Марианна Крамм
Твоя Мари. Дневник. Часть 1

Автор не пропагандирует, не старается сделать БДСМ популярным, не предлагает пробовать на себе.

Год. Что такое год, если разобраться? Не так уж и много. Но какой вечностью оказался этот год без нее… Думаю, что не только я это чувствую, но и Олег. И, может, он даже острее. Мы стали редко видеться, даже не знаю, почему. Возможно, он не хотел напоминаний, не хотел смотреть на меня и помнить, что было между нами. Я не могу его винить.

А я, перебирая верхнюю полку в стенном шкафу, нашел две тетради, исписанных неровным почерком Мари. Честно скажу – стянул их у нее в квартире, когда был там незадолго до того, как она окончательно переселилась к Олегу. Но открыть руки так и не дошли, и вот теперь, разбирая хлам перед ремонтом, я нашел эти тетради и понял, что они хоть на какое-то время вернут мне мою Мари.

Первую тетрадь я открывал с каким-то трепетом, даже, скорее, со страхом – словно лез в душу человеку, который никогда не хотел меня туда впускать. В общем-то, оно так и было. Мари всегда была очень закрытой, малоэмоциональной (и всегда обвиняла в таком же поведении Олега, вот что меня удивляло), она мало говорила о чувствах – да почти совсем не говорила, чего уж… Она переживала все в себе, внутри, и я думаю, что во многом именно это предопределило появление ее болезни. Невысказанные эмоции, обиды, боль – все это трансформировалось позже в рак, который забрал ее у меня навсегда.

Я, наверное, не имею права на это «у меня», потому что Мари давно не принадлежала мне, но я ощущал ее всегда только своей. С семнадцати лет я знал и любил эту женщину, так как же я мог не считать ее своей?

Скажу честно – мне было тяжело и страшно прикасаться к страницам, исписанным ее неровным почерком, который я разбирал без труда – привык еще в юности списывать у нее конспекты. Проблема заключалась не в почерке, конечно…

«Олег как-то сказал мне, что я думаю обо всех, кроме себя. Это неправда. О себе я думаю в первую очередь, и все, что я делаю, это всегда в первую очередь для себя. Наверное, от этого все проблемы – я не умею отдавать. Не умела – до встречи с ним. Именно Олег показал мне, насколько кайфово бывает, когда сама отдаешь что-то другому и видишь, как он принимает это. Мне всегда хотелось, чтобы Олег получал от меня в экшене все, что я в состоянии дать. Я это как-то моментально поняла, с первого раза. Я хотела, чтобы ему было хорошо – даже когда упиралась и пыталась его переиграть. Но я просто видела, как ему нравится преодолевать это, как он входит в раж, как им овладевает азарт и желание доказать мне, что я не круче, потому что по определению не могу быть круче, чем он. Да и зачем…

В таких баталиях с Денисом я всегда одерживала верх, всегда выигрывала – даже если потом валялась в крови. Но Дэн вынужден был признавать свой проигрыш, и от этого мне становилось почему-то легче. Да, я его здорово изуродовала, конечно…

Но мы сперва были слишком молодые для некоторых вещей, потом искали свое в Теме, потом стали слишком взрослыми, чтобы что-то менять. А Олегу я досталась уже готовой – знающей свои возможности, свой порог, свои предпочтения. Но я думаю, что Олег, как раз, справился бы со мной и в самом начале. Он не искал подходов ко мне – он их видел сразу. Он делал то, чего хотел сам, внушая мне этим уверенность, что и я хочу именно этого. Удивительное дело – я ни разу не отказала ему в какой-то практике, хотя запросто говорила «нет» Денису. Я не доверяла практик с иглами врачу – и запросто шла на это с Олегом. Именно Олег показал мне, что такое тлеющая плеть в его руке, именно он научил меня еще многим вещам, которые хотел бы, но не мог практиковать со мной Денис.

И именно с Олегом я вдруг почувствовала тягу к подчинению – пусть не в том смысле, как это обычно вкладывается в Д/с. Я считала это абсолютно нормальным, вот в чем парадокс. Олег об этом не говорил, не настаивал, скорее – был против, его тоже увлекал только ничем не замутненный садизм. Может, потому все так и было…»

Ну, вот как-то так. Олегу Мари давала все, о чем он даже не просил, мне же доставалось только то, что она сама решила мне дать. Я не мог внушить ей уважение как Верхний, я понял это только спустя годы. Что бы я ни говорил и как бы ни декларировал свое «главенство» в нашей Теме – Мари это не воспринимала. Олегу оказалось достаточно одного разговора, чтобы она мгновенно и навсегда признала за ним право решать все, что касалось ее.

Она растворилась в нем, ее мир сузился только до пространства, вмещавшего Олега – и ничего больше. Только Олег, его интересы, его желания, его привычки. У меня было так же – моя жизнь крутилась вокруг Мари, но только, в отличие от Олега, ей это было не нужно и не важно.

Иногда в разговорах с Севером всплывает тема Мари. В этом нет ничего удивительного – Север достаточно близкий мой приятель, мы много времени провели вместе, особых тайн давно нет, кроме, может, одной. Даже ему я никогда не рассказывал про тот подвал, потому что понимал – даже для отбитого дээсника это будет «выше крыши». Я начал осознавать это только по прошествии времени, хотя прежде, по свежему, так сказать, не видел никакой проблемы в том, что сделал. Правда, я упускал одну маленькую деталь. Мари в то время уже не была моей нижней, а значит, я не имел никакого права на то, что сделал. Так что даже Северу я об этом не рассказывал.

Но о Мари мы говорили довольно часто, как-то так получалось, что любой разговор о Теме сворачивал к Мари.

– Надо же, как она тебя зацепила, – качал головой Север. – Прости, конечно, но ведь ее нет уже довольно давно, а ты все не можешь избавиться.

– Ты не поймешь, – я не злился, возможно, будь на его месте, тоже бы не понимал этой маниакальной привязанности. – Она была моей первой нижней, с ней я в принципе стал тем, кто я сейчас. Да, учился у Олега – но состоялся как Верхний с Мари, это она меня сделала таким.

– Да уж… голову она тебе крепко повредила, тут не поспоришь.

– Ты, Славка, не сравнивай. Мы с тобой по-разному на Тему смотрим. Для тебя нижняя – всего лишь удобная тушка. А я не могу без эмоций, я это понял в Америке, когда пытался там Тему какую-то мутить. Нет, если мне женщина безразлична – то и пороть ее мне не интересно, и даже Д/с никакой не заходит. Знаешь, это сразу как игра – вроде как вы договорились, что один командует, другой подчиняется, но едва время сессии истекло, все – встали и разошлись, ничего не связывает.

Север закурил, сделал глоток виски – мы выпивали у меня в квартире вечером в пятницу – и пробормотал:

– Ну, и чем это плохо? Глядя на тебя сейчас, уверен, что это наименее травматичный вариант для обоих. Встретились, откатали обговоренное – разбежались, никому не больно, не душно, не тяжело. А привязанность эта все только портит. Сразу начинается скулеж и претензии.

– Ну, не знаю… Мне никогда не мешала привязанность к Мари. Наоборот – мне нравилось чувствовать, что и вне сессии у нас что-то есть.

– А мне нравится, когда Ирка сваливает к себе, – усмехнулся Север. – Я запрещаю ей звонить, писать – и живу спокойно. Семья, жена, дочь – и никакой Ирки до тех пор, пока мне снова не захочется. Тем и хорошо.

– А ей как? Не спрашивал? Может, она потому и подстрекает тебя постоянно на все эти групповухи, чтобы вызвать ревность? Ей не хватает твоего внимания вне Темы – не думал?

– Ты говоришь как Олег, чувствуется школа, – Север откинулся в кресле и поставил бокал на стол. – Он ведь тоже всех за это осуждает.

– Да брось ты, Олег – и осуждает? Нет. Он просто иначе на вещи смотрит. И, между прочим, он таким стал с Мари. Раньше-то у него гарем был, три девки, плюс постоянная нижняя в лайф-стайле. Это потом у него что-то в голове щелкнуло, он от Д/с вообще практически отказался, переключился на садизм. Вот тут они с Мари и спелись, ей же тоже не вкатывало. А он и не требовал, – я закурил, чувствуя, как дым заполняет легкие. – Но ты знаешь, я иногда думаю, что Олег прав. Это, черт его дери, иной раз очень бесит, но он прав – нельзя видеть в нижней только тело, это притупляет кайф.

– Я тебе так скажу. Каждому свое. У Олега течет крыша по другому поводу – он со своими самурайскими принципами тоже много чудит, согласись? Ему нужен весь этот антураж – он господин, рядом гейша, кимоно, поклоны и все вот это. Ну, скажи, что это не так?

– Так. Но это его жизнь, и он в Тему принес ровно то, что ему близко. Не понимаю только, зачем ты Олега сюда приплетаешь.

– Потому что ты начинаешь напоминать его, – Север перекинул ногу за ногу и вздохнул: – Может быть, дело-то не в принципах, а в том, какая нижняя у тебя. Я вот в последнее время стал за собой замечать, что при Мари хотелось себя как-то иначе вести. Да ладно, что ты ржешь? – но я не мог удержаться от смеха – это заметил тогда не только сам Север, но и мы с Олегом. – Ну, правда… Помнишь, на дачу приезжали впятером, когда Олег лежал в больнице? Ты еще тогда Лерку доминячил во весь рост?

– Ну…

– Я же тогда за вами с Мари весь вечер наблюдал, все ждал, чем закончится. Помню, как ты ей вишню в ротик складывал – ох, и лицо у тебя было… Мне казалось, ты ее прямо во дворе завалишь, на мешке, даже не посмотришь, что я сижу рядом.

– Нет, Славка, этого бы не было. Я ей тогда обещал, что не притронусь, хотя очень хотел, чего там… – я махнул рукой. – Но с ней всегда так было – вот она рядом, и мозги отключаются. Я же тогда почему с Леркой так… из-за Мари. Она меня вздернула, но я понимал, что разрядиться с ней не получится, ну, не мог я в очередной раз проотвечаться… Вот Лерка и попала под горячую руку. Да, зажестил, конечно, чего уж… Но это было лучше, чем снова дать Мари повод меня подкалывать.

– Тебе так важно было ее мнение, Дэн? Ну, ты ведь Верхний, разве тебя должно волновать, что думает о тебе чужая нижняя?

– Да мне вообще до звезды мнение любой нижней. Но это была Мари, и это другое.

– Надоело, Дэн, – Север поднялся и пошел к выходу. – «Мари, Мари, Мари» – ты точно башкой двинулся. Мари больше нет. Все, точка. Финиш. Найди новую нижнюю – или Лерку верни, и забудь уже о Мари. Так всем будет лучше.

Он ушел, а я еще долго сидел в темной комнате, потягивая виски и включив телевизор, в который была воткнута флэшка со снимками Мари. Наверное, Север прав – я болен, мне надо лечиться. Невозможно остаток жизни страдать по умершей женщине, пусть даже любил ее. Надо что-то менять, но как? Как?!

«Есть один сон, который я вижу периодически. Питер, ранняя весна – или поздняя осень, еще (или уже) лежит снег, кругом серо, грязно и влажно. Мы с Лялькой ищем кафе и никак не можем найти. Я четко помню, что оно было здесь, в этом дворе-колодце, и даже сейчас там есть что-то, но, попав внутрь, мы понимаем – нет, это не то место. Выходим, бредем дальше сквозь моросящий не то снег, не то дождь, поднимаемся почему-то на третий этаж старого дома на Невском – там тоже было кафе, где мы любили сидеть, но и его нет. Как нет кафе по дороге к Лавре – там теперь тоже французское заведение, но совершенно другое. И в таких бесплодных поисках мы проводим весь день до вечера. Я просыпаюсь всякий раз с острым ощущением потери – как будто не нашла что-то очень важное, что-то, без чего не могу жить дальше. Этот сон повторяется каждый раз до мелочей, я слышу звуки троллейбусов, идущих по Невскому, я вижу мокрые тротуары и большие лужи, в которых тонут наши угги, я чувствую запах Лялькиных духов – она в то время пользовалась «Шансом» от Шанель. И потом все это преследует меня еще какое-то время».

