Евгений Стребков
Дети войны

От автора

С каждым годом все дальше и дальше уходит от нас в прошлое Великая Отечественная война. Почти не осталось ветеранов, которые на фронтах и в тылу, жертвуя своими жизнями, победили немецко-фашистских захватчиков. Состарились и постепенно уходят из жизни люди, кто в годы Войны были детьми. Поэтому тем ценнее для нас становятся воспоминания о том времени, тем бережнее мы должны хранить память о Великой Победе. Кажется, по-другому и быть не может, ведь мы потомки Героев Великой Отечественной войны и нам продолжать их традиции, гордиться нашей Победой!

Но! К сожалению, пророческими оказались слова «папаши» Мюллера из кинофильма «Семнадцать мгновений весны»: «Тем, кому сейчас десять, мы не нужны. Они не простят нам голода и бомбежек. А вот те, что сейчас еще ничего не смыслят, они будут говорить о нас, как о легенде, а легенду надо подкармливать. Надо создавать тех сказочников, которые переложат наши слова на иной лад, тот, которым будет жить человечество через двадцать лет. Как только где-нибудь вместо слова 'Здравствуйте' произнесут 'Хайль' в чей-то персональный адрес – знайте: …оттуда мы начнем свое великое возрождение». В Прибалтийских странах, на Украине уже открыто чествуют ветеранов войск «СС», обеляют историю фашизма, разрушают памятники Советским солдатам-освободителям. Даже в нашей стране иногда нет-нет, да и понесет мерзким «душком» из какой-нибудь «либеральной» радиостудии или телеканала: «А почему ленинградцы не сдались немцам на милость победителя, ведь жертв было бы меньше? А зачем это Зоя Космодемьянская в тылу у немцев что-то там поджигала? Наверно мы сами виноваты в том, что на нас напала фашистская германия? А может нам, как немцам, надо покаяться, ведь Сталин был не лучше чем Гитлер?»

Я, как гражданин своей страны, как человек, у которого родители, будучи детьми, пережили эту страшную войну, а дедушки и бабушки сражались на фронтах и ковали победу в тылу, болезненно отношусь к попыткам сравнить советских солдат с немцами или показать немецко-фашистских захватчиков «белыми и пушистыми». Слишком много горя и страданий они принесли нашему народу.

19 ноября 2017 года, меня глубоко затронуло выступление школьников из Нового Уренгоя в бундестаге в рамках отмечаемого в Германии дня скорби. Создалось впечатление, что два мальчика и две девочки, выступая с трибуны германского парламента от лица всех школьников России, каялись перед немцами за то, что тысячи фашистов были уничтожены и взяты в плен «в так называемом сталинградском котле», за невероятные трудности, которые они испытывали, за «невинно» погибших немецких солдат, пришедших в нашу страну убивать и грабить…

Неужели ни один взрослый человек, направляющий школьников в Германию в бундестаг, не задумался над их выступлением, неужели не догадался, почему дата дня скорби в Германии 19 ноября совпадает с началом контрнаступления Красной Армии под Сталинградом. Ведь Сталинградская битва – одно из величайших сражений Второй мировой войны, в ходе которого фашистская германия понесла невосполнимые потери.

Нет! Видимо деньги или какого-то рода подачки затмили разум у людей, которые воспитывали этих детей, внушая им, что Сталинградская битва это «так называемый котел», что фашистские захватчики, пришедшие в нашу страну, и получившие по заслугам – «невинно» погибшие.

Да, я не отрицаю, что среди тех, кто вероломно вторгся на нашу территорию, кто расстреливал и вешал, морил голодом, жег в печах концлагерей, лишил детей детства, были и порядочные немцы. Только мне хотелось бы, чтобы те, кто будет читать эти рассказы, задумался, а потом ответил себе на вопрос, который задала семилетняя Даша своей прабабушке, когда та ей рассказала об операции, которую ей сделали «добрые» фашисты:

«Только мне не понятно, зачем они к нам-то пришли?!»

