Владимир Малышев
Литературные тайны Петербурга. Писатели, судьбы, книги

В оформлении обложки использована работа Натальи Граве.

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. В. Малышев, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Предисловие

Уже давно заметили, что гении появляются далеко не везде. В мире есть всего несколько городов, где миру являлись целые созвездия сверхталантливых людей в самых разных областях, в науке, в культуре, в искусстве. Это, прежде всего, Афины, Рим и… Петербург! С городом на Неве, так или иначе, связаны 12 российских лауреатов Нобелевской премии. Это и Иван Павлов, и Илья Мечников, и Василий Леонтьев, и Петр Капица, и Жорес Алферов, и Иосиф Бродский и другие. Ни в одном другом городе России не было столько талантов, даже в Москве. Но особенно велика была в Петербурге концентрация гениев литературы. Это и Пушкин, и Гоголь, и Грибоедов, и Достоевский, и Тютчев, и Блок, и Лесков, и Мандельштам, и Анна Ахматова, и многие другие. Почти все писатели и поэты «золотого» и «серебряного» веков русской литературы жили и творили именно в городе на Неве.

Почему так получилось? Почему именно Петербург, а не Москва стал в России «колыбелью гениев»? Об этом гадают до сих пор. Когда говорят об Афинах и Риме, то появление там блестящей плеяды творцов во всех областях нередко объясняли невероятно благоприятными природными условиями, особой климатической аурой, где гении росли, будто бы как в теплице. Древняя Греция вообще была климатическим парадизом, раем на земле, где во многом благодаря именно этому и расцвела удивительно плодотворная цивилизация, ставшая основой всей европейской культуры. Но Петербург находится совсем в другом месте, это самый северный из всех мегаполисов планеты. Холод, сырость, туманы – какая там аура! Так что климат тут не причем, даже наоборот. Хотя Петр I, несмотря на то, что Петербург с Грецией в смысле климатических достоинств никак не сравнишь, все же называл основанный им на болоте город парадизом, раем земным.

В этой связи петербургский археолог, историк и писатель, доктор философских наук, автор ряда книг о Петербурге, Андрей Буровский выдвинул свою теорию «особости» города на Неве. Он обратил внимание на то, что через город проходят четыре активных разлома Лапландско-Нильского линеамента. Активный разлом – это линия, по которой расходятся геологические пласты. Или расходятся в разные стороны, или опускаются ⁄ поднимаются. В местах таких разломов геологически неспокойно, среда часто и сильно меняется.

«Сейсмо-геодинамическая активизация, – пишет А. Буровский, – влечет за собой изменение состава атмосферы из-за притока газов, силы тяжести, магнитного поля, низкоамплитудных импульсивных электоромагнитных излучений», – давайте переведем это с профессионального языка: над активными разломами, пока края их расходятся, меняется течение геофизических, геохимических и энергетических процессов. То есть становятся иными как раз базовые, физические и химические характеристики среды; причем меняют облик неоднократно».

И отсюда А. Буровский делает такой вывод: «Люди в Петербурге все время как бы инопланетяне – они дышат воздухом, несущим разные элементы таблицы Менделеева, пьют воду, состав которой непредсказуем, срывают одни и те же растения с разным химическим составом; магнитное поле на их планете постоянно меняется (пусть незначительно), а тела пронизывают разные излучения разной интенсивности». А отсюда, как можно предположить, и все те причины, которые и сделали Петербург местом рождения необыкновенных талантов.

И тут самое время вспомнить еще и о гении места, божестве, духе-хранителе города, о genius loci. Понятие это уходит в глубину тысячелетий, когда религия ещё не знала монобожия. В Петербурге таким местом многие считают воздвигнутый в 1782 году памятник Петру I работы Этьена Фальконе. В городе давно бытует легенда, согласно которой северная столица будет жить до тех пор, пока восседает на бронзовом коне её основатель.

Хотя, как нам кажется, гений места – это вовсе не какой-то материальный объект, памятник, вроде Медного всадника, или здание, как афинский Парфенон, а именно дух-хранитель, и, следовательно, нечто невещественное. Что-то вроде знаменитого: «Умом Россию не понять…» Что имеет место быть, но что никак точно определить нельзя. Не случайно такой знаток Петербурга, как Николай Анциферов, признавал, что «…описать сколько-нибудь точно этот genius loci Петербурга, (который и явился причиной концентрации в городе такого количества талантов), – задача совершенно невыполнимая». А потому этот факт надо просто признать за данность, а не пытаться объяснить. Что и сделал Федор Тютчев, заявив, что в Россию нужно просто «верить».

Но, конечно, дело не только в чудесах природы, на что указал профессор Буровский. Петербург был столицей России в период расцвета Российской империи. Именно сюда стремились все, кто хотел добиться в жизни успеха, получить признание, реализовать свою мечту. Сюда со всех концов страны съезжались и оставались жить писатели, поэты, художники, живописцы и скульпторы. А многие именно в нем и родились. Именно в Петербурге возникла особая, креатогенная, стимулирующая среда, созданная тесным общением талантов, возможностью дискуссий, общими интересами, обменом дарованиями. Именно это – одна из главных причин, почему город на Неве и стал местом небывалого подъема русской литературы и расцвета русской поэзии. Более того, Петербург можно назвать своеобразной родиной современного стихосложения – ведь в 25-ти километрах от него, в Царском Селе, учился и рос, тогда ещё юный, Александр Пушкин, с которого начался золотой век русской поэзии. А еще до него великий Ломоносов с восхищением написал: «Открылась бездна, звезд полна…».

Петербург стал столицей империи, центром самого большого в мире государства, а для России – окном в Европу (и окном из Европы в Россию). Он дал вторую, необходимую для творческого равновесия точку опоры не только русской истории, но и русской словесности. Он явился своего рода лабораторией, где русская национальная кулыура разрабатывала связи и взаимодействия с иноязычными культурами, как российскими, так и зарубежными. Даже в самом имени города соединились три языка: Санкт (SANTA-святой) – слово латинское, Петр (PETER, в голландской или немецкой огласовке – слово по происхождению греческое: PETROS-камень, скала), бург (BURG-замок, крепость) – слово немецкое. От этого «триязычного» и, тем не менее, русского названия тянутся нити связей к античному язычеству, к изначальному христианству, к европейскому возрождению. Город вбирал в себя культуру, религии, быт, языки народов Европы, Азии, Ближнего и Дальнего Востока. Но при этом Санкт-Петербург был и остается крупнейшим архитектурным, научным, литературным центром Русского Севера, памятником, прежде всего, русской культуры. Но Петербург стал еще местом многих трагедий. Здесь был убит на дуэли Пушкин – «солнце русской поэзии», здесь в страшных мучениях умер Блок, в гостинице «Англетер» погиб Есенин, здесь расстреляли Николая Гумилева, могилу которого не могут найти до сих пор. Здесь Анна Ахматова, у которой казнили мужа и бросили в лагерь ее сына, страдала во времена, когда «бессильная корчилась Русь под кровавыми сапогами и под шинами черных «Марусь». А сколько поэтов и писателей были вынуждены покинуть город после переворота большевиков, спасаясь от тюрем и расстрелов? А сколько талантов погибло потом во время голода в страшную блокаду, когда над городом звенел голос отважной поэтессы Ольги Берггольц, призывавший не падать духом и продолжать борьбу? А сколько мучилось потом в тисках советской цензуры, будущего лауреата Нобелевской премии, осудив «за тунеядство» отправили в ссылку.

А потому Петербург-Петроград-Ленинград – не только город, породивший целую плеяду блистательных литературных гениев, это еще и город их драм и трагедий, изломанных судеб, невероятных биографий, многих тайн и загадок. Обо всем этом, о литературных тайнах Петербурга, о необыкновенных судьбах живших в нем великих творцов и рассказывает эта книга. В ней более 60 очерков о писателях и поэтах, тех, кто родился в городе на Неве, или в нем жил. Неизвестное о знаменитостях, и напоминание о несправедливо забытых талантах.

Тайны Пушкина

Как известно, мы говорим, что Пушкин – это «наше всё». Об Александре Сергеевиче, казалось, мы знаем действительно всё: каждый его шаг, почти каждую строчку. Однако при жизни гениального поэта это было совсем не так. «Родители Пушкина не любили своего сына. Третьестепенными французскими поэтами Пушкины восхищались, а в своей семье просмотрели гения», – с грустью писала в книге «Жизнь Пушкина» один из его биографов Ариадна Тыркова-Вильямс. Просмотрели гения и многие другие его современники. Прошли годы и в наши дни мы все более отчетливо понимаем, что и на самом деле Пушкин – это действительно «наше всё».

Начнем с того, что Пушкин, гениальный поэт, камер-юнкер Императорского двора, потомственный дворянин, никогда не имел в Петербурге своего собственного дома, снимал квартиры. В доме на Мойке, 12, который принадлежал княгине Волконской, он поселился в сентябре 1836 года. Это, наверное, самое красивое место в Петербурге – совсем рядом великолепная парадная Дворцовая площадь с царским Зимним дворцом и величественной Александровской колонной. Мойка в этом месте изгибается изящной дугой, образуя неповторимой красоты панораму особняков на закованной в гранит набережной. Увы, жить в этом чудесном месте Александру Сергеевичу пришлось недолго, в этом же доме он, смертельно раненый на дуэли, умер. Потом в его доме сменилось много жильцов, здание неоднократно перестраивалось, а в советские времена в нем устроили коммунальные квартиры. Музей, посвященный поэту, там появился только в 1927 году.

В это сегодня трудно поверить, но после смерти поэта о нем мало вспоминали в России, его собрание сочинений плохо расходилось, и были горячие головы, которые утверждали, что Пушкин, поэт-аристократ, вообще более нам не нужен. После революции его даже призывали «сбросить с корабля современности».

Тридцать дуэлей

Пушкин не только писал стихи. Историки утверждают, что у поэта было в общей сложности около 30 дуэлей. Он даже всегда носил тяжелую железную палку… «Для того, чтобы рука была тверже; если придется стреляться, чтобы не дрогнула», – объяснял Александр Сергеевич. Однако к смертельным поединкам жизнерадостный пиит относился довольно легкомысленно. Как-то поэт стрелялся с неким подполковником Старовым. Старов выстрелил первым и дал промах. Пушкин выстрелил в поле, снял шляпу и шутливо произнес:

Подполковник Старов,
Слава Богу, здоров!

Часто дуэли происходили из-за всяких пустяков. Но на них сам вспыльчивый поэт никого не убил. Убили его. И он хорошо знал, кто его убьет, – верил в предсказание гадалки, возвестившей ему смерть в возрасте 37 лет от «белого человека». Так и произошло. Его убийца Дантес был блондином…

Там, где его отпевали

Провожали в последний путь Пушкина в храме Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади – в двух шагах от его квартиры. До 1917 года в этом храме хранился древний образ «Спаса Нерукотворного» из домика Петра I, чтимая икона Божьей матери «Знамение» и древняя шелковая плащаница, вышитая в Константинополе. Этот храм был приходским для всех придворных и устроен с соответствующей роскошью. В 1923 году церковь закрыли, протоирея отца Федора Знаменского расстреляли, а ключи от нее передали отряду конной милиции. После чего, ворвавшись в храм, красные кавалеристы шашками в щепки изрубили бесценный иконостас, сожгли архив, а потом устроили в здании клуб для танцев…

Однако плясали в храме не долго. Вскоре там устроили приемный пункт ГУЛАГа. Люди заходили в бывшую церковь, сдавали в окошечко документы, а потом их уводили во внутренний двор. Кого на пять, кто на десять лет, а кого и навсегда…

Храм Спаса Нерукотворного Образа был возвращен церкви только в 1991 году. О поэте во внутренних его покоях сегодня напоминают две картины, которые видишь, когда поднимаешься по лестнице. На одной изображена последняя исповедь Пушкина, на другой – его отпевание. Имя раба Божия Александра звучит в храме и в обычные дни на панихидах.

Смирение и благородство

Тело покойного принесли в храм на Конюшенной площади, хотя отпевать его должны были в Исаакиевском соборе, приходской церкви семьи Пушкиных. Но по дороге похоронная процессия неизбежно должна была проходить мимо дома, где жил нидерландский посол, барон Геккерн, приемный отец Дантеса. Чтобы избежать возможных эксцессов, император повелел провести отпевание в придворной Конюшенной церкви, поскольку Пушкин имел придворный чин камер-юнкера. И исповедовал его священник именно из этой церкви. Еще 27 января, когда врачи осмотрели рану, решено было позвать священника.

– За кем прикажете послать? – спросили Пушкина.

– Возьмите первого ближайшего священника, – ответил он.

«Ближайшим» оказался протоирей Петр Песоцкий, настоятель храма на Конюшенной площади. Он вышел от Пушкина со слезами на глазах, пораженный смирением и благородством умирающего поэта.

– Вы можете мне не верить, – сказал он, – но я для себя самого желаю такого конца, который он имел.

Записка от императора

Умирающему Пушкину Жуковский передал записку от императора: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки», – писал Николай.

Царь видел в Пушкине опасного «вождя вольнодумцев» и впоследствии уверял, что «мы насилу довели его до смерти христианской», что не соответствовало, конечно, действительности, ведь ещё до получения царской записки поэт послал за священником, чтобы причаститься. Однако Николай I выполнил все обещания, данные умирающему поэту. Самодержец распорядился:

1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочери по замужество.

4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на вое питание каждого по вступление на службу.

5. Сочинения издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 000 рублей.

Но и после смерти Пушкин продолжал оставаться жертвой светской суеты. В храм на отпевание пускали только по билетам. Присутствовал весь дипломатический корпус, многие сановник. Случилась давка. У покойника отрезали куски от одежды, волосы, клали в гроб перчатки. «А дамы, – пишет в своих воспоминаниях М.Ф. Каменская, – так даже ночевали в склепе…»

Какое такое поприще?

Сообщение о кончине великого поэта было опубликовано лишь в одной газете: «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». Его написал ее редактор Андрей Краевский: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине великого поприща…»

Но уже на следующий день редактор был приглашен для объяснений к председателю цензурного комитета князю М. Дундукову-Корсакову.

– Я должен вам передать, – сказал он Краевскому, – что министр крайне, крайне недоволен вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, это еще бы куда ни шло! Но что за выражения! «Солнце поэзии!» Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался… в середине своего великого поприща!» Какое это такое поприще?»

Князь уже после смерти поэта словно хотел отомстить ему за злую эпиграмму, которую тот сочинил про него:

В Академии наук
Заседает князь Дундук
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь,
Почему ж он заседает?
Потому что ж… есть!

Памятники рукотворные

Пушкин сам своими стихами «памятник воздвиг себе нерукотворный». Но много, посвященного поэту, в Петербурге воздвигли и другие. Первый – временный гипсовый бюст – был поставлен в 1881 году в сквере на Пушкинской улице. Затем на его месте в 1884 году был воздвигнут бронзовый памятник во весь рост по проекту А. Опекушина. Позднее монументы и памятные знаки, посвященные русскому гению, появились в Царском селе, на месте дуэли Пушкина на Черной речке, во дворе дома на набережной Мойки, где он жил, а в 1957 году открыли замечательный памятник поэту работы М. Аникушина на площади Искусств. Мемориальные доски с именем Пушкина установлены на набережной Фонтанки, на Галерной, на набережной Кутузова, во дворе дома на Мойке, где он жил. Именем Пушкина названы улица в центре Петербурга и ряд других улиц в Пушкинском, Павловском, Колпинском, Курортном и Красносельском районах.

Словом, трудно найти другого поэта, которому было поставлено повсюду столько памятников, не только в Петербурге, но и в других местах. Говорят, что монумент Пушкину воздвигнут даже в Эфиопии. Правда, на пьедестале написано: «Нашему поэту». Недавно бюст Александру Сергеевичу установили в Греции, на знаменитой горе Парнас в Дельфах. А в Михайловском в 2000 году поставили монумент судьбоносному зайцу, который, как известно, спас Пушкина. Он представляет из себя верстовой столб с надписью «До Сенатской площади осталось 416 верст» и с фигурой сидящего на нем зайца. Когда поэт мчался в Петербург, где начинался бунт декабристов, дорогу ему перебежал заяц. Веривший в приметы поэт тут же повернул обратно…

Все было не так

Но вот при жизни великому поэту памятники не ставили. Даже родители Пушкина, как уже было отмечено, не любили своего сына. «Третьестепенными французскими поэтами Пушкины восхищались, а в своей семье просмотрели гения», – писала, как мы уже отмечали, в книге «Жизнь Пушкина» А.Тыркова-Вильямс. Просмотрели гения и другие.

Не имел успеха пушкинский журнал «Современник», где печатались не только его шедевры: «Скупой рыцарь», «Капитанская дочка», «Медный всадник», но и стихи Тютчева, Лермонтова, Жуковского, повести Гоголя. В 1836 году вышло четыре тома. Первый том был издан тиражом в 2400 экземпляров, но из них раскупили не более трети. В результате тираж четвертого снизился почти втрое. После смерти поэта у самого интересного в истории русской литературы журнала осталось всего 233 подписчика. Впрочем, у журнала «Европеец», где Пушкин тоже печатался, было всего 50 подписчиков.

Что ж читали тогда в России? Уже забытых сегодня Марлинского, Булгарина, Греча, Полевого, легковесные «дамские» романы французских сочинителей, приключения бывшего каторжника Видока – прообраз нынешних детективов. За два века до господства гламурного «мыла» вкусы большинства публики, мало чем отличались от нынешних.

Выше всех поэта, пожалуй, оценил в то время все-таки Николай I – тот, кого в советские времена считали чуть ли главным организатором заговора по его уничтожению. «Знаешь, – сказал Николай жене после встречи с Пушкиным, – сегодня я разговаривал с самым умным человеком России». Император, как мы уже писали, назначил после смерти поэта щедрое пожизненное содержание его семье. Чего потом не сделал ни один советский правитель для родственников рано ушедших из жизни или покончивших с собой знаменитых поэтов и писателей.

Всю жизнь страдал

Всю свою жизнь Пушкин жестоко страдал, но не столько от дерзких ухаживаний за его женой, сколько от непризнания в обществе подлинного значения его творчества. Ведь в те времена не было ни премий, ни других знаков отличия для литераторов. Никто им не давал орденов, не сажал в президиумы. Каково же было быть гением, сознавать это и видеть, что другие этого не признают?

