Ирина Критская
Настасья

Глава 1

Волглый снег прилипал к лыжам, Иван с трудом тащил свое усталое тело по еле заметной в буйных снегах лощине вдоль спящей, закованной в толстый лёд реки. Он простить себе не мог, что пошел сегодня в лес смотреть следы зверья перед завтрашней охотой, ведь мало того пошёл, ещё и заблудился. Да и это бы было не страшно, если бы он, чёртов упрямый дурак не взял с собой Алексашку. Сашуню, сынка… Говорила же ему Татьянка, увещевала, просила. "Мал совсем Алексашка, пяти годков нету, куда ты его", – почти плакала жена, но Иван же упертый, как осел, закусил удила. "Пора мальцу на лыжи встать по – настоящему, что он все по двору, да по селу. Да и недалеко мы, кружок маленький до дальних сосен сделаем, да и домой. Что ты растрещалась, сорока".

Крепкий, как столетий дуб Иван, небольшой, но жилистый, сильный мужик свою высокую, тоненькую, большеглазую жену любил, лелеял, но особой воли не давал – неча. Мужика жена уважать должна, да слушать, на том и семья стоит. А сын – мужчина. Хоть и будущий. Пора от юбки отрываться.

Заплакала Татьянка, но сына пустила, укутала потеплее, перекрестила вслед. Все и шло бы ладно, если б не пурга эта невесть откуда взявшаяся. И не долго, вроде, пуржило, да глаза застило. Повернул, видать, в какой-то момент Иван не туда, съехал в сторону, лыжню снегом в момент занесло, да и заблудился. Брел вот теперь, сына нёс на закорках, вроде и к дому, а все нет, да нет села. Провалилось, не иначе.

Уж и по времени давно должны огни показаться, смеркаться начало, а все лес вокруг, да только гущает. Мороз начал крепчать к ночи, Алексашка тихо хныкал на ухо, Иван со страхом чуял, как начинают стыть ноги, да и силы на исходе, еле полз. И уже, когда отчаянье сковало его по рукам и ногам, вдалеке, среди молодых сосенок показался огонёк.

– Тьфу ты, наконец. Слава тебе Господи, не дал сгинуть нам, уберег. Не хнычь, Алексашка, вон деревня наша, только, видать, мы круга дали, с другой стороны идём. Мамка ругаться начнёт, ты уж не нюнь, держись, мужик.

У Ивана, как будто силы утроились, крылья выросли, он рванул по лыжне, вдруг невесть откуда взявшийся, и только, когда до огонька оставалось рукой подать, вдруг понял – это не село. На поляне ровной и круглой, как тарелка, среди плотно сомкнувших свои ряды елей, крошечным окошком светила избушка. Даже не избушка, землянка, скорее, вернее среднее что-то, вросшее в землю. Иван резко затормозил, аж всхрапнул от неожиданности, стянул захныкавшего сына с плеч, спрятался за толстый ствол ели, прижал ребёнка к себе.

– Тсс, Алексашка. Не шуми, сынок, тихонько стой. Спрячься за кустик, сейчас папаня глянет, что за чудо там. Только не кричи.

– Нечего там смотреть. Дом там наш, чужих не ждали. Как тебя занесло-то милый, лет пять гостей не было. Да ещё с дитем. Заблудился, никак?

Голос женщины был хрипловат и насмешлив, но явно не старый, красивый. Иван, с трудом справившись с ледяной волной страха медленно обернулся на голос и не поверил своим глазам. Прямо перед ним, легко опершись на лыжные палки стояла женщина. В коротком тулупе, широких тёплых штанах, закутанная до глаз в пуховый платок, с огромной связкой хвороста за спиной она казалась абсолютно реальной, земной, хотя быть такой она не могла. Ну не должно было здесь оказаться никакой избушки, в каком – то часе ходьбы от деревни, да что бы никто об этом не знал.

– Что встал, как деревянный, дитё вон замерзло, еле живое. Пошли. Чай согрею с малиной, а лучше с шиповником. Потом дорогу укажу. Пошли.

Женщина легко, как будто ей это не составляло никаких усилий, наклонилась, подхватила Алексашку, усадив его на сгиб руки и пошла вперед, оставив палки у дерева, гибко раскачиваясь из стороны в сторону.

Иван, как завороженный пошёл следом, лишь отметив про себя, что Алексашка даже не пикнул, и что женщина несёт его легко, как куклу, хотя мальчишка ого-го какой бутуз, весомый.

У дверей женщина остановилась, поставила мальчика на ножки, обернулась.

– В дому веди себя тихо.. У меня мужик болящий, помирает, в прорубь провалился. Ему тишина да покой нужны, так ты не шуми. И сыну накажи. Заходь. Меня Варвара зовут. Варя.

Низко наклонившись, чтобы не задеть косяк маленькой двери, Иван вошёл в дом вслед за Алексашкой, которого вела за руку Варвара. В доме было так жарко натоплено, что в мареве тёплого воздуха Иван даже не сразу смог разглядеть обстановку. Он растерянно встал у стены и смотрел, как Варвара, усадив Алексашку на лавку, стаскивает с него валенки, рукавички и растирает в ладонях его замерзшие ручки.

– Не стой, раздевайся. Поможешь мне, вон дров в печку подкинь, да в чайник воды плесни. Сейчас я.

Варвара скинула тулуп, развязала платок, поправила тяжёлый узел светлых льняных волос, пересадила Алексашку на табурет, стоящий у огромного, рубленного из дуба стола. У неё оказалась стройная фигура, явно очень сильное тело, румяное, круглощекое лицо, совершенно синие глаза.

– Настасья!!! Ты папке настой давала? Сколько раз?

Голос Варвары звучал строго и сурово, но смотрела она ласково. Из-за печки, с трудом волоча здоровенный чайник вышла малюсенькая девочка. В вышитом незабудками фартучке, в светлом хлопковом платьице, с двумя косицами, завязанными красными ленточками она смотрела серьёзно и насупленно, и её неожиданно чёрные, угольно – непроницаемые глаза светились, как у котёнка.

Глава 2

Чай, который заварила Варвара, оказался удивительно вкусным, крепким, запашистым, непростым. Уже после первой чашки к Ивану разом вернулись силы, кровь прилила к щекам, мышцы напряглись, снова стали упругими, мощными, как будто он и не бежал несколько часов с малышом на плечах. Алексашка притулился на топчане около печки и клевал носом, надув круглые, румяные щёчки. Варвара сыпанула на тарелку ещё оладий, вывалила на них здоровенную деревянную ложку мёда, сдобрила сметаной, густой, как масло, подтолкнула тарелку поближе к Ивану.

– Ты ешь пока. Я пойду мужика гляну, тихо больно. Сейчас.

Она ушла, Иван съел ещё пару оладий, запил чаем, встал, подсел к Алексашке.

– Сынок… а сынок… Просыпайся. Домой бы надо, мамка там с ума сходит. Вставай.

Алексашка просыпаться не хотел, морщил нос, отталкивался ладошками, хныкал.

– Ты в ночь, никак собрался? И что, думаешь дорогу найдёшь? Зря.

Иван посмотрел на Варвару и вздрогнул. Той простой деревенской бабы, которую он встретил в лесу больше не было, у стола стояла высокая, стройная ведьма. Варя переоделась, чёрное в пол, с глухим воротом платье превратило бы её в монашку, если бы не распущенные по плечам прямые волосы странного оттенка. Ивану тогда показалось, что они льняные, даже золотистые, но нет, пряди у Варвары оказались пепельными, почти седыми. Это неожиданно старило её, да ещё и платок, повязанный узлом назад, прибавлял пару лет. И только глаза, молодые, ясные нарушали морок, выдавали, не врали – Варя все – таки молодая, совсем.

– Что смотришь так? Ну да, поседела рано. Как мужик слег, так и застукали мои лета – год за три. Шестой годик Лексей ковеет, с каждым годом хуже. А как дочку мне сделал, так и совсем… А, что говорить…

Варвара махнула рукой, подошла совсем близко, наклонилась, дохнула жарко, окутала запахом мёда, молока и ночного цветка, того, что жена сеяла вдоль дорожек, чтоб ночь была краше.

– Оставила бы я тебя сегодня. Да не могу, Ваня. Жена твоя народ подымет, шастать по лесу начнут. Хоть к нам и дороги нет, болота вокруг и зимой дышащие, а мало ли. Мне гостей не надо. Я рада, что забыли про нас.

Иван сидел, как завороженный, вдруг нахлынула обморочная, сладкая слабость, он тонул в этом аромате медового цветка и в бездонных глазах женщины, постепенно теряя волю. Но Варя резко выпрямилась, отошла, накинула тулуп прямо на платье, повязала огромный, мохнатый пуховый платок.

–Ты сюда чудом дошёл, тропа среди болот тайная, её никто не знает. Повезло тебе. А так сюда ваши не суются, места гиблые, нечистые. Боятся, а нам и на руку. Сына давай, буди, лошадь и сани дам, сама до края болот отвезу. А там дойдёшь. Недалече. Собирайся.

Иван, как опоенный, сам не понял, что уже сидит в санях, укутанный шкурой, держит Алексашку на руках, а сани летят в темноте, только мелькают по сторонам обугленные, как головешки стволы съеденных болотом деревьев. И летят лёгким, серебряным в свете вдруг взошедшей луны полотном пепельные волосы из под сбившегося платка Варвары.

– Гляди – луна какая, светло, как днём. Дойдёте. Тут с полчаса, не боле.

Варвара с саней не сошла, так и стояла над ними, вся в сиянии лунного света. Иван поудобнее усадил Алексашку, поскользил лыжами – и правда, дойдёт. Глянул на Варю, чувствуя, как горячий поток от сердца заполняет тело все от головы до пят.

– Пошёл я. Бывай. Спасибо, что выручила.

– Бога благодари. Он помог. Да не трепи своим, молчи про нас. Ни к чему.

– А что, Варь…Тут же рядом, неужто не знает никто.

– Кому надо, знают. Да не дураки, не лезут. Плохо кончается это, боятся они. И ты бойся.

Варвара уже смотрела не ласково, злые лучи из её глаз, как будто кололи кожу.