Шрам

Дети войны, вы детства не знали.

Ужас тех лет от бомбёжек в глазах.

В страхе вы жили. Не все выживали.

Горечь-полынь и сейчас на губах.

(Светлана Сирена).

Уже сложилась традиция, что Лена с мужем каждый год перед Троицей ездят на машине к ее матери – Людмиле Ивановне в город Пушкин, а оттуда вместе с ней на могилку отчима – Павла Алексеевича в село Воронцово Островского района. Вот и в этом году они с внучкой Дашенькой, которой только что исполнилось семь лет, приехали в Пушкин. Вечером после ужина сидели за столом в кухне, разговаривали. Даша в соседней комнате тихо играла, в подаренных прабабушкой Людой, кукол.

– Какая погода хорошая стоит в этом году! – посмотрела в окно Людмила Ивановна.

– Да-а, еще май, а ощущение, как будто бы уже лето! – ответила Лена.

– Мы в это воскресенье с братом Женькой в Будогощь съездили, – продолжила Людмила Ивановна, – У всех на могилках побывали! К Троице везде порядок навели! Вот послезавтра еще к Пашеньке в Воронцово на могилку съездим и, Слава Богу!

– Бабушка Лю?! – зайдя в кухню, спросила Дашенька, обращаясь к Людмиле Ивановне. Она так называла свою прабабушку в Пушкине, чтобы не путаться, так как в Вологде у нее была еще одна прабабушка Людмила Николаевна, которую она называла Люся, – Можно я с Вами посижу! А то мне что-то скучно!

– Конечно, посиди, мое солнышко! – пододвигая табурет к столу, ответила прабабушка.

Даша уселась за стол и стала слушать, о чем разговаривают взрослые. Но это ей быстро надоело. Тогда она стала шепотом считать голубей, ходивших на соседней крыше. Через какое-то время и это стало неинтересно. Она прислонилась к прабабушке и стала рукой водить у нее по морщинкам шеи.

– Ой! Бабушка Лю! А это, что у тебя?! – воскликнула девочка.

– Где?! – спросила прабабушка.

– Да вот же! – показала Даша пальчиком на небольшой шрам с левой стороны шеи.

Людмила Ивановна дотронулась до шеи:

– Да это шрам!

– Бабушка, а что такое шрам? – поинтересовалась правнучка.

– Ну, как тебе объяснить? Это когда человеку кожу разрезают, то после этого на ней остается вот такой след, его и называют шрам. Понятно?

– А зачем кожу разрезают?

– Зачем кожу разрезают? – задумалась женщина, – Случайно, когда, например, упадут или еще что-нибудь, или как у меня операцию делают, чтобы болячку убрать.

– А кто тебе о-пе-ра-ци-ю сделал?

Людмила Ивановна немного подумала, еще раз потрогала шрам:

– Ну, это давно было. Еще во время войны. Немцы мне операцию сделали.

– Бабушка, а расскажи, как тебе немцы операцию сделали! – не отставала правнучка.

Женщина заулыбалась:

– Давай, как нибудь в другой раз, а то, если коротко рассказать – не все поймете, а если подробно начать рассказывать, эта история долгая.

Молчавший до этого зять попросил:

– Людмила Ивановна, расскажите! Очень интересно, ведь мы ничего не знаем…

– Мама! Расскажи! – перебила его жена, – Я, что-то слышала, но тоже ничего не знаю!

– Ладно! Ладно! – замахала руками Людмила Ивановна, – Расскажу! Слушайте! Я, правда, тогда еще совсем маленькая была, поэтому эту историю знаю со слов своей матери, твоей, Лена, бабушки Зины.

На кухне повисло молчание. Все приготовились слушать.

