? ― Ульгик похлопал товарища по спине.

В какой-то момент Асмадер даже подумал, что просто-напросто умрёт от остановки сердца или разрыва какого-нибудь сосуда в голове, но так же как всё началось, так же внезапно и закончилось.

– Нормально…

Капитан облегчённо выдохнул.

– Мне показалось, что ты сейчас концы отдашь. Тебе точно лучше? Тут рядом есть городской госпиталь…

– Не надо, уже всё прошло, ― Рене выпрямился и потёр виски, прогоняя ломоту. ― Лучше скажи, куда делся мой амулет? Я всё спросить хотел, да не получалось.

– Да я не помню уже. У меня его точно не было. Потерялся, наверное. Давай, я тебя до дома провожу и посижу с тобой. В крайнем случае, если помрёшь, то хотя бы не в одиночестве.

– Не надо. У меня дома сущий бедлам.

– Расскажешь?

Рене пожал плечами и рассказал о событиях последних дней.

Глава 14. Преисподняя

В эту ночь я был опять болен в лихорадке и бредил.

Ф. М. Достоевский

Во тьме прятались призраки. Они проплывали мимо, обдавая холодом. Если окружающая тьма ― Преисподняя, то Мари это вполне устраивало. Ей не было страшно или неуютно – наоборот, в этой темноте хотелось спрятаться. Она забыла себя, словно и не было предыдущей жизни: всё её существо сузилось до маленького клочка пустоты. Что из того, если за свою жизнь она так ничего и не достигла? Теперь это не имело значения.

Призрак прошёл мимо, Мари сжалась от холода, лелея внутри себя остатки тепла. Было в ней ещё это странное тупое чувство: держаться за призрачные надежды. Пройдёт время – эта борьба потеряет смысл.

– Всё бессмысленно, ― говорили призраки. ― Отпусти.

Она почти была готова это сделать.

Нет смысла держаться за обрывки чужих желаний и своих надежд. Никому не нужны её старания.

― Иди с нами. Тебя всё равно никто не ждёт.

Она никому не нужна. Разве что только этим призракам. Путь завершится здесь, на краю Преисподней, где души блуждают в темноте собственных забытых жизней. Их не тревожили горести и печали земных дел. Они потеряны так же, как и Мари.

Ладони грел огонёк, чей свет с каждым мгновением угасал, но отпустить его самой не хватало решимости. Она всегда была трусишкой. Молчала, когда кто-нибудь не платил ей за работу, хотя всё было сделано. Терпела презрение и не отвечала на оскорбления. И это она тоже хотела забыть.

― Забудешь. Только отпусти.

Пальцы были готовы разжаться, когда вдалеке, на границе Преисподней, кто-то уже спешил к ней, разгоняя тьму. Призраки с шипением отворачивались от него и торопились скрыться. Он подошёл совсем близко и протянул руку.

– Идём, дитя моё, пора вернуться к живым.

Когда Мари была совсем маленькой, мама случайно потеряла её на рыночной площади: она всего на мгновение отвернулась, а матушка уже исчезла. Мари впервые осталась одна и испугалась. Она металась среди рядов и людей, не находя знакомого лица. К ней подошёл мужчина ― невысокий, но очень опрятный. Он приятно улыбался, и от него пахло сахарной ватой.

– Ты потерялась, девочка? ― спросил он.

Мари, глотая слёзы, закивала.

– Да. Мама где-то тут.

– Я её только что видел. Вот, возьми конфетку и не плачь. Мы её сейчас найдём.

Он действительно протянул ей конфету: шоколадную в золотистой фольге. Такие отец покупал только по праздникам и давал не больше двух-трёх штучек. Тогда что-то в этом человеке напугало Мари ещё больше, чем потеря мамы. Она отвернулась, но мужчина крепко схватил за руку. Её спас сапожник, выскочивший из своего ларька. Он накинулся на мужчину, и тот быстро скрылся в толпе. Мастер обругал Мари, не стесняясь в выражениях, и объяснил, что нельзя никуда ходить с неизвестными людьми. После этого прибежала мама, ужасно напуганная. Всё закончилось хорошо, но тот случай научил Мари одному: не стоит верить всяким улыбающимся дядям.

– Нет, ― ответила она. ― Я не пойду с тобой.

– Ты хочешь остаться здесь?

– Да.

Мари не могла разглядеть его лица, но жар и животная ярость, исходившие от него, казалось, наполнили её саму.

– Ты умираешь.

– Я уже умерла. Это Преисподняя.

Незнакомец внезапно рассмеялся, но так и не сделал попыток схватить её.

– Ты так много грешила?