Ведь даже «специалисты», литературная критика того времени вовсе не всегда хвалили Пушкина. Когда поэт напечатал гениального «Бориса Годунова», влиятельный журналист Надеждин отозвался на это едким памфлетом:

«Бориса Годунова»
Он выпустил в народ.
Убогая обнова,
Увы! на новый год!

Даже его друг по лицею Кюхельбекер поставил «Годунова» ниже всеми давно забытых пьес Кукольника. Если его не понимали и не ценили друзья и коллеги-литераторы, то, что же говорить об остальных?

Спорили даже о его внешности. «Невозможно быть некрасивее его: это смесь наружности обезьяны и тигра», – написала однажды внучка Кутузова Дарья Фикельмон, увидев Пушкина впервые у себя в салоне. Хотя дальше у той же Фикельмон в той же записи мы читаем: «Когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостает, чтобы быть красивым…». Но ведь в памяти остается негативное.

Не случайно сам Пушкин советовал поэту не слушать мнения других:

Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспаривай глупца…

Разочарованный Александр Сергеевич писал:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Митрополит Московский Филарет на эти слова возразил и тоже стихами:

Не напрасно, не случайно
Жизнь судьбою мне дана,
Не без правды ею тайно
На тоску осуждена…

Впрочем, вскоре Пушкин и сам понял то, что другие люди понимают только под конец долгой жизни: что благородное сердце умнее умной головы. И именно поэтому его Татьяна оказалась умнее Евгения Онегина. Но наладить собственную жизнь и жизнь своей семьи самый умный человек в России не смог. Когда Пушкин умер, в доме было всего 300 рублей. Не на что было похоронить…

«И друг степей калмык…»

Во времена СССР, когда Пушкина подняли на пьедестал, тоже не все было гладко. Бенедикт Сарнов в своей книге «Сталин и писатели» описывает такой случай. В 1949 году отмечали 150 лет со дня рождения Пушкина. В Большом театре в Москве состоялось торжественное заседание, на котором читали его стихи. Выступления ораторов транслировалось через репродукторы, стоявшие тогда по всей стране на площадях. Шла трансляция и в одном маленьком казахском городке. Площадь была пуста, но вдруг ее заполнили странные всадники, прискакавшие неведомо откуда. Они были плохо одеты, измождены, но с большим вниманием стали слушать выступление Симонова, читавшего официальный доклад. Но, не дослушав до конца, они вдруг пришпорили коней и умчались… Зачем же они приезжали и, почему уехали явно разочарованные?

Оказалось, объясняет Сарнов, что это были калмыки, депортированные в Казахстан по приказу Сталина. Они примчались из своих поселений, чтобы услышать, произнесет ли московский докладчик, когда он будет цитировать текст пушкинского памятника, слова: «И друг степей калмык».

Симонов процитировал стихотворение. И даже соответствующую строфу прочел, но… не до конца:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий
Тунгус…

И – все! На «тунгусе» цитата обрывалась. Называть тогда имена репрессированных народов запрещалось. А потому калмыки сразу поняли, что в их судьбе перемен не предвидится и уехали. Отрезанную пушкинскую строчку вернули лишь после смерти Сталина и XX съезда, когда калмыки смогли вернуться в родные места.

«Черт догадал….»

Любопытно, что одно из самых цитированных восклицаний Пушкина приводят в искаженном виде. Помнится, какое огромное впечатление произвела на всех премьера в БДТ в Ленинграде «Горя от ума» в постановке Георгия Товстоногова, когда над сценой вывесили плакат со словами: «Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом!» В СССР такое произвело эффект разорвавшейся бомбы. Вот, мол, в нашей стране ум никому не нужен, оттого и «горе от ума». По тем временам это была неслыханная смелость.

Однако на самом деле у Пушкина не так. В его самом последнем письме к Наталье Николаевне Гончаровой эта фраза выглядит иначе. «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Вместо «души» вдруг появился «ум». Разница, что и говорить кардинальная. «Подправили» Пушкина постановщики, чтобы его слова ассоциировались с названием пьесы Грибоедова «Горе от ума»? Сейчас, конечно, трудно сказать, кто сделал это первый. То ли сам Товстоногов, то ли кто-то еще до него. Но в любом случае корректировка непозволительная, а у самого Товстоногова, увы, уже не спросишь…

Цензура, брат, цензура…

Сам Пушкин прожил под топором цензуры всю свою жизнь. В его времена любое произведение, прежде чем выйти в печать, проходило через цензора. В конце концов его цензором стал сам Николай I.

В лицее Пушкин вовсе не был лучшим учеником. Когда в 1817 году состоялся первый выпуск лицеистов, гениальный поэт оказался по успеваемости лишь 26-м (из 29-ти учеников). «Превосходные успехи» он показал лишь в российской и французской словесности, а также в фехтовании.

Всем известна язвительная эпиграмма Пушкина на издателя Фаддея Булгарина, в которой поэт назвал его в ней Видок Фиглярин, имея в виду Видока – главу тайной полиции в Париже, намекнув тем самым на связи Булгарина с Третьим отделением.

Не то беда Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.

Однако газета «Северная пчела», которую издавал Булгарин, была самой популярной газетой в России. Ее тираж составлял 9 тысяч – огромную по тем временам цифру. Пушкинская же «Литературная газета» имела всего 100 подписчиков. А роман Булгарина «Иван Выжигин», ныне прочно забытый, очень понравился императору, который подарил автору бриллиантовый перстень.

В советские времена Пушкина изображали как непримиримого борца с царизмом. Однако перед смертью он говорил об императоре иначе.

«Что сказать от тебя царю?» – спросил Жуковский у смертного одра поэта.

«Скажи, жаль, что умираю, весь бы был его», – тихо отвечал Пушкин.

В высшем свете его ненавидели

В высшем свете Петербурга многие его вообще ненавидели, что и послужило, как считают, поводом для коварной интриги и привело к убийству поэта. Ряд исследователей утверждает, будто поэт стал жертвой «голубого заговора». В Париже, да и в других европейских столицах, содомский грех тогда был в моде в высших кругах. В Петербурге «бугром» слыл министр просвещения граф Уваров, который на пару со своей «любовницей» уже упомянутым князем Дондуковым-Корсаковым и стал, как полагают, главным гонителем пушкинского таланта.

«В публике очень бранят моего Пугачева, а что еще хуже – не покупают, – раздраженно писал Пушкин в дневнике в 1835 году: «Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дондуков (дурак и бардаш) преследует меня своим цензурным комитетом. Он не соглашается, чтобы я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит». Зная вспыльчивый характер поэта, его враги стали били по самому больному – жене-красавице. И тут в Петербурге, откуда ни возьмись, и появился белокурый француз Дантес. Его приемный отец голландский посланник барон Геккерн устроил его в гвардию, ввел в лучшие дома. Геккерн никогда не был женат. Князь А. Трубецкой потом писал: «Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном или Геккерн жил с ним… Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в отношениях с Геккерном он играл только пассивную роль. Он был очень красив». Вскоре залетный французишка стал публично волочиться за Натальей Николаевной Пушкиной. Не давал ей проходу, а барон-«отец» всячески поощрял эти ухаживания. Вскоре оскорбительный для поэта пасквиль – диплом ордена рогоносцев был разослан ему самому, его друзьям и знакомым. Пушкин тут же вызвал Дантеса на дуэль.

Сам Пушкин считал автором пасквиля Геккерна. Но окончательно так и не удалось установить, кто же именно сфабриковал гнусный «диплом». Подозрение пало также на дружков «голубого барона», князей И. Гагарина и П. Долгорукова, живших в одной квартире. Ряд советских исследователей-криминалистов утверждал, что именно они приложили руку к гнусной фальшивке. Это подтвердила и почерковедческая экспертиза. Есть подозрение, что это Долгоруков с сожителем изготовил и разослал по го адресам пасквиль по указанию своего «голубого» министра Уварова. Пушкин пришел в ярость и был убит на дуэли. На это и рассчитывали организаторы гнусной инсценировки.

Вдохновителями подлой кампании против Пушкина были также граф и графиня Нессельроде. Граф Карл Нессельроде, друг Геккерна, был немцем, ненавистником русских, но и ловким интриганом, который сумел стать в России министром иностранных дел. Он и его жена играли виднейшую роль в свете и при дворе. Графиня Нессельроде яростно ненавидела Пушкина, и не могла простить ему эпиграммы на ее отца, графа Гурьева, масона, бывшего министра финансов, зарекомендовавшего себя служебными преступлениями. «…Встарь Голицын мудрость весил, Гурьев грабил весь народ» – написал Пушкин.

Графиня Нессельроде подталкивала Геккерна и подогревала скандал, распускала гнусные слухи, что будто бы у Пушкина связь с сестрой Наталии Николаевны Александриной, у Наталии Николаевны – с царем и Дантесом.

Жертва политического заговора?

В то время в правительстве России соперничали две партии. Одна – так называемая русская, а другая – «немецкая». К первой принадлежали Орлов и Перовский, ко второй – Нессельроде. Некоторые исследователи прямо утверждают, что Пушкин стал жертвой политического заговора, организованного Геккерном при поддержке Нессельроде. В его исполнении помогала «веселая шайка» (однополчане Дантеса). Они распространяли по городу слухи, мутили воду. У дома умирающего Пушкина толпились согнанные неизвестно кем простолюдины-«чуйки», как их назвал Данзас. Даже потребовалось вызвать караул для охраны дома. Отпевание было назначено сначала в Исаакиевском соборе, к прихожанам которого и принадлежал Пушкин, но по информации, пущенной заговорщиками, на отпевание по льду через Неву должны были толпой прибыть студенты Петербургского университета, а затем, впрягшись в траурный катафалк, везти тело в Александро-Невскую лавру, устраивая по ходу процессии битье стекол в голландском посольстве и избиение всех встречаемых на пути иностранцев.

Говорили, что во время похорон «русская партия» собирается устроить чуть ли не мятеж. В центре города днем и ночью дежурили армейские патрули. Были арестованы «ораторы» из толпы у дома Пушкина. Попал под горячую руку и молодой поэт Михаил Лермонтов. Сначала его знаменитое стихотворение «На смерть поэта» кончалось строкой «И на устах его печать». И было доброжелательно принято в обществе. Но в начале февраля член «шайки Геккерна», родственник Лермонтова, чиновник Министерства иностранных дел Николай Столыпин посетил поэта и «натравил» его на «русскую партию». Так появились заключительные шестнадцать строк, в тот же день с помощью «шайки» попавшие во дворец с припиской: «Воззвание к революции». Лермонтова в результате отправили под пули горцев на Кавказ.

И вот, что еще любопытно. Если в России успело появиться только одно печатное сообщение на смерть Пушкина – знаменитое «Солнце русской поэзии закатилось», то на Западе о дуэли сообщили все центральные газеты. В газетных сообщениях Пушкин фигурировал не как великий поэт, а как «глава русской национальной партии». Вот это определение и выдает, как считают некоторые историки, тайный умысел организаторов провокационной дуэли.

«Казак Луганский»

Исторический парадокс, но создатель лучшего и самого знаменитого словаря русского языка был из семьи выходцев из Дании. Отец Даля принял российское подданство в 1799 году вместе с именем Иван Матвеевич. Он знал множество языков и одно время работал у Екатерины придворным библиотекарем, а позднее стал врачом.

Его сын Владимир, который родился в местечке Луганский Завод (ныне Луганск), сначала не пошел по стопам отца. Получив прекрасное домашнее образование, он в 13 лет поступил в Петербургский морской кадетский корпус, о чем и сегодня напоминает мемориальная доска на его фасаде. Служил мичманом сначала на Черноморском, а потом на Балтийском флоте. Но позднее все же решил стать врачом и поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Учился отлично и получил серебряную медаль.

Вскоре началась Русско-турецкая война, и Даль оказался в действующей армии в должности военного врача. Он оперировал в палаточных госпиталях и прямо на полях сражений и показал себя блестящим хирургом. «Я видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле… резал, перевязывал, вынимал пули», – вспоминал он потом. С марта 1832 года, после окончания боевых действий, он, награжденный боевыми орденами и медалями, служил ординатором Петербургского военно-сухопутного госпиталя, стал прекрасным хирургом-офтальмологом, и вскоре – медицинской знаменитостью столицы. Но тут маститым уже врачом овладела новая страсть – любовь к литературе, он начал собирать народный фольклор, пословицы, поговорки. Свои первые произведения он публиковал под псевдонимом Казак Луганский.

Плачевный опыт

Впрочем, первые опыты в литературе он делал и раньше. Один из них закончился плачевно. В сентябре 1823 года Даль оказался под арестом по подозрению в сочинении эпиграммы на главнокомандующего Черноморским флотом Грейга. Но был оправдан судом. Славу, как литератору, ему принесли «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому принаровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый».

Современные дети, засыпая под сказку о Курочке-Рябе, не знают, что ее автором был Владимир Даль. Но власти сочли это произведение неблагонадежным, писателю грозили большие неприятности, он оказался в тюрьме. Выручил Василий Жуковский, который был наставником сына наследника Николая I. Он описал наследнику случившееся в анекдотическом виде и обрисовал Даля, как вполне достойного гражданина и кавалера боевых орденов. В результате император приказал освободить Даля.

Главное детище

Главное его детище, которое мы ценим до сих пор, – его знаменитый «Толковый словарь живого великорусского языка». Ничего подобного в России не создано до сих пор. Когда этот словарь был собран до буквы П, Даль ушел в отставку, поселился в Москве и решил посвятить оставшуюся жизнь своему детищу.

В это время он познакомился с Пушкиным. Тот подарил Владимиру Ивановичу свою сказку «О попе и о работнике его Балде» с примечательным автографом «Твоя от твоих!». А узнав о его страсти к собирательству слов, воскликнул: «Так сделайте словарь! Позарез нужен словарь живого разговорного языка!». Восторженно отозвался поэт и о собранных Далем пословицах и поговорках. «Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей», что за золото!» А потом добавил: «Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это совершенно новое у нас дело. Вам можно позавидовать – у вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки перед изумленными современниками и потомками!».

Как и его отец, Владимир Даль владел множеством языков. Он был не только искусным врачом и замечательным лингвистом. Он был и членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению, и членом-корреспондентом по естественным наукам. Написал два учебника – «Ботаника» и «Зоология». Прославился как этнограф, собрал лучшую в России коллекцию русского лубка. Составил этнографические описания народов Нижнего Урала и Казахстана. Увы, этот гениальный человек стал жертвой злого навета. Даля обвинили, что будто бы он составил мракобесную «Записку о ритуальных убийствах», обвиняя в этом евреев. Однако потом выяснилось, что Даль такой записки никогда не составлял и никакого отношения к ней не имел.

Православный христианин

До сих пор многие поражаются, как этот датчанин по происхождению сумел составить такой великолепный словарь русского языка. Однако сам Владимир Иванович никаким иностранцем себя никогда не считал. Еще в молодости он побывал в Дании, а потом вспоминал: «Когда я плыл к берегам Дании, меня сильно занимало то, что я увижу отечество моих предков, мое отечество. Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество мое Россия, что у меня нет ничего общего с отчизной моих предков». О труде же своей жизни, «Толковом словаре», он сказал еще проще: «Я любил отчизну свою и принес ей должную мною крупицу по силам».

Писатель Мельников-Печерский после смерти Даля вспоминал, что однажды они прогуливались недалеко от Пресни по полю Ваганьковского кладбища.

– Вот здесь я и лягу, – сказал Даль, указывая на кладбище.

– Да вас туда не пустят, – ответил Мельников-Печерский, имея в виду, что Даль был родом из лютеранской семьи.

– Пустят, – отвечал он, – я умру православным по форме, хотя с юности православен по верованиям.

Так и произошло. Когда осенью 1871 года с ним случился легкий удар, Даль призвал православного священника и принял православное крещение. 22 сентября он скончался и был похоронен на православном Ваганьковском кладбище. Так что не случайно, что именно ему, как своему наследнику, Пушкин передал перстень. Не в поэзии, конечно, а наследнику в деле пропаганды и прославления «великого и могучего» русского языка, изучению которого Владимир Даль посвятил всю свою жизнь.

Дом «Пиковой дамы»

На этом доме в Петербурге нет мемориальной доски. Однако именно в нем, как полагают, жил персонаж, имя которого связано с одной из самых таинственных историй северной столицы. Речь идет о «Пиковой даме» Пушкина. Этот дом на Малой Морской ул., 10 в XIX веке принадлежал знаменитой княгине Наталье Петровне Голицыной, которая, как считают литературоведы, и послужила для Пушкина прообразом старухи-графини, сообщившей Германну мистическую тайну трех карт. В нем она прожила до глубокой старости, в нем и умерла в 1837 году в возрасте 94 лет.

Как описывает один автор, побывавший внутри исторического дома, его внешний, и внутренний облик в основном сохранился. Просторный вестибюль. Парадная мраморная лестница ведет к камину на площадке. Над ним высокое полуциркульное зеркало, а в нем небольшие круглые часы. Полустершиеся римские цифры на циферблате. Внизу надпись: Leroy Paris. Интересно, что Германну, когда он шел по дому графини, повстречались столовые часы работы «славного Leroy». Есть в доме и альков, две маленькие двери, узкий коридор, внутренняя винтовая лестница (в повести она названа витой), наконец, анфиладная дверь. В чем же секрет такого сходства? Может быть, Пушкин бывал в доме Голицыной?

История из жизни

История с тремя картами взята из жизни. Внук Голицыной Сергей Григорьевич Голицын (по прозвищу Фире) был в приятельских отношениях с Пушкиным. Фире любил поэзию, музыку. Но, пожалуй, больше всего любил карты. Однажды после крупного проигрыша он пришел просить денег у своей богатой бабки. Скупая Наталья Петровна вместо денег дала внуку совет поставить на три карты и таким образом отыграться. Что это были за карты, неизвестно. Каково же было удивление Фирса, когда он, шутя, поставил на три карты, названные Голицыной, и неожиданно с лихвой вернул проигрыш. Эта история стала известна Пушкину. Но ученые-пушкинисты подвергают сомнению тот факт, что Голицына была знакома со знаменитым авантюристом Сен-Жерменом и от него узнала тайну трех карт.