Людмила Ивановна, немного подумав, как будто собираясь с мыслями, начала свой рассказ:

– Мой папа Иван Прокофьевич Попов и мама Зинаида Александровна всю свою жизнь прожили в поселке Будогощь. До войны жили они вместе с родителями: дедом Прокофием или как его все называли дедом Прошей и его женой – бабушкой Наташей. Кроме семьи моего отца в доме жили два его младших брата: Федор с женой Марусей и двумя дочками Надей и Галей, и Егор, самый младший брат, еще не женатый. Была еще старшая сестра Мария, но она до войны вышла замуж и жила в Ленинграде на Серпуховской возле Технологического института. Как видите, семейство было большое. Жила наша семья в стороне от железнодорожной станции, на другом краю поселка. Дом был большой, спаренный, состоял, по сути, из двух домов, соединенных коридором. За домом располагались сараи, большой сенник, хлев, где держали корову и огород. Перед домом был палисадник с калиткой и воротами. В большей части дома жили дедушка с бабушкой, семья среднего брата и младший брат. В меньшей – наша семья. Да! Еще на берегу реки Пчевжи, метрах в двухстах от дома, стояла небольшая рубленая банька, где раз в неделю мылись, как правило, по субботам.

– Мама, а я и не знала, что у дедушки было два брата и сестра, – сказала Лена.

– Ну как не знала? Я, по-моему, тебе рассказывала.

– Нет, я не помню!

– Бабушка, а ты, где жила? – спросила Даша.

Людмила Ивановна заулыбалась:

– Меня тогда еще не было. Я родилась перед самой войной, за пять дней до ее начала. До меня у родителей было уже трое детей: Виктор, Леня – тридцать шестого года рождения, Алиса. Правда Виктор и Алиса умерли еще до войны. Уже после войны родились Вовик и Женя, но Вовик заболел менингитом и тоже умер…

– Мама, – поинтересовалась Лена, – А от чего умерли Виктор и Алиса?

– Виктор умер от воспаления легких, а Алиса от дизентерии.

Людмила Ивановна погладила Дашу по голове:

– Чайку не хочешь?

– Не-е! – сказала девочка, – Рассказывай, бабушка, дальше, как тебе немцы операцию сделали!

– Ну, так вот, как я сказала, за пять дней до начала войны я появилась на свет, а 22 июня 1941 года объявили, что началась война с немцами. Вначале все думали, что война продлится не долго. Ну, месяц, не больше и наша Армия разобьет фашистов, и война закончится. Но проходили дни, а становилось все тревожнее и тревожнее. Немцы быстро продвигались к Ленинграду.

– Бабушка, а что такое Ленинград? – спросила Дашенька.

Людмила Ивановна вздохнула, опять погладила правнучку по голове:

– Так раньше город Санкт-Петербург называли! Поняла?

Даша в ответ понимающе кивнула головкой.

– В начале июля немцы заняли Псков. Все чаще и чаще сначала по ночам, а затем и днем немецкие самолеты пролетали над поселком в сторону Ленинграда. Несколько раз бомбили железнодорожную станцию. Мой папа и его братья ушли на фронт. В доме остались дед Проша с бабушкой Наташей, моя мама с двумя малолетними детьми, тетя Маруся, жена среднего брата, с маленькими дочерями Надей и Галей. Перед уходом отца и его братьев на войну корову, которая была у нас, закололи, так как содержать ее было бы тяжело. Часть мяса сдали в колхоз, а другую засолили в бочке, думали, должно было хватить до возвращения мужчин. Все надеялись, что наша Красная Армия скоро перейдет в наступление и погонит немцев прочь. Но в середине августа пал Новгород. Железнодорожную станцию стали бомбить постоянно. Несколько раз бомбили и сам поселок. Многие жители, у кого была возможность, оставляли свои дома и уходили в близлежащие деревни. 8 сентября объявили, что немцы вместе с финнами окружили Ленинград – началась блокада. Фронт подошел совсем рядом к Будогощи. В середине сентября жителей из поселка стали эвакуировать в Вологду, многие, как я уже говорила, сами уходили от бомбежек в деревни. Дед Проша с бабушкой эвакуироваться наотрез отказались. Дед говорил: «Кому я хозяйство оставлю? Порастащут все!» Да и на самом деле хозяйство было большое. Ведь, как бы трудно не было, урожай собрали хороший, особенно картошки, да и мяса в подполе было засолено целая бочка. Голода не боялись. С собой же все в эвакуацию не возьмешь. Ну, и я думаю, до конца была надежда, что немцев остановят, и Будогощь не сдадут. Моя мама и тетя Маруся, опасаясь из-за постоянных бомбежек за детей и поддавшись уговорам соседей, все же решили эвакуироваться.

