Гарри Кондубасов
Шерлок Холмс и Русская богиня
Иронический детектив с чертовщинкой

Часть первая
Как Шерлок Холмс утопил 365 тонн золота

Кому богатство не суждено, у того золото уплывает из кармана он и сам не знает, как.

Э. Т. А. Гофман.

Глава 1
«Суеверия, мой друг, суеверия!»
Этюд в зловещих тонах

Все англичане делают это… Уж эти англичане! Так на то они и англичане…

…а Шерлок Холмс и доктор Ватсон были, если кто забыл, англичанами до мозга костей и потому делали это при каждой возможности. Для тех, кто любит знать всё до тютельки, скажу, что всё происходившее происходило на Бейкер-стрит, 221b, район Марилебон, округ Вестминстер в Лондонской агломерации на острове Туманный Альбион, по за Ла-Маншем слегка направо, координаты 51°30.51′ с. ш., 0°7.544′ з. д. Дело было, чёрт возьми, 8 апреля 1912 года! Ничто не предвещало беды, а дрянная лондонская погода даже начинала к вечеру улучшаться. Однако напольные часы пробили необычным зловещим боем файф-о-клок, и зловещие события тут же стали принимать неотвратимый оборот.

Не успел стихнуть последний зловещий звук, как неулыбчивая миссис Хадсон, которую мучил ревматизм, с душераздирающим молчанием подала друзьям чай с молоком и те принялись помешивать свою британскую бурду ложечками, издававшими душераздирающие звуки при каждом касании фарфора. Почему бурду? «Пусть они сами пьют свою молокаку, – говаривал мой приятель, большой дока по части чайного искусства, поживший пару лет в Англии. – Можно бросить в стакан известку, эффект будет точно такой же». Он прав, наверное, но учить англичан чай пить это как учить дедушку кашлять… Почему душераздирающими? Потому что в детективе всему положено быть душераздирающим – диалогам, пейзажу, сюжетным поворотам, цепочкам трупов, которые взбадривают интригу, а главное, в самом конце, тусклым миражом маячит душераздирающий авторский гонорар, глядя на который хочется застрелиться.

– Нет-нет, мой дорогой друг, позволю себе с вами не согласиться, – тем временем высказывался Шерлок Холмс, продолжая спор у камина. – На свете нет более сладостного напитка, чем сама жизнь. К сожалению, это начинаешь понимать не прежде, чем в твоей чаше останется всего несколько капель этой божественной влаги. Всё по пословице: «Мы не ценим воду, пока колодец не пересохнет»[1].

– Как же вы постарели, Шерлок! – воскликнул Ватсон. – Вам совершенно не идёт роль старого ворчуна – отставного преподавателя философии! К тому же, как обычно, вы используете запрещённый приём и подменяете понятия. Я высказывался всего лишь о гастрономических пристрастиях и бытовых предпочтениях! А вы заходите с философского туза, чтобы сорвать банк! Мы так не договаривались!

– Мы уже тридцать лет не можем ни о чём договориться, дорогой Ватсон, но это не мешает мне ценить вашу дружбу, которая скрашивает мой закат, как вечерняя заря.

– Шерлок, вы, часом, не начали писать стихи? Только не вздумайте мне их прочесть! Лучше я сразу пущу себе пулю в лоб.

– Вы всё ещё пребываете в болоте сенсуализма, что в особенности присуще медицинским умам, – проворчал Шерлок, – тогда как я потрудился взойти на ступень спиритуализма и мне отсюда виднее.

Так старые приятели пикировались, наслаждаясь свежим чаем и творожным пудингом, который в тот раз особенно не удался миссис Хадсон.

– А не махнуть ли нам в Америку? – как-то невзначай спросил Холмс и коварно прищурился. – Право же, друг мой, я вдруг подумал, отчего бы нам не прокатиться в Америку, будь она трижды неладна? Пока я жил в Чикаго и Буффало, я сто раз убедился в правоте Александра Гамильтона, который видел своих сограждан насквозь: «В Америке нет добродетели. Торгашество, освятившее рождение этих штатов, держит их обитателей на цепи и единственное их желание – чтобы она была золотой». Но вы-то, друг мой, верите в доброту людоедов, и отчего бы вам не убедиться лично? Вы же не бывали в этой недостойной уважения стране, а мне как раз не помешает компаньон для вояжа туда и обратно. Что скажете, Ватсон?

– Какого чёрта, Холмс? Выкладывайте, что происходит! Я совершенно не намерен три недели страдать от морской болезни только ради того, чтобы вы не страдали от одиночества в вашем дурацком путешествии.

– Вовсе не три недели, вовсе не три!.. Мы же не на древнем пакетботе с гнилыми парусами поплывём, где можно и месяц бултыхаться! Мы отправимся, дружище, на могучем колоссе, на «Титанике», капитан которого твёрдо намерен побить рекорд скорости и забрать «Голубую ленту Атлантики». Об этом трубят все газеты! Для этого капитан Смит, а он старый морской волк, полвека на службе у Нептуна, сделает всё возможное и невозможное. Мы перемахнем океан за четверо суток, потому что сейчас рекорд скорости, установленный пароходом «Мавритания», – я специально поинтересовался, – составляет четыре дня десять часов и пятьдесят одну минуту. Значит, друг мой, «Титаник» разорвёт финишную ленту в створе Нью-Йоркской бухты хотя бы на минуту раньше! Но это в худшем случае! «Титаник» имеет запас по скорости хода три узла против «Мавритании». И если мы не увязнем по дороге в шторме, то выигрыш может составить шесть часов! Хотите пари? Ставлю десять фунтов на то, что «Титаник» выиграет «голубую ленту» с отрывом не менее трех часов.

– А я не ставлю ни фартинга! Холмс, вы сорвали куш на бегах? Вы представляете, сколько стоит вояж на «Титанике»? Я не припомню, чтобы казначейство увеличило в прошлом месяце мою скудную пенсию в десять раз! Последний раз мне прибавили один фунт стерлингов десять лет назад! Если бы не моя частная практика…

Холмс загадочно улыбнулся и взял эффектную паузу.

– За всё заплатит правительство! – сказал он с деланым бесстрастием, наливая себе вторую чашку. – Мой брат Майкрофт только что не стоял на коленях, уговаривая меня отправиться в Америку, поэтому я поставил ему условие – без напарника я никуда не еду, а напарник, Ватсон, это вы. Ваше имя уже вписано в расходную ведомость, простите меня за самоуправство! Но я понадеялся, что моё предложение, точнее, предложение правительства и даже самого короля, не будет вами отвергнуто, мой друг. Великобритания готова тряхнуть мошной, а значит, Ватсон, её дела весьма плохи. Хотите знать, насколько они плохи? Об этом я могу поведать только напарнику, потому что это государственный секрет – как всегда, когда из-за кулис появляется мой братец Майкрофт, состоящий из сплошных секретов. Если вы откажетесь, я умолкаю.

Холмс зачерпнул ложечкой из розетки тягучий прозрачный мёд и отправил его в чашку. Он держал паузу, как завзятый актер, наблюдая за растерянностью Ватсона.

– Я думаю, Холмс, в предыдущей жизни вы были зубодёром и наслаждались муками ваших жертв, – буркнул Ватсон. – Вы же знаете, что я не смогу спать три недели, если не узнаю, в чём загвоздка. Бог наказал меня любопытством. К тому же про эту поездку наверняка можно будет написать очередной рассказ и слегка подзаработать. Я достаточно ясно выразил свое согласие?

– Более чем!.. Увы, мой друг, этот секрет настолько велик, что открыть его вам я смогу только на борту «Титаника». Я знаю, что вы офицер и умеете держать язык за зубами, но мы в Лондоне, где и стены имеют уши, а резиденты всех разведок жаждут узнать наш секрет в тысячу раз сильнее, чем вы! Для них эта информация бесценна! Если бы я предложил её Германии или Австрии, мой гешефт был бы стократ большим, но я бы потерял честь именовать себя вашим другом. Потерпите, дружище, полтора дня! Как только мы займем нашу каюту на «Титанике» в первом классе, вы будете знать о ситуации ровно столько, сколько знаю я сам. А пока рекомендую попробовать этот мёд с моей пасеки в Суссексе. Гожусь ли я на старости лет в поставщики мёда ко двору его королевского величества Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии, императора Индии, короля колоний и доминионов Георга Пятого, что скажете, Ватсон?

Ватсон попробовал с ложечки, и его верхняя губа с рыжеватыми усиками как-то странно задергалась.

– Вы сказали мёд, Шерлок? Что это такое? Разве этот солёный клей достоин названия мёда? Вы меня разыгрываете?

– Ха-ха, Ватсон! – с самым довольным видом отвечал Холмс. – Вы почти в точности повторяете отзыв миссис Хадсон! Она была не на шутку расстроена, потому что ожидала, как и вы, сладкую тянучку с цветочным запахом. Душераздирающий момент – мой мёд солёный! Не совсем, конечно, сладости в нём вполне достаточно, но никто не ожидает от мёда даже небольшого привкуса соли. Поэтому возникает вкусовой шок, который, поверьте моему опыту, очень быстро проходит. Если у вас хватит мужества ещё пару раз отведать моего мёда, вы оцените его совсем по-другому. Вам откроется изысканный букет цветочного и лугового нектара, который оттеняет и подчеркивает контрастная солёная нотка, как бы вкусовой контрапункт. Вы представляете, откуда взялась эта нота?

– Полагаю, Холмс, вы уронили в улей мешок соли. Спьяну, должно быть…

– Браво, Ватсон! Ваше злословие представляет собой такую же солёную добавку в ваши медовые речи, которые я обожаю слушать и читать. Оно прекрасно расширяет палитру вкуса! В ваших жилах словно бежит солёный мёд с моей пасеки! Вы точно станете его большим поклонником и ценителем… несколько позже, мой друг! Несколько позже.

– Никогда, Холмс, ни-ког-да! Вам повторить? Ни…

– Никогда не говори никогда, – это вы позабыли? Извольте, Ватсон, послушать меня три минуты, и я предъявлю свои козыри. Для общего понимания напомню, что моя вилла в Суссексе расположена на южном склоне возвышенности Саут-Даунс, с которой открывается изумительно широкий вид на Ла-Манш. В этом месте берег представляет собой стену из меловых утесов высотой до ста метров, кое-где даже выше. Прибой шумит где-то там внизу, у подножия утёсов, но солёные морские туманы легко проникают на сушу, засоляя прибрежные земли на несколько километров вглубь. Ла-Манш у берегов Суссекса – самое туманное место в Британии, потому что южные и западные ветра постоянно нагоняют холодную океанскую воду, которая смешивается с более теплой прибрежной водой мелководий, порождая наши знаменитые туманы, будь они трижды неладны! Я видел с берега, как море до самого горизонта начинает дымиться, как закипающий адский котел, а через час туман уже стоит стеной до небес! Я возвращался домой, как будто продирался через мешок с мукой! А зимние шторма так и вовсе поливают эти земли солёными дождями. Ватсон! Мои пчёлы собирают пыльцу и нектар в радиусе двух миль, это я проверял, наблюдая за ними по всей округе. И пыльца, и нектар имеют примесь морской соли, что элементарно. Вы забыли, наверное, эпизод в моей книге «Практическое пчеловодство»[2], которую я вам дарил, но вряд ли вы обратили на него должное внимание, если только вообще потрудились прочесть эту книжицу. Я проследил вылет пчелиной матки с роем до фермы мистера Пиккенса, где она выбрала старое дерево с дуплом в зарослях малины. Не удержавшись, я сорвал несколько спелых ягод, бросил их в рот и тут же распахнул глаза от изумления. Малина была солёная, как рыба к пиву! Но уже через секунду эту соль смыл сладостный малиновый сок. Это было пикантно и по-своему весело. Я захохотал от удовольствия… Все растения-медоносы в наших местах напитаны солью, и пчёлы не виноваты, что у них получается неправильный мед.

Когда мы познакомились с мистером Пиккенсом поближе, а он уроженец местной деревушки Фулворт, тамошний учитель и занимается садоводством всю жизнь, он поведал мне забавную историю о переменчивости гастрономического вкуса публики. Его малину долгие годы никто не хотел покупать из-за солёного привкуса, хотя тот исчезал уже через секунду. Однажды ему довелось угостить своей солёной малиной самого́ архиепископа Кентерберийского, который сказал «Оу!» или «Эу!», или что-то вроде того на своем божественном наречии. И попросил добавки… После этого малина мистера Пиккенса стала пользоваться бешеной популярностью. На рынках Брайтона и Саутгемптона за неё платили вдвое больше против обычной малины, а лондонские гурманы присылали лакеев на ферму для того, чтобы те порадовали своих хозяев волшебной ягодой прямо с куста. Вы разумеете, Ватсон, к чему я клоню?

– Вы собираетесь повторить этот трюк с вашим мёдом? А вдруг архиепископ скажет: «Фу! Какая дрянь!» – вы к этому готовы, Шерлок?

– Готов абсолютно! Вы почти разгадали мою комбинацию, дружище, но она не может провалиться. Потому что вместо архиепископа я намерен угостить своим мёдом герцогиню Манчестерскую. Мы, англичане, сплошь снобы и смотрим на высший свет, чтобы обезьянничать с него всё, что только можно. Какой-нибудь владелец корсетной мастерской из Кэдоган-Плейса с задворок Белгравии заискивает перед обитателями Гросвенор-Плейс, смотрит сверху вниз на Слоун-стрит и считает Бромптон вульгарным. И все они притворяются людьми великосветскими и делают вид, будто не знают, где находится Нью-роуд. Как думаете, Ватсон, как давно вся Англия пристрастилась чаевничать в пять часов вечера, и кто тому виной?

– По-моему, Холмс, уже король Артур и рыцари круглого стола собирались на файф-о-клок и судачили за кубком чая о кознях злобной феи Морганы. Сколько помню себя, старая добрая Англия всегда со страстью предавалась пятичасовому чаепитию. Во всяком случае, в нашем доме это был священный ритуал. Мы, мужская часть семьи в лице отца и нас с братом Генри, пили чай с молоком, а наша мать, да будет ей земля пухом, по слабости здоровья покупала себе дорогие сливки с запахом, как она выражалась, божественной амброзии.

– Мы родились, Ватсон, в середине девятнадцатого века, и наблюдали одну и ту же картину, полагая её извечной. Мы думаем, что ещё Юлий Цезарь не вторгся в Британию, а полудикие бритты уже гоняли чаи, ну, если не китайские, то хотя бы травяные и ягодные. Детское восприятие некритично, а впоследствии мы не нуждаемся в пересмотре стереотипов. На самом деле, Ватсон, обычай пятичасового чаепития сложился в Англии за каких-нибудь четверть века до нашего появления на свет. Я наводил справки и оказалось, что герцогиня Бедфордская Анна Мария Рассел, наперсница королевы Виктории, первой завела в своём доме обычай легкого перекуса с чаепитием в пять часов дня. Так и пишут – первой! Вы можете поверить в такую чушь? Во всей стране, в миллионах семейств якобы никто до герцогини не догадывался, что попить чайку ближе к вечеру настоящее удовольствие и очень полезная вещь. Наверняка пили тысячи и тысячи раз, но это оставалось частным делом безвестных лиц. Когда же то же самое вдруг стала делать герцогиня Бедфордская, особа, приближенная к престолу, мы, нация снобов, во всех слоях общества тотчас воспылали жаждой соответствовать великой новой дворцовой моде! Почувствовать и попробовать себя в роли герцогини решили все и вся! Так Англия обрела свой древний обычай пятичасового чаепития, который, как все думают, застал на островах ещё Цезарь. И я намерен, Ватсон, неплохо поживиться на нашем снобизме, который никуда не делся. Только на сей раз великий свет, который зальёт всю Англию от Корнуолла до Оркнейских островов, вспыхнет в окнах дворца герцогини Манчестерской, храни её господь.

– Снова интригуете, Холмс! Причем тут ваша герцогиня? Что вас с ней связывает?

– Герцогиня Манчестерская обязана мне по гроб жизни! Заметьте, дружище, это её собственные слова, я их только повторяю. Однажды я выручил её из крайне неприятной истории, афишировать которую я не имею права. Поверьте, её судьба и даже жизнь висели на волоске, поскольку герцогиня была полна решимости покончить с собой, если дело обернётся к худшему. Но мне удалось обернуть его к лучшему, и герцогиня вышла сухой из воды. Она исполнена благородства и хранит чувство благодарности ко мне, Ватсон, о чём я сужу по милым поздравительным открыткам, которые герцогиня присылает мне на каждое Рождество с самыми тёплыми пожеланиями. Очень многие люди быстро начинают тяготиться чувством благодарности – оно их угнетает, потом начинает раздражать. Герцогиня Манчестерская тяготится совсем по другому поводу – она ждёт момента или случая, когда сможет отплатить мне добром за добро. Я не взял с неё никакой платы, по своим тогдашним соображениям, а она не хочет оставаться у меня в долгу навеки, о чём напоминает ежегодно. По возвращении из Америки, Ватсон, я намерен погасить вексель с моральным долгом герцогини, обратившись к ней с самой невинной просьбой. Вы уже догадались!..

– Вы попросите её пить чай с вашим солёным мёдом, Холмс?

– Непременно! Герцогиня будет рада удружить мне в таком пустячном вопросе, я в этом ни секунды не сомневаюсь. Все её гости будут пить пятичасовой чай с моим мёдом и выслушивать её дифирамбы новому необычному лакомству. Через две недели на мою пасеку станут приезжать экипажи с вензелями аристократов на дверцах и забирать мед бочонками. Потом потянутся повозки попроще, наконец, слетятся выжиги-перекупщики, которым я не намерен уступить ни пенса от своей справедливой цены. Герцогиня, вот увидите, поднимет медовую волну не хуже архиепископа! Но я, поверьте, не сижу сложа руки и не уповаю на чужие милости. Знаете, в чём особенность пчелиного воска с моей пасеки?

– Воска? Вы спрашиваете меня о воске? Ха-ха!

– Обычный воск имеет желтоватый или кремовый оттенок, Ватсон, но может быть и коричневатым. Мой воск сияет белизной благодаря все той же морской соли.

– И что с того?

– В паре кварталов от нас, на Марилебон-роуд, расположен музей восковых фигур мадам Тюссо. Я показал им свой воск – они законтрактовали сразу весь объём текущего и будущего наличия моего воска на пять лет вперёд с правом продления договора ещё на пять лет по цене, которую я им назвал, ни секунды не торгуясь! И потирали при этом руки от удовольствия. Потому что мой белый воск идеально подходит для лепки восковых фигур, особенно лиц из высшего европейского общества. Они сравнивали его с каррарским мрамором! Обычный воск им приходится обесцвечивать путем химической переработки, при этом качество воска сильно падает. Мой воск для них настоящая находка! Они создают сеть филиалов своего музея в европейских столицах и остро нуждаются в производственном материале. Посмотрите, дорогой Ватсон, у меня уже выросли за плечами пчелиные крылья, чтобы я мог воспарить? Простите, что я расхвастался, но с кем же мне ещё поделиться хорошими вестями, как не с вами, друг мой?

Не успел Ватсон ответить, как с улицы в окно постучали каким-то мерзким костяным стуком. Поскольку окно находилось на втором этаже, дотянуться до него с тротуара было без лестницы невозможно. Друзья, как по команде, удивлённо повернули головы и удивились ещё больше. Большая чёрная птица стучала клювом по стеклу, усевшись на карниз. Стук был настолько мощным, что напоминал битьё молотком по камню мостильщиками улиц. Стекло только что чудом не разлеталось вдребезги.

– Это же ворон! – воскликнул Холмс. – Какого чёрта он приперся? Миссис Хадсон устроила кормушку для птиц? Ничего не понимаю. Смотрите, Ватсон, он совершенно не пугается меня! Неужели это ручной ворон, улетевший из хозяйской клетки?

Ватсон подошел к окну и вгляделся.

– Он точно не дикий, – сказал доктор. – Посмотрите, у птицы на лапке какая-то ленточка. А на ленте какие-то знаки… Быть может, это птица из зоопарка? Сбежала из вольеры?

– Сейчас узнаем, – сказал Холмс и поднял оконную раму, мешавшую ему рассмотреть детали. – Прошу, мистер ворон!

– Вы с ума сошли, Холмс! – нервно вскрикнул Ватсон. – Ворон, влетевший в дом, приносит смерть!

– Джон, успокойтесь, дорогой, – миролюбиво сказал Шерлок. – Не поддавайтесь суевериям! На ленте написано Хугин. Наверное, это имя ворона или его хозяина.

До этого момента птица хранила молчание, важно и гордо, с видом лорда на похоронах, выступая по подоконнику. Как только прозвучало Хугин, ворон распахнул клюв и принялся истошно каркать, чем привел Ватсона в ещё большее замешательство.

– От него веет стужей смерти, – сказал бравый доктор. – А Хугин, если я не ошибаюсь, имя вещего ворона, который служил скандинавскому богу Одину.

– Тогда всё ясно, – сказал Холмс. – Этот ворон живет в Тауэре! Королевская птица! Она занесена в крепостную ведомость, как гарнизонный солдат, под собственным именем. Вот откуда ленточка на ноге! Её кормят каждый день за счет казны, как и других её собратьев, мясом и кровью, чтобы они оставались в Лондоне как залог благополучия империи! Опять суеверие, Ватсон! Только теперь в ранге государственной традиции. В Вестминстере считают, если в Тауэре останется меньше шести воронов, Британская империя погибнет. Поэтому птицам подрезают маховые перья, чтобы не могли улететь, но наш герой долетел до Бейкер-стрит и выглядит очень браво. Представляете, Ватсон, сколь глупы наши враги? Они бессчётное множество раз воевали с англичанами и несли страшные потери в этих войнах, тогда как прикончить нас может кто угодно и когда угодно. Для этого довольно похитить из Тауэра несколько чёрных птиц или же отравить их, главное, чтобы их осталось меньше полудюжины. После этого от величайшей мировой империи, над которой никогда не заходит солнце, останутся одни руины!

– Nevermore![3] – хриплым простуженным басом каркнул Хугин, словно отвечая Холмсу.

От неожиданности приятели опешили.

– Это, часом, не мой братец Майкрофт в обличье ворона? – пошутил Холмс, приходя в себя. – С него станется.

– Вы правы, Холмс, это ворон из Тауэра. Теперь я в этом не сомневаюсь. Эти птицы не хуже попугаев могут копировать человеческую речь, когда слышат её постоянно. Но я не люблю ни Тауэр, где витают тени палачей и их казнённых жертв, ни тем более его воронов, поскольку насмотрелся на этих тварей в Афганистане и знаю, на что они способны. Со мной в госпитале в Пешаваре лежал изрубленный саблей офицер, который потерял ещё и глаз. Этот глаз вместе с веком ему выклевал ворон, когда бедняга валялся на поле боя, истекая кровью. У него были кровавые струпья на ладонях, которыми он защищал от страшной птицы свой последний глаз, а ворон клевал и клевал. Офицера спасли подоспевшие санитары. Вороны не ждут смерти раненого, а рвут его плоть, пока она ещё жива и наполнена горячей кровью. Когда в июле 1880 года мой полк был разбит афганцами в злополучной битве при Мейванде, мы потеряли убитыми половину личного состава и ранеными ещё треть. В том числе мне прострелили плечо и задели подключичную артерию, так что я чудом не скончался от потери крови. Зайди пуля на миллиметр ниже, она бы разорвала сосуд надвое, и всё… При этом на каждого погибшего англичанина приходилось три-четыре убитых афганца, так что на поле боя совокупно валялось порядка десяти тысяч трупов и несколько тысяч раненых, а также тысяч пять убитых лошадей. Целые горы мяса! А над полем битвы крутилась туча стервятников, застилавшая небо, начиная с огромных белоголовых грифов и кончая пустынными воронами. Они не ждали, пока стихнут последние выстрелы, а спускались и приступали к пиршеству там, где видели верную поживу. Я тоже стал бы их добычей, когда бы не преданность и мужество моего ординарца Мюррея, который перекинул меня через спину вьючной лошади и ухитрился благополучно доставить в расположение английских частей. А тамошние вороны настолько умны, что всегда следуют за армейской колонной, стоит только ей выступить из военного лагеря. Они знают, что пожива будет, и могут неделями сопровождать войска в ожидании боя, который для них всегда как приглашение на обед в королевском дворце. Вот почему я вздрагиваю от отвращения, когда вижу этих падальщиков в Лондоне и где угодно. И от Хугина нам не приходится ждать ничего хорошего. Давайте, Холмс, прогоним эту тварь!

– Nevermore! – злобно каркнул Хугин, словно отвечая Ватсону.

– Он безобиден, – сказал Холмс. – Общее правило таково: чем страннее случай, тем меньше в нём оказывается таинственного, а логика, как сказал один умник, – это меч, которым мы поражаем древние суеверия. Логика подсказывает мне, что старина Хугин ждёт от нас подачки, как он привык получать в Тауэре от зевак.

– Nevermore! – каркнул Хугин.