Тройка. Семерка. Туз. Отчего возникли в повести именно эти карты? Прежде всего, тройка. Она связывается в нашем представлении с тремя заповедями Германна. Всю жизнь он ставил на три верные карты: расчет, умеренность, трудолюбие.

Страстный картежник

Пушкин, как известно, и сам был страстным картежником. В полицейском списке карточных игроков от 1829 года поэт значился в одном ряду с графом Федором Толстым и «буяном» Нащокиным. «Пушкин – известный в Москве банкомет», – бесстрастно отметил полицейский чиновник. Да и сам поэт признавался в своих стихах:

Что до меня, то мне на часть
Досталась пламенная страсть.

* * *

Страсть к банку! Ни дары свободы,
Ни Феб, ни слава, ни пиры
Не отвлекли б в минувши годы
Меня от карточной игры;
Задумчивый, всю ночь до света
Бывал готов я в прежни лета
Допрашивать судьбы завет:
Налево ляжет ли валет?

Азартная игра

Среди российских литераторов вообще имелось немало азартных игроков. Самым страстным из них был, конечно, Федор Достоевский, который часто проигрывался дотла, хотя и предпочитал все же рулетку. А самым умелым и удачливым игроком в карты слыл поэт Николай Некрасов. Пагубной страстью к картам страдали также баснописец Иван Крылов и сочинитель од Гавриил Державин. Последний всю жизнь хранил рубль, с которым остался, проигравшись однажды в пух и прах.

Однако карты не были исконно русской игрой. Говорят, что этот обычай в Москву занесли поляки в Смутное время. Его считали «вредным», и цари регулярно издавали указы о запрете карточных игр. Не любил карты и Петр I, предпочитая им шахматы. Однако позднее в карты все-таки стали играть при дворе, а потом эта страсть перекинулась на всю страну, достигнув своего апогея в XIX веке. Тогда в карты проигрывали состояния, из-за карточных долгов стрелялись, попадали в «Желтый дом». А потому императоры понимали пагубность этого пристрастия.

Известно, что царь Николай советовал Пушкину бросить картежную игру. «Она тебя портит», – говорил он поэту. – «Напротив, ваше величество, – отвечал стихотворец, – она спасает меня от хандры». А свое творчество Пушкин в шутку называл «средством для уплаты карточных долгов». Так что можно смело сказать, что «Пиковую даму» написал «профессионал» своего дела.

Тайная недоброжелательность

Но почему именно безобразную старуху поэт избрал как персонаж, обладающий магической тайной трех карт? Ведь на такую роль куда больше подошли бы, например, заезжавший в Петербург международный авантюрист, граф Калиостро, или же его собрат по шулерскому ремеслу граф Сен-Жермен. Разгадка кроется, вероятно, в эпиграфе к повести: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность». Именно так объясняют некоторые авторы появление в повести старухи-графини. Будто однажды Пушкин гостил в доме Натальи Петровны, где, будучи в юности изрядным повесой, отчаянно волочился за всеми жившими там молодыми дамами. Старой графине такое поведение не понравилось, и она выставила гостя вон. Самолюбивый Пушкин был взбешен, но не вызывать же старуху на дуэль! А потому он решил отомстить ей по-своему: вывести ее в виде отрицательного персонажа в своей повести, как нередко поступают литераторы.

Впрочем, эта история не выдерживает критики. Впервые Пушкин увидел Голицыну в ее подмосковном имении Большие Вяземы, когда будущему поэту еще не было и десяти лет, а Наталье Петровне уже шел седьмой десяток.

Проделку заметили

Но проделку поэта в петербургском обществе заметили. Да так, что сам Пушкин сделал запись в своем дневнике: «При дворце нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной». Хотя, наверное, и без недостоверной истории «изгнания» поэта из дома на Малой Морской старая княгиня как нельзя лучше подходила на роль таинственной хранительницы тайны трех карт. Она была так же безобразна (у старухи росли усы, за что ее прозвали на французский манер «мадам Мусташ»). А, кроме того, прославилась своим независимым поведением, сильным, деспотичным характером. Даже ее сын могущественный в то время московский генерал-губернатор В. Д. Голицын не смел сидеть в присутствии матери. К тому же, как и все дамы ее возраста того времени, она любила коротать длинные зимние вечера за картами.

«Счастливая» комбинация

Много трактатов было написано и по поводу «счастливой» комбинации, которая погубила Германна. Были люди, которые потом упорно ставили именно на эти карты, но так же в пух и прах проигрывали. Тем не менее, история сохранила имена счастливчиков, долгое время изучавших счастливые комбинации, и, в конце концов, выигрывавших состояния. У владельцев всех игорных домов в Европе был список эти «знатоков», их категорически запрещалось пускать в залы. Хроники, правда, умалчивают о том, какие же именно комбинации они использовали. Но список тех, кто в результате увлечения картами оказался после катастрофического проигрыша, как и несчастный Германн, в доме умалишенных, куда как длиннее…

Лермонтов в Петербурге

Хотя в Петербурге Михаил Юрьевич жил всего два года, однако город на Неве сыграл особую роль в его судьбе. В 1834 году Лермонтов был «произведен по экзамену» из юнкеров в корнеты лейб-гвардии Гусарского полка, который был расквартирован в казармах на окраине Царского Села.

13 декабря поэт прибыл в полк. Служба в нем отнимала не так уж много времени и молодые офицеры могли часто ездить в Петербург и часто оставались там до очередного наряда. Бабушка Лермонтова Е. А. Арсеньева снабдила обожаемого внука всем необходимым, чтобы он не чувствовал себя неловко среди богатой гвардейской молодежи. Корнеты лейб-гвардии получали тогда окладного жалования по 276 рублей в год – немалые по тем временам деньги, но их, конечно, было недостаточно при образе жизни, принятом в гусарской среде. Поэтому бабушка выдавала своему любимцу до 10 000 рублей в год. Кроме того, в Царское Село в конце декабря 1834 года прибыли повар, два кучера, слуга (все четверо – крепостные из дворовых Тархан). Несколько лошадей и экипаж стояли на конюшне. Эти лошади предназначались для частых поездок в Петербург, так как Лермонтов большую часть свободного времени проводил в столице.

Дом на Садовой

В Петербурге Михаил Юрьевич останавливался в доме № 61 на Садовой улице. Именно в нем он снял квартиру к приезду Арсеньевой. Это трехэтажное здание было построено в начале XIX века, в более поздние время надстроили еще два этажа. С осени 1836 года Лермонтов проводил большую часть своего времени в стенах этого дома. В конце года поэт сильно простудился и в течение нескольких недель вообще на службу в Царское Село не ездил. На Садовой собирались его друзья, обсуждали литературные и другие новости, вели горячие споры. В этом доме он работал над романом «Княгиня Лиговская», переделывал драму «Маскарад», создавал новые варианты поэмы «Демон», написал много стихотворений, в том числе, по некоторым сведениям, и «Бородино». Именно в квартире на Садовой Лермонтов в начале февраля 1837 года создал замечательное стихотворение «Смерть поэта», которое сразу сделало его знаменитым, и выдвинуло в ряды первых поэтов России. Поэтому можно смело сказать, что именно Петербург стал местом становления Лермонтова, как преемника Пушкина. В этой квартире Михаил Юрьевич был взят под арест по «Делу о непозволительных стихах…», и был потом переведен служить на Кавказ, где и был убит на дуэли.

Дом на Садовой, где жил Лермонтов, сохранился до сих пор, его давно расселили и он уже несколько лет стоит пустым, ожидая реконструкции. На этаже, где располагалась квартира поэта, остались прежними размеры окон, внешние и внутренние, капитальные стены, а в самой квартире сохранился даже интерьер XIX века (анфилада комнат). На фасаде раньше висела мемориальная доска с профилем поэта, но в ожидании ремонта ее сняли.

Гусарские будни

По воспоминаниям современников, Лермонтов жил с товарищами по полку дружно, и офицеры любили его за «гусарскую удаль». В полку было немало любителей попоек с музыкой и плясками. Играли в карты, проигрывались десятки тысяч рублей. Лермонтов принимал участие в игре, бывал на пирушках, но сердце его не лежало ни к тому, ни к другому. Он ставил несколько карт, брал или сдавал, смеялся и уходил.

Игравший на скрипке и на рояле, поэт пристрастился к опере. Офицеры переполняли тогда петербургские театры, но больше интересовались не спектаклями, а волокитством за воспитанницами театрального училища. Утром, когда к училищу подъезжали театральные кареты, «обожатели» ожидали здесь своих возлюбленных верхом на лошадях и в экипажах. Современник рассказывает: «Выждав, когда тронутся кареты, буквально набитые девочками, обожатели тотчас начинали перегонять кареты и отыскивали, где сидят их возлюбленные, которые и сами тотчас же высовывались в окна карет. Тогда обожатели подъезжали, начинали разговор, передавались конфеты, фрукты и разные подарки, как-то: серьги, браслеты, колье и проч».

Когда об этих проделках узнал великий князь Михаил Павлович, он отдал приказ: «Дошло до сведения государя императора, что многие из гг. гвардейских офицеров позволяют себе делать беспорядки в театрах и, по окончании театральных представлений, выходят на актерские подъезды и провожают воспитанниц как из театральной школы в театры, так и из театров обратно. Его императорское величество, с сожалением видя, что благовоспитанные гг. офицеры столь отличного корпуса забывают достоинство свое и, не уважая публики, наводят ей беспокойство, – высочайше повелеть соизволил… брать под арест тех, которые будут замечены в провождении воспитанниц и прочих беспорядках».

Лермонтов, конечно, чувствовал, как пуста и бессодержательна жизнь гвардейского круга, но вместе с тем он участвовал в ней, не чуждался гусарских затей. Впрочем, рассеянная жизнь в среде военной молодежи и в петербургском свете не мешала поэту много читать и работать над новыми произведениями.

Музей поэта

Музей, посвященный Лермонтову, был организован в Петербурге, еще в 1883 году при Николаевском Кавалерийском училище. Генерал-майор А.А. Бильдерлинг собрал большую коллекцию материалов и стал основателем мемориальной экспозиции поэта. В коллекцию первого музея входили его прижизненные портреты, графическое и художественное наследие, рукописи и издания книг, а также большое количество его личных вещей. Музей Лермонтова пользовался большой популярностью у петербуржцев, и в 1916 году около училища был открыт памятник поэту работы Б.Микешина. После событий 1917 года этот музей Лермонтова был закрыт, а его коллекции были переданы в Музей литературы РАН (Пушкинский дом), где и находятся до сих пор.

Лермонтовский зал

В Пушкинском доме эти коллекции выставлены в Лермонтовском зале. Там представлены практически все прижизненные портреты поэта, написанные им картины и рисунки, например, «Воспоминания на Кавказе» или «Кавказский вид с саклей». Там же находится коллекция автопортретов поэта. Дополняют собрание Лермонтовского зала картины Врубеля, Кустодиева и Серова. Представлены личные вещи Лермонтова: кинжал, шашка, офицерские эполеты, кавказский пояс, а также карандаш, который был вытащен из кармана поэта после смертельного ранения на дуэли. Можно сказать, что это – самая богатая коллекция в стране, посвященная великому русскому поэту.

Сейчас здание на Садовой, где жил Лермонтов, передано Мариинскому театру. Там и обещают создать, наконец, отдельный музей, посвященный великому поэту в месте, где была его квартира.

Кюхля с пистолетом

Некоторые считают, что история – не такой уж важный предмет и в школе ей не стоит уделять большого внимания. Но что будет, когда историю своего Отечества не знают, что еще хуже, когда ее преподают на иностранный манер, забывая о суровых уроках прошлого? Трагических примеров много, один из них – печальная участь некоторых учеников Царскосельского лицея.

Петербургский писатель Александр Богатырев в одной из своих книг рассказывает об одном из этих лицеистов, друге Пушкина, поэте Вильгельме Кюхельбекере, которого приятели прозвали Кюхлей. В год войны 1812 года с Наполеоном, он, охваченный горячим чувством патриотизма, написал Символ Веры Русского человека. «Верую во единого Государя Александра 1-го, кроткого и человеколюбивого царя Земли русской и всея северные страны.

2-е. Исповедую священные уставы, мудростию великих князей, православных царей и императоров учрежденные, и никогда не признаю законов чуждых, не преклоняю колена пред владыкою чужеземных или пришельцем.

3-е. Верую во единое отечество, охранявшее благоденствие наших предков и ныне охраняющее нас самих, исповедую, что польза его единосущна с моею собственною.

4-е. Верую, что благотворное правительство избавит нас от злых рук Наполеона, рожденного в Корсике от суеверной жены Летиции, пронырством достигнувшего престола, поработившего Францию, Италию и Германию; наконец, в самое лето своего лютого царствования пришедшего на север со своими клевретами и крамольниками для порабощения и ограбления Земли русской.

5-е. Но я верю, что он пострадает от рук наших воинов.

6-е. И не превознесется по писаниям лживых его рабов и наемников.

7-е. И не сядет одесную отца отечества царя русского.

8-е. И паки не придет к нам со славаю творити живых мертвыми, и царствию его скоро будет конец.

9-ю. Чаю восстановления престолов, низвергнутых его хищною рукою.

10-е. И будущего благоденствия разоренных им народов. Аминь».

Словарь молодого революционера

И вот, проучивших некоторое время в лицее у либеральных педагогов, этот добродушный, кроткий и незлобивый Кюхля, начинает писать и думать совсем по-другому, делает выписки из европейских радикалов и вольнодумцев, составляет «Словарь молодого революционера». «Для гражданина самодержавная власть – дикий поток, опустошающая права его», – заявляет он. А14 декабря этот «милейший отрок» выходит с пистолетом в руке на Сенатскую площадь в одном фраке «гнусного вида». Стреляет и целится в русских генералов, героев войны 1812 года. А его друг Каховский убивает генерала Милорадовича, героя войны, прославленного полководца и губернатора Петербурга. А другой бывший лицеист князь Трубецкой готовится стать «диктатором», хотя отлично знает, к какой кровавой бане привела диктатору революционеров во Франции, где его зять Лаваль чудом избежал гильотины.

Главных декабристов повесили, других участников мятежа сослали в Сибирь. Но потом быстро забыли суровые уроки истории. Соблазны «передового» европейского образования, лозунги о «свободе, равенстве, братстве» привели в конце концов Россию к 1917 году, а потом к ужасам Гражданской войны, красному террору, гибели миллионов и миллионов русских людей о голода, трагической коллективизации, бессудным расстрелам и концлагерям.

Откуда они?

Но было бы ошибкой думать, что «либеральные идеи», на которых выросли будущие декабристы, а вслед за ними народовольцы, а потом и большевики – плод их случайного проникновения в Россию. Нет, была специально разработанная программа, особый план. А тому, кто в это не верит, советуем прочитать книгу «Путешествие в Россию» маркиза де Кюстина, вышедшую в 1834 году, и исполненную патологической злобы и презрения к нашей стране. В ней этот француз с непонятной откровенностью описывает все детали этого заговора, вырастившего в России тех, кто стал стрелять сначала в русских генералов, героев войны с Наполеоном, а потом и в русских царей.

«Этот перманентный заговор, – сообщил он, – ведет начало от эпохи Наполеона. Прозорливый итальянец видел опасность, грозящую Европе со стороны растущей мощи русского колосса и, желая ослабить страшного врага, он прибегнул к силе идей. Воспользовавшись своей дружбой с императором Александром, врожденной склонностью последнего к либеральным установлениям, он послал в Петербург, под предлогом помочь осуществлению планов молодого монарха, целую плеяду политических работников – нечто вроде переодетой армии, которая должна была тайком расчистить место для наших солдат. Эти искусные интриганы получили задание втереться в администрацию, завладеть прежде всего народным образованием и заронить в умы молодежи идеи, противные политическому символу веры страны, вернее, ее правительства. Таким образом, великий полководец посеял в России семена раздора и волнений, ибо единство православного самодержавия казалось ему опасным оружием в руках русского милитаризма. С той эпохи и зародились тайные общества, сильно возросшие после того, как русская армия побывала во Франции, и участились сношения русских с Европой. Россия пожинает теперь плоды глубоких политических замыслов противника, которого она как будто сокрушила».

Так и горячий патриот поэт Кюхельбекер не без влияния такой пропаганды превратился в либерального радикала. Не забудем и о том, где «воспитывались» и более поздние «герои» 1917 года: Ленин – в Западной Европе, а Троцкий – в США, откуда и прибыли делать революцию в России с чемоданами денег.

Старый «Герой нашего времени»

О нем мы знаем еще со школьной скамьи. Учителя твердили, что он был бездарный писатель, доносчик, имя которого осталось в истории лишь благодаря знаменитой эпиграмме Пушкина. Между тем его биография достойна авантюрного романа, а его книги в те времена были куда популярнее, чем любого другого писателя. И он первым в России стал делать то, что в 1990-е годы стали делать некоторые наши журналисты, не подозревая, что пошли по стопам давно забытого и уничтоженного пушкинской сатирой Фаддея Булгарина.

Ведь это о нем Александр Сергеевич написал:

Не то беда Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.

Да уж, русским барином Булгарин не был. И намек Пушкина на Видока – авантюриста и главу парижской тайной полиции тоже был вовсе не случаен. Родился старый «герой нашего времени» в польской семье, а настоящее его имя было Тадеуш. Отец назвал его так в честь главы польских повстанцев Тадеуша Костюшко. Родитель был среди восставших и убил русского генерала, за что его сослали в Сибирь. А его сына мать отвезла в Петербург, где устроила в Сухопутный кадетский корпус. Таковы были порядки в царской империи, которую в СССР стали называть «тюрьмой народов»! Сына повстанца, осужденного за убийство, взяли на казенный кошт в столице, чтобы сделать из него офицера царской армии. А не отправили вслед за отцом в Сибирь и не отдали специнтернат, как это делали при Сталине.

Выйдя из корпуса офицером, Булгарин, превратившийся из Тадеуша в Фаддея, стал сражаться за честь русского знамени. Получил за мужество орден Святой Анны, был ранен. Однако самолюбивому и язвительному поляку, еще плохо говорившему по-русски, было нелегко в среде русских офицеров. Он сочинил сатиру на командира, вел неподобающий образ жизни и был уволен с «худой аттестацией».