Вот 15 октября пошли пешком в Тихвин. Лёнька за материнский подол держится, Люська на полотенце на руках, за спиной котомка с пеленками, да едой. Двигались медленно. Не доходя до деревни Березняк, им встретились беженцы, которые шли им навстречу. От них узнали, что в деревне уже немцы. Многие из беженцев пошли через лес, чтобы обойти немцев и выйти на дорогу к Тихвину. Мама с тетей Марусей подумали-подумали, да и повернули назад. Ночью, уставшие, грязные и промокшие, вернулись домой.

Людмила Ивановна замолчала.

– Бабушка, а что дальше было! – спросила Даша.

Людмила Ивановна, немного помолчав, продолжила свой рассказ, а перед ее глазами как живые возникали картинки из тех скудных воспоминаний, что рассказывала ей мать. Где-то на подсознательном уровне она ощутила тот страх перед неизвестностью, что испытала ее мама 22 октября 1941 года, стоя перед своим домом с маленькой Люсей на руках…

***

Мелкий осенний дождь беспрестанно моросил, забираясь за воротник. Небо было хмурым то ли от низких свинцовых туч, гонимых ветром, то ли от черного дыма, который все тот же ветер натягивал от железнодорожной станции. Там горело все, что не успели эвакуировать. С запада все сильнее доносилась канонада приближающегося фронта. По разбитым улицам поселка, утопая в грязи, двигались колонны отступающих войск Красной Армии.

Не обращая внимания на холод и дождь, Зина с запелёнатой Люсей на руках стояла у калитки своего дома, рядом дед Проша обеими руками прижимал, жмущегося к нему пятилетнего Леню, бабушка Наташа с внучкой Надей, Маруся с маленькой Галей. Им было страшно. Сегодня войска оставляли Будогощь, впереди ждала неизвестность. Они смотрели на измученных, грязных солдат, проходящих по улице мимо их дома. Лица бойцов были понуры. Шли молча, только слышалось чавканье грязи под солдатскими ботинками, да тяжелое дыхание.

Дед Проша, прикрываясь руками от промозглого мелкого дождя, закурил цигарку.

– Эй?! Служивые?! – негромко крикнул он, – Надолго-ль нас германцу оставляете?!

Несколько бойцов, шедшие с края, обернулись. Один, невысокий, совсем еще мальчишка, махнув рукой, сказал:

– Молчи, отец, и без тебя тошно!

Дед, как будто бы устыдившись своего вопроса, опустил голову, левой рукой крепче прижал к себе внука, а правой поднес цигарку к губам и затянулся.

Бабушка Наташа, словно вспомнив что-то, пошла в дом. Расстелив чистую тряпицу на столе, взяла чугунок с вареной картошкой. Высыпала ее на тряпицу, положила туда еще несколько луковиц, завязала и быстро вышла из дома. За калиткой, сунула узелок в руки одному из солдат, идущих в строю.

– Возвращайтесь, сынки, быстрее! – скороговоркой сказала она и вернулась к дому.