Мари всегда возвращалась из Питера какая-то притихшая и слегка грустная. Олег хмурился, глядя на ее состояние, мне кажется, он ревновал ее и к Ляльке, и к городу, в котором Мари преображалась. Я знаю, что однажды он даже предложил ей переехать – мол, давай уедем туда, раз тебе там хорошо. Мари отказалась:

– Мне там хорошо именно наездами. Вряд ли это ощущение сохранится, если жить там постоянно. Да и чем ты будешь заниматься там?

– Тем же, чем и здесь, машины есть везде, запчасти нужны всем.

– Нет, Олег… я очень тебе благодарна за предложение, но давай оставим все, как есть.

Я, признаться, выдохнул тогда с облегчением – боялся, что она согласится, и они уедут, а я останусь тут один. И, конечно, втайне злорадствовал – она отказала Олегу точно так же, как отказывала мне, это делало нас равными хотя бы в этом. Она была с ним – но вела себя как со мной.

Почему-то стал часто всплывать в памяти тот самый последний экшн на даче, когда компания собралась «на Лерку». В глазах стоит длинная юбка Мари – в красных и белых цветах, кажется, я не видел больше ничего, кроме этого яркого пятна, мелькавшего среди деревьев на участке. У меня тогда здорово оторвало башню, я поставил себе цель достать Мари, и для этого сделал все – от откровенно жестокого экшена до музыки, которая должна была постоянно напоминать Мари о нас. Сейчас мне противно вспоминать, ведь уже тогда с Мари все было не в порядке, и, знай я об этом, ни за что не вел бы себя так.

Но в тот вечер… Я опускал плеть на спину Лерки, а представлял Мари – то, как она скользила бы узкой тонкой спиной за хвостами плети, как чуть выгибалась бы, приникая телом к кресту, как откидывала бы назад голову в промежутке между ударами. И – не издавала бы ни звука, чем заводила бы меня еще сильнее. Мне никогда не нравилось податливое тело под девайсами, я понял это, только потеряв Мари. Всегда думал, что высший кайф – когда нижняя подчиняется любому твоему движению, но нет – именно сопротивление и дает то самое острое наслаждение. Мари сопротивлялась – и я кайфовал от экшена, а податливость Леры только будила желание забить ее насмерть, которое мне все труднее было контролировать.

Мое настроение передалось Олегу – он всегда чувствовал, если у меня что-то в экшене пошло не так, и я почти физически ощущал его раздражение и желание как можно скорее все тут закончить и уйти к себе. Но я не мог ему этого позволить – он окажется один на один с Мари, она даст ему все, чего сейчас не получу я, как бы ни старался.

В какой-то момент мне стало дурно от адреналина, бушевавшего в крови, я повесил плети на плечо и вышел из дома – выскочил, чувствуя, как меня раздирает. Надо было срочно окунуться в воду, чтобы немного снизить градус. Бочка стояла у теплицы, я пошел туда и увидел, что на крыльце бани сидит Мари с сигаретой в пальцах. Вместо юбки на ней были сейчас широкие голубые джинсы и белая блузка с пышными рукавами из кружева, плечи и ключицы открыты. Я судорожно сглотнул слюну и помотал головой, отгоняя мысли. В доме шел экшн, надо было сбросить напряжение и вернуться.

Я остановился у бочки, взялся за края руками и окунулся по пояс прямо в рубахе. Стало полегче, в голове прояснилось, и я перевел взгляд на Мари – та смотрела на меня с ужасом, и это почему-то было обидно.

– Ты чего здесь?

– Курю… а то дискотека твоя заколебала.

– Узнала, значит… Никто, Мари, не в ответе за эту любовь, да? – я поднял упавшие в траву «кошки», снова забросил на плечо.

– Я тебя прошу – иди отсюда, а? И музыку потише сделайте, соседи вызовут полицию – оно надо?

– Так зайди в дом и выключи, – в этом предложении тоже был умысел, я хотел, чтобы она вошла и увидела, что и как происходит с Лерой. И что Олег тоже там, хоть и не участвует.

Мари дернула плечом, но я продолжил давить:

– А там хорошо, Мари… давно мне так хорошо не было… Но было бы, конечно, лучше, если бы там была ты.

Тут Мари предсказуемо сорвалась в крик:

– Хватит! – вскочила с крыльца так быстро, что я отшатнулся, давая ей дорогу:

– Сдурела? – но она, не оглянувшись, почти бегом направилась к дому.

Я пошел следом, гадая, что она сейчас сделает – уйдет сразу наверх или скажет Олегу, что я опять ее достаю. А я был бы, кстати, не против отхватить пару плетей, чтобы сбросить то напряжение, что возникло в теле, потому что от Леры я никакой разрядки уже не получу.

Я вошел на веранду в тот момент, когда Олег, бросивший, видимо, экшн на Макса, обнимал Мари обеими руками, а неподалеку ехидно улыбалась Оксанка. Вот ей, кстати, я бы и сам с удовольствием врезал за то, как она постоянно пыталась зацепить Мари.

Я ехидно прокомментировал боязнь чужих экшенов, возникшую у Мари, и Олег, сведя брови, недовольно сказал:

– Иди, дорабатывай. Сколько раз говорил – не кидай нижнюю на чужих людей.

– Мою никто не угонит, чего переживать? – хмыкнул я, прекрасно понимая, что Олег имел в виду совсем не это. Он действительно всегда говорил, что нельзя оставлять нижнюю с чужими Верхними в экшене и выходить из помещения – это разрушает чувство защищенности и подрывает психологическое состояние нижней. Ну, Мари бы я не бросил никогда, а на Леру мне было, в общем-то, поровну.

Докатать экшн так, как я бы хотел, Олег не дал – видел, что я вхожу в раж и вот-вот начну терять контроль над собой и над девайсами в своих руках. Пришлось подчиниться и ударные убрать в шкаф, чтобы сгоряча Олег не оторвал мне голову. Но напоследок я все-таки умудрился прикоснуться к Мари, вдохнуть ее духи, почувствовать ее тело в своих руках – просто схватил и потащил танцевать, прижимая спиной к себе. Но, когда я нагнул ее вперед, запустив руку в волосы, сзади меня так ожгло по спине, что я взвился от боли и выпустил Мари – Олег вытянул меня крест-накрест моей же «кошкой», с плеча, изо всех сил. Ну, это было не совсем то, чего я бы хотел, зато мгновенно встала на место голова.

И именно эта голова потом весь вечер не давала мне покоя, напоминая о том, чем сейчас занят Олег наверху. Я знал, что в состоянии агрессивного возбуждения, которое я ему обеспечил своей выходкой, он с трудом будет сдерживаться, и Мари придется несладко. Хотя… когда Мари на такое жаловалась? Я слышал, как она кричит там, наверху, и с трудом давил в себе желание пойти под дверь, как делал это раньше. Глушил водку, совершенно не хмелея, надеялся, что она поможет мне прогнать из головы картинки того, как сейчас Олег опускает на обнаженную спину Мари что-то тяжелое, как ее бледная кожа покрывается красными полосами, как они вздуваются, а он, отбросив девайс, кладет на них руку – или прикасается губами. Это было невыносимо, а водка не помогала…

Они спустились вниз уже ночью, когда мы все здорово напились, а Лерка вырубилась на диване в комнате. Макс внезапно воспылал к Оксане, они целовались прямо при всех, и мы с Севером только удивлялись, как это наш Историк вдруг поплыл. Хмурый Сильвер о чем-то трепался с очень уже пьяным Муком, тот, похоже, как и я, мало что соображал. Но его-то появление на веранде Мари не привело в боевую готовность, а вот меня…

Я видел ее затуманенные после экшена глаза, чуть подрагивающие пальцы – и злился, что это не я, не я с ней… И Олег еще со своими замашками старшего брата… Заботливый – сперва забрал у меня единственную женщину, которая мне была нужна, а теперь разговаривает приказным тоном. Но затевать ссору было чревато – после очередного замечания моя голова оказалась прижата к столу огромной ладонью Олега, и я понял, что пора заканчивать и вообще идти спать.

Лерка даже не проснулась, когда более трезвый, чем я, Сильвер перетаскивал ее с дивана на кровать в комнате. Я лег рядом, положил машинально руку ей на спину и тут же отдернул, словно обжегся – это была чужая спина, не та, которую я бы сейчас хотел видеть. Дотянулся до телефона, открыл галерею – Мари. Ее снимки меня успокаивали, я смотрел на них и вспоминал, когда и как сделал их. И даже сейчас, сильно пьяный и не очень вменяемый после экшена, я хотел только одного – чтобы рядом лежала Мари.

«Когда, в какой момент он начал превращаться в то, что представляет собой сейчас? И почему мне так больно думать об этом – словно я виновата? Хотя… скорее всего, так и есть. Я виновата, потому что никогда не давала ему то, чего он хотел. Возможно, уступи я в чем-то, и все пошло бы совершенно иначе. Как? Ну, теперь уже не узнаешь. Нет, я не жалею о том, что было – да и какой смысл? Все устроено так, как должно, и изменить ничего нельзя. Даже моя болезнь это то, что должно было со мной произойти. Я не воспринимаю это как наказание, кару, нет. Я научилась с этим жить. Жить почти так, как до диагноза. Возможно, именно это и позволяет мне все еще оставаться по эту сторону. Даже доктор мой говорит – такое впечатление, что ты живешь вопреки. Как будто доказываешь кому-то, что сможешь. Наверное, он прав. Доказываю. Себе. Если бы я позволила себе только раз усомниться, расслабиться, пожалеть себя – и все, мне кажется, это был бы конец. Нельзя себя жалеть, надо жить так, словно ничего не случилось.

Дэн не умеет этого – потому и мучается. А прими он все случившееся как должное, и было бы иначе. Ну, сам ведь все это затеял, сам – никто не помогал. Не приведи он Олега – и никто не знает, куда бы мы зашли. Хотя… Мне иногда кажется, что Олег появился бы сам, независимо от желания Дэна, и все сложилось бы точно так, как есть сейчас. Он все равно бы меня забрал – и я ушла бы. Ушла бы – потому что даже в первый раз почувствовала, что он тот, кто мне нужен. Тот, кто даст мне все и взамен мало что попросит. Наверное, это эгоистично – так думать. Но я с ним изменилась, я научилась отдавать, пусть и немного совсем, но – уж сколько могу. И делаю я это как раз потому, что Олег не требовал взамен ничего, так и сказал накануне нашего первого экшена в новом качестве – мол, мне важно, чтобы ты почувствовала то, чего хочешь, чтобы ты поняла, что тебе от меня нужно и донесла это до меня, а я уж разберусь. И вот это его стремление дать мне подстегнуло и меня на обратное действие. На желание возвращать ему хоть часть отданного. Если бы Денис это понял, он бы меня не потерял».