– Достаточно, чтобы попасть сюда.

– Не дури. Если так много грешила ― сходишь в храм, исповедуешься, да прочтёшь «Вознесение» сто раз. У такой юной девицы не может быть столь ужасных грехов, чтобы вечность провести в Преисподней. Ну же, дитя моё, дай руку. Моё время на исходе, я больше не смогу тебе помочь.

Мари огляделась. Ей показалось, что из темноты с жадностью смотрят призраки. Там было холодно и пусто. Незнакомец всё ещё протягивал ей руку.

– Кто вы? Вы… Дино?

Ещё один смешок:

– Никогда не был знаком с этим господином. Ну же, давай. Наш мир хоть и полон дерьма, но в нём всё ещё есть ради чего или кого жить. Уж я-то знаю.

Мари зажмурилась и, сделав шаг, крепко схватилась за ладонь незнакомца. Она оказалась неимоверно горячей. Ей показалось, что он облегчённо выдохнул, а затем подхватил на руки и куда-то понёс сквозь темноту.

– Вот так бы сразу, а то: «я уже умерла, этот мир мне не мил, оставьте меня – я в печали»…

Он что-то ещё говорил, но Мари уже его не слушала. На неё накатила такая неимоверная тяжесть, словно весь мир решил придавить её к земле. Темнота смыкалась, пока не скрыла всё вокруг.

― Правильно. А сколько будет, если восемь умножить на шесть?

– Сорок восемь!

– Правильно. Ладно, давай что-нибудь посложнее. Задача: тебе нужно три локтя полотна. Пять локтей стоит десять серебрушек. Сколько стоит три?

– Э-э-э, ― Эльза что-то пробормотала себе под нос и медленно ответила: ― Шесть?

– А почему так неуверенно?

– Ну…

– Правильно, дорогая, шесть. Ты очень хорошо считаешь.

Мари узнала надтреснутый голос мистера Ротгера.

– А вот тебе задачка на подумать: у храмовника Арлака было два десятка свечей на продажу…

Мари открыла глаза. Дверь в гостиную была приоткрыта, и узкая полоска жёлтого электрического света разделила комнату пополам. Она с трудом перевернулась на бок. Всё тело казалось очень тяжёлым, одеревеневшим, болели суставы, а вся простыня пропиталась потом и теперь имела кисловатый запах. Хотелось пить. На столике рядом с кроватью стоял наполненный стакан. Мари попробовала протянуть руку, но только опрокинула на себя воду и расплакалась от бессилия. Когда успокоилась, всё же отодвинула промокшую подушку и уткнулась носом в простыни.

Что с ней случилось? Может быть, она умерла? Нет, живая: сердце стучит, а на щеках холодеют невысохшие слёзы.

Проморгавшись, Мари огляделась и с ужасом узнала комнату. Но как же? Она точно помнила, что после похорон они с Эльзой вернулись к себе и потом… Что было потом, Мари не помнила: краткие проблески воспоминаний давали слишком мало понимания.

Он пришёл и забрал её? Почему? Зачем?

В гостиной произошло какое-то движение, и дверь приоткрылась. Мари прикрыла слезящиеся глаза. Высокий, но явно мужской голос весело резюмировал:

– Как я и ожидал, моя пациентка уже проснулась. Извините, мисс, я включу свет. Мне потребуется вас осмотреть. Закройте глаза. Меня зовут Оспин Флетч.

Даже под закрытыми веками яркий свет больно резанул по глазам. Опять потекли слёзы. Тёплые руки коснулись висков.

– Ничего, ничего. Сейчас всё пройдёт.

Осмотр занял у врача всего несколько минут. Он прислушался к её дыханию, заглянул в рот.

– Вот и славно. Хотите пить?

– Да, ― хрипло прошептала Мари.

– Ничего. Голос со временем восстановится. Вот, пейте маленькими глоточками. Вам станет лучше.

Как прекрасно пить воду, если она не испаряется, едва попадая на язык! Мари с облегчением опустилась на подушку: казалось, эти несколько глотков отняли последние силы. Она всё же подняла глаза. Перед ней стоял молодой человек: худой, бледный, в смешных больших очках. Он выглядел очень радостным. На его щеках расцвёл румянец, а во взгляде читалось торжество победы.

– Что со мной?

– Вы живы! ― Это прозвучало как какое-то невообразимое открытие. ― Порой я думал, что вы не справитесь, но теперь просто нужен отдых, хорошее калорийное питание и сон. Сон ― самое главное. Сейчас вы поедите, а я расскажу, что вам можно делать, а что нельзя категорически.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась личико Эльзы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.