– Вот заладил! Ватсон, если вас не затруднит, спуститесь к миссис Хадсон на кухню и попросите что-нибудь подходящее для этого джентльмена. Наш пудинг его точно не интересует, иначе бы он давно принял участие в нашей трапезе.

Но Хугин не стал дожидаться угощенья, а больно клюнул Холмса в средний палец и улетел, не прощаясь, чисто по-английски.

– Настоящий солдат! – сказал Холмс, потряхивая кистью руки. – Он знает, что в казарму нужно вернуться до вечерней поверки.

– Какой зловещий гость! В нём я древний ужас слышу – птица ты иль дух зловещий? Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор занесла тебя под крышу? Мне расхотелось в Америку.

– Скажите, Ватсон, вам не случалось видеть сон, будто вы съедаете книгу?

– Книгу? В самом деле?

– Даже не отвечайте! Ручаюсь, что вам такого сна не выпадало, а иначе, дружище, вас бы тут не стояло. Потому что древние греки верили, что видеть во сне поедание книги означает денежный доход для учителей и скорую смерть для всех остальных. Раз вы не учитель и до сих пор живы, дорогой Ватсон, значит, говорит мне дедукция, вы этот сон пропустили, чему я только рад.

– К чему вы клоните, Холмс?

– К тому, что я считаю истинным только это суеверие, ввиду его основательности и самоочевидности, а все остальные суеверия, приметы, сны, гадания на кофейной гуще, – список можно продолжать! – отношу к неосновательным заблуждениям. И во́рона Хугина туда же! Ватсон, завтра у вас день на сборы, послезавтра встречаемся на вокзале Ватерлоо. Наш поезд – для пассажиров «Титаника» первого класса – отправляется в девять утра, в Саутгемптон приходит в одиннадцать тридцать. У нас будет полчаса, чтобы попасть на «Титаник» и занять нашу каюту. Там я раскрою вам страшную тайну брата Майкрофта, точнее, нашего правительства, которое без нас с вами пропадёт, как малое дитя. Империя может бросить честного солдата, но честный солдат никогда не бросит империю в беде! Договорились, мой храбрый товарищ? Через неделю вы будете смеяться, вспоминая про нелепицу с этой птицей, стоя на твёрдой земле Нью-Йорка. У нас, кстати, карт-бланш на две недели небедной жизни в этом городе! А когда мы вернемся в Лондон, каждый получит от казны его величества по тысяче гиней. Кто и когда предлагал вам такие сказочные условия, Ватсон? А это тоже вписано в ведомость и уже завизировано премьер-министром Асквитом! Не разочаруйте его и себя, дружище…

Часы пробили угрюмо-зловещим боем шесть часов. С последним ударом механизма оконное стекло со звоном раскололось, словно в него ударила пуля, и осколки дождём полетели на тротуар… На Ватсоне не стало лица. Позднее он признавался, что решил в то мгновение категорически отказаться от щедрого предложения правительства, но не стал говорить об этом Холмсу, чтобы не расстраивать его сию минуту. «Пусть расстроится через день, попозже», – подумал Ватсон и отправился к себе домой на улицу Королевы Анны. Ветра не было, смог быстро сгущался вместе с вечерними сумерками. Пешеходы, пересекавшие Трафальгарскую площадь, уже не могли видеть адмирала Нельсона на топе мачты из пушечного чугуна. Газовые фонари освещали только сами столбы, на которых они висели. Прохожие представляли из себя тени, скользившие в тумане, как бесшумные привидения, зато в подвалах с резким визгом, с боем-дракой делили кухонные отбросы крысиные стаи.

Опасность витала в воздухе, и Ватсон уже жалел, что не поймал кэб на Бейкер-стрит. Подходя к пабу, он рассмотрел при свете вывески и окон высокого человека, подпиравшего стену и разводившего руками, словно танцуя на месте, не отрывая ног. На нём была матросская форма и бескозырка, висевшая на левом ухе, как на крючке. Ни шинели, ни бушлата на нём не было, хотя весенняя погода оставалась промозглой и прохладной. Завидев прохожего, матрос заорал во всю глотку, показывая, как ему весело тут стоять и приплясывать в луже. Язык у него заплетался, но Ватсон знал эту популярную флотскую песенку, поэтому всё понял.

Что нам делать с пьяным моряком,
Что нам делать с пьяным моряком,
Что делать с пьяным моряком,
Рано утром?
Брось его в длинную лодку, пока он не протрезвеет.
Дай ему отведать конец боцманской веревки.
Привяжи его к мачте, а затем бей его.
Киль тащит его, пока он не станет трезвый.
Побрей ему подбородок ржавой бритвой.
Отбей ему зад кошкой-девятихвосткой.
Дай ему шерсть собаки, которая его укусила.
Но лучше, лучше, лучше бы
Отвести в паб и напоить его снова!

Ватсона вдруг осенило – удача сама идет к нему в руки! Поверье, которое знал каждый англичанин, гласило, что форменный матросский воротник с тремя полосками, купленный с плеча его владельца, отгоняет беды и приносит успех. Многие картежники не садились играть без такого воротника в одном потаённом кармане и без кроличьей лапки в другом…

– Эй, служба! – сказал Ватсон офицерским голосом, громко и отчётливо, – продай свой воротник! Сорок пенсов за эту тряпку, и ты вернешься в паб, откуда тебя, как я вижу, выставили.

– Nevermore! – отвечал матрос хриплым каркающим голосом, шатаясь на нетвёрдых ногах. Ватсон, наверное, не сильно бы удивился, если бы из плеч матроса выскочили бы чёрные крылья и он улетел в туман. – Один фунт, сэр!

– Держи, – сказал Ватсон, секунду поколебавшись. – Надеюсь, Ротшильд, тебя выпорют на корабле линьками за твою жадность и за твоё пьянство.

Воротник начал действовать незамедлительно. Ватсон поймал свободный кэб, который благополучно довез его до улицы Королевы Анны. На следующий день Ватсону попались навстречу три монахини[4], и он понял, что ветер фортуны теперь задувает ему во все паруса. Происшествие с вороном перестало казаться ему столь зловещим, как вчера, во всяком случае, Ватсон решил обдумать ситуацию трезво, без эмоций. На одну чашу весов он мысленно возложил чернопёрого Хугина и осы́павшееся оконное стекло, на другую – матросский воротник и трёх монашек. Весы качнулись туда-сюда и замерли в строгом равновесии.

Ватсон понял, что необходим ещё какой-нибудь знак, решающий, который определит, куда склонится жребий. «Если выпадет чётная комбинация, поеду с Холмсом, – сказал он себе, – если нечётная – останусь дома». Бросив кости, он увидел нечёт и тут же перебросил, чтобы убедиться в непреложности выпавшего знамения, но со второго раза выпал чёт. Это снова всё запутывало. Логика требовала третьего броска, окончательного, но Ватсон ощутил какую-то слабость в руках и от третьего броска отказался. «Чёрт тебя побери, шайтан вонючий!», – пригрозил он кому-то, вспоминая свой армейский афганский лексикон. Напольные часы пробили необычным зловещим боем файф-о-клок, и кухарка миссис Робертсон подала хозяину чай с молоком. Углубившись в чтение газеты, Ватсон отвлекся, а когда решил отхлебнуть из чашки, не поверил глазам – в его чае бултыхался паучок, перебирая всеми ногами.

– Эу! – воскликнул Ватсон подобно архиепископу Кентерберийскому. – Никогда бы не подумал, что ангел явится в образе паучонка.

Воистину, у Ватсона словно свалилась гора с плеч! Поверье, которое ему мигом вспомнилось, гласило, что паук в чашке знаменует удачу, главное, чтобы паук не был чёрным. А в чашке болтался серенький паук, почти неразличимый на фоне молочного чая, что и требовалось доказать! Наверное, он свалился с потолка, пересекая его просторы, как ковбой пересекает просторы прерии где-нибудь в Оклахоме или Небраске… ну, в той стране, куда путь теперь был открыт! Весы в голове Ватсона быстренько перекосились, и чёрный Хугин с осколками опустился долу, а воротник, три монашки и блондин-паучок вознеслись горе́. Ах, Ватсон, Ватсон! Как же можно было провалить всю игру, имея на руках чистый флеш-рояль? Сколько раз Холмс учил друга, что эмоции затмевают разум и что лишь холодная отстраненность спасает нас от роковых ошибок! Но перековать себя в бесстрастного рационалиста доктор Ватсон так и не сумел, а ведь в делах суеверных, как в любви, самый ничтожный нюанс способен повергнуть нас в бездну отчаяния и даже в бездну погибели. Что́ и произошло с Ватсоном, который на радостях нарушил самое главное правило кодекса суеверий – полностью, до самой последней мелочи соблюдать ритуал. Ритуал же требовал от Ватсона извлечь паучка из чашки и выкинуть его за дверь на улицу. Всё! И примета получила бы необратимый ход, и вся эпопея «Титаника» сложилась бы иначе – совершенно благополучно… Но Ватсон то ли не знал этой последней мелочи, то ли запамятовал… Он позвал кухарку, кухарка, качая головой, взяла чашку с чаем, отнесла её на кухню и вылила в помойное ведро вместе с ангелом-пауком. Флешь-рояль рассыпался, как не бывало, но Ватсон об этом даже не подозревал. Он заправил молоком другую чашку чая и выпил её с таким чувством, будто пил бокал шампанского по случаю славной победы. Теперь события, увы, окончательно обрели свой необратимый зловещий характер. Как говорил в подобных обстоятельствах совсем другой автор, знавший толк в делах магии и суеверий, Аннушка уже разлила масло…

– Признаться, Ватсон, я не вполне был уверен, что увижу вас здесь, – сказал Холмс, расплываясь в нехарактерной для него улыбке при виде друга, спешившего по длинному перрону вокзала Ватерлоо с саквояжем в руке. – Мне показалось позавчера, что лопнувшее стекло произвело на вас слишком сильное впечатление.

– Что было, то было, – не стал отпираться Ватсон. – Сначала зловещий Хугин…

– Суеверия, мой друг, суеверия! Не стоит видеть руку дьявола там, где всё устроено гораздо проще.

– Как именно?

– Дьявол не станет бить оконные стекла, для него это унизительно ничтожно. Взглянув на ситуацию отстранённо, я понял, что всему виной резонанс, самое обычное физическое явление. Хугин бил клювом в окно так сильно, что оно где-то треснуло, но ещё держалось. А рассыпалось оно от боя часов, когда акустические волны вошли в резонанс с его микроколебаниями. Оперные певцы очень гордятся, когда им удается силой собственного голоса разбить за счёт резонанса стеклянный бокал или хрустальную люстру, и никто при этом не апеллирует к дьяволу. Вы сами знаете, Ватсон, что экономная миссис Хадсон приобрела эти напольные часы в какой-то лавке старьевщика за смешные деньги и не удосужилась ни разу пригласить часового мастера, чтобы он отладил механизм боя. Часы бьют слишком громко и сильно, как лошадь копытом, но все мы давно привыкли к их особенностям и даже не слышим аномалии. Позавчера ослабленное стекло получило от боя часов последний импульс энергии и рассыпалось! Вот и весь фокус, Ватсон!

– Ваша логика, Холмс, как всегда, безупречна. Надеюсь, что так и было, – сказал доктор не вполне уверенно. – Не пора ли нам зайти в вагон, а то поезд отправится без нас?

Глава 2
Титаническое невезение

– Приятного путешествия, господа! Не отказывайте себе напоследок ни в каких удовольствиях на борту лучшего корабля нашей лучшей в мире пароходной компании!

Стюард в ливрее, учтиво поклонившись, вышел, оставив друзей в каюте, которая с первого взгляда поразила Ватсона роскошью убранства и отделки. Стены сияли полированными панелями из красного дерева, массивные дубовые кровати были застелены шёлковым бельем, живые цветы в вазах гармонировали с разноцветными драпировками, мраморный умывальник сиял благородной белизной, а огромное овальное зеркало над ним в бронзовой раме было достойно графского будуара.

– Такую роскошь нечасто видишь даже в Кенсингтоне, – сказал Ватсон, практиковавший много лет в этом аристократическом районе Лондона и повидавший немало богатых домов. – А что такое ляпнул этот стюард, Холмс, или я ослышался? Мне показалось, он сказал напоследок … В каком таком смысле напоследок?

– Пустая оговорка, не ломайте голову, дорогой Ватсон. По-моему, он вообще плохо понимает, что говорит, потому что он не англичанин. По произношению я бы принял его за немца, который недавно взялся учить английский и складывает каждое слово из отдельных звуков, как будто стену из кирпичей.

– Странный тип! На вид толстяк с кошачьей рожей, и кажется, что свою рожу он никогда не брил. Мне на секунду даже показалось, что это жирный кот в ливрее, которого хозяин выучил ходить на задних лапах.

– Вам бы романы писать, дорогой Ватсон, или сказки в духе Гофмана. В Лондоне можно встретить и не такие рожи! Мужчины с мордами бульдогов, мопсов, гиен, горилл, женщины-мартышки и женщины-цапли с оттянутыми до подбородка носами… Одну мясную лавку в Ист-Энде держит дама – чистый бегемот в чепчике, я не мог поверить своим глазам, что бывают такие уродства. А взгляните на парламент, сколько там жабьих морд – пучеглазые старцы с отвисшими щеками!

– Бог с ними, – сказал Ватсон. – Мы ведь на «Титанике», и вы обещали раскрыть…

– Время пришло! – подхватил Холмс. – Я готов, дружище, посвятить вас в тайну Майкрофта и всего Вестминстера, которая привела нас сюда. Теперь я спокоен: если тайна всплывет где-нибудь за пределами «Титаника», я смогу ручаться, что мы с вами не имеем к этому никакого отношения. Но будет проще показать её вам, чем долго излагать на словах, которым вы всё равно не поверите. Идёмте!

Они спустились вниз по множеству трапов в недра огромного судна и долго шли по коридору грузового трюма, оставляя по обе стороны от себя двери складских помещений и корабельных кладовок. Электрические лампы прекрасно освещали стальной коридор, но воздух в нём был чем-то похож на воздух в горящей угольной шахте. Откуда-то тянуло гарью и жаром, тяжёлый запах машинного масла тупо давил на обоняние, в горле першило.

– Это с непривычки, дорогой Джон! – сказал Шерлок. – Другой конец коридора ведёт в машинное отделение и в кочегарки, где пышут пламенем топки корабельных котлов. Там настоящий ад! Но мы туда не торопимся. Нам нужен форпик[5] – грузовое помещение в носу этого гиганта, самый первый отсек сразу за форштевнем.

– Стоять! Дальше ни шагу! – услышали друзья сильный голос и увидели мощного полицейского в чёрной каске с кокардой, стоящего у глухой поперечной переборки.

– Констебль, я Шерлок Холмс! Пароль – три башни! Отзыв?

– Отзыв – львиная грива! Мы вас уже заждались, сэр!

– Вас должно быть три человека, чтобы меняться на посту.

– Так и есть. Мы меняемся через каждые четыре часа, больше в этой чёртовой душегубке не продержаться.

– Всех вас представят к награде, констебль, когда дело будет закончено. Когда мы все вернемся в Лондон, я напомню об этом вашему начальству в Скотланд-Ярде. Теперь приступим к осмотру и проверке. Никто не пытался проникнуть туда до меня?

– Нет, сэр. Последняя живая душа, которую мы здесь видели, был сэр Майкрофт, запечатавший эту дверь своей личной печатью. Вот она, совершенно целая. Согласно данной мне инструкции с этого момента, господин Холмс, мы переходим в ваше подчинение до прибытия в Нью-Йорк и сдачи груза. Прикажете открыть помещение?

– Валяйте! Господин Ватсон со мной, это мой помощник, который имеет право доступа в помещение.

– Да, нам об этом сказали, сэр!

Констебль сорвал печать и с помощью двух ключей вскрыл замки стальной двери, повернувшейся в петлях с ужасающим скрежетом. Ватсон почувствовал, как по хребту у него побежала струйка пота, а по коже поползли мурашки. В проёме было темно, но Холмс уверенно нырнул в черноту и через пару секунд включил освещение. Ватсон зашел в помещение, и констебль сразу захлопнул дверь за его спиной, оставшись снаружи.

– Как вам это, Ватсон? – Холмс широким жестом воздел правую руку снизу вверх, принимая величавую позу, достойную древнего римлянина.

Ватсон помолчал, разглядывая представшую его взору картину, потом с некоторым недоумением произнес:

– Очень смешно, Холмс! Мы что, везем в Америку артиллерийские снаряды? Даже в голову такое не могло прийти. Я отлично помню эти зелёные снарядные ящики полевой артиллерии, которые таскались с нашими войсками повсюду в Индии и Афганистане. На что вы подрядились, Холмс? Чёрт побери, тут хватит снарядов на целое сражение! Тут сотни ящиков, если не тысячи!

– Откройте один ящик, любой. Могу поручиться, что такие снаряды в королевской артиллерии вряд ли кто видел.

– Это же золото! Холмс! Тут слитки золота!!! Мы перевозим золото в снарядных ящиках? Что за бред? И все эти ящики с золотом, Холмс, все-все? Сколько его?!?! Тут же тонны золота! Такого не может быть! Не может быть… Ущипните меня, Холмс, я хочу проснуться!

– Щипать вас бесполезно, Ватсон, щипать нас нужно обоих. Даже я впечатлён, хотя, конечно же, о золотой начинке этих ящиков я знал от Майкрофта с самого начала. Хотите пересчитать их? Не трудитесь, всё сосчитано. Тут ровно семь тысяч триста ящиков! В каждом из них пятьдесят килограммовых слитков золота высшей пробы. Видите клейма? Рыцарский замок с тремя башнями и геральдический британский лев на каждом слитке. Это клеймо Банка Англии.

– Погодите, Холмс! Я пытаюсь сосчитать, сколько золота перед нами…

– Триста шестьдесят пять тонн золота! Ни унцией меньше! В документах именно такой вес.

– В голове не умещается.

– Мы возвращаемся, Ватсон. Закройте ящик и раскройте глаза, тут порожек, не зацепитесь. Остальное я вам доскажу в каюте.

Друзья покинули форпик и очутились снова в коридоре. Несколько минут у Холмса ушло на замену печати Майкрофта своей собственной.

– Констебль, пароль на завтра будет действовать с ноля часов, – сказал Холмс. – Пароль, запоминайте, архиепископ Кентерберийский, отзыв – герцогиня Манчестерская. Повторите и передайте своим товарищам. И последнее. Если со мной что-нибудь случится, например, окажусь за бортом, вы переходите в подчинение доктора Ватсона, как указано в инструкции.

* * *

Едва Ватсон и Холмс добрались до каюты, как в дверь постучали и толстый стюард с кошачьей физиономией, заросшей диким волосом, предстал перед друзьями. В руках у него была бутылка коньяка, укутанная белоснежной салфеткой.

– Пароходство делает презент, господа! Все пассажиры напоследок смогут повеселиться от души и испытать все удовольствия, какие только есть на этом судне, – сказал стюард, помещая бутылку на столик.

– Как это понимать напоследок? Что вы такое заладили, уважаемый? – вскинулся Ватсон. – Я полагал, что ослышался в прошлый раз!

– О, сэр, не гневайтесь, я могу случайно произносить не совсем те слова, которые нужны. Английский для меня неродной, язык плетёт что-то сам по себе, простите, сэр. Я хотел сказать, что судно покидает Европу, куда многие пассажиры уже не вернутся, поэтому для них всё происходит напоследок.

– Ты немец?

– Как вы проницательны, сэр! Я надеялся, что уже избавился от акцента, но это, видимо, не так.

– Как тебя зовут и как ты попал в Англию?

– Нильпферт[6], ваша милость, Ганс Нильпферт, к вашим услугам! Я родом из Саксонии. В Германии я получал бы вдвое меньше за свою работу, чем в Англии, поэтому я всегда нанимаюсь на английское судно, чтобы кормить свою обширную семью.

– Твоя вера позволяет тебе бриться? Или ты состоишь в секте небритых стюардов, которые пугают детей своей щетиной?

– Да, сэр, позволяет, но если я побреюсь, простите, пугаться будут не только дети, но и родители. В юности я заболел оспой и чудом остался жив. Мое лицо изрыто ямами и шрамами, которых люди пугаются, а многие боятся даже заразиться оспой. Я ношу бороду, чтобы никто не терзался пустыми страхами, сэр! Позвольте налить вам коньяк, господа?

– Нет, Ганс, ты свободен.

– Вот здесь кнопка для вызова стюарда, буду рад вам служить. «Титаник» целиком в вашем распоряжении! На нём есть все, чтобы порадоваться жизни напоследок, господа!

– Уж с этим мы сами как-нибудь разберемся.

Ливрея Ганса растаяла в дверном проеме.

– Я поражён, – сказал Холмс. – Наш небритый саксонский гость исправил свое произношение за минувший час, теперь он может сойти за коммивояжера из Сохо. Гладкая речь, убаюкивающая интонация…

В дверь снова постучали. Рассыльный принес радиограмму на фирменном корабельном бланке, адресованную Холмсу. В ней значилось: «Атмосфера успокаивается. Контора Черчилля обнулила ставки на заезд. Все лошади в конюшнях. Попутного ветра «Титанику»! М. Крофт».

«Титаник» тем временем покинул гавань Саутгемптона и держал курс в открытое море. Береговая полоса тянулась по правому борту белой линией меловых поднятий, постепенно понижаясь и подёргиваясь дымкой. Ветер наполнился силой и свежестью, а волны выросли и покрылись пенными гребнями. Любое другое судно уже бы начало качать, но исполинский «Титаник» шёл по идеальной прямой, как по нитке, рассекая волны громадой чёрного форштевня. Открытые палубы были полны публикой, переживавшей коллективную эйфорию романтического прощания с Европой. Кто-то даже нервически плакал…

– Прекрасная новость, – сказал Холмс, прочитав радиограмму вслух. – План Майкрофта, похоже, удался и атмосфера действительно успокаивается. Ватсон, теперь я расскажу вам нечто невероятное, но всё, что вы услышите, истинная правда. Что вы хотите узнать в первую голову?

– Всё!

– Тогда начнем с золота. Сказать, чьё оно? Моё, Ватсон! Ваш покорный слуга в это мгновение может считаться богатейшим человеком Англии, если только не всей Европы! Если отпустить вожжи и предаться фантазиям, я могу почувствовать себя царем Соломоном, Крезом или египетским фараоном, восседающим на золотой горе. Давайте выпьем коньяку по столь торжественному поводу! Груз, который охраняют в форпике доблестные констебли Скотланд-Ярда, в судовых документах принадлежит Уильяму Шерлоку Скотту Холмсу, эсквайру. Я волен распоряжаться им как мне заблагорассудится, ибо я собственник этих сокровищ вплоть до особого момента. Впрочем, в документах нет слова золото, там написано про груз меди, который принадлежит мне, но это не меняет сути. Итак, триста шестьдесят пять тонн… меди, мой друг! Груз золота вызовет ажиотаж при оформлении и массу слухов, которые мгновенно разлетятся по обе стороны Атлантики, а груз меди никого не волнует. Из него наделают посуды, электрических кабелей или трубок для паровых котлов.

Холмс закурил любимую вересковую трубку, выпустив толстые кольца сизого дыма, и отхлебнул коньяку. «А он весьма недурен, Ватсон, составьте мне компанию». Его распирало то ли от гордости, то ли от смеха, который лился из его глаз – напряженное молчание друга заметно веселило Холмса.

– На самом деле, Ватсон, золото принадлежит Банку Англии, проще говоря, государственной казне. Британская империя перевозит золото в Америку, а мы с вами маскируем этот момент, не давая обрушиться мировым биржам и фондовым рынкам на волне паники.

– Паники? Я ничего не понимаю, Холмс. Разве Банк Англии не вправе проводить операции с золотом? Если это его собственность, что страшного в его перевозке? Хозяин – барин, и пусть все заткнутся. Купил-продал, привёз-отвёз… Это же не воровство?

– Нет, конечно. Это не воровство, а политика. Большая политика! Очень большая политика, в которой нет места житейской логике. Я сам задавал брату Майкрофту подобные вопросы, поскольку в Суссексе, в деревенском захолустье, тебе кажется, что самое важное, что происходит в мире, это цветение вишни, дожди и разлив рек, которые делают непроходимыми суссекские глинозёмы, или пропажа овцы у соседа. Этот мир мы считаем незыблемым, но он очень хрупкий и ломкий. Его не станет с одного удара! А вот случится этот удар или нет и когда именно он случится, это уже зависит от большой политики, которую, признаться, я на дух не переношу, а братец Майкрофт только ею и живет. По его словам, мир большой политики воспримет перемещение английского золота за океан однозначно – как сигнал к войне. Банк Англии, разумеется, вывозит лишь часть золотого запаса, но триста шестьдесят тонн – это масса золота со стратегическим смыслом. Она пойдёт не на ювелирные украшения, а на обеспечение военных займов и контрактов – для больших финансов и большой политики тут очевидная истина. Вас не удивило, Ватсон, что золота случилось ровно триста шестьдесят пять тонн – по числу дней в году?