Что делать сыну сибирского каторжанина, без работы и родственников в Петербурге? Перебивался кое-как, дошел до кражи. Потом отправился за границу, оказался в Испании, где его взяли в польский легион армии Наполеона, снова воевал. Стал капитаном, получил орден Почетного легиона из рук самого императора. Как рассказывал его друг Н. Греч, Булгарин поведал ему, будто бы он находился среди тех польских улан, которые спасли на Березине бегущего из России Бонапарта. Кто знает, может, и приврал. Булгарин был горазд на такие выдумки.

Кровь и чернила

Вернувшись потом в Петербург, начал зарабатывать на жизнь пером – стал служителем второй древнейшей профессии. А перо у него оказалось бойким. Он строчил мелкие повести, заметки, стал известным в Петербурге журналистом. Поначалу пользовался расположением Грибоедова, Пушкина, Рылеева. Кстати, именно он первым напечатал «Горе от ума». Вращался в кругах «прогрессивной молодежи». Но бунт декабристов произвел переворот в его мировоззрении. Сам Булгарин участия в заговоре не принимал, но оказался, как поляк и сын повстанца, под подозрением. Пришлось доказывать свою лояльность, втираться в доверие к Бенкендорфу, которого Николай I назначил главой Третьего отделения. Делал он это путем доносов на своих коллег, подробно информируя жандармов о настроениях в литературных кругах.

Одновременно Булгарин продолжал делать и нечто такое, что все-таки расходилось с его репутацией жандармского доносчика. Спас архив Рылеева. Когда Грибоедова посадили на гаупвахту, носил ему деньги и книги и тот считал его верным другом. Написал положительную рецензию на «Героя нашего времени» Лермонтова, который встретил холодный прием у публики.

Сказал Булгарин свое слово, – хотя критики потом и называли его бездарным писателем, – и в литературе – стал автором первого авантюрного романа «Иван Выжигин», которым зачитывались тогда все. В нем сирота после серии приключений превращался в наследника огромного состояния и княжеского титула. Восхищенный романом царь преподнес автору бриллиантовый перстень. А потом сделал это еще дважды.

Его споры и конфликты с тогдашними поэтами и литераторами приобретают особый оттенок, если учесть, что при всех своих пороках, Булгарин был все-таки боевой офицер, сам пробившийся в жизни, а они, почти все, – изнеженные отпрыски обеспеченных родителей. Когда Дельвиг вызвал его на дуэль, Булгарин презрительно ответил: «Передайте барону, что я в своей жизни видел больше крови, чем он чернил!».

Первый газетный магнат

Но самое главное, что Булгарин стал в те времена тем, кого сегодня называют газетными магнатами. Он начал издавать первую в России частную газету «Северная пчела». Причем, тоже первым стал печатать в ней рекламу и провел – тоже впервые в России – маркетинг, исследование читательской аудитории, разбив ее на четыре категории. И остановился на самой многочисленной.

«Большинство публики любит легкое…», – сделал вывод Булгарин, и стал делать газету именно во вкусе этого большинства. Другими словами, явился основателем желтой прессы. «Публика наша только тогда любит политику, когда в политике таскают друг друга за волосы и бьют по рылу. Поэтому лучше писать, что немецкий сапожник расквасил себе рыло, чем догадки и рассуждения о судьбах царств», – цинично утверждал Булгарин.

В результате его «Северная пчела» мгновенно стала самой популярной газетой в России. Ее тираж составил 9 тысяч – огромной по тем временам цифры. Достаточно сказать, что пушкинская «Литературная газета» имела всего 100 подписчиков. Мало того, Булгарин выпустил первый театральный журнал «Русскую талию» и первый экономический журнал «Эконом».

Он стал первым использовать скрытую рекламу и черный пиар. Вдруг запускал серию статей, будто в Гостином дворе за все товары «дерут в 20 раз дороже». И купцы покорно шли к нему депутацией, предлагая отступные. Кстати, и на Пушкина изобретатель «черного пиара» ополчился только после того, как тот отказался сотрудничать в его «Северной пчеле». «Литературная газета» казалась Булгарину конкурентом, и он яростно стал «мочить» и ее, и ее создателя.

Наследство Булгарина

В нашей стране его нечистые приемы сразу же пошли в ход после краха СССР. И желтая пресса, и черный пиар, и скрытая реклама, и использование СМИ для того, чтобы «мочить» экономических и политических соперников. Мало того, либеральная интеллигенция словно стала копировать его поведение по отношению к власти. Ведь именно Булгарин выдвинул идею о журналисте, как посреднике между властью и обществом. Не брезгуя при этом связями с Третьим отделением, доносами, неумеренным расточением елея в адрес «Священной особы государя императора». По этой причине можно смело сказать, что именно заклейменный Пушкиным «Видок Фиглярин» фактически стал для некоторых новым «героем нашего времени».

Булгарин тоже подводил под доносы «идеологическую базу». Написал записку царю, в которой предлагал: «Как общее мнение уничтожить невозможно, то гораздо лучше, чтобы правительство взяло на себя обязанности напутствовать его и управлять им посредством книгопечатания, нежели предоставить его на волю людей злонамеренных». Царю записка понравилась, Булгарина заметили, стали ему покровительствовать. Как сказали бы сегодня, предоставили «крышу», начали выдавать правительственные гранты, а он взамен, усердно «мочил» неугодных власти и расхваливал лояльных. Как это стали делать в 1990 гг. во времена разгула «демократии» наши популярные телеведущие и комментаторы иных газет. На них, правда, до сих пор не нашлось нового Пушкина, который вынес бы им приговор своей убийственной эпиграммой.

Загробная тайна Гоголя

Многие литературоведы наперебой утверждают, будто в русской литературе не было фигуры более загадочной и мистической, чем автор «Мертвых душ». Его часто изображают болезненным ипохондриком, психически нездоровым, мрачным человеком и т. п. Однако самый авторитетный в России исследователь творчества Гоголя И. Золотусский убежден, что этот великий русский писатель был светлой личностью и ничего мрачного, угрюмого и таинственного в его жизни и творчестве не было. Однако одна страшная тайна все-таки имелась. Тайна того, что произошло уже за гробом…

Подтверждений точки зрения маститого критика масса. Во-первых, Николай Васильевич Гоголь родился на Украине, под ярким солнечным небом, среди белоснежных мазанок, дивчин-хохотушек и озорных парубков. Именно они и стали персонажами его брызжущих весельем «Вечеров на хуторе близ Диканьки», которые сразу принесли автору громкую известность. А на премьере «Ревизора» соизволил смеяться даже сам государь-император. Еще в гимназии Гоголь мечтал о широкой общественной деятельности, о том, чтобы сделать нечто великое «для общего блага, для России». Именно поэтому он и стал писать. И даже дал на этот счет особую клятву: «Жизнь кипит во мне, труды мои будут вдохновенны. Над ними будет веять недоступное земле божество».

Восторг перед Италией

Около десяти лет – треть сознательной жизни – Гоголь провел вовсе не среди снегов и сумрака Петербурга, а в солнечной Италии, которая привела его в восторг. «Что за земля Италия! Нет лучшей участи, чем умереть в Риме…». Или еще: «Что за воздух! Кажется, как потянешь носом, то, по крайней мере, 700 ангелов влетают в носовые ноздри. Удивительная весна! Гляжу, не нагляжусь. Розы устлали теперь весь Рим». И делает вывод: «Вот мое мнение, кто был в Италии, скажет «прощай» другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю».

Тепло встретили писателя и в небольшой русской колонии. В то время в Риме жили художники-стипендиаты Российской академии художеств, и среди них такие будущие знаменитости, как Карл Брюллов, Орест Кипренский, Александр Иванов, Сильвестр Щедрин, и другие, с которыми он тесно общался. В Риме Гоголь познакомился и с очаровательной княгиней Зинаидой Волконской, которая устроила на своей вилле музыкально-литературный салон, завсегдатаем которого он стал. В ее гостеприимном доме Гоголя всегда ждал обильный обед и домашний уют. Кстати, писатель отличался хорошим аппетитом. Он мог плотно пообедать, но, «увидев знакомого посетителя в траттории, тут же заказать себе то же самое и съесть все это». Другим местом общения Гоголя с русскими в Риме стало кафе «Греко», расположенное возле романтической площади Испании. Там возле столика, где писатель обычно сидел, сейчас висит медальон с его портретом.

Пять тысяч от императора

Не оставляли его вниманием и российские власти. Так, император лично выслал ему единовременно пять тысяч рублей. Когда эти деньги закончились, он обратился к друзьям, и Погодин, Аксаков и другие прислали ему еще. Радости Гоголя не было предела. «Сколько любви! Сколько забот! За что меня так любит Бог? Боже, я недостоин такой прекрасной любви!» – отвечал он им в благодарственном письме. Улица, на которой Гоголь снимал небольшую квартирку и где писал «Мертвые души», называлась Феличе (Счастливая). Да, Гоголь был счастлив в Риме! Ни о какой «мрачной ипохондрии» не могло быть и речи. Не было ни одиночества, ни печальных мыслей, хотя писатель с юности не отличался крепким здоровьем и приехал в Италию, чтобы его поправить.

Увы, средств, чтобы продолжать наслаждаться жизнью в благословенной Италии, больше не было, и Гоголю пришлось вернуться на родину. К тому же в Риме он схватил сильнейшую лихорадку (в те времена столица Италии была окружена болотами, которые много позднее осушил только Муссолини). Здоровье слабело, а петербургская сырость и туманы отнюдь не способствовали его укреплению. Кроме того, он закончил дело своей жизни – второй том «Мертвых душ» и чувствовал опустошенность, как и любой писатель после окончания большой и изнурительной работы. Вот тут-то, предчувствуя скорую кончину, Гоголь и стал впадать в религиозный мистицизм. Мысль о смерти стала преобладающей, целыми днями он стоял на коленях и молился. А в ночь на 12 февраля 1852 года произошло загадочное событие. Гоголь долго молился, потом взял портфель, извлек из него пачку бумаг и бросил в печь. Затем упал на постель и зарыдал. Считалось, что он сжег вторую часть «Мертвых душ», однако позднее рукопись второго тома нашли. Но что же он сжег? Почему?

Загадочная смерть?

Врачи никак не могли разгадать причину его болезни. Обливали холодной водой, ставили пиявки, от чего писатель страшно мучился. Но, когда он испустил дух (это было уже в Москве), его лицо «выражало не страдание, а спокойствие, ясную мысль». От чего же все-таки умер Гоголь? Была ли его смерть загадочной? Да нет… Он сам объяснил ее причины задолго до кончины: «Болезни моей ход естественный. Она есть истощение сил». Писатель хотел создавать великое, но чувствовал, что силы на исходе, и не мог этого перенести. «Уныние рождает отчаяние, – писал Гоголь, – которое есть душевное убийство». Так гибли и многие другие великие творцы. Или умирали потому, что исчерпали себя, или в отчаянии бросали вызов другим и гибли на дуэлях: Маяковский, Есенин, Пушкин, Лермонтов, да и Высоцкий тоже. Похороны Гоголя превратились в триумф. Горевала вся Россия. Толпы затопили все улицы возле дома, где он умер. Таких похорон, вспоминал современник, не знала Москва. Гроб был засыпан цветами. Голову писателя увенчали лавровым венком, а потом несли его на руках до кладбища семь верст.

Миф о тайнах

Мифы о тайнах и мистике Гоголя стали возникать уже после его смерти. В холодном Петербурге писатель жил в доме № 39 по Казанской улице. В те времена это был район, заселенный по преимуществу немецкими ремесленниками. Писатель поселился на 4-м этаже этого обычного доходного дома, принадлежавшего каретному мастеру Иоганну Альберту Иохиму. Ничего, казалось, необычного в здании, построенном из красного кирпича, не было. Однако ходили слухи, будто это здание в те времена было заселено привидениями. По мнению историка, это, вероятно, было связано с обитателями улицы – выходцами из Германии, которые постоянно передавали из уст в уста средневековые немецкие мистические легенды, вывезенные с родины, изобиловавшие всякой чертовщиной. Впрочем, и в творчестве самого Гоголя этой чертовщины было вполне достаточно. Вспомнить хотя бы его мистическую повесть «Вий». Но самый страшный эпизод связан с его могилой. Писатель был похоронен на кладбище Данилова монастыря, но в 1931 году советские власти решили закрыть монастырь, а прах Гоголя и Языкова перенести на Новодевичье кладбище. Операцию по эксгумации проводил НКВД, но «для отчета» пригласили группу писателей. Присутствовали, в частности, Владимир Лидин, Мануил Герман, Илья Сельвинский, Юрий Тынянов, Всеволод Иванов и другие.

Его труп обобрали…

Что произошло, во всех подробностях неизвестно. Но случилось неслыханное кощунство: советские писатели… обобрали труп «на сувениры»! Кто-то взял сапоги, кто-то пуговицу, кто-то даже ребро от скелета. В. Лидин – не без гордости! – потом сам признался, что отрезал от сюртука покойника кусок ткани и использовал его для переплета первого издания «Мертвых душ». «Могила была разграблена», – печально констатировал Игорь Золотусский.

Но при вскрытии гроба обнаружилось и еще более страшное. У покойника не оказалось головы! НКВД допросил монахов Данилова монастыря, и те вспомнили, что могилу реставрировали в 1909 году. Тогда на кладбище появился собиратель разных редкостей эксцентричный богач Бахрушин. Он, по слухам, будто бы заплатил могильщикам и унес голову Гоголя, которую хранил потом в своей коллекции. После его смерти она пропала неизвестно куда…

Таинственная беседа

Как свидетельствуют историки, последнее, что сделал император Александр I перед тем, как отправиться в Таганрог, где он внезапно умер, – поговорил с литератором и историком Николаем Карамзиным. Царский поезд тронулся, но двигался очень медленно, потому что впереди шли царь и историк и беседовали. Они шли так три версты, о чем они говорили – никто никогда уже не узнает. Известно только, что вскоре после этого император скончался, но до сих пор существует легенда, будто на самом деле царь скрылся в Сибири, где жил потом в уединении под именем старца Федора Кузьмича. Эта последняя таинственная беседа литератора и историка с императором свидетельствует, какое значение придавал царь Карамзину, прославившегося своим бессмертным трудом «История государств Российского».

Великий русский историк и писатель родился в родовом поместье Знаменское в Казанской губернии 12 декабря 1766 года. Его род происходил от крымских татар, его отец был средним помещиком, офицером в отставке, мать умерла, когда Николай Михайлович был еще совсем ребенком. Карамзин провел в имении все детство, получил отличное домашнее образование, прочитал почти все книги в обширной домашней библиотеке. В 1778 году Карамзин поступил в дворянский пансион в Симбирске, а потом отец пристроил его в армейский полк, что дало Карамзину возможность учиться в самом престижном Московском пансиону при Московском университете. Но военная карьера не привлекала будущего писателя, и он вышел в отставку в чине поручика. Карамзин был очень известен в светском обществе, он знакомится с самыми разными людьми, заводит массу полезных связей, входит в масонское общество, а также начинает работать на литературном поприще. Он активно участвует в развитии первого детского журнала в России «Детское чтение для сердца и разума». В 1789 году он решает отправиться в большое путешествие по Европе, во время которого он встретился с философом Э. Кантом, посетил Париж в разгаре революции и стал свидетелем падения Бастилии. Все это позволили ему собрать большое количество материала для создания «Писем русского путешественника», которые сразу же приобрели огромную популярность в обществе и были восторженно оценены критиками.

Карамзину принадлежит самая краткая характеристика общественной жизни в России. Когда во время его путешествия в Европу русские эмигранты спросили Карамзина, что происходит на родине, писатель ответил одним словом: «Воруют».

Занятия литературой

После окончания европейского путешествия Карамзин всерьез занялся литературой. Учредил собственный «Московский журнал», в нем и была опубликована упрочившая его популярность повесть «Бедная Лиза». Русский сентиментализм безоговорочно признал его своим лидером после выхода этого произведения.

Поэзия Карамзина, развившаяся в русле европейского сентиментализма, коренным образом отличалась от традиционной поэзии его времени, воспитанной на пышных одах Ломоносова и Державина. Карамзина интересовал не внешний, физический мир, а внутренний, духовный мир человека. Его стихи заговорили «на языке сердца», а не разума. Объект поэзии Карамзина составляет «простая жизнь», и для её описания он использует простые поэтические формы – несложные рифмы, избегает обилия метафор, столь популярных в стихах его предшественников:

Я стыжусь; мне, право, больно
Странность чувств моих открыть
И предметом шуток быть.
Сердце в выборе не вольно!..
Что сказать? Она… она.
Ах! нимало не важна
И талантов за собою
Не имеет никаких…

Карамзин вошёл в историю как реформатор русского языка. Его слог лёгок и выразителен, Карамзин обогатил язык словами-кальками, такими, как «впечатление» и «влияние», «влюблённость», «трогательный» и «занимательный». Именно он ввёл в обиход слова «промышленность», «сосредоточить», «моральный», «эстетический», «эпоха», «сцена», «гармония», «катастрофа», «будущность».

Историограф императора

Карамзин был замечен самим императором Александр I, который своим именным указом от 31 октября 1803 даровал ему звание историографа. К званию тогда же было добавлено 2 тыс. руб. ежегодного жалования. Титул историографа в России после смерти Карамзина не возобновлялся.

В результате Карамзин постепенно отошёл от художественной литературы, а с 1804 г., будучи назначенным на должность историографа, он прекратил всякую литературную работу, и, как говорили, «постригся в историки». В связи с этим он отказывался от предлагавшихся ему государственных постов, в частности, от должности тверского губернатора.

В 1811 году Карамзин написал «Записку о древней и новой России» в её политическом и гражданском отношениях», в которой отражались взгляды консервативных слоёв общества, недовольных либеральными реформами императора. Своей задачей он ставил доказательство того, что никаких преобразований проводить в стране не нужно. «Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях» сыграла также роль набросков к последующему огромному труду Николая Михайловича по русской истории. Карамзин сблизился с царем, который поселил его подле себя в Царском Селе.

История государства Российского

В этот момент Карамзин приступает к работе над огромным трудом всей своей жизни «Историей государства Российского». В 1810 году Карамзин получил орден Святого Владимира III степени, немного позже получил высокий чин статского советника и стал кавалером ордена Святой Анна I степени. Вскоре увидели свет первые 8 томов «Истории государства Российского». Сочинение было мгновенно распродано, много раз переиздавалось и было переведено на несколько европейских языков.