– Хотя, думаю, ты вернёшься. А я ждать буду. И дождусь.

Варвара рванула поводья, легкие сани сделали круг, и лошадь, чудом не провалившись в тяжелый снег понесла её по тропе вглубь болот.

…

– Господи!!! Я уж народ кликать бегала. С ранья вас искать собрались, что ж ты делаешь со мной, злыдень?

Татьянка, непохожая на себя, всколоченная, не хуже ведьмы, белая до синевы, схватила на руки Алексашку, потащила в дом, что-то быстро и плаксиво приговаривая. Иван поплелся следом, чувствуя, как силы покидают его тело, как вода сквозь решето.

…

Тело Татьянки было податливым и нежным, она уже успокоилась, простила мужа и ластилась к нему, мурлыкала, не дать, не взять маленькая кошечка. Иван таял от ласки жены, её тело будило в нем даже не страсть – тихую нежность. Но вот только, когда Татьянка уже уснула, а Иван устало прикрыл глаза, ему вдруг привиделся полет серебряных волос в лунных лучах, и комнату наполнил аромат меда и ночного цветка…

Глава 3

Лодка тихо ныряла под спящие ветлы, Иван лишь поправлял её ход, опуская упруго подрагивающие весла в лениво сопротивляющуюся воду. Улов был отличным, сеть серебрилась от чешуи, работы на вечер было хоть отбавляй. Татьянка дремала, свернувшись клубочком на корме, бросив под себя мужнину вязаную кофту, весенний день оказался на удивление тёплым, а вечер жарким, даже в лёгкой рубахе Иван взопрел. Он задумчиво смотрел на жену, скользил глазами по её худенькому телу, касался взглядом конопатого от первого весеннего солнышка носа, смешных завитков растрепавшихся волос на висках, острых косточек ключиц и ворочал в голове тяжёлые, как камни мысли. Как так случилось, что все его мысли, мечты и сны стала занимать другая женщина… Он даже не понял, как это случилось, какое наваждение перемешало все в его сердце, но Татьянка вдруг перестала быть для него желанной. Нет, в их жизни было по-прежнему, все, как положено – спали вместе, дружно вставали, вместе управлялись по хозяйству, даже на рыбалку ездили вместе. Иван с не без удовольствия смотрел , как то там, то здесь меряют двор маленькие, быстрые ножки Татьянки, слушал, как звенит колокольчиком ее лёгкий голосок, переплетаясь с низким не по-детски говорком сына, но ночью…

Каждую ночь в горячечном сне он видел стройную, сильную фигуру женщины, упруго стоящей в санях и натянувшей поводья. Она летела, как птица над сияющим синим снегом и серебряные волосы полотном стелились в лучах лунного света.

…

Весь вечер до поздней ночи Татьянка чистила рыбу, засыпала её солью, укладывала в ошпаренную бочку. Иван ей помогал, рыбка – богатство настоящее, завтра продаст часть, деньги на ремонт крыши пустит, а то прям перед людьми стыдно, в одном месте так прямо позорище. Закончили поздно, баню топить не было сил, и Татьянка накипятила воды, выплеснула её в корыто, немного тёплой навела в ведре, позвала Ивана, хитро блестя игривыми глазками.

– Иди, милый. Рубашку сними, я солью. А хочешь, прямо в корыто полезай, помогу, спинку намылю.

Татьянка смеялась, а у Ивана прямо мороз по коже. Вот не мог он вдруг, ни с того, ни с сего, раздеться перед женой. Ступор какой-то случился, ноги не идут, а как подумаешь об Этом, прямо оторопь берет. А Татьянка, видно, совсем не против, так и ухмыляется, тянется к мужу, сияет солнышком.

Иван помотал головой, чуть отстранился, стащил рубашку и быстро, сам плеская горячую воду на лицо и грудь, кое-как помылся. И когда Татьянка подошла сзади, обняла его, прижав большое полотенце к его плечам, он отстранился, виновато глянул, буркнул

– Прости, Тань. Устал, как собака седня. Я в зале лягу, ты меня не жди.

И уходя, поймал взгляд жены – удивлённый, тоскующий и жалкий, как у оттолкнутой ногой собаки.

Утро было туманным и влажным, таким росистым, что казалось – на траву кто-то безумный высыпал сундук с бриллиантами, и они раскатились потоком, и крупные и мелочь – бисеренки. Иван собрался разом – накинул куртку брезентовую, напялил кепку, закинул ружье за плечо, патронов напихал в огромный, специально нашитый Татьяной внутренний карман, и, почти бегом, побежал к задней калитке. Хотел было удрать втихую, но задержался, отвязывая Полкана, и вот тебе…

– Ты далеко, Ваня?

Татьянка стояла на тропинке, укутавшись в большую, тёплую, ещё прабабкину шаль.

Иван почувствовал, что ему почему-то стыдно, кровь бросилась в лицо.

– Так на охоту, Тань. Заяц хорошо идёт, надо бы набрать, пока не запретили. К вечеру буду, чего ты? Ты, кстати, как меня нашла-то? Спала ж, вроде…

Татьянка пожала плечами, показала мужу блестящую дорожку, протоптанную среди седых от росы трав, повернулась и, ссутулившись, пошла к дому. И не разу не обернулась…

…

Иван ищейкой носился среди болота до обеда. Как будто кто-то отвёл его взгляд, он напрочь не мог вспомнить место, где развернула коня чертова ведьма. Тропы не было, пропала она, как заговоренная, и Иван, напрочь лишившись сил, упал вниз лицом на холм, поросший изумрудной молодой муравой, натянул капюшон и вдруг, неожиданно для себя, уснул.

…

Вечернее солнце выглядывало из-за дальних сосен стыдливо и неуверенно, промозглый холод вползал под тонкий брезент куртки и леденил кожу. Иван проснулся резко, её будто его толкнули, сел, ошалело покрутил головой – он понять не мог, как умудрился проспать до вечера. И ведь не сожрали его ни комары, ни мошка – целый и невидимый. Вскочив на ноги, он с облегчением вздохнул – ружье на месте, ноги-руки целы, так, напасть какая-то. Он уже собрался идти к дому, потопал ногами, как застоявшийся конь, и тут, чуть поодаль, за кустами набравшего цвет терновника в свете заходящего солнца блеснула чёрной, влажной землёй тропа. Именно та – широкая, тайная, уходящая вглубь болот…

Глава 4

И снова горячий поток ожег Ивана изнутри, лишил разума и воли. Он как будто попал в тоннель без начала и конца, без времени и бежал по нему вперёд, думая только об одном – дойти. И снова взошла луна, осветив дорогу, каждый камушек и песчинка сияли в её мертвенных лучах. Тропа сужалась, теряясь в болотных осоках, и если бы Иван мог соображать, то удивился – как они могли нестись тогда на санях с ветерком, не иначе несла их какая-то сила, которой нет названия.

Дом Варвары возник из ночного тумана не резко, медленно,так проявляется фотопленка, постепенно вырисовывая сначала остов, абрис и лишь потом детали, превращая призрак в реальность. Иван почти падал от усталости, но, кое-как уцепившись за кол плетня, устоял, шатаясь пробрался на крыльцо и толкнул дверь. В сенях пахло горько и как будто горелым – запахом этим тянуло из кухни, а из приоткрытой двери мерцал неверный свет. Иван постоял, переводя дыхание, сначала не мог решиться, но все же вошел. В кухне было полутемно, и лишь у печи, где стоял стол, а на нем огромный старинный подсвечник, сумрак рассеивался, и Иван смог рассмотреть маленькую хозяйку – крошечную девочку в вышитом фартуке, ловко шурующую в печи небольшой кочергой. Она глянула на Ивана из-под по-бабьи повязанного платка совершенно без удивления, поставила кочергу и шмыгнула носом.

–Ты, дядь Иван, сядь тут на лавку, в спальню не иди, там папка помирает. Я мамку позову сейчас, жди.

Девочка говорила на удивление правильно, как взрослая, не картавила, не шепелявила, закрыть глаза – взрослая девица. Да и смотрела так же – по – взрослому, и от её тайного и очень проницательного взгляда у Ивана мурашки побежали по спине…

– Пришёл? Я ждала. Долго шёл больно, испугался, небось. А забыть меня не мог, чую.

Варя подошла, присела рядом, заглянула в глаза и мир вокруг Ивана рухнул. Всё закружилось вокруг колесом, он подхватил Варю на руки, хотел было толкнуть двери в спальню, но Варвара уперлась руками в его плечи, вывернулась, встала на ноги, отскочила прочь.

– Обожди. Рано это, а сегодня совсем нельзя. Пошли, поможешь мне. Умер он.

В темной спальне Иван долго не мог понять что где, и лишь когда Варя, тенью проскользив куда-то в самый чёрный угол, зажгла ещё пару свечей, он разглядел огромную деревянную кровать, тщательно застеленную белоснежным бельём, на которой, деревянно вытянувшись лежал высохший, как скелет, человек. Он был укрыт простыней до подбородка, но по неподвижным буграм неживых рук, по остро торчащим вверх ступням, было ясно – жизнь из этого тела утекла безвозвратно. Варвара поманила Ивана – подойди, мол ближе, и он, с трудом сдерживая страх, подошёл. Лицо покойника было спокойным и мирным, лёгкая улыбка застыла на синих, сухих губах, на глазах лежали пятаки.

– Не бойся, Ваня. Он добрым был человеком, отмучился. Я тебя не отпущу сегодня, мне надо его и в домовину опустить, и в могилку, мужские руки, как без них. Останешься?

Иван, с трудом оторвав взгляд от мёртвого лица, повернулся к Варе, нырнул в омут её глаз и понял – он останется навсегда.

…

Утро прокралось в крошечную комнатку, в которой Варя разместила гостя, по-воровски, пошарило неверными лучами по подушке, пощекотало ноздри запахом росы и ландышей. Окно было приоткрыто, Иван озяб, натянул до глаз тонкое покрывало, поежился и снова закрыл глаза. Но какое-то особое чувство – опасной и сладкой дрожи не дало ему снова провалиться в сон – он открыл глаза и замер. В дверях, абсолютно голая, светящаяся в мутном утреннем свете, как будто её нарисовали лунным лучом, стояла Варя. Серебристые волосы струились водопадом до колен, несколько прядей сбегали ручейками по груди с остро торчащими cockами – красоты женщина показалась необыкновенной. И опять мир закружился колесом, и, совершенно потерявший разум Иван ничего не ощущал боле, кроме атласной гладкости нежной кожи, огненного провала внутрь и всепоглощающей, сжигающей его нутро адской сладости.