– Э-э… А что?

– По подсчетам финансистов один день большой войны будет стоить Англии примерно тонну золота. Отсюда элементарное следствие – «Титаник» везёт в трюме золото, которого хватит на целый год боевых действий. Это страховка на случай неблагоприятного развития событий на континенте или же полного истощения золотого запаса в Банке Англии.

– В Европе? Мы что, вступаем в европейскую войну, Холмс? Очнитесь, друг, кругом мир и благоденствие! Какая война на континенте? У Вестминстера с Уайт-холлом поехала крыша, а ваш братец Майкрофт, похоже, спятил от умственных перегрузок. Такое бывает и с очень умными людьми, я не хочу никого обидеть.

– Как вы милы, дорогой Ватсон! Мы с тобой одной крови, как выражаются зверюшки у Киплинга… Месяц назад я высказывал Майкрофту почти то же самое, когда он приехал ко мне в Суссекс со своим сногсшибательным предложением. С кем и зачем нам воевать, удивлялся я. Англия процветает, как никогда прежде. Английский рабочий получает в десять раз больше русского рабочего, вдвое больше немецкого или французского. Буржуазия стрижёт рекордную прибыль, а величие и могущество империи стоит на небывалой высоте. Мы живем в новом золотом веке Августа Октавиана, говорил я тогда. Но вы слышали, Ватсон, что сказал наш щетинистый Ганс из Саксонии? Он нанимается на британские суда, потому что в его фатерлянде за ту же работу платят гораздо меньше. Это и есть casus belli – посыл к войне, точнее говоря, её зародыш! По одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада – имя таким гансам легион! На низшем уровне они завистливы и бессильны, но на высшем уровне их сила, помноженная на зависть, призывает войну. Богатство Англии бесит остальной мир, а делиться с ним своим добром мы не собираемся. Мы собираемся его защищать! Джон Буль будет рвать глотки…

– … а может и пинка получить под зад! Не буди лихо, пока оно тихо. Кто мог подумать, что нашу бесподобную армию, одолевшую Наполеона, измотают в кровавых боях и попрут вон из Афганистана полудикие пуштуны? Мы и впрямь собираемся драться со всей Европой? Тогда я остаюсь в Америке.

– Мы ещё не деремся, Ватсон, и мы не одни – есть Антанта, – покрутил трубкой в воздухе Холмс. – Против нас Берлин, Рим и Вена, за нас – Париж и Петербург. Драка будет трое на трое, и Майкрофт уверен в победе. Вы не заметили, дружище, что ещё несколько лет назад доки и верфи на Темзе были забиты коммерческими судами, а сейчас на всех стапелях одни только военные корабли? Крейсера, миноносцы, подводные лодки, артиллерийские мониторы… Их спускают на воду каждую неделю. Джон Буль наращивает стальные клыки неслыханными темпами! И тот факт, что мы так торопимся, сам по себе говорит о близости большой войны. Хотите посмеяться, Ватсон?

– Валяйте.

– Вчера я посидел в пабе на Уигмор-стрит и убедился, что народ нюхом чует близкую заварушку. Какой-то подвыпивший неджентльмен в бедной одежде, от которой разило собачьей шерстью, клочьями висевшей на его куртке, объяснял бармену, как именно Европа взлетит на воздух, словно пороховой погреб. С его слов выходило, что Австрия полезет на Турцию, дабы оттяпать землицы на Балканах, а Германия, которая с турками заодно, нападет на австрияков. Россия тоже нападет на Турцию, чтобы оттяпать себе черноморские проливы, а Германия обрушится на Россию, чтобы присвоить Польшу. Поскольку у нас союз с Францией, которая с семьдесят первого года точит зубы на Германию, наш флот запрёт Балтийское море, а лягушатники займут все земли до Рейна. Кайзер им накостыляет по первое число, займёт берег Ла-Манша и будет обстреливать Лондон из огромных крупповских пушек. Из столицы все сбегут, и немцы займут её без боя, высадив воздушный десант со своих гигантских дирижаблей-цеппелинов. Все сокровища, собранные в Лондоне, попадают в лапы кайзера… Майкрофт хохотал, когда я ему пересказал этот сюжет, как сумасшедший. Вам не смешно?

– Нисколько. Крупповские пушки вообще-то убивают, а не смешат.

– Старая истина, Ватсон: о чём в королевской спальне тихонько шепчут, о том в пабе горланят во всю глотку. Этот собачник не владеет информацией, которую знает мой братец, но собачий нюх ведёт его в нужном направлении. Дальновидная осторожность! – девиз власти в текущий момент. «Удача колеблется на острие меча!» – сказано ещё Гомером. Превратности войны требуют золотого покрытия, поэтому за бумажные деньги, которые мигом обесценятся, никто не продаст тебе миллион винтовок, пушки и пулемёты. Поэтому Банк Англии везёт золото в Америку, чтобы обменять его на горы оружия, которые потребуются Джону Булю в дополнение к его собственным клыкам. И это значит, Ватсон, что война уже здесь, с нами, в трюме «Титаника», а мы её прячем от лишних глаз. Впрочем, справедливость требует признать заслугу Майкрофта – это его идея! Он осознал, что перевозку такой массы золота на военном корабле или почтовым судном будет невозможно скрыть в силу множества неизбежных процедур, а значит, шило вылезет из мешка. Потеря скрытности лишает смысла всю операцию и открывает ящик Пандоры. И это Майкрофт придумал погрузить золото на «Титаник» не здесь, в Саутгемптоне, где по причалам бродят оравы зевак, а среди них тайные агенты держав, в первую очередь – Берлина. Нет, Майкрофт отправил золото в Белфаст, где «Титаник» достраивали на заводе и там же авральным порядком грузили на него бессчётное множество грузов, используя судовые и заводские краны, сходни и лебедки, уследить за которыми не мог никакой агент. Капитан Смит единственный, кто в курсе реальных событий, ибо без него решить этот вопрос было невозможно. Майкрофт лично опечатал «груз меди» своей печатью и разместил охранников-констеблей в ближайшей каюте третьего класса.

– Скажите, Холмс, с какой стати мы с вами оказались перевозчиками государственного золота? Для меня это самое непонятное. В Лондоне тысячи чиновников! Любой бы почёл за честь сопровождать такой груз!

– Тут сложились, Ватсон, два щекотливых обстоятельства. Во-первых, привлекать любого чиновника к такой операции всё равно, что привлекать целое ведомство. Пишется приказ об откомандировании, сослуживцы начинают разнюхивать что к чему, сам чиновник может сболтнуть лишнего, хуже того, решит продать ценную информацию на сторону… Слишком большой риск! Во-вторых, и это, в сущности, во-первых и в-главных, невозможно поручиться, что отправленный груз – триста шестьдесят пять тонн золота! – вернётся в собственность Англии. Представьте, дружище, мы прибываем в Нью-Йорк, я помещаю золото в хранилище банка «J. P. Morgan & Co» и оформляю его как свою собственность. Последнее звено операции – оформление генеральной доверенности от меня, собственника, который приехал и уехал, моему доверенному лицу, постоянно пребывающему в США, с правом проведения всех финансовых операций, включая продажу золота, его залог, обмен, депонирование в других банках, выпуск золотых монет, погашение векселей и счетов по коммерческим договорам, и ещё чего только не заблагорассудится! Таким доверенным лицом должен стать, когда формальности будут закончены, наш посол в Северо-Американских Штатах сэр Джеймс Брайс, который появится в нужный момент и скрепит подписью документы. Так операция будет завершена и наша готовность к превратностям войны намного возрастет. А теперь, Ватсон, представьте, что человек на моем месте депонирует золото в американском банке как свою собственность… и на этом всё заканчивается. Этот человек остается в США и становится его богатейшим жителем! Он богаче Рокфеллера, Вандербильта, Джона Пирпонта Моргана и Дюпонов вместе взятых! Наш посол не получает никакой доверенности – Англия остается с длинным носом! Как вам такой ход?

– Боже, Холмс, вы способны на такое? Это же последняя гнусность, до которой только можно додуматься!

– Элементарно, Ватсон! Для финансиста это элементарно и самоочевидно! Финансист сразу понимает, какой колоссальный капитал судьба по своей прихоти даровала ему на эти несколько дней, и невозможно ручаться, что он устоит перед невероятным соблазном стать новым Крезом. А Мориарти живёт в душе каждого, только одним хватает силы держать его на цепи, а другим нет. Для того, чтобы заграбастать золото, всего-то потребуется не оформлять ни на кого никакую доверенность! И Англия будет бессильна против этого негодяя!

– Почему? Мы не сможем его повесить?

– Не сможем, потому что Англии не нужен скандал вселенского масштаба. К тому же никаких юридических прав на золото у неё нет. Де-юре Англия не ввозила золото в Америку, поэтому претендовать на него она не сможет! Негодяй это знает лучше нас с вами, к тому же, с его несметным богатством, он наймет лучших юристов, которые выиграют все суды, если только дело дойдет до судебной тяжбы. К тому же получить гражданство США он сможет легко и быстро. Вот почему Майкрофт примчался ко мне в Суссекс и только что не на коленях умолял меня войти в положение бедной империи, в которой не осталось ни одного честного чиновника, на которого можно положиться! Родина требует жертв, Ватсон! Я оказался единственным, на ком свет клином сошелся, а вас, Ватсон, я привлёк по той же причине – мы оба безнадежно порядочны, иными словами, слишком глупы, чтобы обокрасть казну.

– Это комплимент или оскорбление?

– Наверное, и то, и другое. Смотря с какой каланчи оценивать ситуацию.

– Шерлок, стоп! А если посол?..

– Посол?

– Если посол получит от вас доверенность и решит ею воспользоваться в своих собственных интересах?

– Вопрос не бровь, а в глаз, Ватсон! Сэр Джеймс – джентльмен с безупречной репутацией, юрист и путешественник, который отправился на гору Арарат и нашел на ней трухлявую деревяшку в четыре фута длиной. Таких деревяшек в Англии валяется шесть дюжин вдоль любой сельской изгороди, но деревяшка на Арарате, решил сэр Джеймс, отвалилась от Ноева ковчега! С ним согласились немногие ученые мужи, но сомневаться в его честности нет повода. Однако когда под подозрением все – исключений быть не может. Мой гениальный брат Майкрофт предусмотрел и такую невероятную вероятность! Сэр Джеймс примет от меня генеральную доверенность и тут же подпишет акт дарения золота британской короне. Тем самым Банк Англии возвратит свою собственность в своё полное распоряжение. Но если вдруг возникнет заминка с подписанием последнего документа, на всякий случай посла будут сопровождать два агента с особыми полномочиями. Один агент из специального отдела Скотланд-Ярда, который занимается международными операциями, второй – из зарубежного отдела британской секретной службы. Господин посол не сможет покинуть сте́ны банка до тех пор, пока не подпишет дарственную. Впрочем, я не сомневаюсь, что присутствие агентов будет чисто формальным.

– Майкрофт, кажется, все предусмотрел! В который раз удивляюсь его дьявольски изощренному уму! Но в чём смысл его туманной радиограммы, из которой я понял только то, что скачки не состоятся. Вы, Шерлок, сделали ставку в букмекерской конторе перед отъездом?

– Контора Черчилля вовсе не букмекерская контора, принимающая ставки на победу в заезде. Майкрофт слегка пошутил. Черчиллей в Англии хватает, но в данном случае речь идет о первом лорде адмиралтейства Уинстоне Черчилле, герцоге Мальборо. Майкрофт опасался, что Германия может решиться на крайние меры, чтобы сорвать наши планы, если информация о них всё же просочится и станет достоянием агентуры. Поэтому он попросил адмиралтейство проверить все германские базы на предмет нахождения в них немецких подводных лодок. Проверка показала, что все субмарины находятся в местах постоянного базирования. Поэтому возможность торпедной атаки на «Титаник» можно исключить из перечня рисков.

– Что я слышу – торпедной атаки? На пассажирское судно?! В мирное время?!! Но это же безумие!

– Это не безумие, Ватсон, а первый акт войны, если атака состоится. Майкрофт сказал, что кайзер атакует нас, если Германия сочтёт себя готовой к войне. Как видите, нам ничего не угрожает, значит, последний немецкий солдат ещё не пришил последнюю пуговицу к мундиру. Но может быть, они просто ни о чём не разнюхали, тогда расслабляться не стоит. Стоит прислушаться к собачнику в пабе, который нутром чует, что Европа вот-вот взлетит на воздух, словно пороховой погреб.

– Послушать вас с Майкрофтом, так всем нам осталось жить пять минут.

– Именно за это, Ватсон, я и ненавижу большую политику. Это чистая отрава… которой мы уже отхлебнули! Запейте отраву коньяком, вам полегчает!

На третью ночь путешествия Холмс проснулся от неприятного запаха.

– Какое-то Чикаго! – пробурчал он спросонья. – Чем это воняет?

В Чикаго судьба заносила его в рамках операции внедрения в германскую агентурную сеть в Англии, во главе которой стоял резидент фон Борк. Подобраться к резиденту напрямую было невозможно, поэтому британская секретная служба снабдила Холмса фальшивыми документами на ирландскую фамилию Олтемон и перебросила в Чикаго, чтобы его воспринимали в дальнейшем как американца ирландского происхождения. Оттуда он проник в тайное ирландское общество в Буффало (штат Нью-Йорк), был арестован констеблями в Скибберине (Ирландия) как участник антианглийских волнений и, в конце концов, обратил на себя внимание одного из мелких агентов фон Борка, который рекомендовал «Олтемона» своему шефу как ирландского экстремиста и подходящего человека. На протяжении двух лет Холмс-Олтемон вёл тонкую игру против Борка, которая увенчалась ликвидацией резидентуры и всей агентурной сети. Но собственно чикагский этап операции оставил в душе Холмса весьма неприятный запах – в буквальном смысле слова. Как и все лондонцы, Холмс привык к удушливому смогу и противным городским запахам, но Чикаго в этом плане его потряс. «Разве можно этим дышать?» – спрашивал себя несчастный Олтемон, очутившись на улицах Чикаго. Знаменитые чикагский бойни располагались прямо в городской черте, в год на них забивали девять миллионов голов скота, туши разделывались, а потоки крови и отходы производства сливались в реку, которая впадала в озеро Мичиган под названием Мутный ручей, хотя в действительности это был Кровавый поток. Бойни кишели бесчисленным множеством мух, слепней, крыс, всякой кровососущей нечисти, отравлявшей жизнь горожан. Но главным ужасом был запах, точнее сказать, нестерпимая вонь мясного разложения, стоявшая над городом круглый год. Проснувшись в каюте на «Титанике», Холмс будто почувствовал себя снова на берегах Мичигана и содрогнулся от отвращения. Включив ночник, он осмотрелся.

– Ватсон, спите?

– Какого чёрта, Холмс? Конечно, сплю.

– Откуда этот ужасный запах? Он вас не беспокоит?

– Нет.

– Никогда не думал, что у вас атрофировано чутье.

– Я хирург, не забыли? Если обращать внимание на миазмы, следует избрать другую профессию. К тому же в морге запах ещё гаже.

– Вот не ожидал, что буду путешествовать в морге.

Холмс резко нажал кнопку вызова – стюард явился в мгновение ока, будто стоял за дверью.

– Какого чёрта, уважаемый…

– Глубочайше, господа! Глубочайше извиняюсь и скорблю вместе с вами! – воскликнул Нильпферт, не дожидаясь вопроса и претензии. – Пароходство, поверьте, принимает все-все-все меры против крыс, но и крысы, к сожалению, тоже принимают свои меры.

– Чем тут воняет? – всё же спросил Холмс.

– Ими и воняет, – отвечал Нильпферт. – С ними невозможно договориться, господа! Эти подлые твари не соблюдают… Думаю, одна из них сдохла в вентиляционной трубе. Сейчас проверим…

Стюард задрал к потолку свою кошачью рожу и втянул воздух ноздрями.

– Точно! Сифонит на полную. Не могу сказать, одна крыса или больше, но и одной вполне достаточно, господа! Судя по запаху, она сдохла три или четыре дня назад прямо в вентиляции. Могу поручиться!

– Так уберите её, – буркнул Холмс. – Нельзя же спать в нужнике.

Однако проблема удаления дохлой крысы из вентиляционной трубы оказалась посложнее, чем бином Ньютона. Крыса валялась где-то далековато от горловины, зацепить её ничем не удавалось. Требовалось снимать потолочные панели и лезть в межпалубные перекрытия для демонтажа вентиляционных секций.

– Не раньше, чем в Нью-Йорке! – заключил механик. – Придётся разгромить эту роскошную каюту, чтобы прочистить трубу.

По его распоряжению Нильпферт заткнул горловину чистой ветошью, чтобы ослабить приток вони, и распахнул окно каюты. Океанский воздух освежил атмосферу, впрочем, лишь отчасти, но сон друзей в эту ночь был безнадёжно испорчен. Следующая ночь опять не задалась. Ветошь оказалась плохим фильтром, миазмы сгустились, – на Холмса это подействовало радикально.

– Ватсон, – сказал Шерлок уже далеко за полночь, – приглашаю вас на пикник! Ручаюсь, он пройдет на чистейшем в мире воздухе, которым мне не стыдно будет угостить своего лучшего друга.

Ватсон поначалу отнекивался, но Холмс соблазнил его видом пары бутылок французского шампанского «Veuve Clicquot Ponsardin»[7], купленного им в корабельном «Парижском кафе». Там же были приобретены припущенные морские гребешки с икрой, приправленные белым шоколадом и маслом омара, изысканные мясные медальоны с восточными приправами, воздушные круассаны, слоёные пирожки с разными начинками, ореховые пирожные с молочным шоколадом и пара груш «шарпини», глазированных кофейной карамелью. Гурман, проснувшийся в неприхотливом докторе при виде этой гастрономической роскоши, заставил его капитулировать.

– Мы будем пировать на баке, любуясь ночным океаном, и первыми на корабле вдыхая девственно свежий воздух. Ватсон, впечатления – вот главная награда путешественнику! Вы не забудете наш пикник никогда.

Уложив вино, хрустальные стаканы, фрукты и яства в удобную сумку с ремнём через плечо, Холмс попробовал вызвать стюарда, чтобы тот сопроводил их и донес сумку, но на звонки никто не откликался.

– Ленивая тварь, – проворчал Холмс, имея в виду Нильпферта, который будто в воду провалился.

– Одевайтесь потеплее, – предупредил Шерлок, – будет свежо.

«Титаник» вечером 14 апреля 1912 года.

Очутившись на палубе, друзья двинулись по линии правого борта. Они находились в районе носовых кают первого класса, когда палуба под ногами внезапно дёрнулась и задрожала крупной дрожью, словно смертельно испуганное живое существо. Омерзительный скрежещущий звук ударил по ушам, а в зыбкой мгле, качавшейся над носом судна, прорисовалась широкая чёрная линия с висящими под ней чёрными сетками и какими-то рваными серыми лохмотьями по всей длине. По мере её приближения стало видно, что по воздуху в горизонтальном положении подлетает мощное бревно в обхват толщиной, от которого Холмсу и Ватсону было совершенно некуда деваться. Друзья инстинктивно вцепились в верёвочные сетки, висевшие под летевшим на них бревном, и через пару секунд увидели себя над линией борта, уходившего вниз подобно стальной скале. Ещё через секунду их тела уже парили над кипящей бездной океана, отдаляясь от «Титаника», правый борт которого ледяным клыком пропарывал огромный айсберг. Так начиналось крушение непотопляемого гиганта! Звук терзаемой стали напоминал ужасающий крик раненого исполина… «Титаник» зримо замедлился и встал. В его внутренние помещения хлынули массы океанской воды.

Осмотревшись, друзья осознали себя в невероятном положении.

– Ватсон, мы висим на рее! – воскликнул Холмс. – Под нами парусник, который скрывается в недрах айсберга! Смотрите, мачта уходит в лёд, а носовая часть судна торчит над водой, как таран. Невероятный вид!

– Как же мы вернемся на «Титаник»? Нас относит течением. Между нами уже целая Темза!

Со стороны «Титаник» смотрелся изумительно. Гирлянды огней жемчужными нитями расчерчивали его чёрную массу по палубам и иллюминаторам, удваиваясь в зеркале тёмных вод. Световая дорожка, дробясь на волнах, тянулась мерцающим клином к айсбергу, едва не достигая его подножия.

– Они нас не бросят, – сказал Холмс. – Капитан Смит настоящий…

Сиплый рёв парового гудка – и другого! – и третьего! – накрыл всю окрестность, заглушая звуки волн. Что-то странное – как бы прощальное – было в этом мощном стоне огромного корабля. Над мачтами и трубами «Титаника» стали взвиваться сигнальные ракеты, освещая пустое небо с низкими облаками. По палубам, где принято было чинно ходить, вдруг побежали во всю прыть матросы и офицеры, как муравьи по муравейнику, в который плеснули ведро воды. Скоро на палубах стало тесно из-за пассажиров, покинувших посреди ночи свои каюты.

– Я не верю, что говорю это, но «Титанику» конец, – сказал Холмс. – Они спускают шлюпки на воду… «Титанику» конец!

– Его нос погружается, – произнес Ватсон. – Чёрт возьми! Мы действительно это видим или я сплю? Я хочу проснуться, Холмс!

– Нам нужно добраться до салинга[8], видите, там есть площадка, – сказал Холмс. – Иначе оборвёмся в воду.

Хватаясь за мёрзлую рею и с крайней осторожностью переступая по сеткам и тросам, друзья переместились к мощному стволу мачты, на котором поверх салинга было оборудовано «воронье гнездо» – что-то вроде большой полубочки, в которой когда-то несли вахту вперёдсмотрящие моряки. Ощутив под ногами твёрдую опору, Холмс и Ватсон перевели дух. В последующий час душераздирающие картины гибели «Титаника» заставили их пережить весь ужас бессилия, возбуждаемого в душе столкновением с непреодолимыми обстоятельствами. Они видели, как корпус корабля набирает крен, как огромные трубы одна за другой отламывались и валились, словно срубленные секвойи. Ужасающие крики двух тысяч людей, оказавшихся в ледяной воде, терзал их уши, но тишина, сменившая эти предсмертные вопли, была ещё ужасней. Айсберг, между тем, продолжал свой дрейф с севера на юг, увлекаемый мощным течением. Рассвет нового дня Холмс и Ватсон встречали посреди океанской пустыни, лишённой каких бы то ни было признаков жизни и человеческого присутствия. Об их исчезновении с «Титаника» никто ничего не ведал, поэтому в отчётах о катастрофе, случившейся в ночь на 15 апреля 1912 года посреди Атлантического океана, Ватсона и Холмса безлично включили в число 1496 погибших.

Часть вторая
В бермудской пучине: незакрытый пуп земли. Казино «Воланд»

Вот это жизнь! И вдруг – Бермуды!

Вот те раз! Нельзя же так!

В. Высоцкий

Глава 1
Как Шерлок утопил ещё миллион золотых монет

Бьюсь об заклад и ставлю Эйфелеву башню против собачьей будки, что ещё никто и никогда не рассекал по океану с бо́льшим величием, чем наши герои! Ледяная гора, одним ударом отправившая на дно «Титаник» водоизмещением свыше пятидесяти тысяч тонн, была раз в десять массивней его и весила добрых полмиллиона тонн. Её надводная часть возвышалась над уровнем океана, по свидетельству очевидцев, метров на сорок, длина превышала сто пятьдесят, а в глубину гора уходила на четыреста метров. Это легко высчитывается, поскольку 90 % объёма айсберга находится под водой.

С высоты своего положения Холмс и Ватсон обозревали бескрайний океан, в котором вдруг из пучин заскакали киты, стаями, красуясь, как на параде, прошли касатки и дельфины, но, увы, на горизонте не было ни дыма, ни паруса.

– В это невозможно поверить, но брат Майкрофт просчитался, – мрачно сказал Холмс. – И я тоже. Его гениальная комбинация оказалась планом простофили. Мы с ним оба упустили из виду вот эту белую ледяную лошадь, на хребте которой нас с вами, Ватсон, судьба уносит в неведомое. Предчувствие говорит мне, что мы ещё станем завидовать погибшим.

Озвучив столь оптимистичный прогноз, Шерлок обратился к проблемам насущным. Друзья подкрепились из сумки с ремнём, чем бог послал, залив горе толикой изысканного шампанского, и пришли к выводу, что продукты можно будет растянуть примерно на неделю. К счастью, о воде можно было не беспокоиться: айсберг состоял из пресного льда. Лёд хорошо крошился охотничьим ножом, с которым Холмс не расставался на «Титанике» по соображениям безопасности, и всегда носил в ножнах на поясе. Трубку, табак и спички он тоже уложил в сумку, намереваясь всё это употребить на ночном пикнике, но с удовольствием употребил их теперь, при свете дня, восседая на щелястом помосте, примыкавшем к мачте таинственного парусника, очертания которого в солнечном свете проступали сквозь лед.

– Что за корабль? – спросил Ватсон. – В рейсовом расписании компании «White Star Line»[9] он точно не значился.