«История государства Российского» Карамзина не была первым описанием истории России, до него выходили труды В.Н. Татищева и М. М. Щербатова. Но именно Карамзин открыл историю России для широкой образованной публики. По словам Пушкина, «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Колумбом». Карамзин решительно высказывался за сохранение в России абсолютной монархии. При сильной монархической власти Россия процветала, при слабой – приходила в упадок, – такой вывод делает он в своем произведении.

В известной эпиграмме, чьё авторство приписывается Пушкину, освещение Карамзиным истории России подвержено критике:

В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.

Свой титанический исторический труд Карамзин так и не закончил, XII том был издан уже после его смерти. Наблюдая за событиями восстания декабристов 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, Николай Михайлович простудился, вследствие чего заболел и умер и был похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

«Сумасшедший» Чаадаев

Русский философ и литератор Петр Чаадаев стал известен тем, что за публикацию своих «Философических писем» был объявлен сумасшедшим. Говорят, что именно Чаадаеву принадлежит фраза о том, будто Россия известна всему миру лишь колоколом, который никогда не звонил, да пушкой, которая никогда не стреляла. Все бы ничего, если бы он так пошутил в своем кругу, но об этом он сказал прибывшему к нам иностранцу, французскому маркизу де Кюстину, который прославился потом своей злобной книгой о России. Впрочем, и сам Петр Яковлевич стал одним из первых русских интеллигентов, когда их еще так не называли, профессией которых является очернение своей собственной страны и преклонение перед Западом.

Петр Яковлевич Чаадаев родился в зажиточной дворянской семье с древними корнями. По линии матери он – внук академика Михаила Щербатова, автора семитомной «Истории Российской от древнейших времен». Однако маленький Петя рано стал сиротой и воспитывался в Москве теткой – княжной Анной Михайловной Щербатовой. Образование получил в Московском университете, где водил дружбу с Александром Грибоедовым и будущими декабристами Николаем Тургеневым и Иваном Якушкиным.

Окончив университет, пошел служить в армию, в Семеновский полк. Но вскоре перешел в Ахтырский. Объяснив это, как писал современник, тем, что будто бы «мундир Ахтырского полка, каковой изысканнее был, на его взгляд, мундира полка Семеновского». И почти сразу угодил на Отечественную войну 1812 года. Участвовал в Бородинском сражении, «битве народов» при Лейпциге, Тарутине и многих других, храбро ходил в штыковую атаку при Кульме, под барабанный бой с триумфом вошел вместе с российским войском в Париж. За боевые заслуги награжден русским орденом Св. Анны и прусским Кульмским крестом. Его биограф восторженно писал: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубоким, безусловным уважением и привязанностью товарищей и начальства».

Лестная характеристика! И она никак не вяжется с его трафаретным образом холодного светского денди, высокомерного философа, рассуждения которого о России потом так возмутили не только императора, но и все русское общество.

Блестяще начатая карьера Чаадаева успешно продолжилась и после войны. В 1816 году он был переведен корнетом в гусарский лейб-гвардии полк, расквартированный в Царском селе. Там в доме Карамзина юный корнет познакомился с Пушкиным, с которым близко подружился. После смерти поэта он даже всем показывал в своем доме пятно на обоях над диваном, на котором часто сидел Александр Сергеевич во время продолжительных с ним бесед и прислонялся к стене головой. Не случайно Пушкин посвятил ему потом несколько стихотворений. А Грибоедов, как считают, вывел Чаадаева в своей комедии «Горе от ума» под именем Чацкого. Уже через год он был назначен адъютантом командира гвардейского корпуса. Когда взбунтовался батальон Семеновского полка, то именно Чаадаева отправили для доклада об этом прискорбном событии Николаю I, который в этот момент находился в Троппау.

Загадочная отставка

Чаадаев поспешно прискакал в Троппау, сделал доклад и… вскоре подал в отставку. Эта неожиданная отставка блестящего офицера, героя войны, делавшего головокружительную карьеру, произвела сенсацию. Стали гадать о ее причинах, но толком ничего установить не удалось. Одни утверждали, будто, провозившись со своим гардеробом, он опоздал с приездом, а потому вызвал неудовольствие императора, другие говорили, что при беседе с государем тот сказал ему нечто, что вызвало у молодого и горячего офицера решительное отторжение.

А ведь уже в то время Чаадаев был кумиром московских и петербургских салонов. Он блистал остроумием, широкой образованностью, самыми изысканными манерами, славился умением одеваться по самой последней моде, иногда за день менял по пять галстуков. Недаром Пушкин, характеризуя героя своего романа, писал: «Второй Чаадаев мой Евгений». А Грибоедов сначала назвал героя своей комедии «Чадский». Разумеется, что и дамы, которые любят хорошо говорящих мужчин, были от него без ума. «Провидение вручило вам свет, слишком ослепительный для наших потемок», – писала ему одна из экзальтированных поклонниц. Однако восхищались им и куда более проницательные и даже знаменитые люди за рубежами России. Так немецкий философ Шеллинг назвал Чаадаева «самым умным из известных ему умов». И вдруг этот все признанный умница, светский денди, как его называли, бросает все, уходит в отставку и вскоре уезжает за границу! Под предлогом поправить пошатнувшееся здоровье, но, как показалось, – с намерением остаться там навсегда: перед отъездом они разделили с братом имущество.

Добравшись из Петербурга до Лондона, Чаадаев поехал путешествовать по городам Франции, Швейцарии, Италии и Германии. Потом прибывает в Рим, но уже летом 1826 года возвращается на родину. В пограничном Брест-Литовске он был арестован и подвергнут тщательному обыску. Почему? Дело в том, что еще в 1814 году в Кракове Чаадаев вступил в тайную масонскую ложу, а в 1821 году – в Северное общество декабристов. Хотя из ложи он еще до возвращения в Россию вышел, а к делам декабристов относился весьма скептически и участия в их заговоре не принимал. Тем не менее, его имя было названо на допросах участников попытки переворота в декабре 1825 года. А потому по приказу Николая с него был снят подробнейший допрос и взята подписка о неучастии в любых тайных обществах. Криминала в его действиях установлено не было, и подозреваемый был с миром отпущен.

После всех этих неприятностей, Чаадаев поселяется в подмосковной деревне своей тетки, ни с кем не встречается, много пишет и читает. Но уже тогда над ним был установлен тайный полицейский надзор. Впрочем, скоро он объявляется в Москве.

«Философические письма»

Снова о нем заговорили вся Москва и Петербург после появления в печати его знаменитых «Философических писем», адресованных госпоже Е.Д.Пановой. А точнее, когда стала известна реакция на них императора, который в гневе начертал: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». Тут же на автора и всех причастных к скандальной публикации обрушились репрессии: Чаадаева вызвали к московскому полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства он считается сумасшедшим. Автор был посажен под домашний арест и каждый день к нему являлся доктор для освидетельствования. Журнал «Телескоп», в котором печатались письма, был закрыт, а его редактор сослан, цензор, пропустивший статью, уволен. С самого Чаадаева надзор был снят только через год, но при условии, чтобы он «не смел ничего писать».

Между тем, нельзя не признать, что в царской России, которую потом стали называть «тюрьмой народов», по сравнении с диссидентами будущего, с ним поступил как нельзя мягко: не посадили в тюрьму, не отправили в ссылку, не лишили гражданства и не выслали за границу. Ни в какое сравнение не идет его участь, например, с судьбой Достоевского, которого за куда меньшую провинность чуть не повесили и отправили потом на каторгу. Чаадаев вскоре вообще начинает принимать участие в собраниях, появляться в салонах, где, как утверждали, изображал роль «пророка в своем отечестве». А.В. Якушкин писал о нем: «Он чрезвычайно экзальтирован и весь пропитан духом святости… Ежеминутно он закрывает себе лицо, выпрямляется, не слышит того, что ему говорят, а потом, как бы по вдохновению, начинает говорить». А Герцен изображал его так: «Десять лет стоял он сложа руки где-нибудь у колонны, у дерева на бульварах, в залах и театрах, в клубе и – воплощенным veto, живой протестацией смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся возле него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть…» Говорят, он думал о самоубийстве. Но умер от воспаления легких и был похоронен на Донском кладбище в Москве. Дела его материальные оказались в полном расстройстве.

Судьба России

Так что же было в его письмах, что вызвало такой бурный скандал, благодаря чему он и вошел в историю? Ведь, как писал Герцен в «Былом и думах» «Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь… Письмо Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию». В советские времена Чаадаева изучали в школах как непримиримого борца и обличителя царизма. Однако царя он, конечно, не обличал, а вот о России писал весьма мрачно: «…тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в предании… Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя». И это он писал о стране, которая только что разгромила вторгшуюся на ее землю «непобедимую» армаду Наполеона, освободила от его тирании Европу. Стране, где в то время творили такие гении, как Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Тютчев, где славно бились с турками адмиралы Ушаков и Нахимов, где уходили в дальние походы Крузенштерн и Лазарев, уже родились корифеи мировой науки Менделеев и Бутлеров, где росли новые заводы и фабрики, строили великолепные дворцы и величественные соборы.

Однако успехи, культуру и прогресс Чаадаев видел только в Западной Европе, где его идеалом стало католичество. Именно ему, как считал он, и была обязана Европа успехам в области культуры, науки, права и материального благополучия. В то время, как принятое Россией «греческое вероисповедание», стало, как он утверждал, источником всяческого зла и насилия, стеною, воздвигнутой между Россией и цивилизацией. И именно потому она стала, по его мнению, страной несчастной, без прошлого, настоящего и будущего.

Разумеется, что такие высказывания вызвали возмущения далеко не только одного императора. Митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский Серафим писал о его письмах: «что «для нас, россиян, есть священного, поругано, уничижено, оклеветано… с оскорблением как для народной чести нашей, так для правительства и даже для исповедуемой нами православной веры». Многие в обществе были тогда возмущены этими «письмами» Чаадаева, обвиняя его в том, что он ненавидит Россию. «Пасквиль на русскую нацию» – так охарактеризовал их Денис Давыдов. А Владимир Карамзин заявил: «Я был вне себя, читая пасквиль Чаадаева… Можно жалеть свою родину, но горе тому, кто презирает ее, потому что у него более нет родины, и это слово теряет для него всякий смысл». По словам А.И.Тургенева, «вся Москва от мала до велика, от глупца до умного… опрокинулась на Чаадаева».

Все не так просто

Однако были и те, кто отнеслись к автору «Философических писем» совершенно иначе. Лермонтов написал стихотворение:

Великий муж! Здесь нет награды,
Достойной доблести твоей!
Ее на небе сыщут взгляды
И не найдут среди людей.
Но беспристрастное преданье
Твой славный подвиг сохранит,
И, услыхав твое названье,
Твой сын душою закипит.
Свершит блистательную тризну
Потом поздний над тобой
И с непритворною слезой
Промолвит: «Он любил Отчизну».

Долгое время было неизвестно, кому Лермонтов посвятил это стихотворение. Современные исследователи пришли к выводу, что оно посвящено Чаадаеву.

Известно также, что в 1817 году Пушкин написал стихотворение «К портрету Чаадаева»:

Он вышней волею небес
Рожден в оковах службы царской:
Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,
У нас он – офицер гусарской.

Боль за Россию

Да и сам Чаадаев был поражен волной обрушившегося на него общественного негодования и обвинений в нелюбви к России. В своем ответе на эти обвинения в «Апологии сумасшедшего», которая не была опубликована при его жизни, он писал: «Больше чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы. Умею ценить высокие качества моего народа… Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонной головой, с закрытыми устами… Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособляется видеть все в розовом свете… и которым. К сожалению, страдают у нас многие дельные умы». И потом он отмечал: «Что же, разве я предлагаю моей родине скудное будущее… и это великое будущее, которое без сомнения, осуществится, эти прекрасные судьбы, которые, без сомнения, исполнятся».

Да и сам факт скорого возвращения Чаадаева на родину из «благословенной» заграницы показал, что там ему пришлось совсем не по душе. Да и его увлечение католицизмом, скорее, имело характер отвлеченного умствования, а на деле он всю жизнь был и остался православным и перед смертью принял причастие у православного священника и был похоронен по православному обряду. Не случайно академик Дмитрий Лихачев писал: «Неужели не понять, что Чаадаев писал с болью и эту боль за Россию сознательно растравливал в себе, ища возражений. Ему ответила русская историческая наука». Резкая критика Чаадаевым современности было вызвана не отсутствием патриотизма, а, скорее, острым беспокойством многих проблем, вызванных, прежде всего, уродующим страну крепостным правом.

Поэтому о роли Чаадаева в русской истории и развитии русской философской мысли спорят до сих пор, как спорят об образах Чацкого у Грибоедова и Евгения Онегина у Пушкина. Иногда говорят, будто именно Чаадаев заложил основы фронды русской «передовой» интеллигенции, которая стала потом в оппозицию царю и православию и довела Россию до кровавой и разрушительной революции. Утверждая при этом, будто и сегодняшние активисты оппозиции «несут его эстафету». Однако вовсе не «Чаадаевы» выходят сегодня на Болотную площадь, и попрекают российские власти за возвращение Крыма. Выдающийся русский мыслитель, а прежде доблестный офицер русской армии, не получал, как они западные гранты, а они не сражались и не будут сражаться на полях брани за Россию, если такое вдруг потребуется делать.

Чаадаев свою позицию переменил. В 1833 году он обратился к императору с письмом, которое историки обнаружили уже в наши времена. В нем он предлагал свои услуги правительству поставить в России образование исключительно на национальную основу, «совсем иную, чем та, на которое оно основано в остальной Европе».

Да и писать он стал по-другому. Так, что его теперь называют первым в России христианским философом. Он писал, что история есть созидание в мире Царствия Божия. Только через строительство этого Царствия и можно войти или включиться в историю. А уж если кто и прославился, как он, поначалу в роли Герострата отрицания, добавим, то исправиться можно только пойдя по пути созидания, посвятив все свои силы процветанию и укрепления могущества собственного Отечества. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, писал Чаадаев, – мы – народ исключительный». Смысл России быть уроком всему человечеству.

От Гостомысла до наших дней

Алексей Константинович Толстой был графом, в Петербурге, занимал высокие государственные посты, но в истории остался благодаря сатирическим стихам. Вместе с братьями Жемчужниковыми он стал автором бессмертного Козьмы Пруткова. А еще сочинил цитируемую и поныне стихотворную «Историю государства Российского от Гостомысла до Тимашева».

Графская шалость была запрещена цензурой и опубликована только через восемь лет после смерти автора. Запомнилась поэма рефреном, напоминающим о том, что при любых царях и, несмотря на то что «земля наша обильна», «порядка в России «нет, как нет».

Веселая царица была Елисавет:
Поет и веселится,
Порядка ж нет, как нет!

Порядок в России железной рукой начал было наводить Петр I:

Он молвил: «Мне вас жалко,
Вы сгинете вконец,
Но у меня есть палка
И я вам всем отец!
Не далее как святкам
Я вам порядок дам!»
И тотчас за порядком
Уехал в Амстердам.

Однако довести свое дело до конца Петр не успел:

Но сон объял могильный
Петра во цвете лет,
Глядишь, земля обильна,
Порядка ж снова нет.

У графа Алексея Константиновича история заканчивалась на царствовании Александра I:

Царь Александр Первый
Настал ему взамен,
В нем были слабы нервы,
Но был он джентльмен… и т. д.

В наше время знаменитую шуточную поэму продолжил питерский поэт и переводчик Игнатий Михайловский:

По плоскости наклонной
Уже съезжал народ.
Тут революционный
Настал переворот.
Вступил на царство Ленин,
Известнейший фантаст.
Сей вождь был дерзновенен,
С прищуром и скуласт.

Однако и Владимир Ильич не успел навести настоящий порядок на Руси:

Кто правил многовато,
А Ленин – мало лет,
Глядишь, земля богата,
Порядка ж снова нет.
План дерзостный провален,
Тускнеет красный флаг.
Но тут явился Сталин
И всех зажал в кулак.
В отличие от прочих
Он свой придумал план,
И, чтоб иметь рабочих,
Поразорял крестьян.
Не рассуждая длинно
И трубочку куря,
Он полстраны безвинно
Отправил в лагеря.

Однако и Сталин помер, и заведенного им было порядка в России снова не стало.

Увы, с вождями снова
Руси не повезло,
За Сталиным Хрущева
На царство занесло.
Он царствовал со страстью,
Напорист был и смел,
Но в голове, к несчастью,
Царя он не имел.

Потом на исторической арене, как известно, появляется «наш дорогой» Леонид Ильич:

Себя не беспокоя,
Он дело развалил
И в сладком сне застоя
Бровями шевелил.

Проходят годы и на московском «троне» неожиданно воцаряется Горбачев:

Он прессе дал свободу,
Гоненья истребил
И фокусы народу
Показывать любил.
В его руках, бывало,
Исчезнуть мог предмет.
И партии не стало:
Глядишь, была – и нет.

Ну, а дальше, как известно, всем на голову сваливается Борис Николаевич:

Но даже этим дельцем
Он власть не удержал,
Пришел на царство Ельцин,
Бугай-провинциал.
Позволил он свободно
Касаться нам всего,
Ругать кого угодно,
Хотя бы и его.

Однако и тут порядок в России не объявился, на чем автор и заканчивает свое продолжение шуточной поэмы, опубликованной в 2001 году. Однако делает это он все-таки на оптимистической ноте:

Но сердце бьется сильно,
С надеждою в груди:
Земля у нас обильна,
Порядок впереди…

Кто убил Грибоедова?

Канал Грибоедова (бывший Екатерининский) назван так в честь знаменитого писателя и дипломата, написавшего блистательную комедию «Горе от ума», которую мы знаем со школьной скамьи. На Пионерской площади в 1959 году ему установлен памятник. Однако некоторые детали короткой, но бурной биографии автора «Горе от ума» стали известными сравнительно недавно.

Из популярных учебников истории мы знаем, что Грибоедов был убит в Тегеране «разъяренной толпой», которая ворвалась в посольство России, растерзала посла и всех остальных членов российской миссии. Уцелел только один – советник Мальцев. Как полагают исследователи, именно он и сочинил потом под давлением иранских властей фальшивую версию событий, которая пошла гулять по страницам исторических книг. Мол, Грибоедов был сам неосторожен, вел себя «вызывающе», вот почему «возмущенные фанатики» и убили российского посланника.