…

Хоронили Вариного мужа втроём – он, Варя, да Настасья. Лепил невесть откуда взявшийся дождь, небо ложилось на разверстую землю свинцовой плитой, как будто решило придавить могилу своей тяжестью. Вдвоём они с трудом опустили гроб, вытянули верёвки, надрывая спины, забросали яму землей. Настасья, аккуратно обходя холм, скользя маленькими галошками, поставила крестик, связанный из прутиков, но странный такой крестик, как будто перекошенный, неровный, несимметричный. Положила букетик ландышей, что – то пошептала неслышно, глянула на Ивана, как уколола и пошла по тропинке к дому. Варя с Иваном двинулись следом, скользя на болотной почве, а дождь не прекращался, лил и лил, без перерыва.

– Ты, Вань, лошадь запряги, я в сельпо сама поеду. Есть тут одно, там меня хорошо встречают, не знают откуда я. А ты козам задай, а то не успею я, далече. Да дочку к курям отправь, пусть сена наносит, а то сырость там, вон дождь как зарядил. Ждите мамку.

Иван согласно кивнул, помог Варе забраться в повозку. Работы в доме было хоть отбавляй, хорошо, дочка такая помощница. Только вот смотрит как-то, как будто внутрь, не поймёшь никогда, что у неё на уме. Стрекоза…

… Иван напрочь забыл о том, что с ним было раньше. Он жил чужой жизнью, жизнью того, кто лежал сейчас под болотной землёй, под чудным нездешним крестиком. И лишь изредка какие-то призраки кружили в его памяти – худенькая, большеглазая женщина, мальчик… и от этого воспоминания у него больно щемило в груди.

Глава 5

– Мой ты, Ванюша… Выпью тебя до донышка, до последней кровинушки высосу, листиком кленовым сухим отпущу, чтобы летел ты по ветру в небушко, не доставался никому больше.

Варвара горячо шептала эти пьянящие слова Ивану на ухо, а он лежал, обессилено откинувшись на подушки, чувствуя, что не может даже пошевелить рукой. Минуту назад Варвара летала над ним, оседлав ведьмой, даже не кричала, визжала от наслаждения, кусала его губы жадным ртом, а сейчас лежала рядом, с силой прижавшись всем телом, и Ивану казалось, что она присосалась к нему, обвив щупальцами и тянет их него соки. Но он был не против, наоборот, он с наслаждением нырял в этот омут и летел вниз, замирая от ужаса и страсти.

– Ребеночка от тебя рожу. Мальчика. Нужен мне сын для защиты, да для продолжения рода, невесту ему хорошую найду, ведьму потомственную. Чтобы сила наша приумножилась, а то эта….

Варя помолчала, чуть отодвинулась, нахмурилась, мотнула головой в сторону кухни, где полоскала посуду в корыте маленькая Настасья.

–А то эта слабовата будет. Папаня подкачал, испортил слабостью своей, исподволь, да испортил. А ты сильный, настоящий. Рада моя.

…

Иван мало понимал жену, её слова, как мячики – летали, стукались друг об друга, но во фразы не складывались Все хорошо, вроде, было у них в семье, дочка росла, дом креп Ивановым трудом, а болело у него сердце, все вспомнить что-то пытался, а ускользало от него прошлое, таяло. Мелькнет тусклым огоньком, как свеча в тумане, да и погаснет, так… привиделось, вроде. И эти видения не давали ему жить спокойно и счастливо.

Осень грянула как-то сразу, задождила уже в середине сентября, уронила седое небо на лес вокруг болот, напугала холодами. Иван повадился на охоту, больно дышалось ему легко среди хлябей, благо дорожки тайные он изучил, все знал. Варя на очень поважала его к этим походам, но делать нечего, мужу хоть в этом свободу надо было дать, чтоб вздохнул посвободнее. Да и привязала она его крепко , крепче некуда – память отняла, да и это… Ходила Варвара, гордо выпятив немалый животик, шестой месяц пошел всего вроде, а ни одна юбка не лезла. Чем не цепь… не хуже.

… В то утро отправился Иван на уток, погода вдруг улыбнулась, выглянуло солнышко, как будто лето вернулось. По своей тропе, ведущей через все болото к плавням, где у него была припрятана лодочка, Иван добрался до края топи, пробежал ивняком до берега, сел передохнуть в молодом березнячке, недалеко от бугра, за которым была припрятана лодка. Прикрыл глаза на минутку, подставляя лицо просыпающемуся солнышку,, но придремать не успел, кто-то встал перед ним, бросил плотную тень и сразу стало холодно.

– Ванька! Ты что ли? Живой никак?

И ван разом, хищным и ловким прыжком вскочил на ноги, вскинул ружье, щёлкнув затвором, но тревога была напрасной. Небольшой, толстый и круглый, как шар мужичок, насмерть испугался, прыснул по-заячьи в кусты, и оттуда, выглядывая из-за веток, проблеял

– Ты чего? Ваньк, с ума сошёл? Не узнаешь что-ли? Колька я, дружбана свое го не признал? Куда ты за ружье то?

Иван почувствовал такую боль в голове, как будто ему разнесли череп, он застонал, сел прямо на землю, сдавил виски, и на какое-то мгновение, он вдруг вспомнил…

Они сидели с Коляном на поваленном бревне, курили, Иван слушал сбивчивый Колькин рассказ, и что-то туманно и неявно всплывало в его сознании, принося боль.

– Так Татьянка, чего только не делала. И к батюшке, и к бабке Мотре, ведьмака наша, на краю села живёт, помнишь ее? Ко всем бегала. Никто ничего, ну и отпела она тебя через полгода. В прошлой неделе, короче. Ну и слегла. Плохо, говорят, в больницу, в райцентр увезли. А Алексашку тётка её увезла, в город. О как. А ты мотаешься тут, стыда у тебя нет, баба помрёт, глядишь. Ты чего, Ваньк?

Иван потихоньку приходил в себя, голова уже не так заходилась от боли, в глазах перестали мелькать огненные всполохи, он затушил папиросу, встал.

– Не знаю, что тебе сказать, Колян. Вроде я, а вроде и не я сейчас. Как нутро мне поменяли, честно, веришь? Я и лиц их не помню, вот вообще. Пойду я.

Николай вдруг взбеленился, толкнул его в плечо, точно как молодой петушок нападает в драке.

– Сволочь ты. Вон не знал, что ты сволочь такая. Рядом бы и срать не сел. Cyка.

Колян что-то ещё кричал, но Иван выгнал лодку, прыгнул в неё и, оттолкнувшись от топкого берега веслом, повёл её в узкий проток между камышами. Плавни, страшные, запутанные, как лабиринт, местами переходящие в болото, он знал, как свои пять пальцев.

…

Варвара подошла близко, обнюхала его лицо – быстро, жадно втягивая воздух, чисто собака, глянула в глаза. Потом отвела их, пробурчала что-то низко, утробно, отчаянно, отошла к печи, сняла чайник.

– Устал, милый. Сейчас чайку с травками, да в баньку. Сама попарю милого, да так, что усталость всю, как рукой снимет. Давай, садись за стол, я пирог испекла с грушами.

Иван глотнул чаю – такой только Варя заварить умела, терпкий, ароматный, крепкий. Три куска пирога и действительно подкрепили мужика, а когда жена, вся блестящая от пота и пара, прошлась по телу мужа огненным веничком , образ Коляна и ещё кого-то там, о котором он рассказывал растаяли, как облако.

Глава 6

– Глянь, Ванечка, живот у меня какой, не на семь месяцев тянет, на все девять. Это ты у меня богатырь, богатыря зародил во мне. Век тебе благодарна буду за такой подарочек. Любимый мой. Что ты смурной такой? Не заболел ли?

Варя сидела на кровати, откинувшись на подушку, и её огромный живот, казалось просто придавил ее, распялив, как лягушку. Сейчас даже Ивану она казалась некрасивой, редко беременность так портит женщину, просто уродует. Фигура ладно, кто её сохраняет на седьмом – то месяце, а вот лицо… Бледное, все усеянное пятнами, с мягкими, расползшимися губами, опухшим носом и подглазьями – все это было нормально для её положения, страшно было не это. Самое пугающее таилось в Вариных глазах – тайная и беспросветная темнота, непроглядный омут из которого струилось зло. Иван ощущал эту черноту всем телом, он чувствовал, как она тянет из него жизнь. Но признаться в этом он не хотел даже себе – страшно.

– Нет, Варюша. Не болею, так, немного взгрустнулось. Вон погода какая, ни зима, ни осень, посредине. Вот и я посередине, ни туда, ни сюда.

Варя саданула в его сторону тёмным сполохом, с трудом встала, собрав свои широко расставленные ноги, взявшись за коленки руками, разогнулась со стоном.

– Ну ладно. Видишь я какая, в жизни в нашем роду женщины так трудно детей не носили, я первая. Пойду лягу на час, ты уж тут сам. Похозяйствуй…

Иван с облегчением вздохнул, оделся, чтоб идти к скотине, напялил шапку, и тут, у самой двери его догнала Настасья. Малышка потеребила его за штанину, вложила маленькую теплую ручку в его ладонь и потянула в сени, да так сильно, крепко потащила, вроде и не была крошкой, птичка-птичкой.

Иван послушно вышел за дочкой во двор, под проливным дождем, переходящим в снег они добежали до сарая, прячущегося между двумя холмами, покрытыми жухлой травой, спрятались под навесом между двумя копнами сена, до сих пор тёплого.

Иван посадил дочку повыше, заглянул в её светлое личико.

– Что хотела, маленькая? Важное чего?