– Пока могу сказать только то, что его построили более двух веков назад – об этом говорит форма сниженного бака, – сказал Холмс. – Надеюсь, скоро мы пройдемся по его палубе, волны прямо на глазах смывают корку льда. Возможно, в трюме или в каютах найдутся разгадки ко всем нашим вопросам.

Холмс угадал – большая часть палубы за сутки очистилась от ледовой скорлупы, и друзья спустились с мачты, расставшись с «вороньим гнездом». Океан ощутимо потеплел, его свинцовые воды налились синевой, это значило, что течение быстро несло айсберг в южные широты, где ему предстояло растаять без следа.

– Смотрите, Ватсон, фок-мачта была срублена, а вокруг её основания вся палуба в пятнах гари.

– Мачту пустили на костры, Холмс!

– Конечно! Когда люди стали замерзать, очутившись в высоких широтах, они стали жечь всё, что можно, чтобы согреться. Внутренняя обшивка борта тоже была отодрана и сожжена. Команда сражалась со смертью от холода всеми средствами! Они использовали багры и абордажные топоры, чтобы скалывать лёд, смотрите, они валяются на палубе и там, и сям…

– Странно, что нет ни одного скелета. Не могла же команда исчезнуть бесследно!

– Мы ещё не видели каюты и трюмы. Там может быть настоящее кладбище. Смотрите, Ватсон, отломанное рулевое колесо! На нём должна быть надпись… да, вот она! О, боже! «HMS Sussex»[10]. Читаю и не верю глазам – мы попали в легенду, Ватсон! Или в историю, если хотите. Знаете, что это за древняя посудина?

– Впервые слышу.

– Майкрофт будет потрясен, если мне доведется когда-нибудь рассказать ему об этой находке. Да, Майкрофт кое-что рассказывал мне об этом злосчастном судне, а потом я прочёл его историю. Но то, что мы видим здесь, не знает никто! Самым невероятным образом мы обрели, дорогой Ватсон, финал легенды, которая случилась в царствование славного короля Англии Вильгельма III, последнего представителя Оранской династии…

… Холмс был слишком краток, полагаясь на осведомлённость своего друга. Не лишним будет привести некоторые опущенные им подробности. Последние десятилетия XVII века принесли Европе изнурительную войну с Францией, где Король-Солнце Людовик XIV решил обессмертить своё имя возвращением под эгиду Парижа всех земель, когда-либо принадлежавших Франции. «Сделаем Францию снова великой!», – восклицал король. Такие земли были густо рассыпаны во владениях государей, окружавших Францию по периметру её границ. Людовик полагал, что легко расправится с любым из них, поскольку экономическая мощь Франции позволяла держать под ружьём полумиллионную армию, которая десятикратно превосходила армию любого её противника. Однако Людовик получил неприятный сюрприз: его противники, вечно враждовавшие между собой, сумели сплотиться и создали Аугсбургскую лигу государств, в которую вошла вся Европа, исключая Россию и Польшу. Видным деятелем Лиги был правитель Голландии Вильгельм III Оранский, располагавший 40-тысячной армией. Будучи протестантом, Вильгельм III был призван на британский трон в результате государственного переворота 1688 года («Славной революции»), покончившего с католической тиранией короля Якова II Стюарта. С этого момента Англия перешла в лагерь врагов Франции, а её флот приступил к боевым действиям. Битва Лиги с Францией затянулась на долгие девять лет, превратившись в войну на истощение. Французы выжигали города и деревни в землях противника, Лига отвечала бомбардировками французских портов и поселений, уничтожением морской торговли. В этих обстоятельствах спуск на воду трёхмачтового 80-пушечного линейного корабля «Суссекс» 11 апреля 1693 года на королевской верфи в Чатеме имел особое значение. «Суссекс» был лучшим кораблем британского флота, что автоматически возводило его в ранг лучшего военного корабля в мире. Королевство возлагало на него особые надежды.

В декабре 1693 года «Суссекс» возглавил целый флот в составе 38 кораблей, отправленных в Средиземное море под флагом адмирала Френсиса Уилера. В Кадисе к нему должна была присоединиться испанская эскадра и четыре голландских корабля. Объединенные англо-испано-голландские силы намеревались блокировать французские порты и согнать французские флаги с поверхности моря. На «Суссекс» возлагалась ещё одна – совершенно секретная – миссия. Сэр Френсис получил приказ тайно войти в сношения с герцогом Савойским Виктором-Амадеем II и договориться о вступлении армии Савойского дома в войну на стороне Лиги. Для большей убедительности герцогу предназначалась приятная сумма в виде миллиона золотых монет достоинством в одну гинею и шесть тонн золота в слитках[11].

Золотой груз бал доставлен на «Суссекс» и взят под охрану. Для Англии выплата была крайне тяжела: её армия и флот уже год не получали жалования по причине пустой казны. Вильгельм III рассчитывал, что герцог Савойский совершит внезапное вторжение на юг Франции, создаст новый театр военных действий, спутав планы Людовика XIV и понудив его к миру на условиях Лиги. Испанская армия должна была поддержать герцога десантами в захваченные им порты и гавани.

Флот адмирала Уилера благополучно достиг Кадиса, где пополнил запасы и направился в Средиземное море. 17 февраля 1694 года корабли вошли в Гибралтарский пролив, где их постигла катастрофа. Во второй половине дня разразилась ужасающая буря, разметавшая флот по океану и отправившая на дно тринадцать кораблей. В их число попал и «Суссекс», который был замечен в последний раз с разорванными парусами, уносимый ураганом на закат. Больше никто и никогда его не видел. Адмирала и экипаж сочли погибшими, золотой груз утраченным. Холмс и Ватсон стали первыми, кто обнаружил «Суссекс» вмороженным в айсберг спустя двести восемнадцать лет после его исчезновения.

– Майкрофт говорил, что история злосчастного «Суссекса» не должна повториться, и смотрите, Ватсон, он словно накаркал! «Титаник» с английским золотом постигла та же судьба! Больше того, судьба совершила это злодеяние с адской ухмылкой, столкнув «Титаник» и «Суссекс» в буквальном смысле слова посредством айсберга-убийцы. Что думать по этому поводу? Я теряюсь в догадках.

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда, – пожал плечами Ватсон.

– Nevermor!!! – раздался сверху хриплый крик ворона, от которого друзья вздрогнули.

– Хугин?!?! – воскликнули они в один голос.

Чёрная птица со злобным взглядом топорщила перья, восседая на грот-бом-брам-рее.

– Это не Хугин, – сказал Холмс. – Нет ленточки на ноге. Да и то, Ватсон, рассудите, как может сухопутная птица залететь на тысячи миль вглубь океана? Разве плохо ей живется в Лондоне?

– Это Хугин, – сказал Ватсон. – Ленточка отвязалась, а его омерзительный голос я не спутаю ни с каким другим.

– Nevermor! – подтвердила зловещая птица, сидя на верхотуре.

– Сюда не долетит никакой ворон вообще, – сказал Холмс. – Я вижу единственное объяснение – он путешествовал на каком-то судне, которое мы не заметили, прошедшем за горизонтом. Его хозяин не закрыл клетку должным образом, поэтому ворон сбежал.

– Nevermor, – возразила ехидная птица и перелетела на салинг брам-реи.

– А тебя не спрашивают! – возмутился Ватсон. – Помолчи, когда джентльмены разговаривают!

Ворон в знак презрения повернулся на месте и показал Ватсону хвост.

– Жертвы кораблекрушений нередко сходят с ума, – сказал Холмс. – Мы ещё в своем уме, Ватсон? Мы разговариваем и ссоримся с птицей? Или это галлюцинация?

– Галлюцинации не гадят, – сказал Ватсон, брезгливо отстраняясь он прилетевшего на палубу подарка сверху. – Это точно Хугин.

– Тогда зачем он здесь? – спросил Холмс.

– Наверное, за нами наблюдают, – сказал Ватсон. – Сколько помнится, всё, что видит ворон, его глазами видит бог Один, его хозяин. Нас инспектируют, Холмс, другого объяснения я не нахожу.

– Так суеверия торжествуют над вполне себе разумными умами, – развёл руками Холмс. – Я не прочь посудачить о мифах и религиях, но только у старого камина и за чашкой чая. От кофе со сливками или с ликером тоже не откажусь. Мой сосед в Суссексе мистер Пиккенс в этом смысле настоящий эрудит – он преподавал классические дисциплины в школе, а его библиотека поспорит с иным университетским собранием. Он охотно снабжает меня книгами, о которых мы потом дискутируем к обоюдному удовольствию. Но мы не в Суссексе, мой друг…

– … а на «Суссексе», на призраке, который двести лет лежал в ледяном гробу! Нас не должно здесь быть ни при каком раскладе, но мы здесь, Холмс! Я тоже ощущаю себя призраком. Логика умерла, ваша хвалёная дедукция не работает, тому, что есть, не верят ни глаза, ни уши, а того, во что они бы хотели поверить, не дано!

– Только на данном этапе, Ватсон! Пока следствие не закончено, наш ум терзают химеры, потому что они заполняют разрывы… проще сказать, нехватку информации.

– И как же вы собираетесь заканчивать следствие, Холмс? Через трое суток, если не раньше, мы тут окочуримся!

– Nevermor!!! – раздался хриплый крик ворона, прооравшего будто в капитанский рупор, после чего Хугин нырнул с реи вниз и полетел в бескрайнее пространство, словно указывая путь дрейфующему айсбергу.

– Утешил напоследок, – криво усмехнулся Ватсон. – Чёрт побери! Откуда этот чёртов немец Нильпферт знал про напоследок? Он же не мог ничего знать, но он знал, что «Титаник» погибнет! Просто водил нас за нос, как простофиль.

– Хороший вопрос, – задумчиво сказал Холмс. – За неимением ответа предлагаю поработать абордажными топорами и расчистить доступ к кормовым каютам. Там могут быть ценные документы, проливающие свет на одиссею «Суссекса».

Друзьям пришлось попотеть, но результат превзошел ожидания. В каюте флагмана на адмиральском столе они нашли письмо, прекрасно сохранившееся в футляре для подзорной трубы.

Высокочтимый сэр!

Всё золото, которое обнаружится на борту этого корабля, является собственностью английской короны. Непреодолимые обстоятельства вынуждают нас покинуть многострадальный «Суссекс» и предоставить его сокровища воле Провидения. Вы, сэр, поступите как истинный джентльмен, вернув собственность его владельцу, если располагаете такой возможностью. Ручаюсь честью, Его Величество король Англии и Ирландии Вильгельм III вознаградит вас с истинно королевской щедростью. В противном случае Святое Небо низринет тебя, подлая тварь, в горящий ад, где черти прикрутят к мачте и будут десять тысяч лет каждый день спускать шкуру с головы до пят, стегая линьками и девятихвостыми кошками, как поступают с ворами на кораблях Его Величества. Яви благоразумный выбор, и судьба будет к тебе благосклонна!

Вице-адмирал Френсис Уилер,

главнокомандующий Флотом Канала по Королевской и Божьей милости.

Свершено: 2 января 1695 года

P. S. Сие писано во льдах, без места по карте, ввиду исхода всей команды ради спасения в Гиперборее. Перст Божий являет нам знамение небесное!

Холмс печально покачал головой.

– Какой душераздирающий финал! Их было на «Суссексе» шестьсот человек. Никто не спасся. Лучшим исходом для них было бы погибнуть сразу в Гибралтаре, но судьба мучила их без малого год прежде, чем прикончить. Теперь всё ясно, Ватсон! Жестокие шторма забросили «Суссекс» далеко на север. Там он вмёрз во льды, прибившись к айсбергу и став его частью. Команде пришлось жечь рангоут и такелаж, чтобы не замерзнуть окончательно. Продукты закончились, свирепствовала цинга. Известны случаи каннибализма в подобных ситуациях, но адмирал Уилер не мог допустить подобного на военном корабле. Течения таскали айсберг по океану вместе с тысячами его собратьев, как псы таскают обглоданные кости по двору. Моряки даже не знали, где они находятся, поскольку северное небо бывает месяцами закрыто облачностью, а без солнца и звёзд узнать место корабля невозможно. Надежда на то, что их кто-нибудь обнаружит и спасёт, с наступлением полярной ночи иссякла. Взгляните, Ватсон, на этот атлас той эпохи! Видите?

– Что именно? Я вижу карту Арктического океана, как на ней написано.

– Совершенно верно. На ней присутствуют Исландия и Гренландия в довольно фантастических начертаниях, а выше к северу лежит материк Гиперборея! Он имеет форму бублика, наброшенного на Северный полюс. В ту эпоху ученые картографы, начиная с великого Меркатора, полагали, что античные предания о Гиперборее основаны на фактах. Древним грекам Гиперборея представлялась местом обитания блаженных гипербореев – счастливейшей ветви рода человеческого. Эти земли текли молоком и мёдом, климат отличался ровностью и мягкостью, а гипербореи наслаждались бесконечными пирами, которые разделяли с ними олимпийские боги. Смерть не была допущена в эти земли. Гипербореи жили, сколько хотели, пока не решали, что счастье утомило их, и сами расставались с жизнью, засыпая навеки. Адмирал Уилер понимал, что его люди неминуемо погибнут, оставаясь на корабле. Если бы течения подтащили «Суссекс» к обитаемым землям, команда могла бы спастись, совершив переход по льдам. Но судьба была к ним беспощадна. Не видя другого шанса, сэр Френсис посчитал, что спасение ждет их на севере – в Гиперборее! Он написал это письмо перед тем, как оставить «Суссекс» и отправиться во главе своих людей в сторону Гипербореи, которая представлялась им вполне досягаемой. Им представлялось, что перст Божий указал им путь ко спасению.

– Разве это не пустая риторика? – спросил Ватсон. – Обычная фигура речи.

– Тут сказано, что перст Божий явил им знамение небесное. Должно быть, речь идет о северном сиянии, вспыхнувшем над бескрайними льдами во тьме полярной ночи. Экзальтированное религиозное сознание в состоянии крайнего отчаяния всегда уповает на божью помощь и жаждет видеть спасительные знамения. Остальное очевидно! Полярное сияние часто тянется своими полотнищами к северу, словно обозначая небесный путь к цели. Команда «Суссекса» сочла это Божьим указанием на спасение в Гиперборее! Моряки покинули обречённый корабль и отправились по льдам и торосам в чёрную глотку полярной ночи, проглотившую их без следа.

– Почему же они не прихватили с собой золото?

– Гиперборейцы не знали денег, золото их не волновало. Поэтому сэр Френсис оставил своё письмо в надежде припугнуть грабителей. Он не исключал, что «Суссекс» уцелеет. И в чём-то он оказался прав, мой друг! Грабители, которые нам с вами, Ватсон, хорошо известны, страшно испугались адского возмездия и решили явить благоразумие. У нас под ногами, в трюме этого корабля, должно быть не меньше тринадцати тонн золота в монетах и слитках. Это, конечно, не идет в сравнение с потерянным золотом «Титаника», но если бы удалось вернуть Банку Англии хотя бы этот золотой груз, мы сильно помогли бы Майкрофту!.. Я не сомневаюсь, что он сейчас под ударом.

Однако ни в тот день, ни на следующий друзьям не довелось узреть золото «Суссекса». Весь внутренний объем корабельного корпуса за двести лет арктического плена превратился в ледяной камень, который было бесполезно крошить абордажными топорами. Холмс и Ватсон не могли попасть даже на артиллерийские палубы, залитые льдом, как бетоном. Оставалось только ждать, чтобы сильно потеплевшие вода и воздух сами уничтожили эту последнюю преграду. Но продуктов у Холмса и Ватсона оставалось на каких-нибудь три дня. Они уповали на то, что их кто-нибудь обнаружит… А если нет?

На этом снимке запечатлен одинокий айсберг, встреченный 22 апреля 1912 года судном «Миния» примерно в 800 милях к югу от точки крушения «Титаника». Фотографию сделал механик Вудрафт. Хорошо видны полосы чёрной краски, оставшейся на борту айсберга после рокового контакта с «Титаником». В левой части снимка айсберг образует сильное понижение с пологим прогибом, в котором, как на стапеле, ещё за полсуток до этого находился парусный «Суссекс». «Суссекс» сам сошел со «стапеля», поскольку волны подмыли ледяное основание, на которое он так долго опирался. Однако характерная ложбина на снимке повторяет очертания судового корпуса с высоко задранной кормой, характерной для XVII века, сохранив абрис «Суссекса». Вудрафт об этом, разумеется, не подозревал. Надо полагать, «Миния» разминулась с «Суссексом» совсем немного, не обнаружив его, скорее всего, из-за наступившей темноты. Благодаря снимку Вудрафта легко понять, что расставание «Суссекса» с ледяной горой произошло из-за высоких волн, достававших до его киля и днища. Каждый удар волны, подобно удару мощного кулака, работал на разрыв сцепления.

В какой-то момент Холмс и Ватсон ощутили, что палуба начинает крениться и уходит у них из-под ног. «Суссекс» сорвался вниз, сильно лег на борт, но смог вернуться на ровный киль и закачался на волнах. Поток воды, расширяясь, отодвинул его от ледяной горы. Холмс совершил обход верхней палубы, перегибаясь за борт и рассматривая что-то внизу.

– Есть две новости, Ватсон, – сказал он, завершив свое небольшое путешествие. – С какой начать?

– Без разницы.

– Тогда начну с хорошей. Мы не умрем с голода, дружище!

– Вы обнаружили за бортом запас провизии?

– Нет, я обнаружил, что «Суссекс» опрокинется или затонет раньше, чем костлявая уморит нас голодом. Полагаю, это произойдет не позднее третьего-четвертого дня.

– Я уже радуюсь, – сказал Ватсон. – Мучительно загибаться три недели от голода совсем не хочется. А что же произойдет, Холмс? Почему мы опрокинемся?

– Потому что законы физики и гидростатики действуют неумолимо.

– Поясните для тех, кто вам внимает.

– При осмотре я выяснил, что орудийные по́рты по борта́м почти все сорваны или распахнуты настежь. Сейчас они запечатаны ледяными пробками, поскольку вся внутренность корабля представляет собой сплошной ледник. Однако океанская вода быстро растопит эти пробки и заполнит трюм. Дальше два варианта: либо оверкиль[12], либо затопление корабля из-за потери плавучести.

– Приятно иметь с вами дело, Холмс, – умеете взбодрить. А на третий вариант мы не можем рассчитывать? Здесь ходят суда…

– Рассчитывать не приходится, но надежда умирает последней. Будем надеяться, что у нас три варианта развития событий.

Расставшись с айсбергом, «Суссекс», без руля и без ветрил, превратился в игрушку для волн и ветра. В то время как айсберг сносило на юг, корабль стал отклоняться к юго-западу и вдруг с непонятной резвостью устремился к горизонту. Форштевень «Суссекса» следовал за кипящим буруном, который с постоянной скоростью катился перед судном примерно в кабельтове от него, не удаляясь и не приближаясь. При этом ветер был встречный, поскольку обрывки древних парусов на реях смотрели назад.

– Нас словно ведут под уздцы, – высказался Холмс. – Что за странность?

Через сутки «Суссекс» качался уже на волнах Саргассова моря. Это самое странное море, какое только придумали географы. У него нет берегов и зримых очертаний, поскольку роль берегов играют океанские течения, сомкнувшиеся в овальную фигуру площадью до семи миллионов километров, что делает Саргассово море самым большим в мире. Его воды считались бездонными, пока не появилась техника, установившая глубину вод – семь километров. Эти воды отличаются исключительной прозрачностью: с корабельной палубы видны черепахи и барракуды на глубине пятидесяти метров, причем линза воды увеличивает их размеры и скрадывает глубину, так что кажется, что до них можно дотянуться шлюпочным багром. Бурые водоросли, саргассы, служат его визитной карточкой. Колумб открыл это море в 1492 г., войдя в «состоящую из водорослей банку», по которой он проложил большую часть своего пути к Багамским островам. Моряки нарекли это необозримое пространство морем Sargasso (по-португальски – водоросль). Ветра и волны сбивают саргассы в плотную массу наподобие войлока, в ней даже увязали небольшие суда. Азорский антициклон господствует над его просторами, наводя долгие-долгие штили. Парусники неделями и месяцами болтались в ожидании ветра, чтобы сдвинуться с места, у многих кончалась провизия, от жары протухала вода в бочках, палящее солнце и абсолютная влажность превращали в кошмар каждую минуту, тела моряков, изнемогавших от массы лишений, покрывались язвами и нарывами… «Про́клятое место!» – суеверно крестились моряки.

Но посреди этих про́клятых вод лежит ещё более зловещее место – Бермудский треугольник.

– Ватсон, вас не удивляет форма волн? – спросил Холмс. – По-моему, они треугольные.

– Скорее, пирамидальные, – уточнил доктор. – И стоят рядами, словно мы в пасти акулы. Такого кровавого заката я ещё не видывал! Море словно в крови!

– Сдается мне…

Холмс осёкся, не будучи в силах продолжать. Прямо по курсу вода вдруг закипела, как гора овечьей шерсти, потом гейзером ударила вверх, и из океанской толщи вертикально взлетела белая китовая туша колоссальных размеров. Зависнув на мгновение в высшей точке, она стала заваливаться на спину и с громоподобным звуком рухнула в океан, подняв огромную волну.

– Смерть и дьяволы! – вскричал Холмс. – Это Моби Дик! Моби Дик! Моби Дик!

Волны, вздыбленные тушей кита, задали «Суссексу» трёпку, заставив плясать его по гребню пилы.

– Так вот кто тащил наш корабль за собой, как на буксире, – догадался Ватсон. – Но где же буксирный канат? Мы ничего не видим.

Тем временем Моби Дик совершил круг и устремился к «Суссексу», как несущийся на всех парах броненосец. Пенные буруны длинными усами вытянулись в стороны от его мощной головы, напоминавшей айсберг.

– Он разобьет нас вдребезги! – воскликнул Ватсон. – Сейчас столкнемся!

Но в последний миг, когда удар уже казался неизбежным, Моби Дик стремительно ушёл под воду, вскинул к небесам свой мощный хвост и ударил им по воде, потрясая окрестность громом пушечного залпа. Моби Дик прошёл под килем задрожавшего «Суссекса», не причинив ему вреда, и исчез, словно его и не бывало. С океаном творилось нечто странное. В точке, где Моби Дик нанёс последний удар хвостом, образовалась водяная яма, яма стала центром водоворота, воронка которого быстро закручивалась и росла, словно воронка смерча…

«Суссекс» качнул носом и покатился в распахнувшуюся бездну.

– Мне даже в голову не приходило, что мои похороны будут столь помпезными, – сказал Холмс. – Несоразмерно! Я их ничем не заслужил.

– А всё же жаль, что отчёты о них не попадут в завтрашние газеты, – отвечал Ватсон.

– Я всегда думал, что упокоюсь на милом деревенском кладбище, жаль прощаться с этой мечтой.

– А мне жаль прощаться с вами, дружище. Но с такой глубины уже не возвращаются, – сказал Ватсон.

Совершая все новые и новые витки по спирали, «Суссекс» катился вниз, как бревно по водяной горе. Свет продолжал падать сверху, хотя он давно должен был исчезнуть, и друзья видели за гранью воздушной среды больших рыб с выпученными глазами, акул, огромных медуз, сверкающих, как люстры, мириадами огоньков, рыжих кальмаров с букетом шевелящихся щупалец и какие-то совсем непонятные твари, никем и никогда не наблюдаемые, облитые мертвенным зеленоватым свечением…

– Держитесь, Ватсон! Оверкиль!

Как и было сказано, «Суссекс» потерял в какой-то момент остойчивость, его левый борт пошёл вверх, правый – вниз, чугунные орудия в гон-деке сорвались с мест и полетели, сокрушая всё на своем пути, мачта, описав полукруг, превратилась в корабельный бушприт, пронзающий пространство, и на четверть вошла в песок океанского дна. Перевёрнутый корпус венчал её на манер грибной шляпки. Холмс и Ватсон рухнули с приличной высоты и плохо понимали происходящее. И уж точно ни один из них не был готов услышать еще не забывшийся голос:

– Ад и кар-р-рамба, господа! С прибытием в нашу бермудскую резиденцию!

Глава 2
Казино «Воланд». Русская рулетка, калибр 45

Не ищи любви у камней. Ищи любви у деревьев.

Спиногами, японский философ

Это был Нильпферт.

Да, по голосу это был он.

Однако с наружностью стюарда произошла такая перемена, как если бы господин Нильпферт разделся для бани и предстал взорам во всей своей лохматости, так что немудрено было принять его за жирного чёрного кота.

– Ай! – сказал Ватсон. – Так вы кот? Помилуйте, у вас же хвост, я его вижу!

– Ну, дошло, наконец.

– Зачем же вы служили на «Титанике»? Что вы забыли на нём? – допытывался Ватсон. – И как могут вообще коты служить стюардами?

– Коты не могут, могу только я – кот Бегемот. Так меня зовут те, кто знает получше. Вставайте, господа, вы же не слишком ушиблись, я тут специально песочку подсыпал, чтобы вам костей не поломать. А то мессир с меня спросит!..