Я бы ее потерял… все равно потерял бы, Мари права в том, что Олег возник бы и без моего участия и непременно забрал бы ее – потому что она сама бы этого захотела. Возможно, интуитивно я это понял тогда, после первого совместного экшена, а потому позже подстраховал свое эго, сделав вид, что отдал ее сам. Вроде как не настолько больно – сам же решил, не меня кинули. Но кому я вру? Сейчас-то что уж рисоваться… Я очень рассчитывал, что Мари не во вкусе Олега, я ведь знал, каких женщин он предпочитает, и это было вообще на разных полюсах, ничего общего с Мари, и вдруг…

Получилось, что пока я пытался демонстрировать Мари, как я крут, Олег за моей спиной показал ей, насколько крута она. Разумеется, это не шло ни в какое сравнение с тем, как вел себя с ней я, и в этом заключалась моя огромная ошибка. Из уроков, данных мне в свое время Олегом, я не вынес главного – нельзя считать мазохистку обычной нижней, нельзя вести себя с ней так, как это делается в Д/с иди Б/д. У мазохистов нет потребности в моральных страданиях, им нет нужды заглядывать в глаза Верхнему снизу, валяться в ногах и позволять уничтожать себя. Им нужна боль, а таким, как Мари – «черным» – и вовсе исключительно боль без всяких намеков на что-то другое. Я не услышал или не захотел услышать этого, а Олег пользовался своими знаниями совершенно иначе.

И все эти проклятые фотографии, черт бы побрал мой талант и ее притягательность, которую так хорошо ловила камера… Те две фотографии, где не все лицо даже, а лишь его часть, не прикрытая коленом или плечом – этот взгляд исподлобья, эти глаза, в которые хотелось смотреть. Там даже не имела значения ее нагота – ее и не замечаешь в первый момент, потому что сразу видишь взгляд и уже не можешь оторваться. Если это так действовало на меня – то с чего я решил, будто Олег проигнорирует? Ну, вот он и запал…

А я, идиот, так гордился тем, что у меня такая нижняя, что даже не заметил, как создал почву для начала их отношений. Ну, ведь не зря Олег, больше пятнадцати лет не приезжавший в наш город, вдруг явился «родной землицы понюхать». Конечно, причиной был его интерес к Мари – уж слишком, видимо, красочно я ее расписывал. Да, умение держать язык за зубами еще никому не вредило…

Но когда, в какой момент я сделал первый шаг к тому, чтобы потерять Мари? Ведь она ушла не на ровном месте, не потому, что ей сразу понравилось катать с Олегом, нет. В первый раз – точно не понравилось, не могло, я ведь знал ее. Ее уход был целым комплексом обстоятельств, и в какой-то же момент я положил этому начало? Мари была привязана ко мне, я это чувствовал, хотя никогда не был на сто процентов уверен в том, что она не преодолеет в случае чего эту привязанность.

Я же… Я раньше не думал о том, что тоже настолько зависим от нее, от ее тела, от ее выносливости в Теме, от того, что она мне давала. Мне, кстати, всегда казалась недостаточной «обратка» от нее в экшене и только сравнив потом с несколькими попавшими мне под руку нижними, я осознал, что большинство из них просто имитируют, стараются уловить мое настроение и подстроиться под него. И в этом смысле честнее было то, что делала в экшене Мари – она не играла. Когда я это понял, мне стало еще хуже – каждую потенциальную нижнюю я буквально сразу подозревал в том, что они фальшивят. Я умел отличить крик боли от крика удовольствия, и тут обмануть меня было довольно сложно. Попытки сделать это раздражали, а предпринимали их все – о Мари в нашей в общем-то небольшой тусовке говорили много, почти все знали, на что она способна в экшене (ну, сам дурак, конечно, слишком много об этом разговаривал), а потому каждая нижняя, становясь или ложась под мой девайс, подсознательно старалась переиграть ее.

Мари плакала в экшене за все годы один раз. Да, вот так – только единожды мне удалось довести ее до слез и потом словить дополнительный кайф, держа ее голову за подбородок и губами собирая слезинки с ее щек. Даже сейчас при воспоминании об этом у меня все горит внутри, а тогда…

Я чувствовал себя совершенно опустошенным, настолько меня захлестнули эмоции. Мари лежала рядом, я так и не снял с нее обвязку, и она не могла пошевелиться, а я был так благодарен ей за то, что испытал минуту назад. Но, разумеется, она испортила все одной только фразой, произнесенной равнодушным тоном:

– Отдышитесь, Мастер, а то заплачете… – и я озверел в секунду.

Схватив подвернувшийся под руку короткий жесткий бич из натуральной бычьей кожи, я полосовал ее прямо в обвязке до тех пор, пока не почувствовал, что у меня ноет локоть и запястье. Откинув девайс на пол, я перевел взгляд на лицо Мари – оно было залито кровью, хлеставшей из губ. И было непонятно – то ли она сама так прикусила их, то ли я промахнулся и попал метелкой бича по лицу…

Вот тут я отрезвел и испугался – мог запросто выбить ей глаз, оставить рубец на лице… Трясущимися руками я начал распутывать джутовые веревки, и Мари непроизвольно охала – к освобожденным участкам тела приливала кровь, а места, по которым прилетало бичом, начинали болеть еще сильнее. В конечном итоге Мари просто потеряла сознание от боли, и меня охватила настоящая паника. Руки ходили ходуном, я не мог открыть ампулу с нашатырем, не мог нормально вытрясти его на тампон, боялся прикоснуться к Мари. В обморок она падала не впервые, но не в таких обстоятельствах.

Я осторожно переместил ее голову себе на колени, подсунул одну руку под затылок, а другой поднес к носу тампон:

– Маша… Маша, дыши… дыши, моя зайка…

Она сделала судорожный вдох, закашлялась, отпихнула мою руку и застонала:

– Отпусти… больно…

Конечно, ей было больно – следы от веревок на теле чередовались кое-где с кровавыми просечками и просто вспухшими от ударов участками кожи. Я вспомнил, как Олег накрывал меня после порки мокрой простыней, и мне становилось легче. Мари обычно такие вещи не приветствовала, но сегодня я уже не собирался к ней прислушиваться, чтобы не натворить еще чего поинтереснее.

Вернувшись из ванной, я без разговоров завернул Мари в простыню, лег рядом и прижал к себе, целуя куда-то за ухо:

– Прости меня… я идиот…

Она ничего не сказала, только дернула головой, давая понять, чтобы заткнулся. Я умолк, но руки не убрал, так и обнимал ее до тех пор, пока не почувствовал, как ее дыхание стало ровным, спокойным – Мари уснула.

Во многом вот такие моменты, возникавшие в экшенах все чаще, стали причиной того, что я предложил Олегу откатать совместный экшн. Я в том числе хотел показать Мари, что я не такой уж отмороженный, что бывают люди, которые так работают, не впадая в раж, потому что Олег именно таким и был. Ему не нужен был визуал, чтобы начать махать девайсом со всей дури, его не вздергивали какие-то слова – он изначально был нацелен в экшене на жесть, всегда предупреждая об этом своих нижних.

Мари считала, что так не бывает, что любой Верхний должен уметь себя контролировать, а я просто истерик, которому слово «самоконтроль» вообще пустой звук. Ну, ей предстояло убедиться в том, что она ошибается.

Я уже говорил, что мне хотелось дать ей возможность сравнить – и вот тут я просчитался. Все пошло не так с самого начала, с того момента, как Мари взбрыкнула и согласилась на экшн только после разговора с Олегом.

Да и он, если честно, не оправдал тогда моих ожиданий. Я ждал поддержки, дружеского плеча, советов от учителя – а он настолько погрузился в Мари, что весь экшн принадлежал им двоим, а я оказался на подхвате. Но я понимал и то, что только Олег с его опытом в Теме может хоть чем-то помочь мне, хоть как-то объяснить, что и как я должен делать, чтобы не потерять Мари.

Когда я понял, что Олег влюбился, мне сперва стало смешно – ну, куда это, влюбиться в Мари? Ты еще в кусок рельса влюбись, отдача будет та же. Я искренне считал, что, кроме меня, любить ее по-настоящему не сможет никто. Детский сад, конечно, но…

Я на самом деле так думал. У Мари был отвратительный характер, острый язык и какая-то нарочитая внутренняя свобода, которой она страшно дорожила. Она не позволяла посягать на ее личное пространство, личное время – именно потому у меня никогда не было ключа от ее квартиры, я никогда не ночевал там с ней – она предпочитала приходить ко мне и потом уходить или не уходить, если я этого не разрешал.

Так вот Олега она впустила в свою жизнь сразу, безоговорочно, и это злило меня сильнее остального. Я, значит, ей мешал – а ради него она легко поступалась таким драгоценным для нее собственным пространством.

И, похоже, тот экшн за моей спиной дал обоим ответы на многие вопросы, потому что я с удивлением заметил, что они понимают друг друга совершенно без слов. Во втором парнике Мари уже так не упиралась, а Олег не давил ее, зато появилось много других вещей, о которых предварительно не договаривались.

Я с удивлением смотрел, как, отбросив флоггеры после разогрева, Олег обхватывает руками ее грудь и долго бродит по ней губами, и все ждал, что Мари рявкнет из-под кляпа или просто всадит ему каблук туфли в босую ногу, как сделала бы со мной, но нет. Нет, черт их возьми! Он лапал ее – а она молчала, только глазами улыбалась из-под челки. Вот сучка, подумал я тогда и во второй серии усилил удары, стараясь дать ей понять, что недоволен ее поведением – все-таки ее Верхним был я.

Но Мари не отреагировала, она вообще, мне кажется, ничего не видела вокруг, кроме Олега, потому что смотрела ему четко в лицо, в глаза в прорезях кожаной маски – в то время он еще комплексовал из-за шрама и всегда работал экшены в кожаном подобии балаклавы.

Когда мы закончили, и я уложил Мари на кровать за балдахином и сам лег к ней, Олег даже не потрудился выйти из комнаты, сел в кресло и потягивал пиво, а я ведь настроился получить от Мари компенсацию в виде минета и не только. Но при Олеге я не мог сделать этого, а Мари и не настаивала. Только потом до меня дошло, что они и об этом договорились. Она уже тогда думала, как бы свалить, так что, возможно, я просто опередил события.

Но сейчас я думаю, что отпустил бы ее добровольно, если бы мог заглянуть в завтрашний день и увидеть, как все закончится.

«…– Ударь меня.

– Ты на самом деле этого хочешь?

– Представь – хочу. И хочу, чтобы это непременно был ты.

– Почему я? – черные глаза прищуриваются, губы кривятся в усмешке. Он смотрит испытующе, хотя уже давно это знает, давно хочет этого сам. Но ждал именно вот этих слов.

– Потому что… потому что я хочу подчиниться тебе. Хочу почувствовать твою власть надо мной, твою силу… Ну, сделай – я же прошу тебя сама… – и удар обжигает кожу, тело выгибается вслед за полетом ременной плети, и из-за стиснутых зубов вырывается: – Да… сделай это еще раз…

Почему я помню этот диалог спустя годы? Только ли потому, что с этого началось мое путешествие в Тему? Ну, пусть не совсем с этого – сперва Дэн, как хитрый лис, приучил меня к наручникам и кляпу, а уж потом, опять как бы невзначай, выронил из шкафа стек и «кошку» на восемнадцать хвостов.

Но вот тот день, когда я впервые взяла в руки эту самую «кошку» и почувствовала, как хочу, чтобы он бил меня ей и заставлял терпеть эту боль, наверное, потому и отпечатался в памяти – мы делали это впервые. Я с удивлением открыла в себе эту потребность – сперва быть зафиксированной, а затем и запоротой. Я не спрашивала, откуда Денис все это взял и где научился так владеть этими инструментами, потому что обещала ему не делать этого в первый раз, когда он показал мне кляп и наручники. Он удивил меня тем, что умел…

Мне кажется, именно тогда я приняла для себя решение остаться с ним, хотя раньше даже в мыслях этого не держала. Так, встречались иной раз без обязательств, и никто, даже сам Денис, не мог представить, что я отказываюсь от отношений, потому что боюсь красивых парней.

Да, вот так – я никогда не любила записных красавчиков, каковым являлся Денис, мне казалось, что отношения с ними – сплошной кошмар и душевная боль, а страдать я не хотела. Так что наручники, кляп и плеть решили все в его пользу, он даже представить себе этого не мог.