Настасья уставилась Ивану в глаза, её взгляд был очень похож на взгляд матери, тянул душу, выматывая, вызывая оторопь и полузабытье, но в нем не было зла. Утонув в этом взгляде, Иван вдруг начал видеть картинки, как будто в диафильме, они менялись, мелькали, но все были знакомы, он их узнавал. И вдруг, как будто пелена спала с глаз, он все вспомнил. Настасья довольно покачала головой, шепнула.

– Ты иди, дядя Иван, домой. Я тебе тропку покажу, я ее только знаю. А то по дороге мамка догонит, а ту, мою она не знает. Пошли.

Настасья спрыгнула вниз, снова сунула ладошку в руку Ивана, и уже через минут двадцать, они нырнули в побуревшую осоку, пробежали вдоль болота и свернули в топь, в самое её сердце. У Ивана захолонуло сердце, но он не стал сопротивляться, страх покинул его.

– Смотри, дядь Ваня, вот она тропка. Узенькая, не сверни. Дойдёшь до дома, дверь запри, два дня не выходи, Богу молись. А там наладится все. Иди.

Иван прошёл пару шагов, обернулся посмотреть на девочку, но её уже не было на тропинке, как будто растаяла в тумане.

Дом Ивана выглядел совершенно брошенным, даже палисадник зарос цыганкой по самые окна, полуоткрытые ставни и калитку увила повилика, сейчас уже жухлая, чёрная. Иван зашёл в ледяные сени, задумчиво потрогал маленький деревянный паровозик, забытый на лавке и вдруг остро и больно понял – только он может спасти их с Татьянкой почти загубленную жизнь. И он это сделает.

Глава 7

На узкой койке, вытянувшись в струнку лежала Татьянка, но если бы Иван не знал, что это его жена, он ни за что бы ее не узнал. Тонкие, как спички руки, зеленоватая кожа, обтянувшая угловатые кости черепа, бугристый лоб, на который бессильно упали влажные пряди поредевших волос. Татьянка смотрела в потолок и чуть шевелила пальцами, как будто пыталась собрать в комочек гладкую сероватую ткань пододеяльника. Но у неё ничего не получалось, руки были настолько слабыми, что не справлялись с натяжением материала, и она корябала его снова и снова, стараясь собрать в складку. У небольшого столика, стоящего у окна палаты копалась сутулая бабка в белом халате, похоже готовила капельницу, брякала чем-то металлическим об стеклянный бок здоровенного флакона.

Иван на негнущихся ногах подошёл к кровати, несмело уселся на облезлый табурет, посмотрел на жену.

– Танюш. Татьянка. Я пришёл, глянь на меня.

У Татьянки не дрогнуло ничего в лице, даже ресницы оставались неподвижными, не затрепетали. Она все так же смотрела в потолок, как будто искала в нем что-то, известное ей одной.

– Не слышит она тебя. Никого не слышит. Не жилица. Прибрал бы Господь, что мучать девку. Вон, искололи всю, места живого нет. Подвинься в сторону, капельницу пора ставить.

Старуха двинула Ивана локтем, да так, что он чуть не свалился с табурета, подтащила ободранную стойку, на которой болтался флакон, и затянула хрупкую руку Татьянки жгутом. Синие вены, похожие на проволочки вздулись, бабка ткнула иглой и отпустила жгут. Татьянка даже не пошевелилась, лежала бревнышком, как будто и вправду уже умерла.

– Ты мужик её? Долгонько тебя не было, вон жена на нет сошла. Всё вы одинаковые, кобели.

Бабка пошла было к дверям, но остановилась, обернулась.

– Помрёт не сегодня – завтра баба твоя. Никто не знает чего с ней. Догорает, как свечка и болезни, вроде нет никакой. Ох, Господи….

Старуха скрылась за дверью, Иван посидел ещё с четверть часа, потом поднялся и, сгорбившись, как старик, побрел к выходу. Надо было ещё успеть на последний автобус, а то до единственной гостиницы на другом конце городка, часа полтора пешком.

…

Чёрное небо растянуло свое плотное и тугое полотно над городом, растянуло низко, сковало духотой и тяжестью. Иван нараспашку открыл окно, воздух, несмотря на последний месяц осени, был густым и теплым, откуда взялась такая теплынь одному Богу известно. Закурив (Иван вдруг начал курить, чтоб отвлечься от дурных мыслей), он сел на подоконник, сделал пару затяжек, посмотрел вниз и вздрогнул, как будто его ошпарили. Внизу в свете тусклого фонаря стояла женщина. Крошечная, стройная с распущенными волосами, казалось она парит над асфальтом, и лёгкая ткань её белого платья трепетала подобно крыльям. Женщина посмотрела вверх, увидела Ивана, улыбнулась.

– Жаль, Ваня все так закончилось. Но я тебя прощаю. Ты дитя неразумное в её руках, с тебя и взять нечего, хорошо, хоть одумался.

Женщина подняла голову и Иван узнал жену, она была сейчас точно такой, как раньше, в юности, когда маленькая, как куколка Танечка насмерть поразила сердце Ивана. Иван вскочил, хотел было бежать на улицу, но Татьянка отрицательно махнула рукой, и он остался.

– Прощаю я тебя, но об одном молю – сына береги. Прижми к себе, не отпускай, отводи лихо, ты теперь один у него остался. Помни мои слова.

Татьянка исчезла, и Иван не понял, то ли она растаяла дымкой, то ли просто исчезла среди деревьев парка, окружающего гостиницу.

… Больничный вестибюль был сумрачен, гулок и совершенно пуст, если не считать две фигурки, плотно прижавшиеся друг к другу. Подойдя ближе, Иван почувствовал, как сжалось его сердце – на лавке рядом с теткой сидел Алексашка. Увидев отца мальчишка вскочил, бросился навстречу, но тётка поймала его за руку, дёрнула к себе, усадила.

– Померла Танюшка. Ночью. Ты виноват, зараза. Сына не получишь…

И заревела-зарыдала в голос, причитая что-то звонким, булькающим голосом – не дать не взять плакальщица.

…

– Ладно, Ваньк. Мириться давай, девять ден отгоревали, жить надо продолжать. Алексашку заберёшь?

Тётка басила низко и трубно, на поминках она хорошо приложилась к самогону и была очень разговорчивой. Иван кивнул, прижал сына к себе, и, прижавшись губами к его шелковистой головенке, вдыхал нежный, молочный запах сына…

Глава 8

Алексашка, пыхтя, тащил здоровенный мешок, маленькие, но уже сильные ножки упруго тонули в горячей пыли, упирались в землю, и ноша продвигалась потихоньку, правда поднимая серые клубы на спиной мальчика. Июнь был жарким, засушливым, сенокос уже закончили, и теперь Иван добирал свое – косил молочай у дальних огородов, травка питательная, особо для гусей, растут от нее, как на дрожжах. Сынок помогал, Иван хоть и жалел мальчишку, но работать заставлял, спуску не давал, пусть мужиком растёт. Парнишка и работал старательно, надувая от натуги круглые щечки, выполнял все папкины задания от и до.

… Дотащив мешок с травой до калитки Алексашка перевёл дух, постояв в тени старой березы, потом вдруг увидел соседского кота, вытащил из кармана ситцевых штанишек рогатку, поднял камешек и нацелился было, но холодная цепкая рука ухватила его за плечо, остановила.

– Что ж ты делаешь, разве можно? Кот тебе чем помешал?

Алексашка скинул руку, повернулся и набычился. Незнакомая тётя – высокая, сутулая, худая с растрепанными и кое-как заправленными под платок волосами, стояла, слегка опершись большой, загорелой рукой об угол дома, смотрела на него странно – угрюмо, пытливо, вроде что-то знала и пыталась это увидеть. На груди женщины в грязноватом свертке, завязанном через шею, крутил круглой лысой головенкой толстый малыш. А позади, вцепившись в заляпанную, подранную в нескольких местах юбку, и прижавшись к материной ноге, жалась девочка – крошечная, с нежным бледным личиком и огромными тёмными смурными глазами.

Алексашка отошёл от незнакомой тёти подальше, на всякий случай оттащил в сторону мешок и буркнул, надувшись.

– А чо она? Пять цыплаков у нас уже утащила, гадюка. Папка сказал, поймает, вообще в обрыв скинет, поганку проклятую.

Он проводил глазами прыснувшую за забор кошку, деловито сунул в карман рогатку и серьезно, как взрослый спросил

– А ты кто, тётя? Ты к папке?

Настасья отпустила подол маминой юбки, подошла к Алексашке, поправила завернувшийся воротничок на его рубахе, смахнула сухую травинку с плеча, сказала тихонько.

–Здравствуй, Саша. Я Настюша. Давай помогу мешок тащить.

…

Иван молча кидал на стол миски, кружки, резал хлеб, доставал из печки чугунок картошкой, раскладывал из огромной сковороды шкворчащую яичницу по мискам, наливал простоквашу и молчал. Он не знал, что сказать… Выгнать Варю с маленьким сыном – да ещё и со своим сыном, он не мог. Ну не получалось у него сказать этой совершенно чужой женщине "Вон отсюда", не ворочался язык. Они сидели молча, друг напротив друга, и Иван смотрел, как Варя жадно, почти не жуя, глотая куски побольше, с хлюпом запивала их простоквашей и снова глотала. Настюша, прижавшись к матери, тихонечко, двумя пальчиками брала кусочек хлеба, ломала его на небольшие кусочки и стеснительно ела, чуть запивая из кружки, аккуратно облизывая розовые губки. Наконец, Иван не выдержал молчания

– Варь. Вы что? Голодали?

Варвара бросила ложку, которой накладывала мед в кружку, зло глянула, прошипела

– А ты чего думал-то? Что баба с двумя дитями, как сыр в масле катается? Ты, как ушёл, мы сами все с Настюхой – и на дворе, и на огороде и со скотиной. А я с пузом, много наработаю – то? Рожала плохо, не померла чуть, лежала месяц, скотина некормленная, от неё толку чуть. Иди сходи, хоть забери, кто живой. Хозяин…

Иван кивнул, встал, бросил на топчан у окна матрас, застрелил простыней, положил подушку.