Холмс и Ватсон встали на ноги и принялись отряхивать коралловый песок, покрывший при падении их одежду.

– Я же просил Моби Дика поторопиться, чтобы «Суссекс» не успел опрокинуться, но старина уже не тот! На пару минут бы пораньше – не хватило сил! А теперь придется весь этот мусор прибирать.

Кот Бегемот ещё не закончил последнюю фразу, как палуба «Суссекса», стоявшего на мачте, как инвалид на деревянной ноге, разлетелась по доскам и вниз рухнули все корабельные потроха. Пушки, орудийные станки, пороховые ящики, картузы с порохом, ядра, двери, переборки, трапы, шпангоуты, балки, канаты, якоря, сундуки, кухонная утварь, плотницкий инструмент, багры, абордажные топоры и крючья, гарпуны, бочки смолы, груды истлевшей ветоши, сети, дырявые полотнища, бочки из-под провизии и воды, шлюпки, весла, мушкеты, карты и атласы, стёкла, всякий боцманский припас, балластные чушки, ящики с королевскими вензелями и бочки, наглухо залитые смолой с обоих концов, – всё это вперемешку с кусками льда грохнулось на песок и рассыпалось живописными грудами.

– Всё, тазик опустел, – изрек Бегемот.

– Полюбуйтесь, Ватсон, вот и королевские гинеи!

Попав на каменное ребро, один из засмоленных бочонков раскололся, и золотые монеты, когда-то предназначавшиеся герцогу Савойскому, вывалились на песок, отражая слабый розовый свет. Холмс пригоршней зачерпнул монеты и выпустил их между ладоней золотой лентой.

– Никакое золото не липнет к этим рукам и не держится в них, – сказал он без особой эмоции. – А золото любит, когда его любят! Что-то в этом есть…

– Слитки тоже останутся здесь, – сказал Ватсон, поднимая жёлтый брусок. – Банку Англии его не вернуть. Это золото больше никого не убьёт. Смотрите, Холмс, здесь вовсе не то клеймо, какое мы видели на «Титанике». Львиная морда в короне, с оскалом… Настоящее золото войны!

– Малютка Кракен за ним присмотрит, – сказал Бегемот и пояснил. – У Кракена здесь рядышком логово в пещере, он присматривает за этим местом по просьбе мессира.

– Разве Кракен не служит Летучему Голландцу? – спросил Холмс.

– Ха-ха! А кому, по-вашему, служит Летучий Голландец? – развеселился кот. – Мессир позволяет Кракену исполнять поручения Голландца, но главная служба Кракена здесь! Как Цербер охраняет подземные врата Аида, так Кракен охраняет эти подводные врата! Будь моя воля, джентльмены, я бы держался от них подальше.

Сооружение, которое Бегемот назвал вратами, в действительности имело вид тетраэдра – правильной чёрной пирамиды, составленной сплошь из треугольников. Все её плоскости были идеально отполированы, создавая впечатление чёрных зеркал. Коралловый песок, в котором тонуло её треугольное основание, отражался светлой полосой в нижней части пирамиды, создавая визуальный эффект световой волны.

– Это обсидиан, благороднейший материал вулканического происхождения, господа! – сказал Бегемот. – Мессир его обожает. Мы называем эту пирамиду Чёрный Омфал. Своим возникновением она обязана богу Посейдону. Позвольте напомнить, джентльмены, что братья Зевс, Посейдон и Аид поделили между собой весь мир, разбив его на царства, где каждый правил, как ему заблагорассудится. Посейдону досталось море. Когда Зевс учредил Белый Омфал, Посейдон ответил ему учреждением Чёрного Омфала.

– Омфал, сколько помнится, пуп, – сказал Ватсон.

– Зевс выпустил с востока и запада двух орлов, которые встретились над Грецией в точке центра земли. Зевс сбросил туда глыбу мрамора, которая и есть Белый Омфал – Пуп Земли. Посейдон же выпустил с разных концов океана двух косаток, которые встретились, джентльмены, в центре солёных вод планеты. В точности на этом месте! Посейдон воздвиг здесь Чёрный Омфал, чтобы ни в чем не уступать брату. Белый Омфал стал центром Дельфийского храма и священного города Дельфы, а Чёрный Омфал – краеугольным камнем Атлантиды, возникшей вокруг храма Посейдона. Вероятно, вы слышали, что остров, на котором процветала Атлантида, был разрушен в один день великим гневом богини Геи.

Атланты неустанно славили Зевса и Посейдона, уповая на их могущество и покровительство. Посейдон, любя атлантов – своих детей от смертной женщины Клейто – сам возвёл крепостные стены Атлантиды, несокрушимые для человека и неприступные для любого войска. Атланты создали летательные аппараты и технику для подводных погружений, какой до сих пор не существует. Их цари в роскошном храме, посвященном Посейдону, приносили в жертву быков. Храм окружала священная роща, в которой вольно паслись дикие быки. По заведенной традиции, каждые пять или шесть лет царь и его родственники, удельные правители, собирались здесь, чтобы возобновить свой договор с Посейдоном. Сначала они должны были поймать быка, причём оружие из железа использовать запрещалось, и они брали с собой деревянные палки и верёвочные петли. Пойманного быка вели к металлической колонне, которая стояла внутри храма и на которой были запечатлены древнейшие сказания и законы страны. Перед ней быка приносили в жертву, его кровь стекала по надписям, и правители клялись в том, что останутся верными своему закону, чтобы скрепить договор, все отпивали из чаши, в которой эта кровь была смешана с вином. По окончании обряда царь и верховный жрец погружались в океан, дабы войти в чертог Чёрного Омфала, где их встречал Посейдон. Атланты приносили ему клятву и дары, после чего договор считался подтверждённым. Благодаря Посейдону могущество Атлантиды росло, а её сокровищам не было счета. По преданию, до тех пор, пока в атлантах сохранялось почтение к богам, они пренебрегали богатством, ставя превыше его добродетель. Но когда божественная природа выродилась, смешавшись с человеческой, они погрязли в роскоши, алчности и гордыне.

Гея была матерью и бабкой всех богов. Она не требовала власти, но достоинство великой богини требовало почтения. Атланты всегда приносили Гее в дар плоды своей изобильной земли, но потом лишили её этого малого приношения, за которое получали великие блага. Они отринули истину священного гимна Гее: «Ходит ли что по священной земле или плавает в море, носится ль в воздухе – всё лишь твоими щедротами живо». Они уповали на Посейдона, не сознавая, сколь Гея могущественнее своих потомков! Не снеся оскорбления, Гея устроила невиданные землетрясения и извержения вулканов – за одни ужасные сутки вся держава атлантов была поглощена разверзнувшейся землей; равным образом и Атлантида исчезла, погрузившись в пучину. Храм Посейдона оказался на дне океана – пещера Кракена, господа, упрятана в её руинах, но у нас нет времени на экскурсию, – осклабился Бегемот.

Он решительным шагом направился к Чёрному Омфалу.

– Какое ужасающее сходство в судьбах «Титаника» и Атлантиды! – воскликнул Ватсон. – Абсолютная убежденность в своей неуязвимости и страшная расплата за гордыню.

– Позвольте осведомиться, – сказал Холмс, – что привело вас на «Титаник» и куда подевался ваш очаровательный саксонский акцент, который так гармонировал с именем Нильпферт?

– Это вечная история! – отвечал Бегемот. – В каждом чёрте сидит немец, а в каждом немце – чёрт. Я не отношусь к чертям, но исходный код моей сущности записан по-немецки. Поэтому всегда требуется несколько часов, чтобы избавиться от акцента, при этом прежние знания и навыки не особо помогают. Если прошло триста лет, люди говорят совершенно по-другому. Я бывал в Риме при Юлии Цезаре, но нынешний итальянец совершенно потерял тот язык. Мне доводилось бывать в шкуре китайца, тунгуса, ирокеза, испанца, русского… Лучше всего молчать какое-то время, чтобы впитать живой говор, но не всегда обстоятельства позволяют играть в молчанку. Мессир потребовал от меня срочно вмешаться в вашу участь, господа, дабы вы не отправились с «Титаником» на дно. Поэтому мой дебют в ливрее стюарда был импровизацией, весь план действий пришлось сочинять по ходу дела.

– Дохлая крыса в вентиляции – это и есть план действий? – уточнил Холмс.

– А как ещё, учёные джентльмены, я мог вас вытащить из каюты на палубу в момент столкновения с айсбергом? – развеселился Бегемот. – Другого способа спасти вас не было, уж поверьте. Жаль, никто не видел моей беспощадной схватки с крысой в тесной трубе. Я не ловлю ни мышей, ни крыс, хотя Азазелло любит вышучивать меня как мышелова. Но в данном случае пришлось поступиться принципами и учинить настоящую охоту. Самым тонким и сложным моментом был расчёт времени: крысиная вонь должна была выкурить вас на свежий воздух не раньше и не позже, чем в пределах одной минуты. Иначе рея «Суссекса» пролетела бы над пустой палубой, а вы, джентльмены, оставались бы на обречённом «Титанике».

– Невероятно, – сказал Холмс, – нас дергали за ниточки, а мы даже не заподозрили! Куда смотрели мои глаза? На что я вообще гожусь?

– Спасибо, мистер Холмс, ваши слова наполняют меня гордостью, – отвечал Бегемот. – Решать уравнения газодинамики в уме, поверьте, ещё та докука.

– Ещё вопрос, – не унимался Холмс. – Наш древний «Суссекс» катился за Моби Диком, как на привязи, но без троса. Как такое возможно?

– Это тайна Моби Дика, вернее, его сущности, – отвечал Бегемот. – Моби Дик не вполне кашалот и не вполне Моби Дик, если разбираться досконально.

– А если попонятней?

– История тонкого мира и его обитателей восходит к са́мому Первоначалу, когда из тьмы и Хаоса возникли земные стихии, которыми стали заведовать боги и демоны. Читайте Гесиода, господа, там многое сказано! Первые существа – Хаос, Гея, Тартар, Эрос, Ночь и их потомство, – составили первое поколение богов, населивших земные царства и ожививших их. Гея-мать породила не только сушу, но и «шумное море бесплодное, Понт. А потом, разделивши ложе с Ураном, на свет Океан породила глубокий». Так поведали древние геликонские Музы Гесиоду. Услышьте поэта:

Понт же Нерея родил, ненавистника лжи, правдолюбца,
Старшего между детьми. Повсеместно зовётся он старцем,
Ибо душою всегда откровенен, беззлобен, о правде
Не забывает, но сведущ в благих, справедливых советах.
Многожеланные дети богинь родились у Нерея
В тёмной морской глубине от Дориды прекрасноволосой,
Дочери милой отца-Океана…

Нерей и Дорида царствовали над водной стихией, доколе Зевс не взошёл на Олимп и не лишил древних богов их удела. Троном бога морей завладел Посейдон, брат Зевса, а Нерей стал пастырем китовых стад, приняв обличье огромного Белого Кита. Когда американец Мелвилл описывал Белого Кита под именем Моби Дика, он употребил фразу: «Китоловы объявили Моби Дика не только вездесущим, но и бессмертным». Сам Мелвилл был таким же скептиком и рационалистом, как вы, мистер Холмс. Поэтому он тотчас объявил это утверждение «баснями и россказнями», а также суеверием, втоптав истину в грязь. Но китобои не ошибались – в Моби Дике жив бессмертный Нерей. Ему присуща власть над водой, которую Нерей может притягивать или отталкивать, как ему заблагорассудится. Вот и ответ на ваш вопрос, мистер Холмс!

– Моби Дик тащил нас течением? Я верно понимаю?

– Нисколько. Лёд ведь тоже вода, только в иной форме. «Суссекс» представлял собой бочку, полную льда, поэтому Моби Дик магически увлекал за собой массу льда, а «Суссекс» служил всего лишь оболочкой, которая сопровождала эту массу. Ну, а вы, джентльмены, сопровождали, в свой черёд, эту же оболочку.

– А если Моби Дик отталкивает воду?

– Вы видите сами – вся эта каверна, где мы стоим и мило беседуем, пронзающая океан на семь километров вглубь, возникла от удара хвостом Моби Дика.

– У меня ощущение, мистер Бегемот, что я слушаю речи старины Пиккенса, с которым я всегда спорю, но на сей раз ничего оспорить не в состоянии. Я разбит по всем фронтам и у меня раскалывается голова.

– Ваша голова не расколется, мистер Холмс, ей просто приходится перекладывать свои извилины по-новому.

Так, переговариваясь, вся троица вплотную подошла к отвесной стене Чёрного Омфала и остановилась. Никакой двери или отверстия в ней не было. Глухая чёрная поверхность шатром сходилась высоко над их головами, снизу можно было различить пару белобрюхих косаток, венчавших всё сооружение. Бегемот воздел к ним лапы и, как заправский декламатор, нараспев, подражая давно утраченным жреческим интонациям, провещал:

Петь начинаю о Гее-всематери, прочноустойной,
Древней – всё лишь твоими щедротами живо!
Можешь ты жизнь даровать человеку и можешь обратно
Взять её, если захочешь. Блажен между смертных, кого ты
Благоволеньем почтишь: в изобилии всё он имеет.
В недра твои допусти многочтимая, щедрая Гея!
Славят тебя приходящие и почитают безмерно!
Радуйся, матерь богов, о жена многозвёздного Неба!

В ответ на декламацию чёрная стена покрылась звёздами, между ними побежали живые цепочки огней… Ватсон и Холмс ощутили тёплое дуновение летнего цветущего луга и, едва успев моргнуть, очутились на расколупанной лондонской мостовой, перед дверью дома 221b на Бейкер-стрит.

– Добро пожаловать в вашу резиденцию, джентльмены! – осклабился Бегемот и распахнул столь знакомую коричневую дверь над чёрной ступенькой. – Будьте, как дома!

Он явно упивался потрясением, которое читалось на лицах друзей, ожидавших чего угодно, только не такого фокуса.

– Здесь вам помогут оправиться и приготовиться к аудиенции у мессира, – сказал чёрный кот и растаял в воздухе без следа.

– Мы не в Лондоне, Ватсон, – сказал Холмс, покрутив головой. – На улице нет ни души, на мостовой нет навоза… Это декорация, мой друг. Финита ля комедия не за горами!

* * *

Дом, милый дом!.. Даже если это был муляж, устоять против его обаяния было невозможно. Прихожая, освещённая сквозь матовое стекло внутренней двери, барометр на стене, ярко начищенные металлические прутья на лестнице и скрипучая третья ступенька, – всё было в точности так, как оно и было на Бейкер-стрит, № 221b. Умопомрачительный запах жареного бекона с яичницей, помидорами и шпинатом исходил из кухонного помещения, где, как всегда, должна была хлопотать миссис Хадсон.

Взойдя по лестнице из семнадцати, как и следовало, ступенек, Ватсон и Холмс вошли в просторную, светлую, уютно обставленную гостиную с двумя большими окнами, где всё приветствовало их со своих мест как дорогих гостей и законных хозяев. Громче всего для Ватсона прозвучал зов его любимого дивана с сафьяновыми подушками, на который он завалился со стоном наслаждения, а Холмс, совершив обход гостиной, как командир корабля обходит строй экипажа, пристально вглядываясь в лица, извлёк из угла свою скрипку со всеми знакомыми потёртостями лака. Проверив пальцем и смычком звучание, Холмс сказал: «Я не в силах ни понять, ни объяснить, но это, Ватсон, действительно моя скрипка! Первая струна ослаблена, остальные в порядке, но их все уже пора менять на новые. Неужели они перенесли сюда, в недра Чёрного Омфала, целиком наш дом с Бейкер-стрит со всей обстановкой? Что за поразительная дотошность! И что творится в Лондоне после пропажи целого дома или даже улицы? Власти способны хоть что-нибудь внятно объяснить горожанам?»

– Миссис Хадсон! – не сговариваясь, в унисон воззвали друзья и расхохотались от собственного единодушия.

В этот момент напольные часы пробили необычным зловещим боем файф-о-клок, и на лестнице послышались незнакомые шаги. Не успел утихнуть последний зловещий звук, как в гостиной очутилась неизвестная молодая особа. На ней ничего не было, кроме кокетливого кружевного фартучка и белой наколки на голове. На ногах, впрочем, были золотые туфельки. Сложением девица отличалась безукоризненным, и единственным дефектом её внешности можно было считать багровый шрам на шее.

– Я Гелла, – представилась девица, наслаждаясь произведённым эффектом. – Мессир говорит, что нет такой услуги, которой я не могла бы оказать, в чём и вы, надеюсь, тоже убедитесь, джентльмены. Вы истощены и измотаны, как вижу, но у нас нет двух недель на ваше восстановление обычным порядком. Мессир расположен дать вам завтра аудиенцию, значит, в нашем распоряжении совсем мало времени. Рекомендую исполнять мои просьбы, и мы уложимся в отведённый срок. Начнем с ванны – она уже готова…

Ватсон и Холмс поочередно искупались в ванне под присмотром зеленоглазой бесстыдницы, весело наблюдавшей за их омовением.

– Напрасно, джентльмены, вы не прислушались к Бегемоту и не отдали напоследок должного турецкой бане на «Титанике», – кокетливо усмехалась Гелла. – Там были массажистки, каких поискать, а потом – не забыть. Но я ещё лучше!

Настой трав и цветов, среди которых Ватсон опознал только корень лотоса в отставленной в сторону корзинке Геллы, превратил омовение джентльменов в купель, где они словно родились заново. Солёная корка сошла, кожа, зудевшая от трещин, задышала мириадами пор и стала жадно впитывать мягкую силу зелий. Лёгкий массаж с применением неведомой мази изумрудного цвета подарил им ощущение живого огня, растекшегося по жилам до последней клеточки организма. Гелла без стеснения, как опытная медсестра, втирала мазь в причинные места джентльменов, отпуская при этом солёные шуточки. Ватсон блаженно улыбался и похахатывал, Холмс сохранял невозмутимость восковой фигуры в музее мадам Тюссо. Мази, масла и притирки из разноцветных баночек и флакончиков покрыли их тела теплом тропиков и ароматами райского сада.

– Я могла бы побрить вас, джентльмены, – двусмысленно ухмылялась Гелла, – с горячими салфетками, да повсюду, но вы ничем не заслужили такого блаженства. Сами побреетесь!

Их одежда, брошенная в гостиной, непонятно чьими трудами оказалась простирана и отглажена к моменту окончания ванных процедур. Облачившись в домашние халаты, друзья упали в кресла у камина и приготовились к продолжению чудес. Ватсон раскурил кальян с восточными травами, Холмс – свою любимую трубку со смесью корабельных табаков, как он их называл, хотя это был просто набор дешёвых сортов, крепко обдиравших горло. О, дом, милый дом!..

– Вы должны быть завтра в наилучшем состоянии, – сказала Гелла, – поэтому ужина не будет.

– Мисс Гелла, мы не ели ничего уже четверо суток, – учтиво сообщил Ватсон. – Мое брюхо присохло к хребту и жаждет бекона с яичницей, чей запах витает по всему дому. Иначе нам грозит голодный обморок в самый неподходящий момент аудиенции.

– Вы не дослушали, мистер Ватсон! Чтобы откормить вас обычной едой, уйдет неделя-другая. Начинать придется с чашки бульона – не более того. Обильная еда после голода вас убьет. Поэтому забудьте про бекон и попейте чаю с одной вот этакой пилюлей – это средство Посейдона… Будете благодарить! И поосторожней с молоком – не лейте больше столовой ложки, чтобы не получить расстройство желудка.

Средство Посейдона имело вид чёрной большой жемчужины, лежавшей в створках устричной раковины, но это не была жемчужина. Скорее, оно напоминало икру неведомого морского существа очень большого размера и походило на чёрную круглую капсулу.

– Посейдон давал это средство своим любимцам, когда хотел наделить их особой силой, красотой и умом, – сказала Гелла. – Средство действует сутки, надеюсь, мессир успеет уделить вам время, пока вы не сдуетесь. А дальше вас ждет…

Гелла провела ребром ладони по горлу и плотоядно усмехнулась.

– Я шучу, не пугайтесь, – отыграла она назад. – Кое-что будет зависеть и от вас, джентльмены. Ищите свой шанс!

– Знаете, мисс Гелла, что́ произнес сэр Томас Мор[13], когда взбирался на хлипкий эшафот на Тауэр-Хилл, где его должны были казнить? – спросил Холмс. – Он сказал палачу: «Молю вас, мистер лейтенант, смотрите, чтоб вверх я дошел спокойно; а уж вниз позвольте мне самому». Представьте нас мессиру, а там посмотрим.

– А что случилось с миссис Хадсон? – спросил Ватсон. – Разве она не должна быть здесь в своей собственной квартире? С ней все хорошо?

– Миссис Хадсон оплакивает вашу гибель на «Титанике», джентльмены, но в остальном с ней ничего особенного не случилось.

– Не случилось? Остаться без жилья в Лондоне это, по-вашему, ничего особенного?

– Не болтайте того, чего не знаете, мистер Ватсон! – резко отвечала Гелла. – Квартира миссис Хадсон на своём собственном месте и миссис Хадсон тоже на месте. Они в Лондоне, как и вся Бейкер-стрит!

– А что же мы видим здесь? – спросил Холмс. – Мираж? Гипноз?

– Это вам подарок от мессира и от старины Хугина, с которым вы знакомы, джентльмены. Мессир решил, что знакомая обстановка вас ободрит, а Хугин исполнил всё остальное.

– Как именно?!?!?

– Кажется, это называется методом молекулярного копирования, но я могу ошибаться. Суть в том, что Хугин просвечивает объект своим мудрым взором и запоминает всю последовательность молекул и их связей, а потом воспроизводит всё это в другом месте. Вы же видели Хугина, джентльмены, когда он летел из Лондона сюда, в Бермуды! В его башке как раз лежали все записи, по которым он восстановил здесь вашу обитель до последней мелочи. Такого трюка не сделает больше никто! Дураки сравнивают Хугина с попугаями, думая польстить его дару речи, но это от невежества. Хугин – это парящая на крыльях мудрость тысячелетий, человеку и не начинало сниться то, что он уже забыл за ненадобностью. До завтра, джентльмены!

Гелла пошла к лестнице, повернувшись спиной к джентльменам. Кружевной фартучек тут ничего не прикрывал, и Ватсону приходилось тяжело.

– Выбросьте эти глупости из головы, мистер Ватсон, – сказала Гелла, не поворачиваясь. – Я с вами пококетничала, а вы уже размечтались.

– Что естественно, то не постыдно! – вскрикнул Ватсон, заливаясь, однако, девичьим румянцем.

– Вам полезней думать не про меня, а про мессира. Целее будете!

Гелла ушла, постукивая золотыми туфельками, но Ватсона не отпускало: «Божественная чертовка! Если бы она выступала в кабаре, она была бы звездой Парижа! Увидеть Геллу в канкане и умереть!»

– Умереть, но сначала потрогать, – съязвил Холмс. – Друг мой, Гелла дала нам истинно мудрый совет – думать о мессире. Сдаётся, мы ступаем по лезвию бритвы и завтра всё может закончиться… насовсем. Или совсем не так, как нам бы хотелось.

– А чего нам бы хотелось? Я уже запутался – Нью-Йорк, золото, Гелла… О чём будем просить великого мессира, Холмс?

– Ни о чём. Он сам всё скажет, наше дело – не сболтнуть лишнего. Если он притащил нас сюда, значит, есть разговор. И я намерен изъявить почтение мессиру, какого никогда ни к кому не проявлял. Поскольку меня теперь восхищает вся эта невозможная механика, благодаря которой мы здесь, в недрах Чёрного Омфала, хотя десять дней назад я бы высмеял всякого, кто наговорил бы мне подобных россказней. И постольку меня настораживает репутация мессира – не к ночи будь помянут, как говорится. Нам предстоит испытание, какого мы не можем и вообразить. Признаться, перед схваткой с Мориарти на краю пропасти я чувствовал себя гораздо спокойнее. А пока, дружище, поужинаем, чем Посейдон послал!

Каждый раскрыл свою устрицу и проглотил…

– Вкус поразительный, – сказал Шерлок. – Если бы я сидел на Бейкер-стрит в натуре, я бы посчитал, что употребил свой собственный солёный мед из Суссекса.

– Воистину так, – кивнул Ватсон. – Может, нас разыграли?

– Будем подождать, – сказал Холмс, – когда подействует.

Однако ровным счётом ничего особенного с ними не происходило, разве что терзавший их голод утих. Вскоре друзей потянуло на сон и каждый отправился в свою спальню, как в старые добрые времена на Бейкер-стрит. Гелла подняла их ни свет, ни заря.

– Мессир не станет ждать лишней минуты! Подымайтесь! – покрикивала она, накрывая стол для завтрака. – Если он вас потребует, промедление смерти подобно!

Холмс и Ватсон, позёвывая, вышли в гостиную и замерли, взглянув друг на друга.

– Да вы красавчики! – всплеснула ладошками Гелла.