Меня никто не мог назвать неуверенной, наоборот – не будучи внешне красивой, я была уверена в своей привлекательности так, как не каждая красавица умеет. Так меня воспитала мама – ты не красивая, но особенная, не такая, как другие. Я так и вела себя. Я была – не скрою – умная, начитанная, всегда умела поддержать разговор, имея подвешенный язык и довольно высокий уровень интеллекта. Но связываться с красивым парнем всегда считала наивысшей глупостью.

И тут – Дэн. Я увидела его сразу, едва он вошел в длинный узкий кабинет медицинской академии, куда я ходила на подготовительные курсы. Моя одноклассница Сашка, кукольно-красивая, но совершенно пустая кудрявая блондинка, сразу «сделала стойку» – вот она-то считала себя королевой и рядом с собой видела только такого, как, например, Денис – высокого, широкоплечего, черноглазого и черноволосого.

Он как-то сразу пошел к нашему столу – сидели мы по четверо, было одно место как раз рядом с Сашкой – и спросил, можно ли ему присесть. Сашка зажеманничала, сунула в рот кончик ручки, кокетливо застреляла глазками и подвинулась, давая ему больше места.

Я сидела у стены, через человека – уже не помню, кто это был, но наверняка кто-то из наших одноклассников, нас в том году поступало семь человек, и в этой группе мы учились вчетвером. Денис все занятие, все три часа просидел в пол-оборота, так, чтобы видеть меня, и это почему-то раздражало. В конце концов я откинулась на спинку скамьи так, чтобы он не мог меня видеть. Но оказалось, что ему и домой по дороге с нами, только чуть дальше. Сашка ради возможности ехать рядом с ним в автобусе отправилась ночевать к тетке, которая жила в моем доме – и продолжала потом такие упражнения весь год, что мы учились. Она ездила даже на занятия по русскому языку и литературе, которые я игнорировала – у меня не было проблем ни с грамотностью, ни с написанием сочинений, ни с чтением классики. Но Денис туда ездил, и Сашка во всю старалась оказаться с ним на одном ряду. Как же, должно быть, она обламывалась всякий раз, когда Денис сбегал после перерыва…

На химии и биологии он больше не садился рядом с нами, выбрал соседний ряд и такое место, с которого без проблем разглядывал меня. Я видела, что иногда он вместо конспекта что-то рисует на задней странице тетради. Мне и в голову не приходило, что это мои портреты – до тех пор, пока я не загремела зимой в больницу, и Денис не приехал ко мне и не привез конспекты, чтобы я не отстала от группы.

Я помню это странное ощущение сперва от его появления в небольшой комнате для свиданий с родителями, а потом от обнаруженных в тетрадях собственных изображений. Я рассматривала их и поражалась, насколько похоже – просто с фотографической точностью, каждая мелкая деталь схвачена, от заколки до родинки над верхней губой. Никаких надписей, только вот эти рисунки – то в профиль, то в три четверти и везде – шея. Моя длинная шея, всегда являвшаяся для меня источником комплексов.

Я ничего ему тогда не сказала, а он не спросил. И рисунков в последствии стало столько, что ими запросто можно было оклеить пару квартир…»

Да, я тоже помнил момент, когда увидел Мари впервые. Тогда она была еще просто Машей, Машкой… Я действительно рисовал ее почти на каждом занятии, пропуская мимо ушей половину лекций. Страшно жалел, когда понял, что она не ездит по пятницам на русский и литературу – у нее не было таких проблем, как у меня, а мне уже нужно было видеть ее не только в понедельник и среду.

Раздражала Сашка – так напрямую, почти в лоб предлагавшая себя. Она не понравилась бы мне, даже не будь Мари – я таких не любил, слишком неестественная, слишком навязчивая, слишком уверенная в своей неотразимости. Такие часто произносят фразу «Я всегда получаю все, что хочу». Мари была совсем другая, тем и зацепила.

Мне казалось что я ей совершенно не нравлюсь – во всяком случае, у нее не менялось выражение лица, если я вдруг в автобусе как бы невзначай прижимался к ней или брал за руку, она не начинала двусмысленно шутить, как та же Сашка, или строить глазки – она была равнодушна ко мне и моему присутствию. Спустя годы я сказал ей – «За мной всегда бегали девки, но проблема была в том, что я-то сам хотел бегать только за тобой» и не покривил душой, так оно и было. Я понимал, что хочу с ней быть – хоть тресни, я должен ее получить.

Я и в больницу к ней поехал, когда от Сашки узнал, что Мари заболела. Сашка пыталась увязаться со мной, но я сразу это просек, а потому сделал все, чтобы она даже день не узнала и не подкараулила меня где-нибудь.

А Мари удивилась тогда… Вышла вниз на стандартное «к тебе пришли», видимо, ждала родителей, но увидела меня и как-то смутилась. На ней был спортивный костюм – настоящий «Адидас», запредельная по тем временам вещь, и голубые тапочки, волосы подвернуты в «ракушку» и заколоты шпильками, от чего ее шея стала еще длиннее, я даже сглотнул нервно – до того это оказалось возбуждающее зрелище. В свои семнадцать я уже имел некий опыт – ну, спасибо Олегу, конечно, тогда это еще не была Тема, просто какая-то его подружка, с которой он поехал на источники после армии, и меня тоже прихватил.

Но то была просто какая-то проходная телка, я даже лица потом вспомнить не мог. И насчет Мари мысли сперва тоже были вполне платонические. Но эта ее шея… в этом было столько эротики, что ночами мне приходилось лихо…

Учились мы на разных факультетах, об этом я тоже, кажется, рассказывал, но на втором курсе Мари перевелась, и я снова стал видеть ее на лекциях, что, разумеется, пополнило мои конспекты ее портретами.

Она была единственной из всех девчонок, кто держал меня на расстоянии вытянутой руки, и это служило дополнительным стимулом – ну, как такое вообще могло быть? Я, которому стоило только бровью повести, и любая красавица пошла бы со мной, не мог заинтересовать девчонку с заурядной внешностью… Но не только этим она притягивала меня. Я чувствовал, что внутри Мари устроена намного сложнее, чем все остальные, что она скрывает что-то такое, найдя чему отгадку, я обрету настоящее сокровище. Ну, мне так казалось.

Я, кстати, однажды здорово выхватил из-за Мари по морде. Да, было дело… Вокруг нее вдруг начал увиваться какой-то наголо стриженный хмырь в спортивных штанах и короткой кожанке – неизменных атрибутах тогдашних «братков». Но этот был не из центровых, а такой… окраинный, зато «держал» район, в котором жила Машка. Уж не знаю, какого черта ему вдруг понадобилась именно она, такие придурки обычно предпочитают совсем других девок, но он не давал Мари покоя, ошивался возле подъезда, приглашал на дискотеки – ну, и всякое такое. Меня это здорово нервировало, и однажды я решил заявить свои права на Мари.

Закончилось, честно скажу, не очень – мне сломали скулу, разбили нос и левый глаз, однако и я в долгу не остался, мой соперник тоже вышел из схватки помятым и с таким же «фонарем», как у меня.

Ехать в таком виде домой было опасно – еще была жива мама, а она совершенно не выносила, когда что-то подобное происходило. Я побрел к дядьке – в его холостяцкой хате всегда можно было привести себя в порядок и перекантоваться пару дней, позвонив предварительно отцу и предупредив, чтобы не искали.

Машка пошла со мной – она видела драку из окна, но, пока одевалась и выбегала, мы уже закончили. Она с ужасом посмотрела на мое разбитое лицо:

– Может, ко мне?

– Нет… – я потрогал пальцами сломанную скулу и сморщился от боли. – У тебя мать дома… Пойду к Сереге.

Мари вынула из кармана кожаной куртки платок, протянула мне:

– У тебя кровь…

– Да у меня не только снаружи кровь, – я сплюнул. – Ничего, нормально все…

– Ты с ума сошел, Денис, – вздохнула она, осторожно беря меня под руку. – Винт злопамятный, теперь прохода не даст.

– Тебе? Пусть попробует.

– Да мне-то с чего…

– За меня, выходит, беспокоишься? – криво усмехнулся я разбитыми губами, даже не чувствуя саднящей боли – внутри все задрожало от нового ощущения. Машка беспокоилась обо мне…

– Я просто его со школы знаю, он дурак редкий. Я-то не боюсь.

– Ну, а я тем более не боюсь. Все, пойдем, мне бы хоть перекисью ссадины обработать.

Она послушно пошла рядом, и я, накрыв рукой ее узкую кисть, лежавшую на моем локте, иногда посматривал на нее сверху – Мари сейчас едва доставала мне до плеча. Я видел ее ноги в черных колготках, берцы на шнуровке, джинсовую юбку, распахивавшуюся при каждом шаге. Она пошла со мной, и теперь было даже неважно, что мне наваляли так позорно…

Я остался ночевать у дядьки, а к утру мне вдруг стало плохо, и он, испугавшись, позвонил отцу. Тот приехал, осмотрел меня и забрал домой.

– Ничего страшного, легкое сотрясение мозга и перелом скуловой кости, – объяснял он маме, а та хваталась за сердце и пила успокоительные. – Из-за девчонки, небось? – спросил отец, убирая аптечку, и я уклонился от прямого ответа:

– Да какая разница…

– Да что же это за девка такая! – сразу перестала хвататься за сердце мама, но отец предостерегающе произнес:

– Лена, выйди, – и мама подчинилась. – Ты на нее не обижайся, понимаешь ведь…

Я промолчал. Высказаться пришлось назавтра, потому что ко мне вдруг явилась Мари, чего я совершенно не ожидал и даже опешил, когда, открыв дверь, обнаружил на пороге ее:

– Машка? – я отступил назад. – Входи.

Она перешагнула через порог, покачнулась на высоких каблуках ботинок, уронила с плеча ремень большой сумки – приехала из института. Красный мягкий шарф соскользнул с убранных в «ракушку» волос, Мари шагнула ко мне, дотронулась холодной рукой до опухшей скулы:

– Ну, как ты?

– Уже хорошо, – прошептал я, перехватывая ее руку и целуя ладонь.

И тут появилась мама, прислонилась плечом к косяку и драматичным голосом спросила:

– И что, сынок, вот из-за нее все?

Машка вздрогнула, задрала вверх подбородок, я чуть сжал ее руку и, не поворачиваясь, попросил:

– Мама, уйди, пожалуйста.

– И хватило еще наглости сюда явиться, – продолжала мама, не услышав предостерегающих ноток в моем голосе. – Ему же все лицо изуродовали из-за тебя! За парня своего пришла заступаться, который сына моего избил?

Машка вырвала руку из моей, развернулась на каблуке и дернула входную дверь, запереть которую я еще не успел. Каблуки ее ботинок застучали по лестнице вниз, а я схватил с вешалки куртку и бросился следом, услышав, как мне в спину кричит мама:

– Дурак! Ты же ей не нужен! Она тобой просто крутит!

Машку я догнал в тамбуре подъезда. Схватил за ремень сумки, остановил, дернул и прижал к себе обеими руками:

– Маша, Маша, послушай… не обращай внимания… ну, она мать, потому так и реагирует… Машка… я так рад, что ты пришла…

– Я зря пришла, – процедила Мари мне в грудь.

– Нет! – я слегка встряхнул ее. – Нет! Ну-ка, посмотри на меня, быстро! – это произнеслось каким-то внезапно властным тоном, и Мари подняла глаза. – Вот так… И запомни – мне никто не нужен, кроме тебя.

Она пару минут смотрела мне в глаза, а потом, оттолкнув, выбежала из подъезда. Я выскочил следом, но Мари уже удалялась по дорожке из двора, поскальзываясь на каблуках и едва не падая. Я смотрел ей вслед, и у меня болело сердце – казалось, что больше никогда я ее не увижу, как будто Мари убегала насовсем.