– Тут будешь спать. Завтра парню люльку из сарая достану, Алексашкина осталась. А потом кроватку сделаю, чтоб побольше. Девку на печку положишь, там перина и простыню с одеялом дам. Утро вечера мудренее…

…

В окно всю ночь бился ветер, завывал волком в саду, давил в окна упругими, сильными кулаками, чуть не выдавливая стекла. Иван не мог уснуть до полуночи, лишь на какое-то мгновение провалился в сон, как в чёрный погреб, и проснулся от того, что горячее сильное тело прильнуло к нему, обжигая.

– Милый мой, милый. Истосковалась я по тебе, любимый мой… обними, не отталкивай меня. Всю себя отдам тебе до последней кровиночки…

Иван попытался встать, оторвать от себя руки Варвары, но темная сладость залила его тело, лишила воли, и женщина обвила его плющом, увлекая за собой.

Глава 9

– Ты, Ванька, очумел совсем, ведьмаку пригрел, дурак,чо ли. Вся деревня гудит, вон у Маньки Осташиной куры передохли все до единой, так она ревьми ревёт, что это баба твоя виновата. А у Петра, что у мельницы живёт, лошадь легла, неделю не подымается, так он говорит, что видел эту твою у реки, неподалёку. Чо ей там делать, там на пять верст боле ни одного дома, а затесалась. Гляди, Вань. Как бы наши не озверели, народ дикий, а ты с ней, как с полюбовницей живёшь. Нехорошо.

Николай присел рядом с Иваном на лавку, прикурил от его сигареты, дыхнул перегаром, прищурился недобро. Иван вздохнул, притоптал окурок, посмотрел на бывшего дружка.

– Ты, Колян, слухи-то не носи, как муха дерьмо. Бабы дуры с ума сходят, а ты мужик, вроде. Варька сына от меня родила, девка у неё маленькая, мне что – их на голодовку бросить? Прибилась баба, голову прислонила, так пусть живёт. Она вон к Сашку, как родная мать относится, жалеет его. А дуры эти пусть в своём дому разбираются, мы в своём сами разберёмся. Пошёл я.

Иван встал, обошёл нарочно выставленную ногу Коляна и поплелся на двор. Еле ноги он тянул сегодня, в голове гудело, сердце трепыхалось у самого горла, руки дрожали. Заболел что ли, черт знает, хоть бы до вечера дотянуть, работы ещё навалом.

– Ты что, Ванечка? Белый какой, прям как мелом обсыпали. Болит чего?

Варя подхватила Ивана, он почти уже падал в сенях, дотащила до кровати, а силы она оказалась прямо мужицкой, стянула с него одежду, уложила, прикрыла большой ладонью лоб.

– Горишь, милый. Прямо огонь. Ты полежи, я сейчас воды тебе принесу, а потом полечимся. Не боись, я помогу.

Варя метнулась в кухню, Иван прикрыл глаза, чувствуя как качается кровать под ним – туда-сюда, не хуже качелей. Он то проваливался в небытие, то выныривал, комната казалась ему наполненной чем – то густым и клейким, и это густое забивало ему рот и нос, не давало дышать, давило на грудь камнем.

Откуда – то издалека, как через вату до Ивана доносились глухие звуки – где-то плакал ребёнок, что-то падало, разбиваясь, лилась вода. Иногда звуки становились резкими, и тогда они били в воспаленную голову набатом, вызывая боль.

– Ваня. Послушай, Ванюша. Я ненадолго, меня ждут.

Иван с трудом распялил тяжёлые веки и с натугой всматривался в сгустившийся воздух. Там, в глубине комнаты у самого окна стояла Татьянка. Худенькая, в белом платье до колен, с пышными волосами, заплетенными в две косы, она казалась совсем девчонкой. Именно той девочкой – нежной, ласковой, милой, в которую когда-то встретил Иван и влюбился по самые уши.

– Таня… Тань…

Иван хрипел еле слышно, и Таня легко, как мотылёк пересекла комнату, подошла близко. Она положила маленькие ручки на горячие кисти Ивана, вздохнула и по комнате поплыл аромат цветов – ландышей, похоже, нежный, свежий, лёгкий.

– Это ты от дум заболел, Ванечка. От горя, от сомнений, от потерь. Ты винишь себя, в том что случилось, а ты не виноват. Ни в чем не виноват, верь мне. А вот около тебя зло – настоящее, чёрное, берегись её. Будь осторожен.

От каждого слова жены у Ивана как будто лопался ещё и ещё один обруч, удавом стягивающий тело, дышать становилось легче, он уже мог пошевелить руками, пытаясь удержать Таню. Но она потихоньку таяла, исчезала, и вместе с ней рассеивался плотный кисель, набившийся в комнату.

– Пей, Иван. Быстро, залпом, не медли.

Варвара поднесла к его губам кружку с неприятно пахнущим настоем, пихала ее край между его сжатыми губами, а сама всматривалась куда-то в сторону окна, принюхивалась, странно морща нос, как испуганная крыса. У Ивана аж повело внутри от отвращения, уж больно сейчас Варя была похожа на эту тварь.

– Пахнет чем здесь? Что это? Приходил кто?

Варвара рыскала взглядом по углам комнаты, отвлекшись на секунду от кружки, и Иван резко оттолкнул её от себя, и, почувствовав силы, встал.

– Уйди. Не суй мне гадость свою. Я сам.

Варя изумленно подняла брови, поставила чашку на стол, вскочила и вдруг взвизгнула высоко, как железом по стеклу.

– Она! Танька твоя! Неймётся ей там, бродит нежить. Моё хочет забрать. Щас! Не получит.

Варвара вдруг опять схватила кружку, кинулась к Ивану, но тот аккуратно и сильно взял ее за руки, отнял кружку, поставил на стол.

– Вот что, Варвара. Я слабость проявил, больше не повторится. Живи, коль живёшь у меня, живи постоялицей с дитями, ко мне не лезь. Не жена ты мне, а в любовь с тобой я наигрался. Нету больше любви. Выгнать не выгоню, а в постель не лезь. И по людям без дела не шастай, разное люди думают. А то беды не избежать.

Варя зыркнула исподлобья и выскочила в сени. Ее тяжёлый, нездешний взгляд был полон злобы и ненависти.

…

Дядь Ваня, я там блины тебе на столе оставила. С маслицем. Иди поешь.

Иван окончательно пришёл в себя, потряс головой, отгоняя тёмное наваждение, и почувствовал, как крошечная ручка нырнула в его ладонь. Настасья тянула его за руку, пыталась заставить идти и от неё пахло сладким тестом и молоком. Он послушно пошёл следом, и тут девочка увидела кружку. Отпустила Ивана, подошла, понюхала и, странно блеснув глазами, вылила настой в окно, в самые заросли шиповника.

Глава 10

Рубанув колуном огромный чурбан с такой силой, что кривая трещина разделила его корявую плоскость пополам, как будто его пробила молнияИван распрямился – кто-то мелькнул за штакетинами забора – темная такая тень, легкая, неоформленная. Так бывает, когда в глаз попадает соринка, и никак ее не вытащить, мотается где-то под веком, а смотреть не даёт, мешает. Но это все же была не соринка, тень материализовалась – бабка Василиса шла прямо к дому по тонкой тропочке среди муравы.

Иван бросил колун и пошёл навстречу, с бабкой этой шутки плохи, она хоть и родственница была какая-никакая, а палец в рот ей не клади, откусит. Да и глазливая старуха до жути, на кого глаз свой тяжёлый, чёрный положит – не сдобровать. Иван прям почувствовал, как внутри у него сжалось что-то, Василиса внушала непонятный страх всем сельчанам, и никто не мог понять почему.

– Баб Василис? Ты к нам, что ли?

Иван сам себе удивился, голосу своему елейному, просто мед лил. Но старуха дёрнула крошечной головой, туго затянутой чёрным платком, вроде от мухи отмахнулась. Проходя мимо Ивана, двинула его костлявым плечом, фыркнула басом

– Так к тебе, к кому ж. Не к ведьме ж твоей, чёртовой кукле. Где она, дома?

Иван вытянулся, как школьник перед учителем, сказал

– Нету, Баб Василис. В магазин пошла, за сахаром.

Василиса довольно кивнула, сморщила ещё сильнее щеки и так, похожие на перепеченые яблоки, хмыкнула.

– За сахаром… шоб ей яду насыпали, дьявольскому отродью. Пошли.

В доме бабка скинула меховую безрукавку, напяленную, несмотря на жаркий сентябрь, на толстую кофту, перевязала назад платок, показав жилистую птичью шею, уселась за стол, плеснула себе компоту из банки. Указала Ивану тонким, похожим на прутик пальцем на табуретку, неожиданно вздохнула.

– Дурак ты, Ваньк. И бабка твоя тоже дура была, даром что сестрица моя троюродная. Тоже с ними вязалась. С ведьмаком их, дедом этой Варьки твоей. Хорошо, Бог отвёл.

Иван тупо смотрел, как шевелится коричневая бородавка у старухи на остром подбородке и молчал.

– Они, Ванька, тут с испокон веков живут, идолы эти. Кружат вокруг села, мёдом им тут намазано. Один дом кидают, другой строят. Места меняют, то средь болот построятся, то на холме, под самой кручей. Вроде бегают от людей, да только никто из наших к ним особо не лезет, боятся. Вот и живут, как прозрачные, и вроде есть они, и вроде нет. Ведьмаки, одним словом…

Иван наконец очухался, дёрнулся, выпалил

– Так живут и живут, никого не трогают, вам что?

Бабка глянула на него, как на таракана, сообщила

– Нам что? Ведьмаки гадят везде, скот портят, кур да петухов холостят, а сейчас так и за коров взялись. Уж не первая пала, а вчера бык у Алешки сдох, у того, что у речки. Она, твоя эта, вдоль реки шлындрает, там и пакостит. Гадюка.

Бабка налила ещё компота, выпила залпом, как самогон, встала.

– Я тебя, в общем, предупредить пришла. Народ против твоей Варьки очень настроился. Гляди, дом пожгут… Все к тому идёт, ты про Кольку-то своего слыхал?

Иван пожал плечами, все что говорила старуха казалось ему жутким бредом, просто средневековье какое-то. Очумели все, честное слово.