Два изможденных пожилых джентльмена, какими они были вчера, сияли теперь силой и здоровьем, словно провели месяц на свежем воздухе, отлично питаясь и на совесть тренируясь как атлеты. Их шевелюры стали густыми и шелковистыми, тёмные подглазья исчезли, морщины сбежали с лиц, а небольшие усики Ватсона за ночь разрослись на обе щеки и соединились с пышными бакенбардами. На смену покатым плечам и некоторой сутулости пришла идеальная осанка кавалериста. Все мышцы стали рельефными, но не массивными, как на античных статуях.

– Ватсон! – воскликнул Холмс. – Вы снова стали тем Ватсоном, которого я запомнил в день его свадьбы с Мэри Морстен, светлая ей память! Сейчас вам не хватает только глупейшей улыбки баловня судьбы, которая сияла в тот день на вашей физиономии.

– А вас, Холмс, я никогда не видел в таком состоянии. Это поразительно! Вы всегда сидели в лабораториях, дышали отравой, ползали по подвалам и клоакам, торчали в моргах, притонах, тюрьмах и больницах – и выглядели соответственно.

– Да, но было время, когда я занимался боксом и был гребцом в студенческой команде на распашных восьмерках! К тому же я плавал, фехтовал и объехал вокруг Лондона на велосипеде за день. Вы просто не застали меня в ту пору!.. Мисс Гелла! Это вы заколдовали нас с Ватсоном или средство Посейдона перепутало нас с Кастором и Поллуксом?

– Давно я не пускала в ход средство Посейдона, даже забыла, насколько мощно оно действует, – сказала Гелла.

– Вы нам скажете, мисс Гелла, что́ это за средство и откуда оно берется?

– Да, Посейдон был такой же потаскун, как и Зевс. Своих любовниц и любовников он возводил на ложе, придав им идеальные формы, какие только возможны для человека. Для этого он использовал икру Кракена – вот эти самые пилюли. Кракен, точнее говоря, Кракенша, откладывает их раз в сто лет. Для их оплодотворения нужен Кракен-самец, но Посейдон его убил. С тех пор самка Кракена, которую люди считают истинным Кракеном, остается бесплодной. Средство действует недолго, но Посейдону хватало этого времени для любовных утех…

– Остается уповать, что мессир унаследовал пожитки Посейдона, но не его наклонности, – сказал Холмс.

– Ваш завтрак, джентльмены, напоследок!

Каждый, кто не бывал в Англии, точно знает, что завтрак тамошнего аристократа начинается с доклада дворецкого: «Овсянка, сэр!» Далее по анекдоту:

– Послушайте, Берримор, что это хлюпает в моих ботинках?

– Овсянка, сэр!

– Овсянка?! Что она там делает, Берримор?

– Хлюпает, сэр!

Но Гелла оказалась мастерица стряпать. Пресную овсянку, убивающую английскую гастрономию своим глинистым вкусом и видом, она слегка обжарила с припущенным на сковороде сыром, добавила пассерованного лучку и чесночку, порубила бекон в клеточку и обжарила его до золотистых бочков, смешала с общей массой, повенчала всё глазуньей из восьми яиц с помидорами и спаржей, присыпала зеленым лучком, посолила-поперчила… «Овсянка, сэр!» Господи, а стопка где?

Ватсон уплетал за обе щеки, и в какой-то момент его кундалини сорвалась с якорей. Рука доктора сама собой у стремилась к волнующим полусферам неприкрытого кормового устройства Геллы с намерением слегка ущипнуть или одобрительно похлопать столь умелую кухарку, однако его ждал шок. Ягодичная щель разошлась и высунулась змея с раскрытой пастью, уснащенной жуткими клыками. «Уймисссь», – прошипела змея свистящим шёпотом. Ватсон побелел и отдернул руку, словно от раскаленного утюга. Змея сомкнула клыки и убралась в свое убежище. Гелла, как ни в чем ни бывало, постукивая золотыми туфельками, спустилась вниз, не удостоив взглядом ни Ватсона, ни Холмса.

– А вы думали, Ватсон, к нам приставлена милая дама из кабаре? Я в этом сомневался с самого начала, – невозмутимо заметил Шерлок.

В этот момент напольные часы пробили необычным зловещим боем и события стали развиваться самым зловещим образом. Ватсон облился кофе и заляпал скатерть, что весьма огорчило бы миссис Хадсон, будь она при исполнении. У Ватсона просто тряслась рука от пережитого шока. «Скончался в Чёрном Омфале от укуса анальной змеи». – «Ничего себе эпитафия на могиле! Я бы уполз от стыда в другую могилу», – бормотал себе под нос расстроенный доктор.

– Насколько я успел рассмотреть, мисс Геллу охраняет тайпан Маккоя, – поведал Холмс. – После дела о «пёстрой ленте», которая оказалась индийской гадюкой, я почёл своим долгом разобраться в змеином царстве. Доктор Райлотт, который убил свою падчерицу с помощью индийской гадюки, очевидно, использовал первую попавшуюся тварь. Четверо из пяти укушенных этой змеёй выживают. В той же Индии обитает куда более ядовитый ленточный крайт – ближайший родственник гадюки – и ещё более ядовитая королевская кобра. Ещё страшнее укус чёрной мамбы. Но самая ядовитая тварь в змеином царстве – тайпан Маккоя, австралийская пустынная змея. Запас яда в её клыках убивает сто человек. Этот яд почти в двести раз сильнее яда королевской кобры. Вам исключительно повезло, Ватсон, что защитник мисс Геллы не атаковал вас, потому что его атака неотразима. Человеческий глаз не успевает видеть выпад тайпана, поэтому уклониться невозможно. Как существо инфернальное мисс Гелла не ограничена в выборе защитника, поэтому, естественно, она поручила охрану своей чести этому милому созданию.

Ватсон обиделся.

– Да, Холмс, моё призвание заключается в том, чтобы делать дурацкие вещи, а ваше – быть резонёром, который не способен ни на какое личное действие! Вас не хватило даже на то, чтобы жениться!

– Это мой выбор из двух зол. Когда-то Сократа его друг спросил, жениться ли ему или воздержаться от женитьбы. Сократ сначала привёл массу аргументов в пользу женитьбы, потом такую же кучу аргументов в пользу холостой жизни и заключил словами: «Какой бы ты ни сделал выбор, ты о нём пожалеешь».

– Nevermore! – раздался знакомый хриплый выкрик, и в окно постучался чёрный ворон.

– Скорее, господа, скорее! – воскликнула Гелла. – Вас призывает мессир!

В её руках была щётка с длинной рукоятью, которую Гелла оседлала, как игрушечного коня, то же самое проделали и джентльмены, очутившись за спиной рыжеволосой красавицы.

– Гей! – воскликнула она бешено-весёлым голосом. – Гей! Гей!

Гостиная вдруг страшно увеличилась в размерах, теперь она не уступала дворцовому залу, жерло камина смотрело на них чёрной пещерой, где могла поместиться грузовая фура вместе с лошадьми. Гелла вскинула руку, словно покрутила невидимым бичом над головой, щётка с седоками прыгнула в каминную пасть и по трубе вознеслась к небу. Земля была безвидна и пуста, а небеса сияли звездами. По краю небес колыхались оранжево-фиолетовые сполохи северного сияния – Гелла пришпорила щётку и понеслась к ним. Чёрный ворон летел рядом, храня молчание. Холмс и Ватсон крутили головами, удивляясь тому, что не свалились со своих седалищ на крутом вираже в каминной трубе. Всё было светло в вышине. Воздух в лёгком серебряном тумане был прозрачен. Всё было видно, и даже можно было заметить, как вихрем пронесся мимо их, сидя в горшке, колдун; как звезды, собравшись в кучу, играли в жмурки; как клубился в стороне облаком целый рой духов; как летела возвращавшаяся назад метла, на которой, видно, только что съездила куда нужно ведьма. Другие ведьмы, блистая наготой, целым сонмищем летели, кто на метле, кто на козле, в одном направлении, словно по воздушной дороге, обставленной верстовыми столбами. Они неслись бесконечной кавалькадой, пересекая курс ворона и Геллы.

– Что за ска́чки? Куда они несутся?

– Завтра Вальпургиева ночь! – отвечала Гелла. – Все летят на Лысую гору в Гарце. Надеюсь, мессир позволит и мне отправиться туда! Самая веселая ночь в году!

Ориентируясь на сполохи северного сияния, Гелла достигла береговой линии большого острова, лежавшего внизу посреди мрачных вод океана. Поднялся ветер. Внизу, на расстоянии пяти тысяч футов, ревел прибой. С такой высоты остров виделся, словно в горностаевой мантии – чередованием широких белых пятен и чёрных отметин там, где из-под снега и льда выбивались скальные вулканические породы. Конусы вулканов тянулись в небеса. Одни вулканы безмятежно спали, другие курились разноцветными дымами.

– Это вулкан Тунгнафедльсйёкюдль, – крикнула Гелла, когда вся компания пролетала над чёрным блестящим конусом горы. – Он весь из обсидиана! Когда Посейдон создавал Чёрный Омфал, он использовал именно этот обсидиан, потому что он лучший в мире!

– А это гора Фаградальсфьядль, – продолжила она обзор достопримечательностей. – Её горячие озера питаются вулканическими источниками и служат мессиру лечебницей. Когда мази и примочки перестают помогать, мессир принимает здесь гейзерные ванны, и хворь исчезает!

– А вот и наша обитель! – возвестила Гелла.

Всё небо впереди было в огне. Молнии вспыхивали одна за другой. Многие из них ударяли в вулкан и низвергались в кратер, окутанный дымом. Временами казалось, что гора извергает пламя. Столб чёрно-серого дыма расходился на высоте от семи до восьми тысяч футов над вершиной вулкана, напоминая огромный баобаб.

– Эйяфьядлайёкюдль! – крикнула Гелла, словно здороваясь с огненной горой. – Нам сюда!

Не успели джентльмены глазом моргнуть, как Гелла перевела летательное устройство в крутое пике и направила его жерло вулкана.

– Держитесь!

Гелла наклонилась вперёд ещё сильнее, щетка приняла вертикальное положение и со свистом, как копьё, понеслась сквозь воздушную толщу к озеру кипящей лавы. Всё происходило, как в кошмарном сне. «Вальхаааллааа!», – неистово кричала летящая вниз ведьма. Ватсон и Холмс в полнейшем оцепенении наблюдали, как рыжие волосы Геллы стремительно несутся навстречу рыжему пламени лавы. Резкий запах тухлых яиц осквернил их обоняние. Лавовые бомбы полетели им навстречу, словно ядра мортир.

– Эйяфьядлайёкюдль! – снова возопила Гелла.

Вся компания на огромной скорости влетела в кратер, где уже не было спасения. Бумс!..Холмс и Ватсон инстинктивно закрыли глаза и ждали страшной боли, чтобы умереть. Однако боль не приходила, а под ногами они почувствовали твёрдую опору. Джентльмены открыли глаза и обомлели, обнаружив себя на широкой площади, залитой солнцем.

– Мисс Гелла, – сказал Холмс, – вы бесподобны! Я никогда не видывал такой лихости в полётах на метле, но ещё сильнее меня потрясла ваша способность произносить все эти непроизносимые названия с невероятной легкостью и истинным шармом. Если бы я попытался их повторить, наверняка свихнул бы челюсть. Как вам это удается?

– Элементарно, Холмс! – рассмеялась Гелла. – Это мой родной язык, на котором я разговаривала, когда была валькирией. Я служила в страже Одина и скакала по небесам на крылатом коне. Моего коня звали Сигрдрифа – Победоносец, а мое настоящее имя Гель – Зовущая. Когда мы, валькирии, скакали в небесах, сверкая оружием и доспехами, вспыхивало северное сияние. Вот этот шрам на шее оставлен когтем дракона Фафнира, который напал на нас у водопада Андварафорс, когда Один спал у костра. Фафнир прикинулся стволом рухнувшего дерева и целый день выжидал, наблюдая за нами. Ночью в дозоре я осталась одна, и Фафнир накинулся на меня совершенно внезапно. Удар его лапы порвал мне артерию, но я успела крикнуть и отмахнуться мечом. Другие валькирии встретили дракона во всеоружии, заставив Фафнира бежать, но со мной судьба обошлась жестоко. Один был уже дряхл, его магической силы не хватило, чтобы спасти мою жизнь. Однако мессир обещал ему спасти моё тело. Он подверг его трансмутации, превратив валькирию-воина в ведьму-служанку. Раньше мне на пирах подавали хмельные меды в рогах, окованных серебром, теперь я сама прислуживаю на пирушках. Мне давно говорят, чтобы я убрала с шеи этот уродливый шрам, ведь есть для этого зелья, но я не хочу. Без шрама никто уже не вспомнит, что я была воином! А древние названия этих мест звучат для меня музыкой молодости – Торвайёкюдль! Эрайвайёкюдль! Тиндфьядлайёкюдль!..

Гелла провела рукой, словно раскрывая горизонт, и сказала: «Дворец мессира! Мало кому из людей довелось увидеть его дважды…» Пройдя по анфиладе роскошных залов в восточном вкусе, где стены и потолки источали живительный смолистый аромат ливанского кедра, Холмс и Ватсон оказались во внутреннем дворе, выстланном дорогим мрамором. На тумбах, расставленных по всему его пространству, красовались драгоценные вазы с великолепными цветами. В середине двора был устроен глубокий бассейн с цветными рыбами, живыми кораллами и всяческими морскими диковинами. Роскошный выход с богато украшенной лестницей вел в жилые покои, скрытые от посторонних глаз пёстрыми шёлковыми занавесями, а на мраморном ступенчатом возвышении, изукрашенном драгоценными камнями, возвышался трон из слоновой кости с вызолоченными рельефами. К нему вели шесть ступеней с золотыми грифонами на каждой стороне ступеней. Грифоны имели то львиную, то орлиную морду, чередуясь в шахматном порядке. Самый большой грифон с огромными крыльями, в которых каждое перо сверкало своим оттенком драгоценной эмали, осенял трон подобно льющейся небесной радуге. Он был двуглавым, совмещая в себе и львиную, и орлиную природу. Всего грифонов было тринадцать. Локотниками трона служили изваяния львов, на которые опирался восседавший на престоле мессир. Никто не сказал джентльменам, что это мессир, но сомневаться не приходилось.

Восседавший на троне выглядел как человек высокого роста, скорее средних лет, чем пожилой, с несвежим цветом лица и тёмными мешками под глазами, седина густо прострочила его чёрные курчавые волосы, но ещё не закрасила их сплошняком. Рот непрестанно кривился, выдавая скверное расположение духа, что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Правый глаз чёрный, левый почему-то зелёный. Брови чёрные, одна бровь выше другой. Он был в дорогом сером костюме и дорогих, в цвет костюма, туфлях. Мессир опирался на массивную трость с чёрным набалдашником в виде головы пуделя. В Лондоне он легко бы сошел за немца или австрияка, любителя пеших прогулок. На предпоследней ступени, блистая сталью доспехов, справа от мессира высился мощный рыцарь. Его чёрные глаза контрастировали с белым и холодным лицом, как угли, вставленные в голову снеговику. Его огромный меч висел на бедре, а руки были заняты серебряным подносом, на котором бугрилась истекающая кровью голова… Майкрофта Холмса! Кровь переливалась через край и пятнала вишнёвыми каплями белоснежный мрамор ступеней.

– Приветствую вас, джентльмены, в этом не лучшем из миров! – сказала голова. – Мне только непонятно, кто тут живой, а кто мёртвый. Я живой?

– Ты мёртв, – сказал мессир. – Они еще живы.

– Чудесная новость! – обрадовалась голова. – Я числил вас погибшими на «Титанике» и горевал, джентльмены. Это горе лишило мою жизнь смысла.

– Всё врет, – сказал мессир. – По-настоящему он горевал о потерянных наградах, которые были ему обещаны.

– Да, мне был обещан пост министра без портфеля и титул баронета! Если бы «Титаник» доставил золото в Нью-Йорк, я был бы награждён по заслугам. Сорок лет я беспорочно служил империи и короне, премьер-министр говорил, что нужен только повод, чтобы оформить… Кто же мог знать о безумном стечении обстоятельств? Такое не просчитывается! Если бы на «Титаник» упал метеорит, меня бы тоже в этом обвинили? План действий, который я составил, был утверждён и согласован в трех министерствах, в Банке Англии, в королевском дворце, все аплодировали ему!.. Но когда случился айсберг, я остался в пустыне, голый, на ледяном ветру. Премьер-министр смотрел сквозь меня, как в оконное стекло. Он сразу забыл, как меня зовут и где мой кабинет, в который до этого он каждый день заходил утром и вечером, чтобы обсудить новости и события. Когда я спросил у него через помощника, который теперь не пускал меня дальше приёмной, должен ли я подать в отставку или уйти на год в отпуск по состоянию здоровья, мне передали его слова: «Безразлично». Вот эпитафия! Когда власть говорит тебе о своём безразличии, значит, ты для неё мёртв. Эти люди скорбели не о погибших на «Титанике», они скорбели об утраченном золоте. Повторюсь, сорок лет беспорочного служения Отечеству пошли коту под хвост!

– Эй, полегче со сравнениями, – фыркнул кот Бегемот, стоявший у подножия.

– Сорок лет!

– Вот заладил, черепушка, – поморщился странный тип, стоявший рядом с Бегемотом. Это был тощий и длинный гражданин в клетчатом пиджачке, в жокейской шапочке и в пенсне с треснувшим стёклышком, с усишками, как куриные перья, в клетчатых брючках с подворотом, открывавшим грязные белые носки. – Другие служат по тысяче лет и больше, можно сказать, с сотворения мира, а никаких себе портфелей не выпрашивают.

– Это ты у нас, Коровьев, служишь с сотворения мира? – усмехнулся мессир.

– Никак нет, мессир, я про Азазелло, который молодится тут в виде средневекового рыцаря, а сам на пять тысяч лет старше.

– Ты прав, Азазелло из древних духов, он демон пустыни, которая вышла из пучины вод, когда ещё не было ни единой былинки. Когда Старик лепил Адама, то глину для него просеивал через мелкое сито Азазелло. Тебе хочется, Азазелло, стать английским баронетом?

Азазелло принялся хохотать, так что поднос в его руках заходил ходуном, угрожая сронить голову Майкрофта.

– Простите, мессир, простите, мессир, – пророкотал он, успокаиваясь.

– Кто тебя прикончил? – спросил мессир у Майкрофта. – Азазелло, ты давно повадился рубить головы английским чиновникам своим рыцарским мечом?

Азазелло опять неудержимо расхохотался.

– Я сам сделал это, – печально произнес Майкрофт. – Сначала я решил оставить службу, потому что империя, которая не ценит умы и таланты, обречена. В предстоящей войне Германия разобьет нас в пух и прах, настолько огромны её приготовления. И тут меня добил совершенный пустяк. В колонке официальной информации читаю в утренней газете о возведении некоего Эдварда Теннанта в баронское достоинство королевским указом. В юности мне случалось бивать этого джентльмена канделябром по физиономии за шулерство. И не мне одному… Когда его перестали пускать в клубы, Теннант занялся скачками, пустившись во все тяжкие. Не было такого грязного жульничества, которое бы он не испробовал, делая ставки. Он подкупал жокеев и конюхов, следил за тренировками лошадей, использовал допинг, чтобы побеждала тёмная лошадка. Но скачек мало, поэтому он полез в бокс, играя в подпольных тотализаторах, где бои проводятся каждый выходной. Он подкупал и боксёров, и судей, чтобы сорвать куш. Грязный Эдвард – так звали его за глаза. И вот королевский указ в газете, где сказано, что наш грязный Эдвард в ознаменование его бесценных заслуг перед короной и империей возводится в достоинство барона Англии! Такого плевка в душу Британия ещё не видывала! Хотите знать, как это вышло? Уж я-то знаю! Премьер-министр сэр Генри Асквит женат на леди Маргарет, урожденной Теннант. Грязный Эдвард приходится ей старшим братом и денег у него куры не клюют. Этот жулик подкатился к сестрице с какими-то дарами, та надавила на муженька, а тот состряпал нужный королевский указ, который наш пылкий сердцем король подмахнул, не читая. Наш король настолько сосредоточен на своих любовницах и случайных любовных похождениях, что у него нет времени на дела! Королю дают на подпись бумаги в двух папках, тонкой и толстой. Тонкую папку с важными делами он читает, а толстую подписывает, не вникая. Таким образом можно произвести в английские бароны хоть русского медведя!

– Короче, Склифосовский, – прогнусавил Коровьев.

– Эта низость добила меня, джентльмены! Дома на Пэлл-Мэлл я задыхался, поэтому отправился на улицу и, сам не знаю, как, очутился в районе вокзала Паддингтон. «Избавиться от того, что беспокоит, – стучало в висках. – Смыть унижения!» Земля задрожала – подходил товарный поезд. Я сразу понял, что нужно делать. Я понял, что всем им отомщу!.. Я смотрел на низ вагонов, на винты и на высокие чугунные колеса медленно катившихся вагонов, и меня начало утягивать к ним, словно манила ко сну подушка. Я упал рядом с путями на руки и опустился на колени. В последний момент ужаснулся тому, что делаю. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Хотел отпрянуть и встать, но было поздно. Из-под вагона высунулась мохнатая страшная рожа с мохнатой рукой, в которой крутилась баронская цепь с гербом грязного Эдварда, цепь захлестнулась на моей шее и утянула голову под колесо. Кто-то отчаянно крикнул в моем мозгу «Неужели?..» и затем стало темно. Очнулся я уже здесь, мессир.

– Эй, котище, рожа с мохнатой рукой не ты у нас будешь?

– Нисколько, мессир! – возмутился Бегемот. – Там, на железной дороге, свои черти хохмят! Они беспредельщики, мессир, сами переводят стрелки, чтобы столкнуть поезда, сами рушат мосты под шумок землетрясений… Им Контракт не указ!

– Вот и я о том же, – нахмурился мессир. – Разве не сказано в Контракте, что «передумавшего самоубийцу да не понудят»? Я к ним наведаюсь после Вальпургиевой ночи. Они у меня триста лет будут стучать зубами от страха. А тебя, голова, я избавлю от адских мук, раз ты не сам полез на рельсы.

Воланд взмахнул тростью. Тут же покровы головы Майкрофта Холмса потемнели и съёжились, потом отвалились кусками, глаза исчезли, и все увидели на блюде желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на золотой ноге, череп. Крышка черепа откинулась на шарнире.

– Испейте, джентльмены, прощальную чашу, – возгласил мессир.

Азазелло слил в череп с подноса всю колыхавшуюся на нём кровь, а Гелла подала золотой череп Шерлоку Холмсу. Шерлок пристально посмотрел в изумрудные глаза и поцеловал череп в жемчужные зубы.

– Увы, бедный Майкрофт! Я знал его, мессир! Человек бесконечно остроумный, чудеснейший собеседник; он тысячу раз носил меня на спине! Здесь были эти губы, которые я целовал сам не знаю сколько раз. Где теперь твои шутки? Твои дурачества? Твои сарказмы? Твои вспышки веселья, от которых всякий раз хохотал весь стол? Ничего не осталось, чтобы подтрунить над собственной участью? Твоя служба империи закончена самым плачевным образом, но ты останешься для нас…

Холмс всхлипнул. Гелла показала жестом, что надо пить, и Шерлок отпил.

– О-о-о! – он выпучил глаза. – Какой роскошный виски! Бьюсь об заклад, тут плещется шотландский «Гленливет», который был любимым виски брата Майкрофта. Узнаю этот ванильно-цветочный аромат и фруктовый вкус с нотками ореха и меда.

Гелла приняла череп из рук Холмса и передала его Ватсону. Ватсон отпил.

– О-о-о! – выпучил глаза доктор. – Какой роскошный джин! Бьюсь об заклад, это плимутский джин «Plymouth Gin»! Его ни с чем не перепутаешь!

– Теперь всё ясно, – сказал мессир. – Этот джин и этот виски были в крови вашего друга на момент кончины. Иными словами, он с утра был пьян в стельку и вознамерился поспать рядом с колеёй, по которой катился поезд. Остальное он изложил близко к истине.

Мессир пристукнул тростью – череп исчез.

– Когда мне захочется британского спирта, я буду пить его из этого кубка, – сообщил Воланд. – А теперь, джентльмены, приступим к делу. Что вы скажете в своё оправдание, мистер Холмс?

– Простите, мессир, чтобы оправдываться, не лишне знать, в чём тебя обвиняют.

Мессир был не в духе.

– В тупости, в самой тупой тупоумной тупости, мисер Холмс! Из-за неё вы здесь вместе с вашим другом, который хоть и умнее вас, но в истине не устоял и наступил на те же грабли. Мне пришлось отправлять Бегемота, чтобы вас спасти!.. Что скажешь, Бегемот?