К вечеру на улице все стихло. Лишь изредка проезжала лошадь с телегой или проходил одинокий человек. С западной окраины все отчетливей были слышны разрывы снарядов и ружейные выстрелы. Беспокоились за деда Прошу. Он уже больше трех часов назад ушел в сторону железнодорожной станции, как он сказал: «Разведать обстановку».

Скрипнула дверь.

– Ты, что-ль, Проша?! – спросила бабушка Наташа, возившаяся в темноте у печки. Электричества не было, электростанцию взорвали, а зажигать свечи или лучину опасались.

– Да! – крикнул дед из коридора, снимая заляпанные грязью кирзовые сапоги.

– Ну? Как? Что на станции говорят?

Дед, снял с головы картуз, прошел к рукомойнику. Вымыл руки, пригладил бороду. Сел на табурет у стола. Бабушка Наташа и вышедшие из комнаты невестки, с нетерпением ждали, что он скажет. Дед, не спеша достал кисет, свернул самокрутку, закурил.

– В общем, так! – начал он, выпуская изо рта сизый дым, – Дело поганое! Наша армия ушла.

Он немного помолчал:

– В общем, в это самое, с минуту на минуту здесь будут германцы! И самое плохое, знающие люди говорят, что будут весь урожай у людей конфисковывать.

– Хотя? – он глубоко затянулся и выпустил дым, – Германец, нация культурная, но…

Он опять затянулся.

– Что – «но»?! – не выдержала бабушка.

Дед выпустил струю дыма, плюнув в ладонь, загасил окурок:

– Я говорю, в это самое, картошку надо срочно в яму прятать, пока темно, да германец не пришел и солонину в подполье надо-ть зарыть!

Всю ночь в темноте, под моросящим дождем они прятали картошку в дальнем углу огорода. Большая часть картошки из клети в подполье была пересыпана в мешки и уложена в две выкопанные ямы, которые изнутри выслали соломой. Ямы закрыли старыми досками, а сверху ям наложили кучу картофельной ботвы, перепревшей травы и гнилых досок. Дед, пока женщины перетаскивали картошку, в подполье выкопал яму, куда они потом все вместе поставили бочку с засоленным мясом. Набросали сверху земли и утоптали. С рассветом, грязные и усталые, они зашли в дом, работа была закончена. Умывшись, легли спать.

Яркий свет фар ударил по окнам, перескочил со стены, немного задержался на потолке и исчез. Раздался стрекот мотоцикла. Маруся, соскочив с кровати, бросилась к окну.

– Ты куда, дура! – закричал дед, входя в комнату, – А нукось, брысь от окона! Он сейчас как жахнет по окнам, только твои куриные мозги по стенкам разлетятся!

На крик в комнату вошла Зина.

– Что случилось? – испуганно спросила она.

– Ничего! – сказала подошедшая бабушка Наташа, – Дед правильно говорит, к окнам не подходите, береженого Бог бережет.

Прокофий, подойдя к окну, осторожно посмотрел на улицу. За окном никого не было, по-прежнему моросил дождь, но ночь уже уступила место серому утру. Повернувшись, дед внимательно посмотрел на невесток. В свете слабого света, проникавшего через небольшие окна, их маленькие фигурки в белых ночных рубашках выглядели по-детски миленькими. Дед поморщился.

– Вы, в это самое, вот, что, девки! – подбирая слова, тихо сказал он, – Германец до девок, да баб люто охочь! Поэтому, будьте любезны, оденьтесь скромно, ведите себя тише травы, ниже воды, да, морды перед ними свои не больно светите! А то, в это самое, так и до беды не далеко!

Больше не ложились.

С утра и до позднего вечера сплошным потоком, перемешивая грязь, шла немецкая пехота, медленно двигались лошади, запряженные в груженные доверху повозки, артиллерийские орудия и полевые кухни. Редко, не спеша, проезжали грузовые машины. Разбрызгивая грязь и тесня пехоту, по обочине проносились мотоциклы. Иногда, то тут, то там раздавались отдельные выстрелы. Заметно удаляясь, канонада уже доносилась с востока. На улице не было видно ни одного местного жителя.