– В больнице твой дружбан. Откачали с трудом, говорят какую-то водку не ту в центре купил.

Иван зло отмахнулся, ощерился.

– Хватит муть гнать. Колька вечно дрянь пил, первый раз что ли? Варька то тут причём

– Так люди видели, как Варька эта твоя ему мерзавчик сунула. Деньгу тяпнула, в карман сунула, а ему бутылку. Так в ту же ночь его и скрутило.

Иван смутно вспоминал, как рассказывал Варваре об их с Коляном разговоре, подшучивал вроде, а та слушала внимательно, дрожала ресницами…

– Так коли она на людей перешла, не сносить ей головы. Да и тебе попадёт с дитями. Ты вот что…

Бабка Василиса встала, повязала платок по подбородок, натянула шубейку

– Бабку твою тогда Господь спас, а ведьмака её полюбовника кольями забили. И дом их спалили, они тогда за лесом жили, у яра. Так бабка у всего села на коленях прощенья просила, простили её. Гони ты, Ваньк, ведьму эту от себя. И детей её тоже, семя бесовское. Не доводи до беды. Пошла я.

Василиса скрылась в сенях, а Иван ещё долго сидел, задумавшись. Он и не видел, что из-за занавески у печи, блестят тёмные глазки. И только когда он встал, Настасья отпрянула, спряталась в глубине тёмного угла, затаилась

Глава 11

– Иван, ты говоришь ерунду. Что за глупость такая, какие ещё куры? Ты что, всерьёз думаешь, что я кур порчу, ты баб этих неграмотных слушаешь? Я думала, что ты умнее.

Варвара сидела напротив Ивана, тяжело уронив большие кисти рук на стол. Она как – то резко постарела за этот год, ссутулилась, осунулась, и вдруг стало понятно, что она не так уж и молода, как казалось Ивану вначале. Даже та упругая сила, пружиной выпрямлявшая её крутую спину начала покидать ее тело, она уже даже не пыталась броском прыгнуть в седло, и даже их спокойная лошадь пугала её. Запрячь Дуську в телегу и то – звала Ивана. Тот видел, что что-то не так, но дикое, нутряное раздражение против женщины не мог побороть, скрипел зубами, терпел.

– Бабы бабами, а молва идёт. Куры эти, коровы какие – то, чёрный дождь над огородом Митрофанихи, молния Нестерчуку в баню попала. Все на тебя валят, а тут вон свиньи дохнуть начали. Чума, говорят. Ты вчера где шаталась? Я парня еле успокоил, он орёт, мамка по лесам ведьмует. Совсем ты очумела, Варьк.

Варвара с трудом поднялась, вытащила сонного сына из кроватки, сунула Ивану.

– Нет в нем силы никакой. Твой сынок, простой, челядь. Зря надеялась я, не вышло ничего. Слабое твоё семя, никудышное. А вот эта…

Варвара мотнула головой в сторону комнаты, там шустро шевеля худенькими пальчиками разбирала козий пух Настасья.

– Эта в силу входит. И из меня ее тянет, прямо высасывает. Скоро учить её надо будет, пора, пока я ещё что-то могу. А насчёт колдовства моего – чушь это все. Наша сила не в том, чтобы кур травить, мы другим живём. Потом поймешь… когда нибудь.

…

Ночью Иван уснуть не мог. Вдруг разом выпавший снег накрыл улицу и двор в сияющим покрывалом, и от этого в комнате было светло, как днём, высыпавшие после снегопада звезды пронзали лучами чёрное небо, казалось что эти лучи многократно отражаются от снежных сияющих накатов, и вся эта иллюминация бередила сердце, заставляя его колотиться у горла. Иван устал ворочаться в кровати, встал, глянул на часы (уж на четвёртый час повернуло), поправил одеяло у Алексашки, накинул полушубок и вышел на крыльцо. Странное чувство одиночества просто затопило его с головой, дом звенел.гулкой пустотой, пялился чёрными глазницами на белый сияющий мир и молчал.

Иван прикурил третью, но горло загорелось от едкого дыма, и бросив окурок в снег, хотел было идти в дом. Но в самом конце улицы показались какие-то люди. И их фигуры, дробно усеявшие белый простор были похожи на фасоль, брошенную в густую сметану.

Когда толпа приблизилась, Иван понял – заводилой компании был Петруха – двоюродный брат Коляна, противный, склочный мужичонка, с молодых лет бывший с Иваном в контрах. С ним в компании задорно прыгали ещё пара – тройка дружбанов, а позади топтались бабы во главе с Митрофанихой, толстой и неповоротливой, как свинья тёткой, соорудившей капитал на картошке, выращиваемой ею в размерах несусветных.

– Что, Ванек? Ты в курсах, что Коляна седни в ренимацию опять положили? Ведьма твоя постаралась, давай, кажи её на народный суд. Пусть ответит людЯм почто гадит, cyчкa.

Петруха одним прыжком вскочил на крыльцо, толкнул Ивана в грудь, пытаясь проскочить в дверь, но Иван здоровенный ручищей смел его вниз, деранул лом, приткнутый к стене, вертанул им перед собой, тыкая, как копьем.

– Пошли вон отсюда. Черти, носит вас по ночам. Завтра приходите, утром и поговорим. Детей мне перепужали, ироды.

И видно что-то в его словах и отчаянном тоне было такое нешуточное, что даже скандальная чертовка Митрофаниха, не боящаяся ни беса осадила, сплюнула через щелястую челюсть, махнула рукой.

– Завтра придём. Пусть готовится ответ держать. Нелюдь.

…

Когда последняя чёрная фигура скрылась за поворотом, Иван трясущимися руками закурил очередную, но снова бросил. Тихонько, стараясь не шуметь, пробрался в кухню, глотнул воды, заглянул за занавеску, где спала Настасья. И, чувствуя, как варом окатило сердце при виде её пустой, ровно застеленной кровати, бросился в комнату Варьки. И долго сидел на табурете, разглядывая идеальную чистоту совершенно пустой комнаты.

Раннее утро окрасило желто-оранжевым верхушки елей вокруг Варькиного дома. Иван думал, что он не найдёт её дом среди болот, кто-то недобрый стёр все, что было из его памяти, но он нашёл. Каким – то чудом, бес ли, ангел вывел его на тропу, и вот он – дом…

Вот только внутри его не было жизни. И лишь заблудившиеся снежинки тихонько ложились на подоконник приоткрытого окна…

Глава 12

Март закрутил метелями так, что село завалило по крыши – плотное тяжелое покрывало легло на истосковавшуюся по весне землю белым саваном. И задохнулась бы она под ним, наверное, если бы не вдруг грянувшее после череды снегопадов солнце – сияющее, мощное, всепобеждающее. С самого утра начинало оно победное шествие по высокому, ярко голубому небу, и, несмотря на мороз, снег сдавался, проседал к полудню, истаивал украдкой, сверкал хрустальными корочками. И девчонки-старшеклассницы, возвращаясь с уроков, поднимали эту сияющую кружевную красоту, смотрели сквозь ледяные скорлупки на солнышко, щурясь, хохоча в предчувствии весны и любви…

Алексашка тащил санки по еле заметной тропке между заборами крайней улицы к околице, тащил с трудом, вяз валенками в начавшем подтаивать снегу, но упирался, хмурил высокий лобик, и приплюснутая шапка-ушанка сползла набекрень, открыв одно красное оттопыренное ухо. Там, куда так упорно пробирался парнишка, ребята соорудили горку, да высокую, почти с дом, залили склон к реке водой, натасканной ведерками из проруби, и катались с гиканьем, горка получилась что надо. Вот только Иван Алексашку на эту горку не пускал – мал больно, да и река рядом, и не уговоры, не плач, не послушная помощь по хозяйству, ничего мальчишке не помогало – отец был непреклонен. Зато сегодня папка уехал в город, строго – настрого приказал сыну не выходить из дома до его приезда, а лучше курам да уткам зерна отнести, да козам сена. Да разве настоящего парня дома – то удержишь?

Алексашка сделал все, что велел отец, исписал красивыми буковками целую страницу по заданию учительницы Анны Петровны, подкрепился молочком с пряничком, да и выскочил из дома, озираясь, чтоб никто не увидел, да отцу не сказал. Добрел, забрался на горку, уселся на санки поплотнее, натянул верёвку, оттолкнулся и покатил вниз, сжавшись от ужаса – уж больно быстро мелькали ветки по бокам горки и зло свистел ветер в ушах…

Резкая боль оглушила парнишку – он выкатился с перевернувшихся санок кубарем, нога попала точно на корягу, торчащую из под снега, в ноге что-то хрустнуло и мутная чернота заменила слепящую белизну берега.

…

– Иван, слухай. Ко мне внучка седня приехала с городу. Хорошая она у меня девка, умная, да вот мужик дерьмо попался, пьющий гад. Ну и бросила она его, сюда к нам решила, учителкой будет. Так ты того… Приглядись…Чего бобылем жить-то? Иль ведьму свою ждать станешь?

Василиса уцепилась за Иванов рукав костлявой щепотью, дышала водочно-селедочным духом, покачивалась, но держала крепко, не оторвать. Иван, усмехаясь, кивнул, чтоб отстала, но старуха – крепкий орешек, так просто своего не уступит.

– Ты не кивай. Не кивай. Ладно, сам кулюкаешь, уж и не юнец, так о сынке подумай. Он вон – санки потянул один куда-то к реке, неслух, ты небось не разрешил. А мамка была бы, так проследила б. Сашка-то дома твой? Темнеет уже, мороз будет в ночь.

Иван оттолкнул Василису, даже испугался, что сильно, влетел в дом, позвал Сашку. В доме стояла тишина, на вешалке, куда аккуратный маленький мужичок всегда вешал свой тулупчик и шапку – пусто. Ивана варом окатил, ошпарило все внутри, он метнулся по двору к сараям, к курятнику – везде прибрано, зерно подсыпано, сено козам задано, а вот сына и след простыл.

Кое-как нахлобучив шапку, в распахнутом полушубке Иван понесся по темнеющей улице к околице, не помня себя от ужаса.