– Тяжелый случай, мессир! Бедный Ганс Нильпферт не получил от этих скупердяев ни шиллинга, ни пенса чаевых! – радостно принялся ябедничать чёрный кот. – А ведь они ехали первым классом на «Титанике» и могли себе позволить сорить деньгами. Но хуже всего, мессир, неблагодарность! Бедный Ганс сражался с огромной крысой в трубе, где у него не было никаких преимуществ, мы рвали друг друга зубами, мессир, и я едва одолел чудовище. Скажите, мистер Холмс, вы хотели бы загрызть собственными зубами огромную крысу, ростом с вас, чтобы спасти жизнь какому-то Нильпферту из Саксонии? А я это сделал для вас и вашего друга. Но они, мессир, даже не выразили своего восхищения, не говоря уже про вознаграждение. Я удручён, мессир! Кого мы спасали?!?

Кот театрально воздел лапы и возвел очи горе.

– Простите, мистер Бегемот, у нас просто не было случая выразить вам наше невероятное восхищение вашими действиями и вашей умнейшей и ученейшей головой, – сказал Холмс. – Вы открыли нам другую сторону мироздания, которую я считал несуществующей, но страшно ошибался. Многие считают, что обратной стороны Луны не существует, потому что не видели её. Типичная ошибка эмпиризма! Этой ошибки я впредь не допущу!

– Вас превозносили, Холмс, как самого большого умника в Британии и даже в Европе, – покривился мессир. – Но ваша логика держится как раз на эмпиризме, тогда как мир держится на мистике. Только вы её не видите и другим увидеть не даёте. Ваш друг её увидел, но потом закрыл глаза, чтобы не подвергаться вашим насмешкам. Мистер Ватсон! Вы, как ни странно, держали в своих руках спасение «Титаника», но бездарно его профукали. Вам следовало вынести паука за дверь – и айсберг разошёлся бы с «Титаником»! Потому что в магии нет места небрежности и приблизительности, магия повинуется только педантизму! Абсолютная точность в слове и действии – только так укрощают магию. Если для волшебного зелья нужна малабарская землеройка, как пишет чернокнижник Папюс, то это должна быть малабарская землеройка, а не кентерберийская или ирландская. Если сказано, что траву нужно среза́ть на болоте серебряным серпом в третьей фазе луны, то так и делай! Вся магия нынче выродилась, потому что потерян священный трепет перед тайным знанием. Кое-как читают, кое-как делают, а потом не понимают, почему нет никакой магии. А если не делают, то последствия еще хуже. Открою вам, джентльмены, истинную причину столь сходной судьбы «Суссекса» и «Титаника», погибших в первом же плавании и то, почему они встретились в прощальный момент бытия. Морская вера, которую шельмуют как суеверие, требует, чтобы первый гвоздь, который вбивают в киль будущего судна, был из чистого золота. Это подношение морю и его богам. Финикийцы сопровождали обряд забивания золотого гвоздя пышной церемонией, а их морская торговля процветала. Если нет символического золотого подношения, море заберет корабль целиком вместе с золотом, которое будет на нём. Для «Суссекса» не нашлось золотого гвоздя из-за войны, казна пожадничала, а для «Титаника» не нашлось золотого гвоздя из-за прогресса в мозгах корабелов, которые решили обойтись без «этих суеверий». Эти прогрессисты, кстати, не стали даже разбивать бутылку шампанского при спуске «Титаника» на воду! Но каждого из них нагрузили золотом и отправили в море. Чем всё закончилось, вы видели сами. Ни кораблей, ни золота и тысячи погибших! Не сообрази Бегемот, как вас вытащить с «Титаника», вас бы уже обгладывали рыбы, глупые нигилисты. И скажите мне, Холмс, как вам удалось оставить без внимания важнейшее предостережение, которое было сделано вам?

– Простите, мессир?..

– Хугин! Вы проворонили целого Хугина, которого я послал, дабы отвратить вас от путешествия на «Титанике»!

– Но я не подозревал об этой миссии, мессир! Мне даже в голову не приходило…

– Вы даже не задумались! Не-за-ду-ма-лись!! Хугин ходил перед вами по подоконнику с ярлыком и с надписью «Хугин», а вы, Холмс, не потрудились понять то, что видели. Гела, что значит имя Хугин на вашем древнем языке?

– Размышление, мессир!

– Я дал вам подсказку и предостережение, Холмс – подумайте! Обдумайте ещё раз с учётом знамения! Это очень простое и ясное знамение, в котором невозможно не разобраться, но вам и это оказалось не по силам.

– Слишком неожиданно и необычно, мессир!

– Sapienti sat[14], как говорили римляне. А если вы причисляете себя к дуракам, то я напрасно теряю время.

– Я весь внимание, мессир! С каждым вашим словом дурь оставляет меня.

– Но вы целиком из неё состоите. Интересно, что останется от вас, когда вся дурь испарится? Жаль, что на этот вопрос мы едва ли узнаем ответ.

– Почему, мессир?

– Вот это я и собираюсь вам поведать. И не стесняйтесь, Холмс, задавайте вопрос, который крутится у вас в голове с самого начала! Ну же?

– Да, мессир, этот вопрос буквально терзает меня и моего друга. Мы до сих пор не понимаем, что стало причиной нашего спасения с «Титаника» и поводом к столь удивительной заботе о наших жизнях с вашей стороны, мессир? В любом случае мы крайне благодар…

– Пустое! Я вас не выбирал, Холмс, и вы с другом не столько спасены, сколько перенеслись из огня да в полымя. Шанс у вас есть, но боюсь, что слишком маленький. Азазелло, напомни, сколько людей на твоей памяти пытались потягаться с казино?

– Много сотен, мессир!

– И где они?

– Все в аду за единственным исключением.

– Кто же этот счастливчик?

– Это был Пифагор! Он единственный, кому удалось обыграть казино за последние три тысячи лет. Признаться, мне до сих пор досадно это вспоминать.

– Внимайте, Холмс! Тот, кто не сможет обыграть казино, отправляется в ад. Таковы правила. Эти правила мне не подвластны, поэтому всё зависит от игроков. Тому, кто выигрывает у казино, даруется возвращение в жизнь. В моей власти только одно – отсрочить момент смерти и испытать соискателя спасения в семи испытаниях. Об этом вам, джентльмены, расскажут мои помощники. Теперь о причине и поводе…

Мессир зачерпнул воздух правой рукой и показал всем присутствующим пергаментный свиток с двумя большими печатями на витых шнурах.

– Это «Акт о спасении» королевского дома Англии моими заботами, – сказал мессир. – Он составлен в 1655 году и скреплён кровью наследника английского трона, будущего короля Англии Карла Второго Стюарта. После казни своего отца Карла Первого в 1649 году по приговору парламента и введения республики наследный принц Карл потерпел поражение в борьбе за трон и сбежал на континент. Он умолял Францию об интервенции, но Людовик – Король Солнце – предпочитал видеть Англию ослабленной грызнёй между республиканцами и роялистами, и отказал Карлу. Промотавшись в Париже и наделав долгов, Карл уехал в Голландию, где впал в бедность и ничтожество. Однажды Карл полез в свой кошелек, чтобы рассчитаться за услуги голландской шлюхи, но в нём не было ничего. Карманы его придворных тоже оказались пусты. Тогда взбешённая шлюха отвесила Карлу по физиономии и пригрозила, что опозорит его на весь Амстердам. Карл пообещал уплатить ей вдесятеро за молчание, а священнику поручил составить вот этот «Акт о спасении», который той же ночью был скреплен кровью Карла и нашими печатями. Договор бессрочный, он действует по сей день. Согласно Акту английские монархи вправе получить наше содействие по сходной цене, которая соответствует годам их пребывания на троне. Зачёт такой: пребывание в аду по числу лет правления в дополнение к обычному сроку. За каждый год царствования – год адских мук. За эту плату мы исполняем одну просьбу монарха. Карл Второй умолял вернуть ему отцовский трон, и мы исполнили эту мольбу, обеспечив реставрацию Стюартов. Карл отправился в ад на двадцать пять лет дополнительно, но Англия запомнила его как самого веселого короля в своей истории – распутника и мота. Зная о предстоящих муках, Карл извлекал наслаждения из каждого дня своего царствования. «Акт о спасении» хранится в ларце эбенового дерева с рубиновыми инкрустациями у архиепископа Кентерберийского. В каждом поколении о существовании Акта знают только два человека – архиепископ и царствующий монарх. Тем не менее народ что-то чуял, не зная сути. Королевский дворец, в котором не прекращались увеселения Карла, в народе прозвали чертогом Сатаны, хотя моей ноги там не бывало. В последующие века только один король воспользовался «Актом о спасении» – это был Георг Третий. Когда Наполеон открыл приготовления к вторжению в Англию и стал собирать войска в Булонском лагере, на берегу Ла-Манша, Георг воззвал ко мне, умоляя не допустить вторжения Наполеона на острова. Правила запрещают нам вмешиваться в человеческие войны и определять их исход, но Георг твердил, что речь идет о спасении династии, что подпадает под действие «Акта о спасении». Де-юре всё было чисто! Поэтому мы приняли меры к тому, чтобы Наполеон изменил свои военные планы и вместо Англии поскакал на другой конец Европы завоёвывать Россию. За это спасение Георг Третий расплатился полным сроком в аду – шестьдесят лет допонительно. С тех пор никто из британских монархов не прибегал к «Акту о спасении». Однако месяц назад я получил письмо Старой Молли, английской королевы, которую вы, джентльмены, не знаете, потому что она ещё не родилась.

– Простите, мессир, простите! Она ещё не родилась?

– Да, великий сыщик.

– Но вы уже состоите с ней в переписке?

– Скорее, она со мной… Тут долго объяснять и не всё можно раскрывать, мистер Холмс. Главное я поясню в конце. А пока послушайте письмо, чтобы никто не говорил, что от него что-то скрыли. Бегемот!..

Бегемот в торжественной позе, задрав распушённый хвост трубой, принялся читать с актерскими модуляциями, некстати подвывая в самых интересных местах.

Многоужасаемый мессир Воланд!

Мы, Её Величество Мария II, Божией Милостью Великобритании, Ирландии и Британских Доминионов Заморских Королева, Её иных Королевств и Территорий, Глава Содружества, Защитница Веры, Королева Австралии, Королева Папуа – Новой Гвинеи, Белая цапля Новой Зеландии, Большая белая акула Океании, владетельница Мэна и ещё многого множества титулов, которые Нам недосуг вспоминать, обращаемся и прибегаем к Вашей милости и защите согласно «Акта о спасении».

О, мессир! Отчаяние водит Нашим пером, ибо под угрозой находится само сохранение Виндзорской династии, главой которой Мы являемся благодаря Богу уже более семидесяти лет. Наши силы не бесконечны и близится рубеж Нашей земной юдоли. Наш законный наследник принц Арчибальд во всех отношениях будущий достойный монарх, но одна фатальная слабость его характера ставит династию на грань катастрофы. За женолюбие, достойное царя Соломона, его прозвали Арчи Женопроходец. Сколько помню, в десять лет он нюхал трусики фрейлин и лизал подмышки, а в двенадцать нюхал и лизал уже всё остальное. Четыре несчастных брака и тысячи любовниц! Сейчас он озабочен поиском пятой супруги, которая в случае Нашего ухода станет королевой Англии. Он мог бы получить жену из принцесс любого королевского дома Европы, но Арчи по уши втрескался в одну безродную потаскушку по прозвищу Русская Богиня и не желает слушать никаких возражений. По своей доброте и слабости характера Арчи может провозгласить супругу королевой-соправительницей и тогда…

О, мессир! Положение ужасное! Отцом Русской Богини является глава русской мафии в Англии (и не только) некто Бу Самурайссон, настоящего имени которого никто не знает. У него двадцать паспортов на разные фамилии и разные гражданства. Этот Бу оплел Арчи страшной паутиной и ждёт минуты своего триумфа. Как только Арчи обвенчается с его гнусной дочерью в соборе Св. Павла, династия Виндзоров погибнет и старая добрая Англия тоже. Мы не сомневаемся, что за спиной хитрой скотины Бу прячется российская династия Романовых в изгнании, всегда мечтавшая захватить английский трон посредством брачной унии. Ещё русский царь Иван Грозный подкатывался к королеве Елизавете I, предлагая ей руку и сердце. Как только Русская Богиня овдовеет, чего не придётся слишком долго ждать, учитывая более чем полувековую разницу в возрасте, она изберёт себе в мужья одного из потомков императорского дома Романовых и возведет его в Наше королевское достоинство. О, мессир! Так Романовская династия мечтает отомстить Виндзорам за 1917 год, когда свергнутый император Николай II умолял об убежище в Англии, но его двоюродный брат король Георг V отказался принять кузена и его семейство, которых впоследствии расстреляли большевики. Если эта брачная двухходовка состоится, русский медведь осилит Англию и станет необоримым злом. Мир скатится во тьму!

О, мессир! Надежда ещё не потеряна – наши законы позволяют сорвать планы русской мафии, но для этого необходимо засадить в тюрьму проклятущего неуловимого Бу. Закон запрещает королю жениться на особе, чьи ближайшие родственники осуждены за преступления и содержатся в местах лишения свободы. Если отправить Бу Самурайссона за решетку лет на двадцать, принц (или король) Арчибальд будет лишён возможности стать супругом Русской Богини. Но для такого счастья необходимо скотину Бу изловить! А между тем все наши усилия в этом направлении оказались тщетны. Скотланд-Ярд бросил на розыск Бу свои лучшие силы, но эти силы оказались бессильны. Мы подключили к розыскам секретную службу MI‑6 и их лучшего агента Джеймса Бонда, который ранее всегда спасал мир от кошмарных злодеев, но в данном случае единственное, чего достиг агент 007, это указание на Россию, где прячется искомая тварь. Тогда подключили Интерпол, который вошел в контакт с русской полицией и отправил в Москву своих лучших специалистов, работавших там в ужасных условиях с риском для жизни, но не добывших ни малейшей зацепки, где искать этого призрака Бу. Как же он хитёр! По возвращении в Лондон специалисты Интерпола заявили, что раскрыть тайну русского убежища Бу мог бы только величайший сыщик всех времен и народов Шерлок Холмс.

О, мессир! М-р Холмс числится без вести пропавшим с апреля 1912 года вместе со своим другом Ватсоном. С тех пор прошло свыше ста лет, вряд ли эти достойные джентльмены столь долговечны, даже если им повезло спастись после крушения «Титаника». Но придворная гадалка мадам Куку, которой Мы доверяем больше, чем себе, убедила Нас в возможности чуда. Карты показали, что ни Холмса, ни Ватсона нет в царстве мертвых, но их нет и в царстве живых. Зато их карты при гаданиях на Таро всегда покрываются старшим арканом «Дьявол», что указывает, по уверению мадам Куку, на их пребывание в сумеречной полосе мироздания, где они ни живы, ни мертвы и где нет течения времени.

О, мессир! Наш королевский страх за династию столь велик, что Мы, сознавая адские последствия такого решения для Нашей бессмертной души, умоляем Вас вступиться за будущее королевского дома Виндзоров на основании «Акта о спасении». Верните нам Шерлока Холмса, мессир, дабы он расточил силы зла!

В замке Балморал писано собственной Ее Величества рукой – Мария II, Божией Милостью Великобритании, Ирландии и Британских Доминионов Заморских Королева и проч.

13 июля 2025 года

Бегемот церемонно законвертовал письмо, и оно словно испарилось.

– Браво, мадам Куку! – Воланд дважды хлопнул в ладоши. – На месте Старой Молли я бы назначил её главой MI‑6. Напомни-ка мне, Бегемот, лет через семьдесят, когда народится это дарование, взглянуть на него. Питаю слабость к талантам, черт возьми!

– Мое слово нерушимо, но не всемогуще, – продолжил он, обращаясь к Холмсу и Ватсону. – Есть Правила и Контракт, которым все мы следуем, чтобы мир не лишился своих устоев, но люди об этом ничего не знают. Старая Молли поздно хватилась: с того момента, как вы ступили на «Титаник», вы избрали жребий смерти. Я не могу его переиначить или заменить новым жребием судьбы – это нарушит Правила. В моём распоряжении только одна возможность – дать вам шанс на спасение собственными силами. Только вы сами способны изменить свой жребий! Обыграйте наше казино хотя бы раз в семи попытках, и вы вернётесь в мир живых! Не сумеете обыграть – сойдете в ад! Третьего не дано. Остальное вам растолкует Коровьев. Прощайте, джентльмены!

Мессир провел руками сверху вниз, словно опуская занавес, и алая мгла заполнила пространство. Холмс и Ватсон почувствовали, что летят в пропасть… и очутились на Бейкер-стрит у знакомой двери в компании Коровьева.

– Не желаете по триста капель эфирной валерьянки, джентльмены? – дребезжащим тенором спросил сопровождающий. – Дела вам предстоят сильно нервенные! А то иные господа рыдать начинают в ненужный момент или вовсе из сознания выскальзывают…

Глава 3
«Третьего не дано»

Пройдя в дом, Холмс и Ватсон не встретили Геллу.

– А Гелла уже летит с мессиром и Азазелло на Лысую гору, – сообщил, осклабившись, клетчатый в жокейском картузе, хотя друзья не задавали вслух никакого вопроса. – Как только они вернутся, так и начнем пальбу в казино, ха-ха!

– Мистер Коровьев! – сказал Холмс.

– Нет-нет, для друзей я Фагот, – запротестовал клетчатый. – Меня зовут Фагот, а Коровьев – это мессир для смеха вспоминает, как меня черти в Россию занесли! У русских Фагот всегда еврей почему-то, поэтому мне пришлось быстро в Коровьева переделаться. А то я им вещаю какую-нибудь истину, а они веселятся: «Знаем мы ваши еврейские штучки! Нас на Тору не возьмешь!» А вообще-то я из Тюрингии, немецких кровей, но французского воспитания с итальянской подливкой, если позволите.

– Мистер Фагот, – сказал Холмс, – откройте карты. Мы вас слушаем!

– Тут и слушать-то нечего, всё как всегда! Заходим в казино и играем в те игры, которые вы сами выбираете, никто вам не указ! Рулетка, блэк-джек, фараон, покер, красное и чёрное, колесо Фортуны, шахматы, маджонг, нарды, игровые автоматы, пулеметы тож… ну, коли приспичит! Любое оружие, с каким может управиться боец-одиночка, холодное, горячее – любое! Не соврать, пятьсот игр всегда наготове, но это пустяки, дежурное блюдо. Клиент может захотеть и выбрать любую игру и любой вид состязаний, какие только ему известны. Хотите бежать наперегонки? Бегите. Хотите бокса? Будет бокс. Хотите гольф? Игру в кости? В рыцарские времена клиенты, бывало, заказывали рыцарский турнир под себя, приходилось обеспечивать их доспехами и лошадьми! Но против Азазелло никто не сдюжил! Ваша главная забота, господа, сообразить, где ваш шанс – в чём вы сильны? Каждый день проводится одно состязание, так что у вас неделя на все дела. Если клиент выигрывает в любом состязании – испытание завершено. Вы возвращаетесь в белый свет, ваш жребий изменён! Но такого не бывало давным-давно. Казино выставляет своего участника – вы всех нас видели! – из свиты мессира. Мы соблюдаем Контракт и сражаемся в полную силу. Если казино выигрывает все семь испытаний, проигравшая сторона низвергается в ад. Всё очень просто, честно и открыто, и третьего не дано.

– Как и почему победил Пифагор? Он ведь единственный…

– Потому что он и впрямь единственный! В нём соединилось то, что почти никогда не объединяется – ум и сила. Пифагор был самым умным силачом в истории. Он был гением в математике, астрономии, философии, геометрии и при этом побеждал на Олимпийских играх! Историки спорят, была ли это победа в беге или в панкратионе, на самом деле, это были две победы в совершенно разных дисциплинах. Пифагор первым оцифровал вселенную, сказав: «Всё есть число», и он же крушил челюсти сильнейших атлетов Эллады. Пифагор создал тайную систему рукопашного боя, которую открыл своему ближайшему ученику Милону Кротонскому. Благодаря ей Милон выигрывал олимпиады восемь раз подряд! Но и Милону было открыто не всё и не до конца. В этом убедился Азазелло, когда вступил в поединок с Пифагором. Азазелло преследовал убегающего Пифагора, как вдруг получил страшный удар в глаз, так что глаз лопнул. Мессиру пришлось его потом восстанавливать, а тогда поединок был остановлен, и Пифагор был объявлен победителем. Азазелло потом оправдывался, что такого удара Пифагор до схватки с ним ни в каком бою никогда не показывал, иначе бы он знал этот приём и сумел бы его отразить. Причём удар был нанесен двумя ногами, с отскока на руках, как в бразильской капоэйре, которая появится только через две тысячи лет!..

– А что привело Пифагора в ваше казино? Как он попал сюда или попался?

– Честолюбие, господа! Оно гнездится и в гениальных умах. Пифагор жил в Кротоне, на юге Италии, куда однажды забрел странник со стрелой в руках. Его звали Абарис. Он рассказал, что является гиперборейцем – жрецом Аполлона Гиперборейского, а его стрела – из колчана бога Аполлона. Благодаря ей он путешествовал по воздуху, перелетая через реки и болота, горы и моря. На пирах, которые гиперборейцы устраивали в честь Аполлона, когда тот навещал Гиперборею, Абарис услышал из уст самого бога, что Пифагор является его сыном, и решил позвать сына на пир отца в Гиперборее. Пифагору были обещаны неслыханные почести, но главное – беседы с Аполлоном на пирах. Пифагор отправился в Гиперборею, не зная, что выбрал жребий смерти. Он заблудился в ледяной пустыне…

– … как адмирал Уилер!..

– … и должен был замёрзнуть. Мессир дал ему шанс обыграть казино, и Пифагор доказал, что он феномен! Прошло двадцать пять веков, но повторить его успех до сих пор никому не удалось. Надеюсь, господа, это вас не испугает.

– Уже поздно бояться, – сказал Ватсон.

Фагот по-хозяйски ухватил скрипку Холмса и с видом знатока покрутил её со всех сторон.

– Сельская свадьба, – хмыкнул он. – В концертный зал с таким инструментом не зайдёшь. Не желаете, мистер Холмс, напоследок порадовать себя скрипкой Страдивариуса или Амати, коих вы обожаете? Представлю сей минут! Вам ни в чем отказа нет!

– Не извольте трудиться, мистер Фагот! Мне будет страшно пиликать на бесценных скрипках, а со своей я отдыхаю душой, мы с ней давно общаемся не хуже, чем с Ватсоном. А вот экскурсию в казино я бы заказал!

– Это пустяки, ваше право! Завтра делаем рекогносцировку и составляем план испытаний. Коньяк за счет заведения, господа!

Фагот выхватил из внутреннего кармана бутылку коньяка той же марки, как на «Титанике», и водрузил на стол.

– Любые вопросы ко мне, днем и ночью, без стеснения, господа! Звоните в колокольчик, и миссис Хадсон, то бишь я, к вашим услугам.

Фагот жестами изобразил оревуар! чао! бай-бай! арривидерчи! чмоки-чмоки!.. и испарился.

Ватсон отправился на кухню и обнаружил в холодном шкафу сэндвичи, приготовленные Геллой. Фрукты красовались на столе в широкой вазе… Всё располагало к легкой выпивке и беседе.

– Моя способность изумляться исчерпана, – сказал Холмс. – Мой уютный мир здравомыслия исчез…

– Он не исчез, – сказал Ватсон. – Он получил иное освещение и раздвинулся до пятого измерения, где мы и обретаемся, как выразилась мадам Куку, в сумеречной полосе мироздания. И выход отсюда лежит через казино.

– К сожалению, из казино два выхода, и один давно уже заколочен за ненадобностью. Нам придется поломать голову, Ватсон, чтобы не отправиться другим путём в глубины ада. Но у меня сегодня в голове пусто, никаких идей. Утешает одно – против нас будет честная игра, без подлостей и обмана.

– Вы так доверяете Фаготу? Он же прохиндей.

– Он исполняет волю мессира, а мессир намерен исполнить свои обязательства в рамках «Акта о спасении». Для этого нужно, чтобы мы спаслись и обыграли казино. Никто не станет усложнять нам задачу, но и никто не облегчит её. Потому что есть некие Правила, о которых мы ничего не знаем.

– Интересно, – мечтательно произнес Ватсон, – как устроена почтовая служба мессира, которая доставляет ему послания старушек, которые ещё не появились на белый свет?

– Сомневаюсь, что мы об этом когда-нибудь узнаем. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Поутру Холмс и Ватсон, позёвывая, вышли в гостиную и замерли, глядя друг на друга. От сияния силы и здоровья, которыми их наделило средство Посейдона, не осталось и следа. Но друзья не выглядели измождёнными, просто к ним вернулся их обычный облик, тот, в котором они покинули Лондон.

– Ватсон! – воскликнул Холмс. – Вы снова стали тем Ватсоном, которого я привык видеть и которому всегда рад.

– А вас, Холмс, я не могу поздравить с тем же, поскольку ваш нынешний вид провоцирует меня прочесть лекцию о вреде курения и опиума.