Печальные предчувствия

Как же все было на самом деле? Сам поэт, работавший дипломатом, ехал в Тегеран из Петербурга с печальными предчувствиями. «Не поздравляйте меня с этим назначением, – сказал он своему другу Жандру. – Нас там всех перережут». Грибоедов был гениальным поэтом, – его «Горе от ума» не сходит с подмостков российских театров до сих пор. Он имел еще и задатки талантливого композитора, был одним из самых образованных людей своего времени, прекрасно владел французским, английским, немецким, итальянским, греческим, позднее освоил арабский, персидский и турецкий языки. После службы в армии поселился в Петербурге, где поступил в коллегию иностранных дел.

Нападение на миссию

В Тегеране русского посланника встретили поначалу пышно. Но местные власти сразу убедились, что новый посол твердо и бескомпромиссно отстаивает интересы России, и тогда он быстро превратился в человека, от которого надо поскорее избавиться. Однажды в посольство явился некий армянин Мирза-Якуб, евнух, более 15 лет служивший при гареме шаха казначеем. Он выразил желание вернуться в Армению и просил ему в этом помочь. Грибоедов, хорошо знавший нравы Востока, понимал, что иметь дело с персидским евнухом – наносить оскорбление шаху. Но не мог пренебречь встречей с Мирза-Якубом, поскольку тот регулярно поставлял конфиденциальную информацию о политике персидского двора. После этого на русскую миссию и было организовано нападение. Кстати, сам Грибоедов отбивался отчаянно. Он заперся в доме и ожесточенно отстреливался от озверевших нападавших, застрелив 18 из них. Но налетчики сумели разобрать крышу и ворваться в дом этим путем. Грибоедов был зверски убит, труп его обезображен.

Войну не объявили

Конечно, убийство посла и истребление почти всей дип-миссии (всего были убиты 37 человек), разгром посольства – беспрецедентное событие, неслыханное оскорбление для царя. Россия, как это делалось в те времена, должна была немедленно объявить Персии войну. Однако сделать этого она тогда не могла. Империя уже вела тяжелую войну с Турцией и была не в состоянии развязать еще один вооруженный конфликт на Востоке. Иранский шах и его окружение это отлично понимали. Они сделали все, чтобы замять инцидент. Именно поэтому на уцелевшего Мальцева оказали давление, чтобы он представил версию о «толпе фанатиков». Мало того, персидский шах отправил в Петербург своего сына, который привез в подарок русскому императору уникальный алмаз «Шах» в 90 каратов, желтого цвета и необычайной прозрачности. Таким образом, войны не случилось, а искусный дипломат, каким был Грибоедов, бескомпромиссно отстаивавший в Иране интересы России, был устранен.

Кому это было выгодно

За кулисами трагедии довольно потирали руки те, кому смерть Грибоедова была выгоднее всего, – английские разведчики и дипломаты. Англия смертельно боялась усиления растущего влияния России на Востоке и делала все, чтобы этому помешать. В Иране бал правила Ост-Индская компания, которая ежегодно платила персидскому двору 800 тысяч золотом. Она же наладила в Персии широкую сеть своих агентов, которые были способны спровоцировать любой конфликт. Вероятно, именно эти агенты и организовали «гнев толпы», атаковавшей посольство. Генерал Паскевич, например, без колебаний усматривал в расправе над Грибоедовым интригу Ост-Индской компании, представителем которой в Тегеране был собственно сам английский посол.

Хуже всего было то, что англичане имели своих пособников и в России, в том числе и на самых верхах властной пирамиды империи. Среди них был, как теперь считают историки, и министр иностранных дел граф Карл Нессельроде. Немец по происхождению, он сумел втереться в доверие к царю и много лет возглавлял внешнеполитическое ведомство России, искусно интригуя и тайно вредя ее интересам. Историки считают, что благодаря его интригам была спровоцирована трагическая для русских Крымская кампания. «Графом Кисельвроде» назвал его позднее в одном из своих рассказов Лесков.

Великий русский поэт и сам выдающийся дипломат, как и Грибоедов, Федор Тютчев ненавидел Нессельроде, неустанно заявляя, что действия «графа Кисельвроде» направлены против России. Хорошо знакомый с хитросплетениями европейской политики, Тютчев понимал, что происки графа, так и не научившегося хорошо говорить по-русски, являются частью более широких действий международных противников Российской империи. 8 апреля 1854 года Тютчев записал: «Ну вот, мы в схватке со всей Европой, соединившейся против нас общим союзом. Союз, впрочем, неверное выражение, настоящее слово – заговор…».

«Трус беспримерный!»

Разоблачая Нессельроде, поэт-дипломат написал в стихах, которые не были опубликованы при его жизни:

Нет, карлик мой! трус беспримерный!
Ты, как ни жмись, как ни трусь,
Своей душою маловерной
Не соблазнишь Святую Русь…

добавив в конце стихотворения четверостишие, имея в виду всю «английскую партию» в Петербурге:

Венца и скиптра Византии
Вам не удастся нас лишить!
Всемирную судьбу России —
Нет, вам ее не запрудить!

Другая жертва интриг

Жертвой интриг министра-шпиона стал не только Грибоедов. Графиня Нессельроде содержала в Петербурге влиятельный салон. Там было запрещено говорить по-русски и яростно ненавидели Пушкина. Современники считали, что именно графиня Нессельроде явилась закулисным организатором создания подметного «диплома» на звание рогоносца, который послужил причиной дуэли и трагической гибели великого поэта. Это подтверждает и тот факт, что Нессельроде был ближайшим другом барона Геккерна, а Дантес, убивший Пушкина, являлся его дальним родственником. Партия врагов России вредила ей как могла не только на поприще политики, она истребляла и ее самых талантливых сынов. Известно, что именно благодаря стараниям Тютчева Нессельроде был в конце концов смещен со своего поста, и министром иностранных дел России стал друг поэта князь Горчаков.

Так чей же «Конёк»?

Все мы знаем имя Петра Ершова, автора замечательной сказки «Конек-Горбунок», на которой выросло не одно поколение русских детей. Однако в творческой биографии этого писателя есть немало странного.

Всех восхитивший литературный шедевр, он написал в возрасте всего 18 лет. Причем, он был фактически его первым произведением, а после этого Ершов не создал ничего подобного. Беспримерный литературный гений? Именно по этой причине, как и в случае с Шолоховым, возникла гипотеза, будто автором восхитительной сказки на самом деле был другой человек, в его случае… – Пушкин. Есть в биографии Ершова и другие неожиданности.

Петербургский студент

Родился Петр Павлович в 1815 году «во глубине сибирских руд», в селе Безруково Тобольской губернии в семье простого чиновника. Отец по делам, связанным со службой, часто переезжал. Когда Петр с братом Николаем подросли, отец отправил их в Тобольск учиться. Мальчики жили в купеческой семье родственников матери, а когда окончили гимназию, отец перевёлся в Петербург, где братья поступили в Петербургский университет.

Ершов учился на философско-юридическом отделении. Но, как отмечают его биографы, учиться ему не очень хотелось. И вообще, как свидетельствуют биографы, он закончил университет лишь благодаря необъяснимому везению: готовясь к экзаменам, выучил всего один билет, и именно он ему и достался! Сам Ершов сетовал на свою лень и чувство недоученности. «Вот я – кандидат университета, а не знаю ни одного иностранного языка».

Влекло его другое – стихи! В студенческие годы он познакомился со знаменитыми поэтами Жуковским и Пушкиным. На их суд Петр Павлович, которому едва минуло 19 лет, и отдал свое первое крупное произведение – сказку «Конек-Горбунок».

Похвала поэта

Прочитав ее, Пушкин пришел восторг и сказал юному поэту: «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить». Дошла до нас и другая похвала Пушкина в его адрес: «Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком». А преподаватель Ершова Плетнёв во время одной из лекций прочитал отрывок из «Конька-Горбунка» изумленным студентам, которые никак не ожидали такого от их скромного сокурсника.

В печати отрывок из «Конька-Горбунка» появился в мае 1834 года в «Библиотеке для чтения», а в октябре того же года сказка Ершова была уже опубликована отдельным изданием. А потом ее печатали, практически не переставая. Только при жизни автора сказка выдержала семь изданий – рекорд по тем временам. Всего же до революции было двадцать шесть ее изданий. В СССР же «Конька-горбунка» издавали ещё чаще – более 200 раз! Несмотря на такую бешеную популярность, сказку несколько раз пытались запретить. Первые издания выходили с купюрами царской цензуры, а в 1847 г. был запрещён даже цензурированный вариант – в книге усмотрели сатиру на «николаевскую Россию» и неуважение к православной церкви. Сказка вновь вышла лишь в 1856 г. после смерти Николая I.

Имя товарища Сталина

Были у безобидной, казалось, сказки проблемы и при большевиках. В 1922 году бдительному редактору не понравилось «порнографичное» выражение «старый хрен» и то, что в сказке народ кричит царю «ура». В 1934 цензоры усмотрели в произведении «историю одной замечательной карьеры сына деревенского кулака». Другие же его произведения в СССР до 1980-х гг. вообще не издавались, да и об авторе «Конька-горбунка» особо не писали. Дело в том, что в его рассказе «Панин бугор» один из его персонажей – романтический влюбленный носил фамилию… Сталин! Так может, прочитав его, Иосиф Джугашвили и взял ее потом себе в качестве революционного псевдонима?

Однако после первого успеха, Ершова поджидали большие неприятности. Умерли отец и брат. После окончания университета сибиряк не смог получить в Петербурге должность, денег не было и пришлось вернуться в Сибирь. Вернувшись на родину, Ершов работал учителем Тобольской гимназии, затем инспектором и директором гимназии и дирекции училищ Тобольской губернии. Среди его учеников оказался будущий гений химии Дмитрий Менделеев. Падчерица Ершова стала его женой. Он дважды женился, но обе его жены преждевременно скончались.

Однако Ершов продолжал писать. Был инициатором создания любительского театра, занимался режиссурой. Написал для театра несколько пьес: «Сельский праздник», «Суворов и станционный смотритель», комическую оперу «Якутские божки», «Черепослов». Печатал свои стихотворения в «Библиотеке для чтения». Умер Ершов 18 августа 1869 г. Был похоронен в Тобольске на Завальном кладбище.

«Верните лошадь!»

В 1993 году, когда после краха СССР пришло время самых невероятных разоблачений, Александр Лацис выдвинул гипотезу, согласно которой подлинным автором «Конька-Горбунка» будто бы является… Пушкин. Его версия в виде статьи «Верните лошадь!» была опубликована в газете «Автограф». Как и «разоблачители» Шолохова, не верившие, что тот написал гениальный «Тихий Дон» еще очень молодым, Лацис тот же упрек сделал и в адрес Ершова. Мол, как объяснить «ниоткуда взявшуюся» гениальность 18-летнего Ершова? История мировой литературы не знает случаев такой ранней гениальности. Как объяснить, что ни одна живая душа не знала, что Ершов пишет стихи? Как объяснить, что все остальные стихи Ершова посредственны, и, что в них нет ни одной талантливой строчки?

Появлению такой версии способствовал и такой факт, что творческая история сказки была не известна: ранние ее рукописи не сохранились, не известна и история ее первого издания.

Произведение народное

Однако, как тогда объяснить похвалы Пушкина в адрес Ершова? Да и зачем было ему отдавать свое произведение в руки совершенно неизвестного молодого человека? Первый биограф Пушкина, П. Анненков писал: «В апогее своей славы Пушкин с живым одобрением встретил известную русскую сказку г-на Ершова „Конек-Горбунок“, теперь забытую. Первые четыре стиха этой сказки, по свидетельству г-на Смирдина, принадлежат Пушкину, удостоившему ее тщательного пересмотра». Спустя 60 лет, с 1915 г., по инициативе известного пушкиниста Н.О. Лернера в составе сочинений Пушкина стали печататься эти четыре стиха из «Конька-Горбунка»:

За горами, за лесами,
За широкими морями,
Против неба – на земле
Жил старик в одном селе.

В такой редакции они включались в сочинения Пушкина более 20 лет, однако потом это перестали делать. Вероятнее всего, что Пушкин действительно произвел какую-то редакционную работу над стихами Ершова, которые читал еще в рукописи. Но от этого они вовсе не стали пушкинскими, как не стал, например, пушкинским „Водопад“ Вяземского, хотя ряд стихов в последнем выправлен Вяземским по указанию Пушкина. К тому же сам Ершов заявлял, что «Конёк-Горбунок» – произведение народное, почти слово в слово, взятое из уст рассказчиков, от которых он его слышал. Так что официальная версия по-прежнему гласит: автор гениального «Конька-Горбунка» – Петр Ершов.

«Мои вины, о, Родина! Прости!»

Федор Достоевский считал, что есть две загадочные фигуры в русской литературе: Пушкин и Некрасов. Мережковский называл Тютчева и все того же Некрасова. Но почему же именно Некрасов? Чего же загадочного было в этом поэте, которого мы все вроде бы отлично знаем еще со школьной скамьи? Однако мы только думаем, что знаем…

Если верить Фрейду, то многие странности в Некрасове находят ответ в бедной молодости. Он родился в дворянской семье, но его прежде богатые предки обеднели. У отца, отставного офицера, был тяжелый характер. В своем селе Грешневе он частенько таскал крестьян за волосы. Был деспотом и дома, но сыну сумел дать хорошую физическую закалку и воспитать в нем стойкость к невзгодам, что немало помогло тому в будущем. Совсем другим человеком была мать, она сама учила детей, была доброй и сердечной. В ярославской гимназии будущий великий поэт учился скверно, по многим предметам был вообще не аттестован. Однако отправился в Петербург с мечтой об Университете и литературном поприще. В 16 лет он напечатал первое стихотворение, а вскоре сумел выпустить сборник «Мечты и звуки». Но это была неудача, критики сборник обругали. Самолюбивый автор скупил на последние деньги тираж и сжег его. В Университет он тоже не смог поступить. По литературе будущий гений русской поэзии получил тройку, по остальным предметам – единицы. Отец, мечтавший о военной карьере для сына, узнав про эти планы, оставил его в незнакомом городе без гроша. Жить было не на что, началась унизительная нищета. Подрабатывал репетиторством, перепиской писем, жил впроголодь. Некрасов вспоминал: «Это было самое горькое время. Ровно три года я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным. Приходилось есть не только плохо, но и не каждый день…».

Страсть к картам

Тогда-то, наверное, и возникла навязчивая мечта Некрасова о «миллионе». Он решил писать «ради денег». Носился по Петербургу, торопливо строчил хронику, тискал фельетоны, сочинял тексты для лубков, словом, занимался тем, что сегодня называют «литературной халтурой». Но перо у него было бойкое. Скоро Некрасов начал печатать повести, рассказы и даже написал (под псевдонимом) водевиль, который поставили на сцене Александрийского театра. И уже тогда у журналиста и начинающего писателя появился новый вид дохода: карты.

А точнее, это была родовая страсть. Именно в карты, как рассказывал ему отец, проиграли почти все прежде огромное состояние его прадед и дед. Тогда в Петербурге многие увлекались игрой. Играли везде: в гостиных знати, на квартирах чиновников, в трактирах, ресторанах, на постоялых дворах. Ведь ни лотерей, ни казино тогда в России не было.

«С вами играть опасно!»

Страстным игроком в карты был Пушкин, азартным игроком был и Достоевский. Но они обычно проигрывали, делали долги, а вот Некрасов почти всегда выигрывал. У него имелись особый талант, холодный расчетливый ум, деловая хватка, точное понимание психологии противников. Но злые языки поговаривали, будто бы он был карточным шулером, что, впрочем, всегда говорят, когда не могут иначе объяснить успехи слишком удачливых игроков. Никаких доказательств тому история не оставила.

Дела Некрасова постепенно поправились. Появилось время, для того чтобы пополнить образование: он часами просиживал в Публичной библиотеке. В конце концов, попал в литературный салон Панаевых, где его попросили прочитать «Петербургские углы» – рассказ о реальной жизни, который понравился критику Белинскому. После чтения сели за преферанс. И Некрасов всех обыграл. Белинский тогда сказал:

– С вами играть опасно, без сапог оставите…

Начало успеха

Между тем литературная известность Некрасова крепла. Вышел его сборник «Физиология Петербурга». А когда он напечатал стихотворение «Еду ли ночью по улице темной», Чернышевский воскликнул: «Россия приобрела великого поэта. Великого!». Слава открыла бедному провинциалу двери в великосветские салоны, в лучшие дома Петербурга. Но там он не только читал стихи, но и продолжал упорно играть в карты. Ставки там были куда выше, чем в трактирах, Некрасов стал выигрывать большие деньги. Он умело «раздевал» богачей, но, когда надо, проигрывал «нужным людям». Например, заядлому картежнику графу Адлербергу, сыну тогдашнего министра двора, человеку, близкому к императору. Его литературные друзья предупреждали, что «карты затягивают», но Некрасов на это ответил:

– За картами я притупляю свои нервы, а иначе они бы довели меня до нервного удара. Чувствуешь потребность писать стихи, но знаешь, что никогда не дозволят их напечатать. Это такое состояние, как если бы у человека отрезали язык, и он лишился возможности говорить.

Бизнесмен в литературе

Однако Некрасов не только писал стихи и играл в карты, он стал первым в русской литературе удачливым бизнесменом, хотя такого слова в России еще не было. Причем таким же удачливым, как и в игре. Он стал издателем. Ему удалось перекупить у Плетнева пушкинский «Современник», влачивший после смерти поэта жалкое существование. И тут деловой гений Некрасова развернулся в полную силу. Он организовал одну из самых успешных рекламных кампаний в России. Повсюду появились огромные афиши, объявления печатались во всех изданиях. Сумел собрать самых талантливых тогда в России авторов: Толстого, Герцена, Огарева, Тургенева, Белинского. Печатал лучших зарубежных писателей: Диккенса, Теккерея, Байрона, Гете, Жорж Санд. Уже через год подписка возросла в десять раз! «Современник» стал делом прибыльным. Двадцать лет он был ведущим журналом России. Некрасов был смелым редактором, печатал то, что могло вызвать гнев властей, и знал, как обойти цензуру. Он не гнушался взяток, умел завязывать отношения с «нужными людьми». Ему удалось напечатать даже роман «Что делать?» Чернышевского, который потом стал настольной книгой русских революционеров. Как он сумел обойти свирепую в те времена цензуру, остается тайной.