Село опустело к вечеру, тучи наползали из-за леса чёрные, тяжёлые, как тюки ваты, и над верхушками дальних сосен уже запуржило, встало белое марево – не мороз собирался в ночь, снегопад. Слава Богу следы Алексашкиных валенок ещё можно было разглядеть в сумерках, и Иван летел по ним, даже принюхивался, как волк в поисках волчонка. Уже на спуске к берегу он увидел чью-то тёмную тень – невеликую, худенькую, явно женскую. Женщина шла на лыжах и тянула за собой какой-то груз, тянула с трудом, чуть не падая. Иван одним прыжком подскочил к женщине, выхватил из санок сына, укутанного поверх тулупа в яркую городскую куртку, на весь лес пахнущую духами, замирая от страха глянул ему в лицо.

– Да все нормально с ним. Ногу вывихнул, я вправила. Визжал поросенком на весь лес, думала оглохну. Ну а на самом – то деле рановато такого малыша в лес одного отпускать. Хорошо я мимо на лыжах шла… Я – Дина, кстати. А вы кто, мой лесной друг?

Иван спохватился, стащил полушубок, накинул на плечи женщины. Она стояла перед ним в одном тоненьком ярко – синем свитере с воротником под горло, из под нежно-голубой шапочки на узкие плечи падал водопад очень светлых волос, и в уже плотном сумерке они сияли золотым огнем. И сверкали белоснежные зубы – Дина улыбалась весело и явно успокоенно.

– Ну, спасибо, мой рыцарь. А то я уж боялась, что не дотащу вашего медвежонка, так и замерзну где-нибудь под ёлкой. Сейчас хорошо бы коньяку. У вас есть коньяк?

Иван немного ошалел, положил сладко спящего сына в санки, буркнул.

– Самогон есть. На ягодах настоянный. Коньяку нет.

Дина хмыкнула, сунула руки в рукава полушубка, запахнулась поплотнее и проскользила впе      рёд, легко отталкиваясь палками, которые до сих пор тащила под мышкой. Потом обернулась, сверкнула глазами

– Самогон? Тоже неплохо. Согреемся получше…

Глава 13

Иван не копался в своей душе, не умел. Хотя и болело в ней что-то, саднило навязчиво, но не сильно, неприятно, тошнотно, Он гнал от себя эту боль, не принимал во внимание, прятался от неё. Глупость какая, каприз бабий шебуршание это в душе – о ребенке думать надо, да о семье, остальное наносное, ненужное.

А дитю нужна мать…

… Тогда Дина осталась у Ивана ночевать. Как-то сразу и легко у неё это вышло – вместе растёрли Алексашку самогоном, укутали, посидели у кроватки, пока он не уснул, вместе развели самовар. Потом Иван пошёл к скотине управится, а когда вернулся, то на столе исходила паром горка оладий, разрезанные пополам яйца манили затейливо украшенными сметаной яркими желтками, тоненько, по городскому нарезанный хлеб стопочкой лежал около солонки, а пара луковиц, превращенных в изящные колечки, пышным цветком венчали пиршество. Дина, раскрасневшаяся, до почти огненного состояния – тронь, обожжешься, в лыжных штанах и тоненькой маечке, плотно обтягивающей стройную талию и тяжелую грудь, шуровала у печи, неумело ворочая ухватом что-то тяжелое. Иван скинул тулуп, шапку, аккуратно отнял у девушки ухват, вытащил чугунок.

– Готова картоха, небось. Печка горячая с обеда, быстро в ней. Отдохни, сядь.

Дина послушно и зазывно изогнулась, и сейчас Иван уж не мог вспомнить, как все случилось. Помнил только, что Дина была податливой и бесстыдной, и от воспоминаний о том, что она делала, у него до сих пор приливала стыдная кровь к паху и жаром пыхало в голове.

Ну, а потом завертелось… Алексашка от Дины не отходил, таскался за ней хвостом, бабка Василиса с внучкой драили дом к свадебке, и скоро Иван и думать по другому не мог – лучшей жены и матери для паренька и не придумаешь.

… Весна пролетела, как один день. Навалилось все разом – и посевная, и работа по дому, Дина развила бешеную деятельность, и за месяц у Ивана на подворье появились куча цыплят, утят, гусят, кроликов и даже цесарок – этих дивных птиц он в жизни не видал, но будущая жена говорила – надо! Для здоровья мальчика, яйца ценные, богатые этими, как их, микроэлементами, настоящий клад. Иван ничему не возражал, есть хозяйка, ей и решать. И Дина решала – откуда взялась у горожанки такая сила – дом и двор сияли чистотой и порядком, мальчик щеголял в наглаженных рубашонках, а соседи прикусили языки – девушка за словом в карман не лезла, могла отбрить так, что шапка с головы падала от изумления.

– Ванюша, как тебе такая идея? Стол накроем на берегу, там, где старая груша. Место красивое, прохладное, да и комарья уже будет поменьше, август все же. А во дворе у нас тесно, скотина рядом, духота. Что скажешь?

Иван смотрел, как Дина, красиво напрягая загорелые, пополневшие руки, мешает здоровенным половником вишнёвое варенье в тазу, потом плавно везёт деревянной ложкой по вспенившейся кремово вишнёвой гуще и плюхает пенки в миску. А потом хватает хохочущего Алексашку, обтирает замызганную мордочку фартуком и грозит ему пальцем. А тот, обегая девушку сзади, снова сует палец в пенки, облизывает его, сладко щурясь и пытаясь увернуться от её хлесткой руки. А Иван не испытывал счастья, почему то. Того, мужского, истинного, от которого кругом голова. Он чувствовал только удовлетворение и покой, и это его полностью устраивало.

– Дин, вот как скажешь, так и сделаем. Под грушей, так под грушей. Народу-то сколько позовём? Лавки мне какие сбивать?

Дина накрыла варенье полотном, устало разогнулась, потерев поясницу.

– Человек пятьдесят будет, Вань. Учителя ещё. Мне на работу выходить, знакомится надо. Я что спросить тебя хотела.

Дина странно посмотрела куда-то в сторону, даже как-то по – птичьи скосила глаза.

– Я про жену твою знаю. А вот эта… Варька… Ты что, любил её?

Иван вздрогнул, вроде его хлопнули по голой спине чем-то холодным и мокрым. Глянул на странно побелевшее лицо Дины, пожал плечами и пошёл к сараям. И ничего не сказал. Не нашёл слов.

…

– Вань, а Вань… Ты что ж свою бесстыжую, городскую на ярмарку не взял? Стесняешься, небось, уж вторая у тебя в дому такая живет. А первая – вон, по рядам лазит. Страшная, как ведьма.

Зинуша, круглая, как мячик вдова с соседней улицы, давно все глаза проглядевшая через Иванов забор, игриво толкнула его в бок, вроде случайно наступила новой тапкой на его ботинок. Иван чуть не закашлялся , так запершило у него в горле от сладкой волны вдовьих дешевых духов, смешанной с маслянистым духом помады и еще чего-то, облаком окутавшей плотную, потную женскую плоть, но сдержался, спросил

– Ты это про чего, Зин?

– Так про чего… Про Варьку – ведьмачку, в хлебном ряду ее видала, согнулась вся, как старуха. А зыркает, туда же. Мало их жгли. И девку таскает свою, уж не знаю с кем мальца твоего оставила. Сучки.

Иван отодвинул шар Зинкиного тела в сторону и пошел к хлебным рядам. Вроде сила его какая потянула.

Варвара задумчиво рассматривала корзину с баранками так, вроде никогда не видела эту диковину. Она и вправду стала почти неузнаваема, постарела, седые лохмы были не аккуратно заправлены под нечистую косынку, землистые щеки стали дряблыми, рот ввалился. Настасья стояла рядом с матерью, держала большую матерчатую сумку, тоже не могла оторвать взгляд от корзины. Иван кивнул продавцу, кинул деньги в металлическую тарелку на прилавке, тот, отняв у девочки сумку, всыпал туда пол корзины баранок. Варвара подняла голову, глянула на Ивана, криво усмехнулась.

– Ну, здравствуй, Ваня. Благодетель мой…

Глава 14

– Здравствуй, Варя. Уж думал, не встретимся боле. Сбежала тогда, не попрощалась даже. И дом бросила.

Варя подняла корзину, с трудом выпрямилась, и не усмехнулась даже – оскалилась, иначе и не назовёшь эту гримасу на ее худом, темном лице.

– Дом бросила, говоришь? Так они, деревенские твои дружки да соседушки спалили бы меня вместе с домом моим. Сколько уж так было! Деда, мать мою, тетку. Мать родами померла, снасильничали её деревенские когда мне три года было, тётка утопла, когда мы весной через Хопер переправлялись, тоже с места снялись, в селе рядом клуб сгорел, так нас и обвинили. А его алкашня местная подпалила, с перепоя. А, ладно! Что говорить, все равно не поймёшь. Я вон хотела жизнь себе нормальную наладить, не вышло. Настасья, что стала? Иди молока у Степановны возьми, обещала даром дать. Не стой.

Иван мельком глянул на девочку. Она здорово изменилась за это время – вытянулась, похудела, стала эфемерной, невесомой, чем-то похожей на стрекозку. Так и взлетит, вот – вот оторвется от земли, побежит маленькими ножками по мураве и взмоет в небо, только держи. Вот только взгляд у неё не лёгкий, смотрит чёрными глазищами прямо в душу, цепко смотрит, до боли. Глянула на Ивана, выхватила у матери из кармана полотняную сумку и побежала в сторону молочных рядов, быстро, как будто улетела. Варвара вздохнула

– Быстро больно растёт. Прямо по часам. Взрослеет. А как брат помер, а я заболела, так по минутам.

Иван вздрогнул, как будто его хлестнули по лицу

– Помер?

– Помер сынок твой, да Ванечка. Грудь застудил, когда мы бежали, не спасла я его. Вот так вот, дорогой мой Ванюша. Вот так вот.

Засупонив поплотнее старую вязаную кофту, укутавшись в пуховый платок, Варя знобко поежилась, несмотря на жару, глянула тоскливо, жалко.