Весь день, боясь выйти на улицу, просидели дома. Печь тоже не топили, неизвестность пугала. Дед Проша изредка, не раздвигая занавесок, осторожно выглядывал из окна. Вздыхал, закуривал:

– Господи, это-ж какая силища на Ленинград прет!

К вечеру у ворот дома остановились две подводы. Соскочивший с первой повозки невысокий, рыжий, немецкий солдат, деловито распахнул ворота. Уверенно зашел в дом. Не обращая внимания на хозяев, обошел все комнаты и, выйдя на крыльцо, что-то крикнул, сидящим на подводах солдатам. Те, заехав во двор, распрягли лошадей и тоже зашли в дом. У ворот остался длинный, худой немец с винтовкой за плечами. Остальные, начали затаскивать в дом какие-то ящики и вещи.

Хозяева дома ни живы, ни мертвы, стояли в углу большей половины дома и смотрели как бесцеремонно, как будто бы и нет здесь никого кроме них, ведут себя немцы. Дети жались к матерям. Дед Проша, с чувством бессилия что-то изменить, стоял, опустив свои большие натруженные руки, которые предательски дрожали. Наконец, невысокий рыжий солдат, проходя мимо них, посмотрел на деда. Остановился и выкрикнул:

– Hinaus mit dir! (Вон отсюда!)

Дед Проша посмотрел на него и развел руками:

– Гер, солдат, в это самое, не понимаю!

Тогда немец, подойдя к деду вплотную, схватил его за бороду и, потянув в сторону коридора, еще раз зло крикнул:

– Hinaus mit dir! Verstanden?! (Вон отсюда! Понял?!)

– Уразумел гер, солдат! Ферштею! – ответил испуганно дед.

Немец, отпустив деда и насвистывая какую-то мелодию, пошел дальше.

– Что он сказал?! – испуганно спросила бабушка Наташа.

Дед повернул к ней лицо, в глазах стояли слезы унижения.

– Кажись, чтоб уходили мы отсюда?! – с сомнением, тихо сказал он.

Осторожно, стараясь быть как можно незаметнее, они перешли на меньшую половину дома и сели за занавеской у печки. Рыжий немец обшарил подпол и вытащил оттуда два ведра картошки и корзину с луком. Заглянув за занавеску, где тихо сидели хозяева, знаками показал, чтобы затопили печь и сварили картошку. Через некоторое время в доме расположилось еще не меньше двух десятков солдат. Все они были в грязи и выглядели уставшими. Дом наполнился запахом немытых мужских тел и мокрой одежды. Громко гогоча, солдаты поужинали и устроились на ночлег. Одни, не снимая одежды, забрались на кровати, другие расположились прямо на полу. Дед Прокофий и женщины не спали всю ночь, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за занавески, лишь дети, утомленные за день, спали, прислонившись к матерям. Как только рассвело, немцы покинули дом, загрузив на подводы почти весь урожай, который хранился в подполье.

Дед Проша, обследовав дом после немцев, вернулся за занавеску с ведром, наполненным до половины картошкой. Сел на лавку:

– Кажись, ушли!

Показал на ведро с картошкой:

– Это все, что в клети осталось!

Затем хитро посмотрел на женщин:

– Мясо не нашли! Хорошо, что, вовремя, в это самое, в ямы большую часть картошки спрятали, а то хоть милостыню проси!

После завтрака дед, наносил воды с ключа и, взяв Лёньку, пошел «на разведку», а женщины принялись наводить порядок в доме.

Дед с внуком пришли часа через четыре, когда бабушка Наташа уже начала беспокоиться.

– Ну?! Что?! Рассказывай! – торопливо спросила его жена.