Меткий стрелок

Другой страстью Некрасова после карт была охота. О его меткости ходили легенды. Он мог на спор с лета продырявить подброшенную вверх пятикопеечную монету. Никто из русских литераторов – даже герой Севастополя Лев Толстой – не осмеливался ходить на медведя в одиночку. А Некрасов ходил. В его музее-квартире на Литейном до сих пор сохранились шкуры убитых им на охоте «мишек», а также чучела подстреленных птиц.

Охоте посвящены некоторые его стихи:

Кто же охоты собачьей не любит,
Тот в себе душу заспит и погубит.

Был ли виноват?

«Современник» Некрасов основал вместе с популярным тогда писателем Иваном Панаевым. У того была красавица-жена. Но вскоре весь журнал и даже супруга Панаева стали принадлежать только Некрасову – она стала его гражданской женой. Некрасов написал замечательные стихи о русских женщинах, всегда восхищался ими: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…». Однако сам отбил жену у друга, а когда в деревне умерла мать, даже не приехал на ее похороны. Так же он поступил потом и с постаревшей и преданной ему Авдотьей Панаевой. Когда та стала нуждаться, он никак ей не помог. «Вы когда-то лиру посвящали ей, дайте на квартиру несколько рублей», – зло писал современник. Другая некрасивая история, о которой судачили в петербургских салонах, была с наследством жены Огарева. Огарева поручила получить капитал своей подруге Панаевой, с которой тогда жил Некрасов. Но деньги ей так и не передали. Возникло подозрение, будто деньги присвоила Панаева, получить доверенность которой посоветовал Некрасов. Но был ли поэт сам виноват в этой неприятной истории? Или его несправедливо обвиняли те, кто завидовал его успехам и богатству?

«Некрасов выше! Выше!»

Итак, кем же на самом деле был Некрасов? Русским помещиком, обожавшим роскошь, карты и охоту? Новым капиталистом, жестким и порой циничным дельцом, сумевшим превратить литературный журнал в доходный бизнес? Или же все-таки тонким певцом «музы и печали», создателем изумительных стихов, которые стали народными песнями? А может, поэтом-трибуном? «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!». Страстным революционным агитатором, гневно бичевавшим пороки, издавшим, несмотря на свирепую цензуру, катехизис тогдашних революционеров-нигилистов – «Что делать?» Чернышевского. Когда на его похоронах Достоевский, произнося речь о поэте, поставил имя Некрасова рядом с именами Пушкина и Лермонтова, молодые голоса из зала прервали его криками: «Некрасов выше! Выше!». И зал ответил бурными аплодисментами…

Загадка остается

Сейчас спора на эту тему уже нет. История все расставила по своим местам. Однако загадка Некрасова остается. Были ли в его жизни грехи, в которых он так и не раскаялся? Говорят, как человек жил, такую ему смерть Бог и посылает. Несмотря на ужасную рану, с тихой улыбкой на устах умер «солнце русской поэзии» Пушкин. А вот Некрасов умирал страшно, медленно, мучительно, с криками и стонами, от рака. «Боже! Как он страдал, – вспоминала через много лет его последняя жена Зинаида Николаевна, – какие ни с чем не сравнимые муки испытывал…» За что же все-таки Господь послал ему такую ужасную смерть? Это и остается последней загадкой Некрасова. Не случайно же он написал:

За каплю крови, общую с народом,
Мои вины, о, родина! Прости!

«Молчи, скрывайся и таи…»

На доме № 42 по Невскому проспекту висит мемориальная доска, извещающая, что в нем жил знаменитый русский поэт Федор Тютчев. Как мы уже писали, Некрасова и Тютчева называли «самыми загадочными поэтами» в русской литературе. Некрасова понятно почему: этот страстный игрок в карты и холодный, расчетливый делец смог создать непревзойденные образцы гражданской лирики. А вот почему Тютчев? Что мы знаем о нем сегодня?

Знаменитый поэт жил в нашем городе возле армянской церкви, где и установлена мемориальная доска, и похоронен тоже в Петербурге. Все знают его знаменитое «Умом Россию не понять…» и, может, еще два-три стихотворения. Но в чем же здесь загадка? Наверное, она в том, что Тютчев поэтом сам себя никогда не называл, а многие написанные им и знаменитые сегодня стихи были опубликованы только после его смерти. Он служил дипломатом, потом стал цензором, тайным советником, блистал остроумием в светских салонах, самым непосредственным образом влиял на внешнюю политику Российской империи, был, по сути, как бы сегодня сказали, бойцом «невидимого фронта». Причем в самом буквальном смысле, в чем мы убедимся ниже.

Разведчик по наследству

Родился Федор Тютчев в 1803 году в селе Овстуг Орловской губернии, в небогатой, но родовитой дворянской семье. «Овстуг… Прелестный, благоуханный и безмятежный», – вспоминал он потом на чужбине родной край. Получил домашнее образование под руководством Семена Раича, впоследствии учителя Лермонтова. Делал успехи, уже в 13 лет переводил с латыни оды Горация. Учился в Московском университете, после окончания получил «распределение» в Коллегию иностранных дел и в возрасте 18 лет отправился на работу в российскую дипмиссию в Мюнхен.

Кем был в те времена дипломат? А тем же, что и сегодня, – политическим разведчиком. А Тютчев стал разведчиком еще и по наследству. Один из его предков Захарий Тютчев был послан Дмитрием Донским в Золотую Орду, в стан к самому Мамаю, с деликатными поручениями – другими словами, на разведку в тыл к неприятелю, и сумел самым блестящим образом выполнить поставленное задание. Тем же самым занимался 20 лет в Германии, а еще и в Турине и Федор Тютчев: регулярно слал донесения в Петербург, беседовал с информаторами, анализировал политическую ситуацию в странах пребывания, делал выводы и вносил свои предложения.

В курсе всех интриг

Уровню его информированности мог бы позавидовать любой современный разведчик-дипломат. Он был «на дружеской ноге» не только с королями, местной знатью, но и с Гете, Гегелем и другими корифеями европейской культуры. И, следовательно, знал очень и очень много, был в курсе всех европейских интриг, самых тайных заговоров и самых глубоких стратегических замыслов. Местом для сбора разведывательной информации в те времена были королевские дворцы, салоны князей и баронов, светские рауты и приемы в посольствах. На них Тютчев, отличавшийся блестящим красноречием и редким остроумием, чувствовал себя как рыба в воде. Кроме того, он был в Германии как бы и вообще своим, женившись на девушке из родовитой немецкой семьи Элеоноре Петерсон.

Опубликовали после смерти

А вот своему литературному творчеству, благодаря которому мы помним о нем и сегодня, Тютчев не придавал большого значения. Был гениальным русским поэтом и сам этого не знал. Часто терял рукописи или вообще их сжигал как мусор. Сложение стихов было для него лишь способом самовыражения. Тютчеву было совершенно безразлично, читает ли его стихи еще кто-то или нет. Приятели убедили послать его некоторые из них для опубликования в Россию, что он и сделал. Но подписывал их только инициалами. Многие, в том числе и самые известные, стихотворения были опубликованы только после его смерти. Если бы не Некрасов, обративший на Тютчева внимание в своей статье «Русские второстепенные поэты», то его, наверное, при жизни в этом качестве вообще бы не заметили.

Встреча с Бенкендорфом

В Петербург Тютчев вернулся в 1844 году и поначалу впал в опалу, томился по теплому югу.

Глядел я, стоя над Невой,
Как Исаака-великана
Во мгле морозного тумана
Светился купол золотой.

Все изменила его встреча с могущественным шефом Третьего отделения Бенкендорфом. Он изложил ему свои политические взгляды, и они Бенкендорфу понравились. Понравились они и царю Николаю. Тютчев был назначен чиновником по особым поручениям при госканцлере, а потом председателем иностранного цензурного комитета.

Поэт во главе цензурного ведомства?! Такое выглядит более чем странно, но дело в том, повторяем, что Тютчев сам себя поэтом вовсе не считал. Он был чиновником, служил государству, России. Служил верой и правдой и всю жизнь был пламенным русским патриотом. Но еще и тонким дипломатом, а следовательно, разведчиком и очень осторожным человеком. Не случайно именно он написал:

Молчи, скрывайся и та,
И мысли и мечты свои…
Лишь жить в самом себе умей,
Есть целый мир в душе твоей…

Как тут не вспомнить Штирлица-Тихонова, в одиночестве молча пекущего виртуальную «русскую» картошку в камине своего особняка в Германии!

Предсказал фашизм

Тютчев долго жил за границей и лучше многих понимал, как на самом деле относятся в Западной Европе к России. «Единственная естественная политика России по отношению к западным державам, – сделал он вывод, – это не союз с той или иной из этих держав, а разъединение, разделение их. Ибо они только когда разъединены между собой, перестают быть нам враждебными – по бессилию. Эта суровая истина, быть может, покоробит чувствительные души, но, в конце концов, ведь это же закон нашего бытия». Мало того, он предсказывал возможность появления в Германии фашизма. Отмечал зарождение в ней нечто такого, что «может повести Европу к состоянию варварства, не имеющего подобного себе в истории мира».

Откровения де Кюстина

В те годы русское общество было шокировано появлением на Западе книги «Россия в 1839» французского маркиза де Кюстина, ласково принятого в Петербурге. В этой книге (о которой мы уже писали) тот в ответ на щедрое русское гостеприимство изобразил нашу страну с ненавистью и презрением, а заодно, ненароком выдал тайные планы Запада против России.

Россия, освободившая Европу от наполеоновского господства, писал по этому поводу Тютчев, подвергается ныне постоянным враждебным нападкам европейской печати. Он не стал отвечать прямо де Кюстину, а написал Гюставу Кольбу, редактору влиятельного немецкого журнала: «Истинный защитник России – это история, в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу».

Ну а главным ответом Тютчева клеветникам стало его знаменитое:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить…

Причем, нетрудно догадаться, что он имел при этом в виду «западноевропейский ум» и такой же «аршин». Тютчев, писал Николай Погодин, был первым представителем народного сознания о русской миссии в Европе, в истории.

Особый путь

Тютчев мечтал о создании под эгидой России православнославянской державы и считал, что «русское царство должно простираться от Нила до Невы, от Эльбы до Китая». Причем не только мечтал, но и активно этому содействовал, упорно боролся против антирусских сил, был убежден во всемирной судьбе России, верил в ее особый путь развития. Неустанно разоблачал коварные происки иезуитов и папства, критиковал политику поднимающихся США. При этом он считал, что Россия вовсе не противостоит Западу, а является его «законной сестрой», живущей только «своей собственной, органичной и самобытной жизнью».

Тютчев стал близким другом канцлера Горчакова, внушал ему свои идеи, а тот доносил их до царя. Бенкендорф поручил Тютчеву проводить работу по созданию на Западе позитивного образа России. По сути, именно Тютчев стал первым в российской истории организатором контрпропаганды на заграницу в ответ на потоки лжи и клеветы, еще тогда лавиной обрушавшихся на нашу страну. До последнего дня своей жизни он верил в торжество правды и справедливости, упорно боролся за интересы России. Это же завещал и нам, потомкам:

Мужайтесь, боритесь,
О славные други,
Как бой ни жесток,
Ни упорна борьба.

Пророчества Достоевского

Федор Михайлович Достоевский, был не только великим писателем, он был пророком. С величайшей прозорливостью, точностью и с ужасными деталями он предсказал практически все, что случилось с нашей страной: появление терроризма, кровавую революцию, страшную войну, которая перевернет Россию, предательство России «братскими» народами, которых она спасала, и даже собственную смерть. Мало того, Достоевский в романе «Преступление и наказание», во сне Раскольникова на каторге предсказал «страшную эпидемию из глубин Азии», которая потрясет весь мир, описав все то, что еще только может произойти, если человечество продолжит идти по гибельному пути глобализации, торжества индивидуалистического эгоизма и ничем не ограниченной «свободы», навязываемой под видом «демократии», откажется от Бога.

Когда в январе 1881 года Федор Михайлович серьезно заболел, его жена, проснувшись ночью и увидев, что он не спит, спросила его о самочувствии, на что Достоевский с грустью ответил: «Знаешь, Аня, я уже часа три как не сплю и все думаю, и только теперь осознал ясно, что я сегодня умру».

Анна Григорьевна стала горячо возражать, но писатель перебил ее: «Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие…»

«Это Евангелие, – вспоминает Достоевская, – было подарено Федору Михайловичу в Тобольске (когда он ехал на каторгу) женами декабристов… Федор Михайлович не расставался с этою святою книгою во все четыре года пребывания в каторжных работах. Впоследствии… он часто, задумав или сомневаясь в чем-либо, открывал наудачу это Евангелие и прочитывал то, что стояло на первой странице (левой от читавшего). И теперь Федор Михайлович пожелал проверить свои сомнения по Евангелию. Он сам открыл святую книгу и просил прочесть. Открылось Евангелие от Матфея. Гл. III, ст. II: «Иоанн же удерживал его и говорил: мне надобно креститься от тебя, и ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду».

«Ты слышишь – «не удерживай», – сказал Федор Михайлович, – значит, я умру». Так и получилось, в тот же день он умер…

«Зеркало революции»

Владимир Ильич был, конечно, не прав (как и во многом другом), назвав Толстого «зеркалом русской революции». Таким «зеркалом», вне всякого сомнения, был на самом деле Достоевский. Еще в «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых» он поставил главный для всего XX века, да и для нынешнего тоже, вопрос: стоят ли все великие свершения слезинки ребенка? Ну, а в романе «Бесы» Достоевский прямо предсказал появление русского терроризма. Его герой Разумихин так объяснял невозможность появления социализма в России: «… у них все потому, что «среда заела» – и ничего больше. Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так не для чего будет протестовать и все в один миг станут праведниками. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись исторически живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тот час же и устроит все человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути».

Предсказал даже даты революций

Еще в 1877 году, почти за полвека до «Великого Октября», Достоевский в своем «Дневнике писателя» предвещал: «Предвидится страшная, стихийная революция, которая потрясет все царства мира изменением лика мира сего. Но для этого потребуется сто миллионов голов. Весь мир будет залит реками крови… Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в стойла».

Мало того, Достоевский даже в точности, что уже совершенно невероятно, предсказал даты двух русских революций. «Когда все начнется? – спрашивает в его романе Петр Верховенский. – Лет через пятьдесят… (роман «Бесы» был начат в 1870 году) Начнется на Масленице (февраль), кончится после Покрова» (октябрь).

Достоевского не послушали, переделали Россию и полмира по проекту, вышедшему из «математической головы» Маркса, и в результате все это обернулось невиданной в истории катастрофой.

Достоевский не только предсказал революцию, но и убедительно объяснил, чем она обернется. «Достоевский, – писал Николай Бердяев, – обнаруживает призрачность демократии в революции. Никакой демократии не существует, правит тираническое меньшинство. Но тирания эта, неслыханная в истории мира, будет основана на всеобщем принудительном уравнении».

«Тварь я дрожащая или право имею?» – спрашивал в «Преступлении и наказании» Родион Раскольников, убивший для осуществления своих идеалов старуху-процентщицу. Раскольников, правда, потом раскаялся в содеянном, однако чекисты, тоже начавшие убивать «ради идеи», этого сделать не смогли. Как не раскаялись и офицеры СС, также убивавшие во имя теории, вышедшей из другой «математической головы».

Речь о Пушкине

Достоевский сделал и еще одно великое предсказание. Он указал на величайшее значение Пушкина для России. Хотя в его время куда более популярными были совсем другие литераторы. Произошло это в дни Пушкинского юбилея в Москве. У Достоевского не было ни сильного голоса, ни яркой внешности. На трибуну поднялся небольшого роста, сутулый пожилой человек с бледным измученным лицом. Писатель не жестикулировал, не делал эффектных пауз. Он заговорил тихо, как будто неуверенно, но постепенно глаза его загорелись, в них засветилась нечеловеческая гипнотическая сила, которая буквально заворожила присутствовавших.

Когда Достоевский закончил свою речь, то произошло нечто невероятное. Вот как описывает это современник: «Когда Федор Михайлович окончил свою речь, то наступила минута молчания, а затем, как бурный поток, прорвался невиданный и неслыханный восторг. Рукоплескания, крики, стук стульями – все сливалось воедино… Многие плакали, обращаясь к незнакомым соседям с возгласами и приветствиями, многие бросились к эстраде, у ее подножия какой-то молодой человек лишился чувств от охватившего его волнения. Почти все были в таком состоянии, что, казалось, пошли бы за оратором по первому его призыву куда угодно. Так, вероятно, в далекое время умел подействовать на собравшуюся толпу Савонарола».

– Пророк! Вот пророк! – вихрем пронеслось по залу.

Так юбилей Пушкина превратился в день коронации Достоевского и его новых пророчеств. Аксаков вообще отказался выступать после него, заявив, что ему уже нечего больше сказать. Сам Достоевский вспоминал: «Тургенев… бросился меня обнимать со слезами, Анненков подбежал жать мою руку и целовать меня в плечо. «Вы гений, вы более чем гений!» – говорили они мне оба».

Но Достоевский говорил в своей речи не только о Пушкине, а о любви, о братской любви и примирении. Он призывал всех русских людей покаяться и объединиться. «Нам надо быть русскими и гордиться этим». «Но, чтобы стать настоящим русским, надо быть братом всех людей». Ибо назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское, всемирное. «О, народы Европы, они не знают, как они нам дороги!»

«Братушки» вместе с Гитлером

Сбылись пророчества Достоевского и по поводу возможного развития отношений с освобождаемыми русским оружием народами, которые, как он был уверен, отплатят России самой черной неблагодарностью. «…По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – писал он, – не будет у России, и никогда ещё не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобождёнными!.. Начнут они непременно с того, что… объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись…»

Разве не так повели себя болгары, которых Россия кровью русских солдат освободила от турецкого ига? В Первой и во Второй мировых войнах болгарские «братушки» были на стороне Германии. АУкраина, которая стала бы колонией Гитлера, если советская армия не разгромила бы фашизм? Сегодня там называют русских «врагами». А те белорусы, которые выходят сегодня на митинги в Минске, заявляя о своем стремлении уйти в объятия Запада, который веками считал славян людьми второго сорта? Такое их поведение было в точности предсказано Достоевским. Даже сербы, ради спасения которых Россия вступила в губительную для себя мировую войну, сейчас пытаются усидеть на двух стульях. А Черногория, где живут те же сербы, уже вообще вступила в НАТО!