Я не стал объяснять матери, что она наделала своей ревностью, просто перестал с ней разговаривать. Мари избегала меня в институте, не появлялась на лекциях, не отвечала на звонки, и это в буквальном смысле сводило меня с ума. Мне казалось, что я ее потерял. А никого другого мне действительно было не надо.

Мне не нравились девчонки, напускавшие на лицо сложную мину и заявлявшие, что они, мол, не каждому по зубам. Такой была Сашка, подружка Мари. Она так и не оставляла попыток запрыгнуть ко мне в постель, но я старался как можно реже оказываться в поле ее зрения – она мне совершенно не нравилась, даже вызывала какое-то отторжение.

С Машкой же мне хотелось всего. Уже тогда я, видимо, подхватил эту «болезнь» под названием «Мари», которой с переменным успехом «болел» все годы потом и продолжаю, кажется, до сих пор. Совершенно еще не осознавая, как называются мои чувства, я подсознательно хотел держать Мари за горло, например, или просто причинять боль – не знаю, откуда это взялось. Спасибо, опять же, Олегу, который все это мне объяснил и показал. Правда, после той поездки, где я впервые почувствовал вкус власти над женским телом и кайф от причинения боли, мои сны стали еще более мучительными. В них все время была Мари – и Тема.

Я сумел вернуть Мари и ввести ее в Тему безболезненно, совершенно добровольно, помог раскрыться и ахнул, поняв, куда теперь она может меня завести. Скручивая буквально в бараний рог ее тонкое гибкое тело, я испытывал такое тягучее, болезненное наслаждение, от которого потом долго оставалось своеобразное послевкусие. Этот Домспейс длился у меня пару суток после экшена, а если вдруг мы случайно перебирали адреналина, то я чувствовал себя больным и разбитым, но таким при этом счастливым…

Мари принимала новые садистские практики спокойно, даже с удовольствием – ну, она вообще любила боль, но на Д/с не соглашалась, делая мне лишь минимальные уступки. А я уже не хотел довольствоваться лишь поркой, мне нужно было больше – я хотел ее в собственность, хотел полной власти над ее телом и над ее головой тоже. Но…

Будучи сильнее характером, Мари не могла подчиниться мне. Когда я описывал свою проблему Олегу, он так и сказал – вам надо разбегаться, вы друг друга поломаете. Я тогда возмутился – как он мог судить, не видя Мари, не зная, какая она? А ему и не надо было знать, он был в Теме дольше, кое-что повидал и, подкрепив опыт знанием психологии, оказался совершенно прав. Если бы мы разошлись раньше, то оба остались бы целы и невредимы – во всех смыслах.

Но тогда мне было страшно потерять такую нижнюю, как Мари – с таким болевым порогом, с такой выносливостью, с таким визуалом, который раскрывала камера… Нет, я и представить себе не мог, что она будет не со мной.

«– В лес поедем сегодня.

Это говорится таким тоном, словно я обязана подпрыгнуть от счастья. Я ненавижу все эти природные ландшафты. Меня не заводит процесс под кустами, в лесу или где-то еще. Но выбора-то нет, разумеется.

– Тебе будет хорошо, не переживай.

Я уже давно ни за что не переживаю – смысл? Все равно он сделает так, как хочет. Да и «хорошо» с ним наверняка будет, это я тоже знаю…

Жарища под тридцать с лишним, все липнет к телу – июль просто кошмарный. Я в шортах и короткой майке, в босоножках на пробковой танкетке. Волосы отравляют всю жизнь, приходится их замотать и заколоть на макушке.

– Меня посадят, – замечает Дэн, имея в виду, что в таком виде мне совсем мало лет на первый взгляд.

– За все остальное не сажают? – я намекаю на арсенал в багажнике его старой «Тойоты-Висты», и он смеется.

– Задери ноги на панель, – требует он, проехав пост ГИБДД.

– Зачем?

– Оглохла?! – орет так, что я и правда глохну на секунду и вскидываю ноги на переднюю панель.

– Надо было юбку, – ворчит он, пытаясь расстегнуть «молнию» шортов. – Что у тебя за мода – как пацанка какая-то? Ну, надела юбочку…

– Ага – и под нее лучше без белья, да? Вот бы ты торчал…

Через час я лежу на капоте, от которого исходит такой жар, что я чувствую себя шашлыком или чем-то запеченным на листе. И Дэн сидит в шезлонге с банкой безалкогольного пива и наблюдает. Интересно ему, как скоро я зажарюсь, что ли?

– Мне жжет спину…

– Замолчи! Ты мне мешаешь!

Я замолкаю, разумеется. Он подходит и выливает пиво прямо на меня – черт, оно едва не шипит на капоте, стекая струями под спину. Запах… фууу, черт, я теперь как вяленая вобла…

Сейчас достанет свой мольберт и начнет наброски делать – вот как пить дать. И это значит, что еще пару часов я в таком виде пролежу на жаре. А я, между прочим, плохо переношу жару. Но он это помнит, а потому прихватил огромную простыню, которую периодически смачивает водой из канистры и накидывает на меня. Я знаю, что больше всего ему нравится, как мокрая ткань облепляет меня – это его всегда заводило. Но мне вообще-то жарко, и дышать уже тяжело.

В очередной «подход» он вдруг берет кисть и начинает рисовать прямо на мне – знает, что я терпеть не могу таких прикосновений. Я ору на весь лес, кажется, но он не обращает внимания. Через двадцать минут вместо груди и живота у меня черная кошачья морда – я это вижу в протянутом зеркале. Черт, ну почему я не могу его любить – такого талантливого и способного? Ведь он во всем такой – и врач он просто классный, да и вообще…

Потом мы… черт, даже словом таким называть как-то неудобно – это не секс, а что-то…

– Ну, скажи мне хоть раз… – стонет он, одной рукой держа меня за шею, а другой прижимая к себе снизу. – Неужели так тяжело? Просто возьми и скажи…

Чувство идиотского противоречия заставляет меня промычать что-то типа «я тебя, сука, ненавижу». Он идет ва-банк, благо, руки мои надежно зафиксированы, и ничего я ими не смогу сделать – ненавижу, когда меня целуют в лицо, едва прикасаясь губами к коже, никому не позволяю… Господи, да за что же мне это все?!

Кстати, о рисунках – он иной раз делает такие сумасшедшие коллажи из фоток… И вот я как-то сдуру выложила в ЖЖ такой… И что я вижу через месяц, роясь по форумам? Правильно – мою фотку в объятиях Дэна в качестве аватарки у какой-то сопли! Я почувствовала себя так, словно с меня кожу содрали, честное слово. Поэтому теперь мой ЖЖ в режиме «френд-онли».

Таких картин я нарисовал на ее теле сотни, иногда, под настроение, разрисовывал ее красками с ног до головы, но почему-то почти не снимал этот боди-арт, на снимках все выглядело хуже, чем вживую. Я выставлял Мари в самые немыслимые позы и рисовал, рисовал… Она всегда удивлялась:

– Не понимаю, ты зачем в медицинский-то пошел? Чтобы иметь возможность безнаказанно резать неподвижные тела? Тебе же в академию художеств надо было, неужели никто этого не говорил?

– Да брось ты, Машка, какая академия художеств, – короткими набросками воссоздавая на листе силуэт ее спины, улыбался я, польщенный ее словами. – У ребенка врачей редко бывает выбор. Мы всегда продолжаем династию.

– Но ты ведь мог нарушить это правило. Не крепостное право же…

– Право-то не крепостное, а вот родители бы точно не одобрили. И потом, мне все нравится, я люблю свою профессию, а рисовать можно и в свободное время.

До сих пор, натыкаясь где-то на очередную папку с рисунками, я испытываю физическую боль от потери. От Мари у меня остались только эти рисунки…

«Я часто думаю – а почему вообще мы оказались вместе? Почему, как вышло, что я подпустила Дениса так близко, хотя не хотела? Не вру – совершенно не собиралась ничего с ним иметь. Мне казалось, что отношения с ним – сплошная эмоциональная боль, вокруг него всегда будут виться другие женщины, а я не смогу этого терпеть. И дело не в том, что я не уверена в себе. Я просто не хочу растрачивать себя на такие вещи, как ревность. Такой странный способ самоубийства – пусть и в фигуральном смысле. Нет, я не хотела страдать из-за мужчины, даже если этот мужчина – Денис.

Я уклонялась от его попыток перевести наши отношения в какую-то более серьезную плоскость, не соглашалась ни какие-то свидания. Правда, не считала таковыми походы в театр, например – моя мама часто приносила билеты на самые модные спектакли или на те, где участвовали гастролеры из столицы, и мы с Денисом непременно их посещали. Но – не больше. Он провожал меня до дома и уезжал, а я не интересовалась, куда он едет.

Не скрою, узнать, что он встречается с кем-то, было бы больно. Но и убиваться по этому поводу я тоже не стала бы, слишком уж не хотелось этой боли.

Я и переспала-то с ним в первый раз исключительно из любопытства, удивив даже себя этим шагом. Он был моим первым мужчиной, но я у него явно не была дебютом – мне почему-то сразу так показалось, а позже Денис это подтвердил. Но какая, в сущности, разница, если я не собиралась выстраивать ничего серьезного? Такая вещь, как секс, не стояла в числе моих приоритетов и не являлась чем-то определяющим.

Мы стали делать это время от времени, я вообще не придавала значения этим постельным рандеву – ну, было и было, ничего особенного. Зато у Дениса начала съезжать крыша. Он непременно хотел какого-то развития, чего-то совсем другого, а не просто «переспали-разошлись».

Но мне, как ни странно звучит, именно такой формат отношений с ним казался наименее травматичным для себя. С ранней молодости я научилась беречь свою эмоциональную сферу от любых посягательств, так что дело тут было не в Денисе, а, скорее, в моих «тараканах». Я отлично знала, что в академии любая девчонка за такую возможность готова была бы на многое, но, возможно, именно это меня и отталкивало от Дениса. Я никогда не хотела того, чего хотели все.

И только Тема… Да, как ни странно, наручники, кляп и стек поставили все в моей голове на место. И то, что Дэн, оказывается, всем этим владел, сделало его куда привлекательнее в моих глазах. Он умел то, чего не умел и не знал никто вокруг меня.

Я с удовольствием отдала ему свое тело, по-прежнему оберегая душу и сердце, что бы он ни делал».

Иногда в шутку Мари называла то, что между нами происходило, «отношениями Шрёдингера» – они вроде как есть, но в то же время их как бы и нет. Что-то вроде происходит – но в то же время и не скажешь, что есть прогресс. Мы могли проснуться утром в одной постели, но потом неделю вообще не встретиться даже на лекциях. И было совершенно непонятно, кто мы друг другу, а я вдруг захотел определенности.

Мари почему-то никак не соглашалась сделать наши отношения чем-то постоянным, как будто боялась, что я стану посягать на ее свободу. Это было странно и очень обидно – как будто я ее недостоин. Иногда меня настолько переполняла эта обида, что, проводив Мари домой после театра, например, куда мы с ней ходили довольно часто, я ехал в общагу академии и там без помех получал все, чего мне не давала она. Уж не знаю, была ли Мари в курсе этих моих поездок, но, во всяком случае, она никогда ничего мне не говорила на эту тему. Наверняка до нее доходили слухи – девки вообще болтливы и не могут удержать такую информацию, как ночь, проведенная с кем-то из однокурсников. Но то ли Мари была выше этих слухов, то ли ей просто было наплевать на меня и мою жизнь отдельно от нее. Скорее всего, последнее.