Дед сел за стол, достал кисет, закурил.

– В общем, в это самое, нам еще вчерась повезло, – начал он неторопливо, – На станции каратели, говорят, стоят. Так там многих людей из домов просто на улицу повыгоняли. А у нас так, солдатня махровая, ночь переспали и дальше пошли.

Женщины стояли и внимательно слушали деда.

– Всех собак в поселке перестреляли, – продолжал он, затягиваясь цигаркой. Затем немного помолчал и со вздохом добавил, – Говорят, в это самое, германцы на Тихвин пошли!

За окном раздался звук открываемых ворот. Все замерли. Дед осторожно выглянул в окно. Высокий немец с торчащими в сторону рыжими усами и трубкой во рту, открыв ворота, заводил под уздцы лошадь во двор.

– Вот ведь, нелегкая, в это самое, опять рыжий! – сказал дед и потрогал бороду.

– Давайте-ка, бабоньки, за занавеску, а то опять конфуз получится, а я пойду «гостя» встречу.

Он прошел к двери, встал и стал ждать. Через некоторое время дверь открылась и согнувшись, в нее вошел немец, которого они видели во дворе.

– Здравствуйте! – сказал дед, немного наклонив голову.

Солдат, войдя, выпрямился. Достал трубку изо рта и, выпустив струю дыма, сверху вниз посмотрел на деда.

– Guten Tag! (Добрый день!) – сказал он не спеша.

Показав на деда трубкой, спросил:

– Du Hausvater? (Ты хозяин дома?)

Дед сделал шаг назад, развел руки в стороны:

– Не разумею, гер солдат.

Немец поморщился.

– Das macht nichts. Bald sprechen Sie die Sprache der Gastgeber! (Ничего страшного. Скоро будете говорить на языке господ!) – сказал он величественно. Еще раз посмотрел на деда и, подбирая слова, спросил, – Ти хозяйн?

– Так точно, гер солдат! – сказал дед.

Немец, сунув трубку в рот, направился осматривать дом. Дед Проша шел сзади. Осмотрев все, заглянул за занавеску, где находились женщины с детьми. Спросил, обращаясь к деду:

– Твой Ehefrau und Kinder? (Твоя жена и дети?)

Прокофий закивал головой:

– Мои это, мои, гер солдат! Жена, дочери и внучки!

Немец подошел к окну, выглянул во двор.

– Es ist gut! (Хорошо!)

– Hier wird ein Offizier Leben! Verstanden?! (Здесь будет жить офицер! Понял?!) – повернувшись к деду, сказал он.

Тот непонимающе смотрел на немца. Солдат, вынув трубку изо рта, снисходительно улыбнулся и похлопал деда по плечу. Больше ничего не сказав, вышел из дома, что-то мелом написал на воротах, сел верхом на лошадь и, попыхивая трубкой, не спеша поехал вдоль улицы.

– Зачем он приезжал? Что хотел? Что с нами будет? – засыпали женщины вопросами деда.

Прокофий достал кисет, не спеша свернул цигарку. Закурил. Выпустив струю дыма, прикрикнул:

– Цыц! Раскудахтались!

Помолчал немного и тише добавил:

– Пока живы все! Из дома на улицу не выгнали! А дальше видно будет, поживем, увидим!

До вечера больше ничего не произошло. По улице проходили одиночками и целыми подразделениями немецкие солдаты, располагались на постой в соседних домах, но к ним больше никто не зашел. В доме все немного успокоились.

Ближе к вечеру Прокофий через задний двор вышел на огород. Дождь прекратился, и холодный северный ветер почти разогнал тучи. Стало холодно. Чувствовалось, что вот-вот пойдет снег. Посмотрел в сторону, где была спрятана картошка. Закурил. «Вовремя картошку спрятали, – подумал дед, – Но ходить туда нужно только ночью, а то не дай Бог, немцы или соседи увидят».