– Я тоже помру скоро. Червь внутри гложет, мочи нет. Жалко Настьку, пропадёт девка. Ладно. Пошла я. Не поминай лихом. Слыхала, женишься? Невесту даже видала, на лыжах она по лесам носится. Красивая. Щука! За свое счастье всех сожрёт.

Варвара пошла было между рядами, совсем сгорбившись от тяжести корзины, но Иван удержал её, тронув за костлявое плечо.

– Варь… Может, помочь чего? С Настастей, в школу бы ей надо. А? Где искать – то тебя?

Варвара неожиданно сильно и злобно дёрнула плечом, выкрикнула

– Искать? Не вздумай. Будешь лезть, порчу наведу, невестушка твоя жабьими бородавками пойдёт. Сгинь. Пропади!

…

Невесомая пряжа паутинок светилась серебром и золотом в тяжёлых, кряжистых ветвях старой груши, тёплое, ласковое солнце в этот день светило, как будто по заказу, красило в жаркие тона белый песок пологого берега, томило поздним теплом траву .От его лучей томные свечи цветков бешеного огурца, росшего по берегам Карая, исходили сладким ароматом, и у сельчан, собравшихся на свадьбу томно ныло нутро. Дина все сделала так, как задумала, стол – длинный, скорее даже бесконечный, украшенный кружевными белоснежными скатертями накрыли на берегу, вдоль установили лавки, крытые коврами, и теперь бабы, хихикая, шушукаясь и толкаясь носили блюда и тарелки, полные до краёв – такого здесь ещё не было.

Венчаться Дина отказалась наотрез, хоть бабка Василиса рвала на своей плешивой голове волосы, да Иван и не настаивал, время такое, веры истиной все равно нет. А вот в ЗАГСе, в райцентре, красивей невесты, наверное, не было – Дина подать свою красоту умела. Шёлковое платье цвета топленого молока, совершенно простое, нежное, как дым, свободно струилось к узким щиколоткам, слегка вырисовывая стройные бедра, тонкую талию и большую грудь, и как будто истаивало у изящных туфелек с высокими каблуками – шпильками. Волосы светлыми волнами ложились на плотно обтянутые шелком красивые плечи, и единственным украшением была сверкающая золотом нить, перехватывающая лоб и сдерживающая водопад густых локонов. Иван, когда увидел будущую жену, аж онемел на мгновение, замер, прижмурившись, он, наверное, даже бы её и не узнал, если бы не Алексашка, крепко держащий новую маму за руку, чтобы не потерять.

– Красивая ты, Дин. Прямо глаз не оторвать, принцесса.

Иван сказал это искренне, но слова прокатились камушками холодно и звонко, и в сердце не отозвались. Дина улыбнулась, погладила жениха по руке, чуть прижалась.

– Для тебя, милый. И это…

Она стала боком, не обращая внимания на народ, толкающийся в вестибюле положила руку на живот, выразительно его погладила.

– И это… Для тебя…

Глава 15

Дина с силой захлопнула окно, да так, что задребезжали стекла – опять эта попрошайка с дурацким именем припёрлась за мукой. Сколько раз она говорила Ивану – не поважай всякую шваль! Ходят, клянчат, нет, чтоб работать, как следует, а он каждому готов кусок сунуть. Благодетель.

Анфиса, вздрогнув всем щуплым телом, отскочила от окна, и, не удержавшись на обледнелой тропинке так и полетела бы в сугроб, встала прямо в глубокий снег одной ногой. Но сзади старуху поддержал Алексашка – невысокий, но крепкий парнишка легко удержал легкую, как перышко бабку и не дал упасть.

– Сейчас, баб Анфис. Вынесу. Тебе чего – мучицы?

Старуха вылезла из сугроба, потопала рваными валенками, чтобы стряхнуть снег, поправила съехавший набок косматый пуховый платок, глянула по-птичьи подслеповатыми глазками на мальчишку, проблеяла тоненько

– Мучиицы, родной, Сашочек. Стакашек, на хлебушко. И яичка, хоть битого. Может, мамка даст… Скажи тока, что другому кому, а то мне не даст. Злющая.

Алексашка зло зыркнул в сторону окна, кивнул бабке, нырнул в калитку.

– Чего ты шаришь там, как мышь? Вот я мамане скажу, конфеты таскаешь, наверное.

Светка, противно прищурившись, отвесив влажную пухлую розовую губу, прислонилась плотным бочком к резной стенке ларя, и буравила сводного брата острыми узкими зрачками, как гвоздиками. Девке исполнилось пять, но за отвратительный характер взрослой девицы ей можно было дать и восемь. Да и разумом она была старше, хитрая, злая, быстрая и умная, несмотря на свой вид толстой девочки – одуванчика.

– Молчи, вредина. Нет там никаких конфет, конфеты в буфете. И не ем я их, это ты жрёшь конфеты, как хлеб, а фантики за диван бросаешь. Как бы я матери не пожаловался.

Светка норовисто дёрнула толстым плечом, буркнула

– А чего тебе там надо? Лазишь зачем?

– А он старухе попрошайке муку ворует. Он же зерно покупал, на мельницу возил, в ларь прятал, хранил. Вот теперь и разбазаривает…

Ребята в пылу перепалки даже не заметили, что вошла мать. Дина, выпятив вперёд сильно пополневший живот, стояла на пороге и насмешливо смотрела на парня. И глаза у матери и дочери были совершенно одинаковыми – в совершенно небесной, нежной сини, как дула чернели узкие, злые зрачки.

Сашка смутился, сунул бумажный пакет в карман, и брюки с этой стороны моментально стали седыми, как будто их припорошило снегом.

– Муку высыпь назад. Моду взял нищету приманивать к дому. И чтоб я её не видала здесь больше.

Дина хотела было залезть пухлой пятерней в карман Сашки, но на её локоть легла смуглая рука мужа, и она отпрянула, даже вскрикнув от неожиданности.

– Оставь парня. Пусть отдаст старухе муку, та хлеб спечет хотя бы. Ей помочь некому, а ты от жадности лопнешь ведь, куда в тебя лезет. Твоей жадностью уж люди мне в глаза тычут. Откуда что взялось….

Дина ещё раз злобно стрельнула из своих дул, но перечить не решилась, отстала. Повернулась, толкнула в толстый бок Светку и пошла, раскачивая плотный торс – настоящая корова, которую гонят с пастбища, крепкая, сытая, исходящая молочным духом.

Иван достал из сундука пакет с пряниками, сыпанул в кульки гречки, пшена, отнял у сына муку, сложил все в авоську.

– Яиц ещё возьми десяток. И молока банку – там, на погребице есть. Да сам отнести, бабка прыснула уж отсель, бежала, как курица со страху. Вот ведь…

Алексашка кивнул, сайгаком скаканул в сени, и был таков.

…

– Иван.. Вот ты мне поперёк все время, а я ради нас стараюсь. Все в дом. Будем раздавать направо – налево, так скоро и сами голодать начнём. Думать надо…

Иван молча смотрел на крепкую спину жены. Она сидела перед зеркалом, пристраивала последнюю бигудину на затылке – в последнее время Дина, срезав свои шикарные локоны напрочь, освоила новую причёску "белокурая овца", и старательно накручивала волосы каждый вечер на бигуди. Откуда взялась эта жадная, не очень умная баба в его жизни? Как она вылупилась такая из кокона, ведь была же лёгкая, светлая бабочка, куда она делась? Улетела, наверное, туда же, куда и все… куда и Татьянка…

– Я в своём дому сам решу, как и что мне думать. Сашку не трожь. Парень добрый, у него душа светлая. Пусть помогает, от нас не убудет.

– Да? Ну-ну…

Дина вдруг резко развернулась, аж подпрыгнула, бигудины дрогнули, но удержались на круглой, белобрысой голове.

– Ты думаешь, я не знаю, почему ты старухе этой помогаешь? Анфиске этой поганой? Да потому, что она родня твоей зазнобе этой, ведьмаке страшной. Как там её? Варька, что ли? Какая-то пятая вода на киселе, троюродная тётка, вроде. Как её не убили? А надо бы….

Иван вздохнул, вытащил свою подушку, пошёл к дверям.

– В бане переночую, я с рассветом на рыбалку. Клюёт, говорят, хорошо. Весна на носу.

Он хлопнул дверью, и, пока не вышел в сени, слушал постепенно глохнущий, возмущенный крик жены.

Глава 16

Иван, отмахав километров десять по целине, вдруг ощутил свинцовую тяжесть в ногах – возраст, как не крути, уже не двадцать. Озеро уже чувствовалась поблизости по особому колдовству большой воды, то ли запаху её, несмотря на морозный воздух, то ли по высокому небу, в котором играли отражением водные блики, то ли по встревоженным крикам каких-то птиц, чей зимний покой был нарушен незваным гостем.

Иван не зря прошел такой трудный зимний путь, именно здесь, на этом озере было у него тайное местечко, рыба здесь шла на удочку, как заколдованная. Чуть отдышавшись, Иван скинул рюкзак, смел снег с здоровенного бревна у самого берега, притоптал снег, чтобы развести костер, достал топорик и побрел вниз по реке к небольшой берёзовой роще, жарче, чем берёза ничего не горит. Роща встретила Ивана молчаливо и торжественно, берёзки приветливо качали тонкими ветвями – сколько они не видели здесь человека, года три, больше? Иван свое место держал в тайне, а сам уж давно здесь не появлялся, все некогда. Солнце уже выглянуло из-за дальних деревьев на том берегу, приласкало озябший берег, окрасило синий лёд в нежно – розовый, и Иван с удивлением заметил тоненькую тропку через реку на ту сторону. Даже не тропку, намёк, так бывает, когда на уже давно проторенную дорожку много дней падал снег, а потом пригрел солнышком, и белое покрывало просело в этом месте, предательски выдало чей-то путь. Иван потряс головой, думал привиделось, никакой тропки в заросли плотного колючего терна на том берегу просто не могло быть, но все осталось по-прежнему, след был. Устало крякнув, Иван оттолкнулся палками, съехал вниз на лёд и начал подъем на обрыв к кустарнику, матерясь на свою дурь – сквозь вековые заросли пробраться вряд ли возможно, его фантазия, похоже, сыграла с ним шутку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.