Мне казалось, что я очень мало значу для Мари – настолько мало, что, встав утром из моей кровати, она совершенно спокойно забывает о моем существовании и может даже головой не кивнуть в лекционном зале. Я никогда не садился на лекциях рядом с ней – мне нравилось видеть ее профиль и рисовать его на задней стороне тетради с конспектами. Да и Мари, похоже, не нуждалась в моем обществе – среди ее одногруппниц обязательно встревал какой-нибудь парень, непременно садившийся рядом с ней и то и дело что-то нашептывавший ей на ухо. Мари практически не реагировала – но она вообще была такая, мужское внимание ее не будоражило. Я видел, как неодобрительно наблюдают за этим девки из ее группы – у них группа подобралась женская, и любой парень из параллельной вызывал ажиотаж.

Иногда, разозленный поведением Мари, а вернее – ее равнодушием, я сразу после лекции брал ее за руку и вел за собой, тащил к себе. Мари не сопротивлялась, но порой после секса просто вставала и уезжала домой, даже не позволяя мне ее проводить. Это бесило еще сильнее – ну, что я – недостаточно хорош для нее? Почему кто-то считает подарком ночь со мной, а она вот так встает и уходит, как будто на моем месте мог оказаться кто угодно?

Да, признаю – меня женщины избаловали вниманием, а с тех пор, как я понял, что и как с ними надо делать, вообще не было отбоя от желающих. Еще до Темы, до того, как я открыл в себе это, я знал, как заставить практически любую девушку хотеть вернуться ко мне. Любую – кроме одной. И, как назло, именно эта одна была нужна мне.

Тема всё расставила по своим местам, буквально вынула из коробки пресловутого кота, и стало ясно, что он жив-здоров и даже счастлив. Тот первый раз, когда Мари позволила сковать свои руки и вставить кляп, словно подтолкнул нас друг к другу. Но с того дня я и начал ощущать, что Мари со мной не потому, что любит меня, а потому, что я могу сделать с ней то, чего не сможет больше никто. Ну, на тот момент никто…

Я не раз спрашивал у нее – ну, неужели ты никогда меня не любила? Она всегда отвечала какой-то обидной шуткой и только однажды, уже безнадежно больная, в Москве, сказала:

– Я любила тебя с того момента, как впервые увидела. А ты никогда этого не понимал.

Эта фраза так обожгла меня, как не обжигал даже кнут в руке Олега – мне казалось, что этими словами Мари содрала с меня кожу, и теперь я всю жизнь буду вынужден жить, зная, что все угробил сам.

«Больше всего, разумеется, ему нравится видеть меня в постели, в квартире запойного дядюшки – там его любимое место. Он целует меня, сначала вроде как нежно, потом уже больно, потом так, что вздуваются губы… ложится сверху и все смотрит, смотрит… когда я уже вот-вот готова заорать, зажимает мне рот ладонью.

– Тихо… что ты орешь, спятила? Подними руки…

Все, конец свободе… Руки к изголовью кровати, ноги – к противоположной спинке. Он сам эту кровать выбирал, еще смеялся в магазине – «может, примерим, вдруг неудобно?» Представляю…

– Отлично… просто отлично… Слушай, почему в таком виде ты мне нравишься больше, а? – он отходит и любуется картиной. – Ты даже не представляешь, как это классно выглядит…

Отчего же, очень даже хорошо представляю – я вернулась из Греции, у меня потрясающей красоты ровный загар… Я недавно заново выкрасилась в иссиня-черный цвет, и это в сочетании с «мокрой» химией – просто полный кайф, я даже сама себе нравлюсь.

– Так… замечательно… посмотрим, что тут у нас в шкафчике спрятано…

Я этого не вижу, слышу только, как скрипит дверь старого шкафа, где Дэн держит девайсы – чтобы Серега в обморок не падал, шкаф запирается на ключ. Что-то настроение у него сегодня игривое – похохатывает, стихи идиотские читает – где набрался народного «тематического» творчества – не представляю…

– Ну, что ж ты такая молчаливая сегодня у меня, а? – свистит что-то, разрезая воздух, и опускается мне на ягодицы с такой силой, что я вскрикиваю, и в этот момент распахивается дверь, и на пороге возникает… Серега, пьяным голосом произносящий:

– Диня, племяш, на бутылку бы… – и осекается, увидев мизансцену – на кровати голая я, растянутая и прикованная, а рядом – дорогой племянник, в руке которого арапник, занесенный для второго удара… Картина Репина «Не ждали»… – Итить твою мать! Вы что тут устроили, а?! – трезвеет Серега.

– А ну, на хрен катись! – Денис едва сдерживает смех, и в шутку же замахивается арапником на дядюшку, который, заметно струсив, выскакивает за дверь и уже оттуда вопит:

– Сатанисты, ити вашу мать!

Денис закрывает дверь на ключ и валится на меня сверху, уже не сдерживаясь:

– Урод! Испортил все! – и хохочет во все горло. – Ты бы видела его рожу, Машка… полный отпад…

– Слезь с меня, я задохнусь…

– Отличная мысль… – он встает с кровати и снова лезет в шкаф, доводя меня скрипом до истерики. – Подними голову… – черт, я ненавижу эту маску, она тесная и вообще… – Супер! Переворачиваемся… – отстегивает руки, переворачивает меня на спину, снова застегивает наручники на трубе кровати. – Ноги не буду фиксировать, ага? – он еще и спрашивает! Да что сегодня такое вообще? Целует меня в живот, и я вздрагиваю – контраст… – А ты все-таки зря оперироваться не хочешь…

– Если ты еще хоть слово вякнешь, я встану и уйду! – шиплю я, и он усмехается, поглаживая меня по груди:

– Как? Трубу вырвешь?

– Да легко!

– Ну, ты-то можешь, кто бы спорил? Что за сволочная саба мне попалась, а? Я уже и не разбираю иной раз, кто из нас кто.

Размахивается и бьет меня по ноге, по бедру. Получается очень увесисто…

Я люблю его руки, не знаю, почему, но мне нравится, когда он касается меня руками, а не чем-то там еще. Поворачивает голову набок – елки, а вот это я не люблю – когда не я контролирую его движения, а он сам управляет моей головой. Это уже не минет, а изнасилование… Слезы заливают глаза, я задыхаюсь, давлюсь, мне плохо… Что сегодня посетило моего Верхнего, какая шиза… Наваливается сверху и зажимает сосок между пальцев – больно так, что уже не слезы из глаз, а искры…

– На цветок похоже – жалко, тебе не видно, на бутон… – сука, какой бутон, к едрене-фене, когда так больно? Эстет чертов!

Внезапно он разжимает пальцы и касается губами. Становится еще больнее, но только на секунду, а потом… Вот это да… меня просто в дугу выгибает от оргазма, я даже не понимаю, что происходит, как происходит – мне просто офигительно хорошо. Я чувствую, как бегут мурашки с воробья размером, и от этого новая волна… Я сейчас собственное сердце в горле чувствую, еще секунда – и оно просто выпрыгнет…

– Ну, что надо сказать своему Мастеру за такой экстаз? – он ложится рядом и целует меня в шею.

Я не в состоянии даже дышать, не то что говорить… какие там слова – когда все так…»

Я очень злился, когда она не слушала меня и улетала летом куда-то в жаркую страну – то Греция, то Турция, то Испания. Ей категорически нельзя было находиться на палящем солнце, но Мари, конечно, плевать хотела на свой диагноз в первые годы. И только когда получила сильнейший солнечный ожог, уложивший ее в реанимацию, резко прекратила свои вояжи, стала наносить летом солнцезащитный крем, носить вещи с рукавами и зонтик от солнца. Я не мог ей запретить эти поездки – не хватало власти, что ли. Вот Олег справился бы с этой проблемой запросто, а я не мог и потому всякий раз боялся последствий – а что мне еще оставалось?

Что я пережил, когда она лежала в реанимации, даже сейчас вспоминаю с содроганием. У Мари начались проблемы с кровью, появилась пигментация, но все это было ничто по сравнению с тем, как она чувствовала себя в моральном плане.

– Знаешь, мне всегда казалось, что все это ерунда… – говорила она, прижавшись ко мне на лестнице черного хода, куда я проникал при помощи небольшой суммы денег, отдаваемых за ключ дежурному сантехнику. – Вроде как – ну, болею, что тут такого, все чем-то болеют. И про солнце не верила.

– Как ты диплом-то получила, господи, – вздыхал я, обнимая ее и прижимаясь губами к волосам, которые теперь пахли больницей.

– Да при чем тут диплом… ты же знаешь – мы, медики, самые худшие пациенты, потому что сами все знаем.

– Надеюсь, теперь ты прекратишь свои вояжи под палящее солнце? Или недостаточно пострадала для этого?

– Ну, наконец-то что-то в этой жизни будет по-твоему, – усмехнулась она, поправив наглухо застегнутый воротник спортивной кофты, скрывавший огромное пятно на груди.

С помощью отца я достал ей крем, выводивший пигментацию, объяснив, что после его применения любые солнечные лучи ей противопоказаны. Но Мари, похоже, и сама здорово испугалась, потому что с тех пор в ее сумке с апреля по октябрь всегда лежал солнцезащитный крем, а одежда с длинными рукавами и небольшой зонт стали неотъемлемыми атрибутами в те месяцы, когда в нашем регионе появлялось солнце.

«Наверное, спустя годы я уже не ощущаю той обиды на Дэна, которую носила в себе после его нелепой выходки вот с этим – «я отдаю тебя Олегу». Ну, может, не совсем не ощущаю, но она стала куда менее сильной. Да и вообще все это перестало играть в моей жизни какую-то совсем уж драматическую роль.

А тогда… Мне казалось, что большего предательства, чем женитьба, Денис совершить никогда не сможет. Однако утверждение об отсутствии дна, потому что всегда кто-то стучит снизу, оказалось верным. Не знаю только, почему именно я должна была прочувствовать это на себе.

Я долго боролась с собой, решая, что мне делать в сложившейся ситуации. Да, сгоряча и на бушующих эмоциях я позвонила Олегу. Но, когда немного остыла, подумала – а зачем я это делаю? Я не саба, я даже не нижняя в полном смысле этого слова, а потому вполне могу послать обоих. И, скорее всего, я так и сделала бы, если бы… Ну, да – если бы в какой-то момент не вспомнила руки Олега и то, как он умеет ими работать. Ну, и свое ощущение от близости с ним – даже не физической, там все было в то время не очень, а от того, как мне спокойно рядом с ним. Я ничего не боюсь, ни о чем не думаю – я прислушиваюсь к своим ощущениям, погружаюсь в них и получаю такое удовольствие, из которого совершенно не хочу выныривать. И все потому, что мне не приходится держать весь экшн под контролем.

И потом… Олег проявил столько понимания и такта, что я даже растерялась. Он окутал меня собой, как одеялом, чувствовал настроение, ни на чем не настаивал – вообще никак не давил. Это во многом и определило наше будущее. Я окончательно убедилась, что могу доверять ему абсолютно, слепо, закрыв глаза, потому что он никогда не сделает чего-то во вред мне.

Денис, конечно, не смог смириться с этим. Ну, еще бы – это же явно выходило за рамки его плана. Он, похоже, и не думал, что у нас с Олегом все сложится. Олег поначалу тоже говорил, что я не в его вкусе, что ему нравятся совершенно другие женщины, что у нас может быть только Тема – ну, это меня, как раз, устраивало. Однако «никакой любви» продлилось совсем недолго, уж не знаю, что стало причиной, и мы легко переходили к ванили, даже не замечая, как это происходит. Определенно, Денис на это не рассчитывал…

Он начал доставать меня письмами, звонками, подкарауливал на базе – и не лень же было ездить на другой конец города… Выбирался из машины с видом побитой собаки, смотрел несчастными глазами. Я видела его трясущиеся руки, и от этого становилось почему-то противно – ну, вот как я была с ним? Человек не мог придерживаться собственной линии поведения, попытался выглядеть крутым, не выдержал – и теперь вот так ползает на брюхе, чтобы вернуть все, что было. Но как можно заставить меня забыть о его словах? Как я смогу снова с ним быть – после такого? Никак. Но он этого не понимает и, похоже, никогда не поймет, а потому не отступится.