– Про опиум забудьте! Я с ним недавно расстался. А насчёт курения можно не беспокоиться – в аду нам дадут прикурить сразу со всех сторон!

Фагот деликатно позвонил с улицы в колокольчик, хотя мог без церемоний возникнуть из воздуха прямо посреди гостиной.

– Если джентльмены готовы…

Вся троица отправилась по пустынной Бейкер-стрит к пересечению с Мэрилебон-роуд, где всегда ругались извозчики, не пропускавшие друг друга на перекрестке. Но тут царила тишина. Выезд с Бейкер-стрит перекрывала арка с надписью готическим шрифтом по-латыни

TERTIUM NON DATUR,

что означало «Третьего не дано». За аркой зияло пустое пространство, но как только Фагот прошёл под ней, Холмса и Ватсона словно придавило преогромнейшим зданием с помпезным входом и дверями из изумительных венецианских зеркал.

– Последнее, что вы видите, когда заходите в казино, – сказал Фагот, – вы сами в зеркалах. Это наш ответ тем вралям, которые плетут чушь про нечистую силу, которая будто бы за шкирку тащит их сюда и страшно мухлюет в игре. Казино – вы сами, господа! Казино играет по Правилам, а мухлюют в нём только игроки. Но это заканчивается для них очень быстро и печально.

– Ничего особенного, господа, – продолжал Фагот. – Весь первый этаж отведен под азартные игры, на остальных этажах зона развлечений. Кто хочет напоследок повеселиться, тот веселится до последней минуты.

– А где же тут место для рыцарских турниров? – поинтересовался Ватсон.

– Тут сколько угодно места для чего угодно, – ухмыльнулся Фагот, – когда понадобится, сами увидите, господа.

– И впрямь, ничего особенного, – резюмировал Холмс, завершая обход владений Фагота. – Обычное Монте-Карло. Мне довелось сделать там несколько ставок в рулетку, когда скитался по Европе после схватки с Мориарти у Рейхенбахского водопада.

– Удача была с вами, мистер Холмс?

– Со мной, потому что я вовремя ушел, проиграв только то, что мог себе позволить.

– Сегодня вы в безопасности, господа, – сказал Фагот. – Все ставки за счет заведения. Пробуйте всё, что угодно! Вам предстоит только одно испытание – решить, в какую игру вы будете готовы сыграть по-настоящему.

Дома Холмс и Ватсон обменялись впечатлениями.

– Я ни разу не выиграл! – возмущался Холмс. – Полсотни игр с абсолютными проигрышами! Я десять раз подряд поставил на рулетке чёт – десять раз выпал нечёт. На одиннадцатый раз я изменил ставку – тотчас вылез чёт! Это не казино – это гроб с музыкой.

– Абсолютно согласен, – развел руками Холмс. – Мои полсотни игр имели тот же исход. Это действительно не казино! Неудивительно, что в нём никто не выиграл за последние двадцать пять веков.

– Но вы же поверили Фаготу, что игра будет честной! Где вы видите честную игру, Холмс? В любом нормальном казино у игрока есть шанс на победу, а здесь? Мы с вами сделали сто попыток и получили сто проигрышей! Какой смысл состязаться, когда всё предрешено?

– Мне кажется, друг мой, мы снова не понимаем происходящего, – сказал Холмс, – и думаем по старинке. Фагот сказал, что их казино – это игроки. Что́ если это не метафора, а констатация факта? Тогда ваше казино, Ватсон, это вы сами, а моё казино – это я сам. Чтобы победить в состязании, мы должны победить самих себя.

– Как вы это себе представляет, Холмс?

– Пока не знаю. Очень и очень предположительно: наш тотальный проигрыш в казино означает, что мы мертвы. Иными словами, жребий смерти, который нам выпал, пребывает в силе, поэтому все ставки биты. Как победил Пифагор? В его победе – ключ к тайне казино Воланда.

– Пифагор засадил Азазелле в глаз и одолел! Для этого нужно быть невероятно мощным и быстрым – быстрее демона смерти. При всём уважении к вашим боксерским талантам, Холмс, думаю, что до Пифагора вам далеко, а мне ещё дальше.

– Там был ещё момент: Азазелло пропустил удар, потому что никто никогда не видел ничего подобного! Пифагор превзошел всех бойцов и самого себя, исполнив этот удар. Он внутренне обновился – «Сим победиши!» Новый жребий, жребий жизни, даётся за демонстрацию творческой силы, способной раскрыться в новой жизни. Формально к жизни возвращается тот же самый Пифагор, но с прибавкой его гениального озарения. Свита Воланда играет по Правилам, где ещё нет учётной записи подобного свершения, поэтому Азазелло был не готов. Вот за этот момент, дорогой Ватсон, нужно цепляться, чтобы спастись! Ничего другого мне в голову не приходит.

– Звучит красиво, Холмс, но что мы в состоянии предложить такого, чего бы Воланд никогда не видел? Мы даже не представляем громадности его колоссального и феноменального опыта! Что́ бы мы ни придумывали, ответ будет один: «Ничто не ново под луной. Это мы видели ещё при царе Навуходоносоре!»

* * *

И настал день седьмой.

И никакого шанса в запасе у них уже не было. Последний шанс Ватсона и Холмса имел вид кольта образца 1873 года, с цельнометаллическим патроном и пулей 45‑го калибра. Фагот раскрыл ладони, и тяжелый шестизарядный револьвер упал ему в руки прямо из пустоты.

– Смотрите, мистер Холмс, – сказал Фагот бесстрастным голосом рефери, – смотрите, тот ли это экземпляр, который вы заказывали?

– Да, он самый. На рукояти есть гравировка «Старшему инспектору Лестрейду от Скотланд-Ярда». Это почётное оружие, которого коллега Лестрейд был удостоен в ознаменование его выдающихся заслуг на двадцатилетие безупречной службы. Потом он передал его в музей Скотланд-Ярда, где тот был выставлен в витрине с приложением фотографии владельца. Я видел этот экземпляр своими глазами в музее пятнадцать лет назад. Вижу, что с тех пор никто к нему не прикасался.

– Как это можно видеть? – поинтересовался Бегемот, сидевший напротив Холмса за столиком под красной, как кровь, скатёркой.

– Курок стоит на боевом взводе! Меня очень удивило, когда я рассмотрел этот пистолет в музейной витрине, положение его курка. Курок не был спущен, как это делается всегда, он оставался во взведённом положении, поэтому любое неосторожное прикосновение могло повлечь за собой выстрел. Когда я сказал об этом музейному работнику, тот отмахнулся, сказав, что витрина под замком, к экспонатам никто не прикасается.

– Прекрасное оружие, – похвалил Фагот, – самое надёжное в мире, практически безотказное. Американцы перестреляли из него почти десять миллионов индейцев.

– Теперь я вижу, что музейный работник был вдвойне прав, – сказал Холмс, – в барабане нет шестого патрона. Боевой канал разряжен, поэтому боёк никак не мог попасть на капсюль.

– Обычная предосторожность, – заметил Ватсон. – Все офицеры в нашем полку делали так во избежание самопроизвольного выстрела. Но кое-кто забывал и тогда оказывался у меня на хирургическом столе со сквозным ранением стопы.

– Мистер Холмс предложил состязание в русскую рулетку, господа! – оповестил Фагот всю округу официальным голосом. – Дуэлянты стреляются из этого револьвера поочерёдно. Напоминаю, мистер Холмс, что в случае проигрыша вы становитесь самоубийцей, которого ждет церковное проклятие и самые страшные муки в аду. Вы не отказываетесь?

– Нет. Готов к расплате, но уповаю на удачу.

– Как интересненько! – зашёлся от восторга Бегемот. – Обещаю, комбатант, что лучший венок на вашей могиле будет от меня.

– Самое интересное! – Фагот взял театральную паузу и долго смотрел на Холмса. – Самое интересное, господа, мистер Холмс требует, чтобы барабан был полон! Все шесть патронов в боевом снаряжении в каморах! Свободной каморы нет! Обычно в барабане дуэлянты оставляют один патрон на шесть гнезд и решают, можно ли крутить барабан после каждого спуска курка или нет. Я не могу припомнить ни одного случая подобной дуэли, господа!

– Я тоже, – сказал Азазелло, видавший всё, что только бывало в подлунном мире. – Будет забавно!

– Сейчас нам предстоит увидеть нечто невиданное и небывалое! Первый же выстрел сносит голову! – вещал Фагот с интонацией балаганного зазывалы. – Кто первым стреляет, тот и погибает! Приступим к жеребьёвке, господа? Вы решили, мистер Холмс, какой жребий вы избираете?

– Да. Пусть это будет золотая монета с «Суссекса». Аверс мой, реверс – Бегемота.

– Безумству смелых поем мы песню! – похвалил Холмса Фагот. В его пальцах сверкнула жёлтая монета – гинея, отчеканенная в семнадцатом веке. – Здесь аверс, – показал он монету присутствующим, – на нём запечатлен их величество король Георг Второй профилем влево! А здесь реверс – герб и корона короля Георга! Перепутать эти изображения невозможно! Казино доверяет бросить жребий вам, мистер Холмс. Никто да не посмеет употребить магию, дабы повлиять на жеребьевку! Магия не укроется от меня, а мессир будет в гневе!.. Теперь всё в ваших руках, мистер Холмс!

Холмс запустил монету вверх сильным щелчком, и пока та кувыркалась в воздухе, словно бабочка-лимонница, перед его внутренним взором чередой промелькнули картины и сцены минувшего шестидневья. Всё началось с шахмат. Холмсу противостоял Бегемот, который демонстративно сидел в уютном кресле, спиной к доске, разыгрывая партию не глядя. Холмс был сильным игроком, но сейчас он рассчитывал главным образом на свою фотографическую память, запечатлевшую немало партий лучших шахматных умов современности. Турнирные партии Ласкера, Стейница, Пильсбери, Чигорина, Яновского, Алехина, Капабланки публиковались в газетах. Холмс и его сосед по Суссексу старина Пиккенс с удовольствием разбирали эти шедевры шахматной мысли и спорили о лучших вариантах. Разыграв дебют белыми, Холмс получил позицию, знакомую ему по партии Ласкер – Стейниц 1895 года. Это придало ему уверенности. Чёрные отставали с развитием и имели слабую пешку. Однако после двадцатого хода Бегемот перестал валять дурака, как он позднее выразился, и стал играть с отчаянной изобретательностью, сломав знакомый Холмсу шаблон. Смелый выпад ферзя блокировал задуманную комбинацию с конём, а неожиданная жертва пары пешек расчистила чёрным пространство для сокрушительной атаки по королевскому флангу. На сороковом ходу всё было кончено.

– Я бы с удовольствием дал вам фору в виде коня или слона, мистер Холмс, – издевательски прокомментировал исход партии Бегемот, – но Правила запрещают уступки. Вам следовало переводить игру в эндшпиль с разноцветными слонами, чтобы побороться за ничью. Такой вариант форсированной ничьи в данной позиции я обсуждал еще с Филидором[15], но вы упустили размен, за что и поплатились. Впрочем, для дилетанта вы играли замечательно – я даже не задремал в миттельшпиле!

В знак триумфа Бегемот поджал лапы и запрыгал на хвосте, как на пружине, совершив круг почёта вокруг шахматного стола.

Вторым испытанием Ватсон выбрал фехтование на эспадронах – поединок до пяти уколов. Судентом Ватсон слыл лучшим фехтовальщиком Лондона, радуясь тому, что занятия шпагой прекрасно развивают кисть и пальцы для работы с хирургическими инструментами. В полку Ватсон поддерживал форму, тренируясь с офицерами, среди которых выделялся лейтенант Джордж Макгрегор Джеймс Джонсон, считавшийся лучшим фехтовальщиком английской армии. Джонсон попал в засаду на горной дороге, но спасся, убив четырех нападающих выстрелами из кольта и проткнув ещё четверых своей шпагой. Однако нападавших было слишком много и ему пришлось прыгнуть с крутого обрыва, сломав при приземлении ногу и потом ещё пару ребер при кувыркании вниз. Ватсон вы́ходил лейтенанта, сохранив ему ногу, которой грозила ампутация. В знак благодарности Джонсон показал доктору пару особенных приемов и научил использовать силу противника против него самого, обучив технике и тактике «фехтовального айкидо». Друзья ожидали, что соперником Ватсона будет мощный Азазелло с его любовью к рыцарским дуэлям, но их постиг совершенный сюрприз. Казино выставило Геллу! В белом фехтовальном костюме её точеная фигура смотрелась потрясающе, а рыжая копна волос металась над её головой, как пламя пожара. Эта бесовка могла бы сойти за ангела, сложившего крылья! Гелла отказалась от проволочной маски, скрывавшей лицо, сказав, что ей ничего не грозит. Ватсон был ошеломлён, но не подавал вида. Его сердце колотилось так сильно, что готово было разорвать ему грудь. Нет, не от страха – он и тени страха не испытывал, – а от возбуждения. Рука Геллы была сильна и быстра, но её ноги были быстры и сильны невероятно. Она билась, как фурия, носясь вокруг своего противника, двадцать раз меняя тактику и местоположение. Ватсон никогда не видел ничего подобного. Подчас ему представлялось, что Гелла атакует с двух сторон одновременно, и он терялся, не зная, какой удар отбивать. Она порхала, как бабочка, и жалила, как пчела. 5: 0!

– Какая же вы Гелла? – сказал Ватсон, отсалютовав в конце поединка. – Вы настоящая Гель!

– А вас, мистер Ватсон, я бы убила и сделала эйнхерием[16] в Вальхалле, – ответчала Гелла комплиментом на комплимент. Её глаза горели победным воодушевлением.

– Я готов, – всерьез отвечал Ватсон. – Сломайте шарик на конце клинка и пронзите мое сердце сталью. Если моя смерть обрадует вас, Гель, я буду счастлив доставить вам это удовольствие.

Гелла отвечала изумленным взглядом.

– Что это было? – гнусаво завопил Фагот – Это была дуэль честных врагов или свадебные танцы?

– Фаготище, уймись! – осадила его Гелла, – Вальхаллы не существует, Один забрал её с собой. Иначе бы тут и моего духа не было!

– Для служанки ты слишком разболталась.

– Служанка я мессиру! Ты для меня обычная загробная тварь, гнусавый псаломщик! Сиди и не хрюкай!

Друзья осознали, что состязаться с казино Воланда в силе, уме и мастерстве любого рода бессмысленно. Не оставалось ничего другого, как оставить бесполезный рационализм и довериться иррациональной удаче. Поскольку штатным играм казино доверять не приходилось, они постарались припомнить кое-что поэкзотичнее. Ватсон обучился в Азии игре чопат, она же парчис или лудо, главный интерес которой заключается в непредсказуемости счёта очков, получаемого при выбросе семи раковин каури в зависимости от их положения после падения. От суммы очков зависит скорость продвижения играющих фишек в центральный город. Поскольку раковины ассиметричны и центр тяжести у них смещён, разыграть фальшивую партию, как при броске в кубики-кости, невозможно. Ватсон сыграл против Коровьева-Фагота и проиграл. Затем Холмс бросил вызов, на который отвечал Азазелло. В Чикаго местные индейцы-гуроны в особо важных случаях прибегали к священной игре нэпавин, что означает «дух сна». В старину нэпавин использовался во избежание кровавых свар при дележе добычи и пленных. Процедура заключалась в припрятывании под пятью мокасинами зубов пяти видов животных: медведя гризли, пумы, бизона, северного волка и койота. Именно в таком порядке считалось старшинство зуба. Шаман втайне, без свидетелей, раскладывал зубы по мокасинам и переворачивал их, меняя местами, после чего участники спора удалялись в свои вигвамы и укладывались спать. Ночью во сне им являлся дух предка, который указывал, в каком порядке разложены зубы и под каким мокасином лежит лучший зуб. Утром спорщики шли к шаману и вскрывали мокасинные закладки по указанию ночных духов. Порядок игроков определялся дополнительной жеребьевкой. Кто угадывал лучший зуб, тот получал право первого выбора добычи. Миссию шамана принял на себя настоящий шаман Мамихлапинатапай, чье имя означало «Великий ветер, облетающий все миры». Фагот выдернул его из мира живых, чему шаман нисколько не удивился, ибо общался со злыми духами бледнолицых уже не в первый раз. Шаман разложил четыре костра по углам площадки и, подбросив гнилушек, напустил непроницаемую дымовую завесу, под покровом которой и разложил зубы по мокасинам. За свою службу Мамихлапинатапай истребовал туши двух оленей карибу, которые рухнули к его ногам по манию Фагота. Холмс, которому во сне явился дух Майкрофта, располагавший данными военной разведки, угадал зуб бизона, тогда как Азазелло, не располагавший секретными данными английской разведки, угадал все зубы, кроме зуба гризли. Этого ему за глаза хватило для победы.

Проиграв еще пару состязаний, о чём даже вспоминать не хочется, Холмс и Ватсон очутились у роковой черты.

– Что-то счастье дуриком не ловится, – оценил Ватсон оперативную обстановку.

– Мой незабвенный друг Мориарти сказал бы, что нефартовые мы фраера! Но завтра я буду ставить на смертельный номер, очень надеюсь, что казино такого ещё видывало, – сказал Холмс. – Незабвенный Лестрейд навёл меня на одну нетривиальную идею! Однажды он решил пострелять в моей комнате, чтобы похвастаться своим почётным кольтом. Ему показалось, что вензель королевы Виктории, который я выбил на стене из своего револьвера, не столь хорош, как того требует его монархическое чувство. Лестрейд добавил к моему узору еще шесть дырок из своего кольта. Тогда я оценил его оружие по достоинству, а теперь намерен сполна использовать это достоинство против казино. Вся проблема будет заключаться в праве первого выстрела, Ватсон, но тут будут честные фифти-фифти. О большем в нашем положении мечтать не приходится.

Гинея полетела вниз, подскочила, ударившись о пол, завертелась, как юла, и легла набок.

– Аверс, господа! – возвестил Фагот. – Все это видят? Примите мои соболезнования, мистер Холмс, вы стреляетесь первым. По вашему требованию револьвер заряжен полностью, шестью патронами! Нет ни одной пустой каморы! Можете попрощаться с вашим другом! В аду вы уже не увидитесь!

– Мы уже давно всё сказали друг другу, – сказал Холмс. – Прощайте, Ватсон, или до свидания. Не разводите истерику, мистер Фагот!

– Вот что бывает с господами, которые трясутся над чаевыми, – злопамятно и злорадно сказал под руку Бегемот.

Под неотрывными взглядами всей честно́й компании Холмс перевернул блестящий барабан быстрым движением руки, хотя в этом не было никакого практического смысла, и приставил дуло к виску. Он сдвинул брови, как бы сосредоточиваясь на чем-то важном и известном только ему, затем кивнул головой и нажал спуск. Боёк щёлкнул возле уха отвратительным пустым звуком – выстрела не последовало.

– Осечка! – воскликнул Фагот. – Да вы, Холмс, счастливчик, каких поискать! Твоя очередь, Бегемот! Смотри, не промахнись!

– Ненавижу щекотку, – покривился Бегемот. – Ну, так, хотя бы уши прочищу!

Он просунул ствол в мохнатое ухо и со свирепым «Ммммяяууу!!» потянул за курок. Выстрела не последовало.

– Какого черта тут творится? – обеспокоился Фагот. – К барьеру, мистер Холмс! С истинным прискорбием прощаюсь с вами.

Лицо Холмса покрылось бледностью. Замедленным жестом он приставил ствол к голове и… Боёк хлопнул, но выстрела не последовало!

– Что за дрянь! Никогда не видел такого дрянного револьвера! – вскричал Фагот. – Совершенно не понимаю, как американцы перестреляли из таких плохих кольтов миллионы индейцев. Чтобы застрелить индейца из такого пистолета, его нужно сначала поймать, связать и потом полдня нажимать на курок!

Бегемот по-ковбойски крутанул кольт в лапе и сказал, что тот, наверное, залежался в музейной витрине. Опять раздалось свирепое «Ммммяяууу!!» – и всех оглушил мощный выстрел 45‑го калибра. Вместе с выстрелом из кольта кот шлёпнулся вниз головой на пол.

– Всё кончено, – слабым голосом сказал кот и томно раскинулся в кровавой луже, – отойдите от меня на секунду, дайте мне попрощаться с землёй. О мой друг Азазелло! – простонал кот, истекая кровью, – где ты? – ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. Ты покинул бедного Бегемота в самый жуткий момент! Ну что же, пусть моя смерть ляжет на твою совесть, а я завещаю тебе этот кольт, чтобы ты ковырялся им в зубах… Ухожу! – прошептал кот и снова выстрелил в свою голову. – Ухожу! – опять выстрел. – Совсем ухожу! – раздался четвёртый выстрел… Потом пятый и шестой.

– Единственно, что может спасти смертельно раненного кота, – проговорил кот, – это глоток бензина… Поспеши, Гелла! Я уже холодею…

– Вставай, шут гороховый, – сказала Гелла. – Ты ломаешь комедию, чтобы отвести нам глаза! Ты проиграл, Бегемотище! Ты опозорил казино и теперь будешь прислуживать мистеру Холмсу и мистеру Ватсону до конца их пребывания в Чёрном Омфале. Без всяких чаевых! Надень ливрею.

Бегемот принял вертикальное положение и, крутнувшись вокруг оси, предстал стариной Нильпфертом в форме стюарда.

– К вашим услугам, господа! Помыкайте мной и в хвост, и в гриву! Пусть проигравший плачет!

– Мистер Холмс, ваше величие сравнялось с величием Пифагора! – расщеперился в натянутой улыбке Фагот. – Вы повторили его триумф через две с половиной тысячи лет, дас ист фантатиш! Но тогда всё было понятно, а сейчас казино в тупике. Как вы обыграли казино? Нельзя же было просчитать этот выстрел с четвертой попытки, я точно знаю!

– Вы совершенно правы, мистер Фагот! Это был примерный расчет с поправкой на интуицию. Рассказываю, как на духу! Коллега Лестрейд был никудышным стрелком и ещё худшим владельцем оружия. Своим кольтом он колол орехи, забивал гвозди, открывал пиво и совершенно не ухаживал за оружием. В результате начались осечки при стрельбе. Когда Лестрейд принялся палить у меня в комнате по стене, то последовали две осечки прежде чем случился выстрел. «Вот так всегда!», – обронил Лестрейд с полнейшим добродушием. Осечки его нисколько не беспокоили, поэтому он даже не отнес свой кольт оружейному мастеру. Потом револьвер Лестрейда я увидел в музейной витрине со взведенным курком. Это означало, что боевая пружина находится в растянутом состоянии и должна по законам механики мало-помалу слабеть. Поскольку боевая пружина была на взводе лет пятнадцать, я предположил, что что число осечек при попытке выстрела теперь будет больше двух. Однако предузнать это число было невозможно без практического применения оружия. И тут мы оказались в равном положении с казино, поскольку, по моим наблюдениям, казино знает всё то, что уже было, но не знает, чего можно ждать от потенциально изменившегося объекта. Признайтесь, Фагот, вам же было известно про дежурные две осечки? Я подумал, что тактика казино будет строиться именно на этом факте, и увидел здесь наш с Ватсоном шанс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 We never know the value of water till the well is dry (англ.).

Вернуться

2

 Полное название книги Холмса: «Практическое руководство по разведению пчел, а также некоторые наблюдения над отделением пчелиной матки».

Вернуться

3

 Никогда! (англ.)

Вернуться

4

 В Англии встретить трех монашек – добрая примета.

Вернуться

5

 Форпи́к (нидерл. voorpiek, англ. forepeak) – отсек основного корпуса судна между форштевнем и первой («таранной») переборкой, крайний носовой отсек судна. Обычно служит для размещения грузов или водяного балласта.

Вернуться

6

  Nilpferd (нем.) – Бегемот.

Вернуться

7

 «Вдова Клико Понсарден».

Вернуться

8

 Салингом называется сложная конструкция из деревянных брусьев и металлических реек, предназначенная для соединения частей вертикального рангоута (мачты и её продолжения в высоту – стеньги) и для разноса в стороны вант (стень-вант, брам-вант и бом-брам-вант). Салинги также служат опорой для наблюдательных площадок.

Вернуться

9

 Британская судоходная компания, владевшая «Титаником» и другими трансатлантическими лайнерами.

Вернуться

10

 «HMS Sussex» – Корабль Его Величества «Суссекс».

Вернуться

11

 По современному курсу стоимость золотого подарка герцогу примерно равняется 10 миллиардам долларов.

Вернуться

12

 Оверкиль – опрокидывание судна кверху днищем.

Вернуться

13

 То́мас Мор, автор знаменитой книги «Утопия», был казнен в 1535 году королем Генрихом VIII за отказ признавать его главой церкви Англии.

Вернуться

14

 Умному довольно (лат.).

Вернуться

15

 Филидор, Фрнсуа-Андре (1726–1795) – великий французский шахматист, лучший в Европе в свою эпоху.

Вернуться

16

 Эйнхерии – лучшие воины, погибшие в сражении, переносились валькириями в Вальхаллу, небесный чертог Одина.

Вернуться