Предсказание пандемии

Предсказал Достоевский даже и нынешнюю пандемию, которая, как он считал, будет послана человечеству, отказавшемуся от Бога во имя личных свобод и удовольствий. Об этом говорится в пророческом сне Раскольникова на каторге. «…Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую, – пишет Достоевский. – Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу (из Ухани? – прим. авт.). Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. (Уж не начали ли таких беспощадных бунтов мы видим сегодня в США? – прим, авт.)

В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, – но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса…»

Пророчества о грядущем

Не трудно догадаться, что этот символический сон Раскольникова – предупреждение человечеству, философский итог его романа: герой сознает гибельные последствия, которые имели бы для судьбы человечества торжество индивидуализма, забвение нравственных связей между людьми, т. е. как раз то, что сегодня начинает торжествовать в мире глобализма и либеральной диктатуры «Золотого тельца». А стилистически эти строки навеяны Апокалипсисом, образы которого Достоевский наполняет более широким содержанием. Это последнее его пророчество еще не реализовалось, как пророчество о революции в России, но грозные признаки того, что и оно вполне может стать ужасающей реальностью, мы уже видим в том, что сегодня происходит в мире.

Признавал ли сам Достоевский свой необычайный пророческий дар? Как свидетельствуют современники, он любил цитировать эти строки Огарева:

Порой среди ночного бденья,
Глухого полный вдохновенья,
Я в старой Библии гадал
И только жаждал и мечтал,
Чтоб вышли мне по воле рока —
И жизнь, и скорбь, и смерть пророка.

Для своих современников Достоевский был крупным русским писателем, но не больше. По-настоящему пророческая его сущность открылась много позднее, когда его грозные предсказания стали неумолимо сбываться и ударили по России кровавыми революциями. Когда воцарило безбожие, как новое грехопадение, расчеловечивание, «если Бога нет, то все дозволено». Свобода на Западе – это отныне не освобождение от уз греха, а наоборот, потакание ему, когда уже сам грех стал ложно оцениваться как естественное и нормальное состояние человека.

Говорят, что по тиражу изданных книг, Достоевский стоит во всем мире на втором месте сразу после Библии. Прочитав его книги, люди вдруг поняли, что это – не просто литература. «Не будем называть их романами, – писал С. Цвейг о творениях Достоевского, – не будем применять к ним эпическую мерку: они давно уже не литература, а какие-то тайные знаки, пророческие звуки»…

Немецкий писатель Герман Хессе вообще полагал, что «Достоевский… стоит уже по ту сторону искусства», что, будучи великим художником, он был им все-таки «лишь попутно», ибо он, прежде всего, – пророк, угадавший исторические судьбы человечества… Роман Достоевского, как особое качество, как определенный способ художественной организации человеческого сознания, и был для писателя формой его страстной проповеди мессианского назначения России».

«Бердяев говорил, что Достоевский оправдывает существование России. Мы же можем сказать, что Достоевский оправдывает существование самого рода человеческого», – с благоговением провозгласил архимандрит Василиос Ставроникитский со Святой горы Афон в Греции.

Забытый Писарев

Сегодня для молодого поколения это имя, наверное, уже ничего не говорит, но при жизни он был в «просвещенных кругах» России широко известен, а в советские времена поднят на щит, и вместе с другими знаменитыми литературными критиками – Белинским и Добролюбовым внесен во все школьные учебники. Умер он совсем молодым, провожала его огромная толпа, а экзальтированные дамы бросались на могилу и ее целовали.

Родился будущий знаменитый критик 14 октября 1840 г. в селе Знаменском (ныне в Липецкой области) в семье небогатых помещиков. Окончил гимназию и историко-филологический факультет Петербургского университета. За выпускное сочинение о позднеантичном мистике Аполлонии Тианском был удостоен серебряной медали.

В 1858 г. стал писать для журнала «Рассвет», затем перешёл в «Русское слово» и скоро стал одним из самых известных литературных критиков России. От искусства он требовал служения обществу путём пропаганды научных идей. В своих остроумных статьях Писарев призывал к освобождению личности от особенно тяжких для молодёжи общественных и семейных ограничений и утверждал принцип «разумного эгоизма». Писарев был непримиримым врагом сторонников «чистого искусства».

«Поэт, – писал он, – или великий боец мысли, бесстрашный и безукоризненный рыцарь духа, или ничтожный паразит, потешающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства. Середины нет. Поэт – или титан, потрясающий горы векового зла, или же козявка, копающаяся в цветочной пыли».

Особенно ненавистен был ему Пушкин. Вот, например, что он писал о величайшем поэте России: «Произведения Пушкина оказываются вернейшим средством притупить здоровый ум и усыпить человеческое чувство». «Если всю эту рифмованную болтовню переложить на простой и ясный прозаический язык, то получится весьма тощий и бледный смысл…». И оказалось, что именно этой «оригинальной позицией» и восторгалось «передовое общество» в те времена!

В 1862 г. критик, в азарте поносивший все авторитеты, издал в нелегальной студенческой типографии брошюру в защиту Александра Герцена, проживавшего в Лондоне в роли тогдашнего диссидента, где выступал за свержение династии Романовых.

За это скоро поплатился. Суд приговорил его к четырём с половиной годам заключения в сыром каземате Петропавловской крепости. Однако при этом, как это ни странно, царское правительство разрешило узнику печататься в журналах. Все его лучшие статьи были написаны за решеткой. Это принесло критику-сидельцу огромную популярность, которая по выходе его на свободу стала падать.

Однако после земской реформы и Польского восстания 1863 г. Писарев разочаровался в революционных идеях. Стал доказывать, что путь к счастью России лежит не через социальные потрясения, а через распространение достижений естественных наук и внедрение техники. Развитие страны обеспечат немногочисленные «мыслящие реалисты» – передовые по убеждениям капиталисты, господство которых над массой есть вечный закон природы. А вот литературу и искусство Писарев называл излишеством, отвлекающим от прогресса науки и техники. Одно время он работал в журнале у Николая Некрасова. Но из жизни ушел рано – в возрасте всего 28 лет, утонул, купаясь в Рижском заливе.

Его произведения будили мысль

В советские времена о нем писали так: «Писарев, – повествовала газета «Правда», – принадлежит к числу выдающихся деятелей шестидесятых годов 19 века – эпохи, сыгравшей важную роль в истории русской общественной жизни, в развитии науки, литературы и искусства нашей страны. В условиях острейшей борьбы классов, развернувшейся в эти годы, Писарев выступил как революционный демократ и материалист. Влияние его на демократическую молодежь было живым и сильным. Его произведения жадно читались, вызывали горячие споры, поражали смелостью выводов и яркостью аргументации, будили мысль.

В воспоминаниях Н. К. Крупской сохранились свидетельства об отношении В. И. Ленина к Писареву. «Писарева, указывает она, – Владимир Ильич в свое время много читал и любил». «Меня, писала Н. К. Крупская, – пленила резкая критика крепостного уклада Писаревым, его революционная настроенность, богатство мыслей. Все это было далеко от марксизма, мысли были парадоксальны, часто очень неправильны, но нельзя было читать его спокойно. Потом в Шуше я рассказала Ильичу свои впечатления от чтения Писарева, а он мне заявил, что сам зачитывался Писаревым, расхваливая смелость его мысли. В шушенском альбоме Владимира Ильича среди карточек любимых им революционных деятелей и писателей была фотография и Писарева».

Кумир Ильича утонул 4 июля 1868 года во время купания в районе Дуббельна, куда был отправлен врачом для поправления здоровья. Ему было всего 27 лет. Эта трагическая смерть для многих стал еще одним знаком того, что эпоха шестидесятых годов, так много обещавшая поначалу, закончилась, подвели итог его биографы.

Тело Писарева прибыло в Петербург в субботу 27 июля на пароходе «Ревель». «Дня за два до прибытия тела, – писал агент III отделения, – на пароходную пристань начали являться разные лица за справками о времени прибытия парохода с телом <…>». На выносе тела из церкви, по оценке тайного сотрудника, присутствовало 300 человек, в большинстве своем литераторы демократических изданий, а также студенты и «нигилистки». Усыпанный цветами гроб несли на руках по очереди прямо до Волкова кладбища – 5 километров.

Хорошо умереть молодым

По свидетельству репортера «Голоса», «толпа провожавших была так велика, что занимала в ширину половину Литейной Улицы и Невского Проспекта <…> Все шли с непокрытыми головами…». На кладбище процессия прибыла в третьем часу дня. Могила критика была уже вырыта – рядом с Белинским и Добролюбовым. После погребения возникла неловкая пауза. Люди не расходились, «как бы ожидая чего-то». Естественно, все ждали речей…

«Благосветлов, – писал осведомитель, – казался очень взволнованным и сначала отказывался говорить, но потом, приблизившись к могиле и указав на нее, сказал: „Здесь лежит замечательнейший из современных русских писателей; это был человек с твердым сердцем, развившийся под влиянием государственных реформ последнего времени, ни перед чем не отступавший и никогда не падавший духом. Будучи заключен в крепость, он в сыром и душном каземате, окруженный солдатами, под звуками оружия, продолжал заниматься литературою, и надо заметить, что то были лучшие его произведения. – Тут Благосветлов прослезился и с воодушевлением произнес: – Человек этот будет нам примером. Станем же, как он, твердо идти по пути чести и добра, невзирая ни на какие препятствия“.

Реакция на его слова была эмоциональной. Со всех сторон раздались крики „Браво!“. Многие из женщин рыдали. Две дамы, заливаясь слезами, бросились на <…> могилу и стали целовать ее. По утверждению Д. Д. Минаева, «плакал даже полицейский чиновник!».

А Николай Некрасов отозвался на смерть Писарева стихотворением, посланным им близкой Писареву М. А. Маркович (Марко-Вовчок):

Не рыдай так безумно над ним,
Хорошо умереть молодым!
Беспощадная пошлость ни тени
Положить не успела на нем,
Становясь перед ним на колени,
Украшай его кудри венком!
Перед ним преклониться не стыдно;
Вспомни, сколькие пали в борьбе,
Сколько раз уже было тебе
За великое имя обидно!
А теперь его слава прочна:
Под холодною крышкою гроба
На нее не наложат пятна
Ни ошибка, ни сила, ни злоба…

Так провожали в последний путь литераторов в те времена…

Загадки Николая Лескова

Единственный музей в Петербурге, который носит имя литературного персонажа, это – «Русский левша», в названии которого использовано произведение Михаила Лескова «Левша» о русском мастере, который «англицкую блоху подковал». Музей этот, расположенный на Итальянской улице, правда, не литературный, а посвящен микроминиатюрам. Однако для нас интересно другое: этой повести, которую сегодня цитируют чаще всего, сам писатель большого значения не придавал. Да и сегодня мало, кто знает, что свой сказ про искусного тульского мастера Лесков сопроводил предисловием (в современных изданиях его уже не печатают), в котором говориться, что забавный рассказ о «косом Левше и стальной блохе» «есть оружейная легенда и выражает гордость русских мастеров ружейного дела».

Почему же именно «ружейного»? Это – одна из загадок творчества Лескова, которого в полной мере оценили только в наши дни и стали называть не «этнографом», а великим русским писателем, который, как и Достоевский, предсказал трагическое будущее нашей страны.

Родился Лесков в самом сердце России – в селе Горохове Орловского уезда. Отец его был следователем, служил в Уголовной палате Орла. В школе маленький Коля, ненавидевший зубрежку, учился плохо. Гораздо больше, чем учителя, ему дало самообразование и рассказы отца, умнейшего, как говорили тогда соседи, человека. Недоучившегося в школе способного отрока пристроили в ту же Уголовную палату, где работал его родитель, поначалу писцом. Потом он перебрался в Киев, где посещал лекции в университете. Затем стал работать в фирме мужа своей тетки «Шкот и Вилькенс». Это позволило будущему писателю много ездить по стране, встречаться с самыми разными людьми, изучать их характеры. «…Это самые лучшие годы моей жизни, когда я много видел и жил легко», – позже вспоминал Лесков.

«Я не изучал народа по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под тёплым овчинным тулупом…», – отмечал писатель. Обогащенный жизненным опытом, он скоро перебрался в Петербург, где решил начать литературную карьеру.

Жертва доноса

В столице молодой литератор начал с сотрудничества с газетами и журналами, строчил в них очерки, репортажи, рассказы. Публикуя их под самыми разными псевдонимами, порой курьезными: Стебницкий, Николай Горохов, Кто-то, Проезжий, Любитель часов и т. п. В 1862 году в столице участились пожары, которые народная молва приписывала студентам. Лесков написал об этом статью, но ее смысл извратили, обвинив молодого писателя в том, что он будто бы сочинили на студентов донос. Все от него отвернулись. А тогдашний кумир молодых умов и либеральной интеллигенции Писарев вынес приговор: «Найдется ли хоть один честный писатель, который согласиться работать в одном журнале с Лесковым?».

В результате Лескова отказывались публиковать многие журналы. Единственным, кто печатал его работы, был Михаил Катков, редактор журнала “Русский вестник”. Но и с ним писателю было невероятно сложно работать, редактор правил практически все произведения Лескова, а некоторые и вовсе отказывался печатать.

Обескураженный и разбитый Лесков был вынужден уехать за границу. То было время появления нигилистов, казалось модным находиться в оппозиции к власти, все, что она делает, отрицать, проповедуя «хождение в народ». Однако Лесков, который к 35 годам сам исходил и объездил чуть ли не всю Россию, знал русского человека много лучше тех, кто никогда не покидал столицы. Он был уверен в бесперспективности революции и написал повесть «Некуда», где эти самые нигилисты, которым восхищалась «просвещенная молодежь», были изображены в карикатурном виде.

И это вызвало уже настоящую ярость радикалов, которые обвинили писателя в «клевете на молодое поколение» и стали его травить, называя Лескова «шпионом III-го отделения», будто написавшего повесть по заказу жандармов. Возмущенный Лесков издал роман «На ножах», где изобразил нигилистов уже с неприкрытой ненавистью.

Писатель будущего

Когда писатель вернулся в Россию, то в своих романах, повестях и рассказах – «Соборяне», «Запечатленный ангел», «Очарованный странник», «Леди Макбет Мценского уезда» и т. д. стал уже изображать «другую Россию». Лесков создал целый «иконостас» святых и праведников, людей с мятущейся и тонкой душой, занятых поисками Бога и вечной истины. Волшебник слова и непревзойденный рассказчик, Лесков показывает пеструю галерею образов русских людей, благодаря которой его потом стали ставить в один ряд с Толстым, Тургеневым и Гоголем, называть самым национальным писателем России.

Иван Флягин в его «Очарованном страннике», например, – настоящий былинный русский богатырь, в образе которого писатель показал нравственную и физическую силу русского человека, его душевную щедрость, любовь к родине.

«Мне за народ помереть очень хочется», – говорит в итоге своих странствий Иван, в котором воплотились основные черты национального русского характера. Разве не эту же мысль повторил много лет спустя в «Белом солнце пустыни» кинематографический, даже внешне так похожий на него, таможенник Верещагин: «Мне за державу обидно»?

Лесков вовсе не был «этнографическим писателем», каким его почему-то называют некоторые критики. Как и Достоевский, показывая подрывную, разрушительную роль революционеров-нигилистов, называя их «мошенниками от нигилизма», разоблачая их, в то время как «прогрессивная общественность» ими восторгалась, Лесков пророчески предсказал трагическое будущее России. Первым это понял Лев Толстой, назвав Лескова «писателем будущего». «Читая его, чувствуешь Русь!» – восторгался он.

Как в России чистили ружья

Однако про эти пророчества Лескова сегодня мало кто, кроме литературных критиков, помнит. Ирония судьбы в том, что больше всего известно и популярно до сих пор его небольшое шутливое произведение о Левше, «подковавшем блоху», которому сам автор не придавал особого значения – именно его постоянно переиздают, ставят по нему фильмы, фразы из него сделались поговорками. А ведь когда «Левша» появился в печати, то подвергся сокрушительной критике с обеих сторон. Либералы и демократы обвинили Лескова в национализме, а сторонники власти сочли чрезмерно мрачным изображение жизни русского народа.

Поначалу этот сказ печатался с предисловием автора (потом писатель сам его снял). В нем Лесков объяснял, что в произведении на самом деле «изображается борьба наших мастеров с английскими мастерами, из которой наши вышли победоносно и англичан совершенно посрамили и унизили. Здесь же выясняется некая секретная причина военных неудач в Крыму…». Как известно, в Крымской кампании Россия потерпела поражение от англо-французских войск. Но какое отношение эта реальная война имеет к выдуманному автором сказу о подкованной блохе?

Оказывается, самое непосредственное. Вспомним, что перед смертью Левша попросил передать царю вызнанный им в Англии секрет о том, что англичане кирпичом, как у нас, ружейные стволы не чистят, поскольку от того ружья стреляют потом хуже. Но совет мастера императору не передали.

«А доведи они эти слова в свое время до государя – в Крыму в войне с неприятелем совсем бы иной оборот был», – делает вывод Лесков. И действительно, одной из причин поражения русских войск в Крымской кампании стали серьезные недостатки нашего стрелкового оружия.

Современный Левша

А потому шуточный сказ о Левше приобретает совсем иной смысл – военно-патриотический и вполне конкретный. Уж если русские мастера сумели переплюнуть англичан, подковав блоху, то и ружья бы они могли делать нисколько не хуже. Что и доказал много лет спустя другой выходец из народа – знаменитый Михаил Калашников. Он, наш современный Левша, смастерил такой автомат, лучше которого во всем мире до сих пор не могут создать. Единственным человеком, который верил в такие необыкновенные таланты русских мастеров-оружейников еще задолго до рождения Михаила Калашникова, был русский писатель Николай Лесков.

И, пожалуй, самую справедливую оценку ему дал Максим Горький: «Как художник слова Н.С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Талант Лескова силою и красотой своей немногим уступает таланту любого из названных творцов священного писания о русской земле, а широтою охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок её, тонким знанием великорусского языка он нередко превышает названных предшественников и соратников своих».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.