Надоело…»

Очередной мой надрывный вопль «Вернись ко мне!» Мари выслушивала в парке завода телевизоров. Завода уже не было, а парк разросся, его кто-то выкупил, благоустроил, и мы довольно часто туда ездили раньше – просто гуляли по аллеям или сидели в уличной кафешке, если погода позволяла.

В этот раз мы сидели на лавке в довольно глухой аллейке, там почти не ходили люди, и Мари, присевшая на край, выглядела настороженной, словно ждала подвоха. Меня это очень раздражало – как будто я зверь и в любую секунду накинусь на нее. Но у меня была иная цель – я должен был вернуть ее, вернуть любой ценой, потому что просто подыхал без нее все эти два месяца, что она была уже с Олегом.

– Маш… ну, хватит, проучила, я все понял…

– Я проучила? То есть, это была моя инициатива? Надо же…

– Ну, не придирайся к словам. Какая разница, кто решил…

– Большая! – отрезала она. – Ты решил, что можешь отдать меня как вещь. Как вещь, которой я никогда не была. Ну, так будь последователен – господин не должен так унижаться перед вещью.

Мне захотелось ее ударить, но я понимал, что этим только усугублю и без того непростую ситуацию. Я даже правую руку сунул под бедро, придавил к лавке. Как назло, Мари заметила этот жест:

– Вот-вот, правильно. Держи свои руки при себе.

– Хватит, Машка. Не провоцируй.

– Я?! И в мыслях не было. Если это все, что ты хотел сказать, то я пойду.

– Олег ждет? – не выдержал я, и она улыбнулась снисходительно:

– Даже если и так, тебя это больше не касается.

– Машка… давай по-человечески, а? Ну, я дурак, натворил глупостей, очень раскаиваюсь – чего ты еще хочешь? Скажи, я все сделаю, – я действительно готов был сейчас на любое безумство, только чтобы она сказала – хорошо, я вернусь.

– Мне давно ничего от тебя не нужно. Разве что… – я с надеждой смотрел на нее и даже дышать боялся, но Мари опять ухмыльнулась: – Чтобы ты оставил меня в покое.

Это было как удар под ложечку, я-то ждал другого, потому пропустил, как всегда, и задохнулся:

– Ты…

Она встала, поправила выбившийся из-под куртки шелковый платок и опустила на глаза темные очки:

– Все, Денис, мы закончили. Давай на этом и остановимся, чтобы не сделать друг другу хуже. Вместе мы уже никогда не сможем, так что давай учиться жить отдельно и просыпаться в разных постелях. Так будет лучше.

– Но ведь тебе, как и всем, в принципе, нужен тот, кто сможет дать тебе все, чего ты захочешь и в чем будешь нуждаться, – все еще пытался уцепиться я хоть за что-то.

Мари смерила меня насмешливым взглядом:

– Человек, который может дать мне всё, что нужно, это я сама. Так что смирись. Ни Олег, ни ты тут ни при чем.

Ну, спасибо, что уровняла нас хоть здесь… И я бы, возможно, смирился, если бы она просто не согласилась вернуться ко мне. Но она ведь осталась с Олегом – вот что не давало покоя. С Олегом! Как я мог настолько не знать своего друга, с которым вырос, не понимаю…

Мари оказалась права – а ведь я видел, какие женщины у Олега были до нее, и это отличалось настолько, что было странно подумать – как человек смог так кардинально изменить свои вкусы? Мало-мальски напоминала Мари только та японка, что была у него в лайф-стайле в самом начале, и то… Довольно высокая Мари не особенно походила на миниатюрную кроткую девушку, покорно сидевшую возле колена Олега, сложив руки и ловя каждый его взгляд. Ни телосложением, ни манерой держаться они схожи особенно-то и не были. А уж если брать тех девушек, с которыми он вообще когда-либо встречался, так я до сих пор не могу понять, в какой момент в его голове что-то щелкнуло, и он перестал обращать внимание на высоких, крупных шатенок с широкими бедрами и большой грудью.

Мне ни за что не пришло бы в голову, что Олег, только увидев пару снимков, в буквальном смысле развернется на сто восемьдесят, и пределом его мечтаний станет моя Мари. Ну, понятно, задним-то умом мы все…

И позже, когда я видел, как она смотрит на него, как понимает с полувздоха, я испытывал даже не злость, а унижение – со мной она никогда такой не была. Это значило только одно – я снова хуже Олега.

В детстве мне всегда ставили его в пример, но тогда это не раздражало – мы настолько хорошо с ним дружили, хоть он и был старше на три года, что меня никак не задевали мамины, например, слова о том, что Олег лучше учится, что ходит в музыкальную школу, что успевает заниматься спортом – он тогда плавал с ластами. Я рос с ощущением, что Олег во всем опережает меня, но никогда ему не завидовал – у меня было свое. Я рисовал, у меня даже была пара персональных выставок, и родители очень этим гордились. К спорту я всегда был равнодушен, хотя лет в четырнадцать увлекся «железками» и начал захаживать в «качалку» в подвале соседнего дома. Но делал я это вовсе не для того, чтобы доказать кому-то, что я в чем-то лучше – мне просто нравилось ощущение усталости после тренировки и то, как медленно менялось под действием упражнений мое тело.

Бодибилдером я, конечно, не стал, да и цели такой не было, но фигуру существенно улучшил. До сих пор иногда хожу в спортклуб, хотя уже не так регулярно и часто.

Мари, кстати, относилась к моему увлечению равнодушно – как, мне кажется, и вообще ко всему, что было у меня помимо нее. Правда, позже в разговоре выяснилось, что я всегда заблуждался на ее счет, погружаясь в свои ощущения и рисуя ее в своем воображении холодной и отстраненной. Это была всего лишь картинка в моей голове, а настоящая Мари просто очень хорошо маскировала свои чувства, стараясь оградить себя от душевной боли. Она почему-то была уверена в том, что рано или поздно я ее предам.

И она оказалась права – я сделал это трижды.

«Я всегда испытываю какую-то обреченность, когда понимаю, что мы так и будем жить в одном городе. И ладно бы – в городе… Но ведь он же купил квартиру всего на расстоянии двух домов от меня! Будто нарочно… И теперь что – навсегда один ларек во дворе, одна парковка? Как я буду с этим жить? Невозможно ведь постоянно оглядываться…»

Квартиру я купил в том районе не специально, просто так вышло. Когда уходил от Ники, решил, что сын не должен страдать из-за нас, не должен терять друзей, хорошую школу, секцию, в которой занимался. Да и мой отец жил рядом, а он во внуке души не чаял. Так что большого выбора у меня не было, нужно было жить в таком месте, чтобы не тратить много времени на разъезды. И только что сдавшийся дом на Машкиной улице оказался как раз кстати – и по расположению, и по деньгам. Но в то время мы еще были вместе…

Потом ей наверняка было трудно все время помнить о том, что в любой момент я могу выйти из ларька в ее дворе, припарковать машину где-то поблизости, если в моем дворе не было мест – да что угодно. А в то время, когда мы так нелепо расстались, я вообще отсвечивал под ее окнами не хуже фонаря. Представляю, каково было Мари всякий раз на меня натыкаться. Но меня это только подстегивало – я должен был ее вернуть, как бы она ни сопротивлялась.

Мари могла избегать меня в обычной жизни, но на тусовках, конечно, ей приходилось наблюдать за мной и моими попытками вызвать у нее ревность. Олег, естественно, старался оградить ее от этого, как мог, но увы – получалось не всегда.

Поскольку его репутация в тусовке оказалась куда лучше моей, а имя куда громче, он почти сразу стал весьма желанным Донжоном, его приглашали уже без моей рекомендации. А Олег непременно брал с собой Мари, и та соглашалась, хотя со мной всегда спорила и находила поводы для отказа. Разумеется, Олег никогда не работал публичных экшенов – он и раньше так не делал, а уж с возрастом вообще начал относиться к подобным выступлениям скептически:

– Никогда не понимал желания демонстрировать на публике свою интимную жизнь.

– Что в ней интимного? Никто вроде публично сексом не занимается, – возражал я, и Олег вздыхал:

– Да дело же не в этом. Для меня флагелляция ничем не отличается от секса, это как часть, как прелюдия. Нет, тут дело личное – хотят люди публички, хлыст им в руки, но я такого не понимаю. Зачем в условной спальне зрители?

Я хохотал, не понимая, что он прав. Ко мне осознание пришло намного позже, когда я уже был один, без Леры даже. Я вдруг понял, что больше никогда, наверное, не захочу экшн «на толпу», даже если это будут только свои. Но это случилось гораздо позже, а тогда мне очень хотелось именно этого – работы на публике, видеть отдачу, слышать какие-то комментарии потом, показывать, что я умею. Меня считали хорошим Верхним в плане ударных и шибари – в нем я, кстати, даже слегка превзошел Олега благодаря своему художественному образованию и любви делать все эстетично. Олег просто технично и жестко связывал тело, как, в общем-то, и делали самураи, от которых это искусство пошло, а мне же всегда нужно было иметь на выходе красивую картинку.

И вот все это мне тогда страшно хотелось демонстрировать другим. И вот тут была загвоздка – отсутствие нижней, которая бы удовлетворяла моим запросам. Я видел рядом с собой только Мари – но ее у меня больше и не было. Она ходила на тусовках рядом с Олегом, на ее правом запястье красовался широкий кожаный браслет, первое время вызывавший недоуменные взгляды всех, кто ее знал раньше. Однако как-то комментировать это никто не брался – внешний вид Олега начисто отбивал у людей охоту хоть слегка задеть его нижнюю.

Я, конечно, себе в подобном не отказывал, словно проверял, на сколько хватит выдержки у моего друга. Закончилось кнутами, и я позорно приземлился на пятую точку – до сих пор помню и свист кнута, и подсечку за обе голени, и то, как летел в траву, буквально скошенный рывком. Мне даже было плевать, что это видела моя на тот момент нижняя – унизительнее было так проиграть на глазах Мари.

Наверное, если бы она тогда выразила хоть какую-то эмоцию – не знаю, злорадство, сочувствие, что угодно – и мне было бы легче. Но она смотрела сквозь меня равнодушно, как будто я был стеклом, за которым она видела только Олега. Уже тогда она видела только его… А вместе на тот момент они были не больше месяца.

Тогдашнюю нижнюю я выгнал на следующий день и начал перебирать, как бусинки в четках – одна, другая, третья… В тусовке было не так много женщин, способных привлечь мое внимания, и всех их я в буквальном смысле пропустил через свою комнату для экшенов. Результат не радовал – ни одна из них не смогла заинтересовать меня хотя бы на пару раз.

У Севера всегда была парочка «околотематических» девиц – из тех, что начитаются-насмотрятся и думают, что это очень интересно и волнующе. Тема – это совершенно не то, что показывают в художественных фильмах или о чем пишут в книжках с мягкими отталкивающими обложками, на которых изображают мачо с кубиками пресса и томную блонду в наручниках с пушком. Такие девицы в принципе не годились ни на что серьезное, разве что на шибари, и то не каждая, но это было хоть что-то по сравнению вообще ни с чем.

Я же в то время начал жестить в экшенах, не мог иной раз остановиться, захлебываясь адреналином и злобой так, что останавливалось дыхание. Я знал, кто может решить эту мою проблему, но просить о помощи считал для себя унизительным. Ровно до тех пор, пока однажды не очнулся среди экшена и не увидел, что спина нижней разодрана в кровь, и концы «кошки» уже мокрые, а сама нижняя давно не подает никаких признаков жизни.

Самое же ужасное было в том, что Север пытался меня остановить, когда понял, что все идет не по плану, но не смог – я его просто не слышал. И тогда Славка вылил мне в лицо кружку холодной воды, что меня сперва обескуражило, а потом отрезвило. К счастью, на кресте была Ирка, нижняя Севера, а не то мне бы несдобровать… Но Ирка всегда была не против попасть мне под руку, так что даже такие вот последствия ее не напугали, и мы потом еще несколько раз катали вместе.

«Не знаю, в какой угол мне бить поклоны. Денис наконец начал встречаться с кем-то за столько лет. Никакая Америка его тоже не исправила, конечно, скорее, наоборот – там он пытался найти себе Тему, но все, видимо, оказалось совершенно не так, как он представлял. Обилие возможностей не всегда ведет к положительному результату.

Странно другое… Он не нижнюю себе нашел, а Верхнюю. Не в том смысле, что сам сполз вниз, а в том, что встречаться начал с Лерой, управляющей Олега в том филиале, что расположен на моей базе. Если бы я еще и не знала, что она не по мальчикам…

Что они делают вместе, не могу представить. Да, собственно, и зачем мне это? Ищут одну нижнюю на двоих, наверное. Ой, все, это не мои проблемы. Главное, что теперь он переключит свое назойливое внимание на кого-то другого и отлипнет, наконец, от нас».

Моя ты зайка… Да если бы даже я нашел сто нижних, они все равно не заменили бы мне тебя. Даже тот факт, что мы с Леркой как-то спелись, не вычеркнул тебя из моей головы и сердца.

Мы с ней познакомились случайно. Я приехал к Олегу в офис за какой-то запчастью – он заказывал ее для меня специально и в магазин не отослал, оставил у себя. Приехал я, значит, а у него в кабинете сидит высокая крупная шатенка с короткой стрижкой – такая деваха-свой парень, в джинсах, в белой футболке и кожаной жилетке. Я еще тогда хмыкнул про себя – ну, ничего себе, Олег взял на работу девку абсолютно в своем вкусе, интересно, что скажет на это Мари.

Оказалось, что с Мари они знакомы, и что это скорее Олегу стоит опасаться, потому что Лера по девочкам. Но она действительно оказалась таким свойским парнем, что мы пару раз попили кофе, поболтали, а потом я пригласил ее к себе. Мне почему-то показалось, что она «из наших», вот я и решил проверить.

Лерка оказалась «из сочувствующих», как мы потом со смехом это определили. Я вызвал какую-то девицу Севера, и мы неплохо развлеклись. Я ставил Лере руку на удар, объяснял кое-что, она с интересом все запоминала и повторяла – в общем, как-то незаметно мы сблизились и стали встречаться для небольших экшенов с кем-то из девок Севера. Тот не возражал, иногда даже присоединялся.

В общем, никаких видов на Леру как нижнюю у меня не было, да и слишком уж нарочито она выставляла свою ориентацию, так, что порой мы с Севером забывали, что она – баба.

Кончилось тем, что я пригласил ее на дачу, совершенно выпустив тот момент, что там будут и Мари с Олегом, и что Олегу по определенным причинам присутствие его сотрудницы может быть неприятно. Честное слово – я сделал это не нарочно, просто не подумал.

Выражение лица Мари, когда она увидела Леру, было бесценно… Нет, она не взревновала – знала, кто это, – но готова была вцепиться мне в глотку как раз из-за Олега. Из-за того, что он сейчас испытает, когда войдет в ворота. И только теперь я понял свой косяк, но менять что-либо было уже поздно. Сейчас надо было сделать все, чтобы они не уехали – мы планировали большой экшн и рассчитывали на участие Олега как Донжона. А если бы он уехал, все сорвалось бы – Север категорически заявил, что больше со мной без Олега катать не станет. Был, конечно, еще Макс-Историк, но и он в случае чего со мной бы не справился, а я в то время уже нормально терял берега в экшене. Так что сейчас мне надо было как-то уговаривать Мари…

Поговорив с ней, я почувствовал себя уязвленным – она так беспокоилась за Олега, что мне стало обидно. Я не мог припомнить случая, когда бы вызвал у нее такие волнения. Но главное было сделано – Мари согласилась не фыркать и остаться, а я пообещал, что буду прикусывать свой язык. Ну, это обещание я, конечно, нарушил буквально спустя десять минут, однако Мари и Олег остались. Правда, Мари выкинула финт похлеще – она подставила мне под руку Ирку, заручившись прилюдным согласием Севера на это.

Другая на месте Ирки разорвала бы Мари в клочки за такое, но Ирка всегда любила блудняк, потому согласилась с радостью. А Мари, почувствовав, что я впадаю в неадекват, попыталась ее отговорить, за что и поплатилась – Ирка высказала ей то, что, видимо, они давно обсуждали между собой с нижней Историка и с кем-то еще.

Услышав слово «ревность», Мари слегка побледнела, но Ирку отбрила в своем стиле так, что было понятно, кто кого сделал в итоге. Наблюдать за экшеном с близкого расстояния она, конечно, не стала, сидела на крыльце с Леркиной девушкой Лизой. И вот та, кстати, взбрыкнула – новые таланты Леры, открывшиеся здесь так внезапно, ее напугали и возмутили. Ну, собственно, неподготовленному человеку происходившее на поляне и не могло понравиться, потому что выглядит подобное всегда страшно.

Мари что-то объясняла Лизе, отвернув ее спиной к поляне, так что я мог видеть лицо самой Мари, когда в перерывах поворачивался к крыльцу. Ее, конечно, происходившее не задевало никак. Но даже она не смогла уговорить Лизу остаться, и та уехала в город, забрав Леркину машину.

Меня же потянуло на подвиги, и я повел Лерку наверх как раз в тот момент, когда Олег катал там с Мари. Шок у Валерии был такой, что она, спустившись на веранду, замахнула полстакана водки и долго молчала. А уж когда ночью вниз спустилась за водой Мари, Лера вообще потеряла голову – по ее понятиям, Мари должна была лежать трупом, а не покуривать сигаретку под стакан воды.

Позже, лежа со мной в кровати – мы уже тогда изредка встречались под одним одеялом – Лерка спросила:

– Скажи, а вот Мари… ну… как она такое выдерживает? Там ведь веса нет никакого, никакой жировой прослойки в теле, а Олег Николаевич лупит ее кнутом с плеча…

Я прижал ее к себе и засмеялся:

– Дорогуша, Олег Николаевич Верхний такого уровня, как тебе и не снилось, это первое. А второе… мазу с таким болевым порогом, как у Мари, ты не получишь, возможно, никогда, уж мне можешь поверить.

– А… ты был с ней?

Я не хотел об этом говорить. Ну, не хотел – и все, потому что начинал выглядеть в собственных глазах каким-то неудачником – нижняя ушла к другому, что ж ты за Верхний-то такой…

– Был, – буркнул я, – но все, хватит, давай спать, я что-то умотался сегодня.

Утром я проснулся рано, задолго до Леры и вообще до всех в доме, вышел в кухню и обнаружил там Мари. Она уже успела сварить кофе и сидела теперь с сигаретой, поджав под себя ноги и глядя в окно. Я подошел к столу, и Мари вздрогнула, обернулась:

– Ты почему всегда подкрадываешься?

– Нравится заставать тебя врасплох, – я улыбнулся, давая понять, что не настроен ругаться с самого утра. – Как себя чувствуешь?

– А не видно?

– Видно, потому и спрашиваю.

– Раз сижу здесь, значит, жива.

Я взял джезву, вылил остатки кофе в чашку и сделал глоток:

– Как ты это пьешь?

– Как все.

Я вылил кофе в раковину и сварил новый, так, как любил – со специями, сел напротив Мари и тоже закурил.

– Что у тебя с ней? – вдруг спросила Мари, кивнув в сторону комнаты, где все еще спала Лера.

– Легкий флирт без обязательств.

– А-а… а я уж подумала…

– И что же ты подумала?

– Что ты решил играть на чужом поле.

– И что это значит?

Мари пожала плечами:

– Ничего.

– Но ты же зачем-то спросила?

– Она очень переживала вчера, как Лиза до дома доберется, вот я и подумала… а тут ты… Странно все это.

Я обнял обеими руками кружку и долго смотрел, как потихоньку исчезают пузырьки пенки по краям.

– Она неплохая девка, Мари.

– А я разве спорю? Но она же Верхняя, как и ты.

– Дальше будет видно, – уклонился я.

Ну, не говорить же ей, что так далеко я Леру не рассматриваю. Она слишком очевидно играет на той же стороне, что и я, а мне никогда такое не нравилось. Правда, со мной в постель она легла без возражений и даже, кажется, какое-то удовольствие получила, но это все равно, конечно, не то, и я понимал, о чем говорит Мари. Но – поживем, увидим, как говорится. Все равно никого лучше сейчас под руку не подворачивалось.

– Мари! – раздалось негромко с лестницы. – Ты внизу?

Она встрепенулась:

– Да. Ты бегать собрался?

Заскрипели ступеньки, и через минуту в кухню ввалился Олег в спортивном костюме и беговых кроссовках. Словно не замечая моего присутствия, он подошел к Мари, наклонился и поцеловал ее в губы – долго, мне показалось, что они задохнутся сейчас в этом поцелуе.

– Все, я побежал, а не то… – оторвавшись от Мари, Олег повернулся ко мне: – Со мной не пойдешь?

– Нет, – отказался я. – Вчера слегка перебрали, голова гудит…

– Вот и пробежался бы.

– Не хочу.

– Ну, как хочешь.

Не хотел я с ним бегать – мне выпадала возможность посидеть с Мари, пока его не будет, однако тут меня ждал облом – как только за Олегом закрылась дверь, Мари ушла наверх, и я услышал, как щелкнул шпингалет.

«Дружить ни с кем не собираюсь. Я вообще не дружу с женщинами, мне с ними скучно. Я лишена обычной потребности болтать с подружками, бегать по магазинам, обсуждать мужиков и тряпки, советовать друг другу косметику… и чем там еще занимаются нормальные женщины, когда собираются в стайку больше двух? Нет, мне это не нужно, а в Теме не нужно вдвойне. Если уж совсем подпирает – есть Лялька.

Чужой опыт никого ничему не учит, я давно это поняла. Люди предпочитают набивать собственные шишки, даже если перед этим видели, как это делают другие. И нет смысла мешать им, потому что всегда останешься крайней. Да и устала я спасать других. Не хочу больше.

Я не могу рассказать о главном – а второстепенное никого не убеждает. Денис болен, но никто этого не замечает. «Мари» в его голове давно уже существует отдельно от меня, он проецирует ее на всех женщин, и, когда новая модель не совпадает с лекалом, начинает кромсать ее, а это больно. Если Лерка не поймет этого, рискует быть покалеченной и морально, и физически. Но она, кажется, не хочет этого понимать. Безусловно, она счастлива от того, что ей отломился такой мужик, как Дэн – ну, опустим «тараканов» в его голове, без них-то он вполне себе… И внешне, и вообще. Да и Верхний он хороший, тут я не кривлю душой. Не будь у него загонов по поводу Д/с – и у нас все могло быть иначе, потому что в СМ он меня абсолютно устраивал, и принимать боль из его рук было приятно. Но крыша у него поехала, вот в чем проблема…

И все мои попытки объяснить это кому-то натыкаются на фразу о ревности. Да не ревную я его – с чего бы? Я просто не хочу, чтобы он искалечил еще кого-то, а самого себя – в первую очередь. Ведь он тоже мучается, не получая вожделенную «Мари», и состояние его только усугубляется с каждой неудачей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.