– Как дела Прокофий! – услышал он тихий окрик.

Повернувшись в сторону голоса, увидел, что у изгороди стоит соседка. Снял картуз:

– Доброго здоровьица соседушка! Дела, как сажа бела!

– Немцы то стоят у вас? – продолжила она.

– С утра съехали!

– А у меня до сих пор полна горница, как тараканы, а гогочут то словно гуси! Все продукты подъели, да повывезли! – слезливо пожаловалась женщина, – Как жить буду? Не знаю! А у вас?!

– У нас тоже все вывезли!

Дед, плюнув в ладонь, загасил окурок и положил его в карман.

– Ладно, соседушка, всего тебе доброго! – повернулся Прокофий, собираясь идти к дому.

– О, хо, хо! – завздыхала женщина и, придав голосу заговорщицкие нотки, спросила вполголоса, – А, что у тебя, никак кучи новые на огороде появились?! Али спрятал что?!

Дед остановился. «Ишь, зараза глазастая, все замечает!» – подумал он. Хотел ответить, но передумал и, не поворачиваясь, пошел в дом.

Зайдя домой, дед подошел к окну, выходящему в огород. Осторожно посмотрел. «Вот ведь баба вредная – подумал он, – Стоит, все вынюхивает!»

– Ты кого это в окно высматриваешь? – спросила, подошедшая жена.

– Понимаешь, Наташка, соседка меня сейчас про свежие кучи расспрашивала. Боюсь, в это самое, продаст она немцам, где мы картошку спрятали.

Бабушка мельком взглянула в окно.

– Да, ладно тебе, Проша, нечего на людей напраслину возводить.

– Дай то Бог, дай то Бог! – вздохнул дед, – Но ходить нам, пока туда опасно, надо выждать.

– А есть, что будем!? – повысила голос жена, – Зинке ребенка кормить надо, и так молока нет! А откуда молоко будет, если не есть? Ладно, мы, потерпим, а маленькие детишки, им что скажешь?!

Дед почесал затылок.

– Нет, соседка не выдаст! – уверенно продолжила бабушка, затем немного подумала, – Ты Лёньке, пока светло, расскажи, как из ямы картошки набрать, а когда стемнеет он потихоньку сходит. Он маленький его не заметят.

– Ладно! – протянул дед, еще раз взглянул в окно. Начало заметно темнеть. Соседки нигде не было видно.

– Лёнька! – позвал он внука, – Ты, где, иди-кось ко мне.

– Тебе чего, деда? – спросил подошедший мальчик.

Дед посмотрел на внука. Он выглядел старше своих пяти лет. Коренастый, с круглым веснушчатым лицом, немного припухшими губами, носом кнопочкой, серыми глазами и вьющимися белыми волосенками, которые сейчас торчали в разные стороны.

– Тебе чего? – повторил он.

Прокофий наклонился к внуку и посмотрел ему в глаза.

– Ты вот, что Лёня, в это самое, после меня ты самый мужчина, больше нету. На нас с тобой вся ответственность за семью. Больше не на кого. Папка твой со своими братьями на войне воюют, а мы с тобой здесь должны о семье заботиться. Понимаешь?

Мальчик кивнул.

– Сейчас я тебе ответственное задание как старшему расскажу, а как стемнеет, надо будет это задание исполнить. Согласен?

– Согласен, дедушка! – серьезно сказал мальчик.

– Ну, раз так, тогда накинь на себя фуфайку и пошли на огород. Да обувку, в это самое, какую не забудь надеть.

Вышли на задний двор. Почти стемнело. Прокофий сел на лавку возле дома и, притянув к себе внука, стал тихо на ухо говорить:

– Вона там две кучки в углу огорода видишь? Только руками не показывай!

Мальчик посмотрел в ту сторону, куда глядел дед.

– Вижу.

– Как стемнеет, – шептал дед, – Возьмешь мешок, да ножик. Сбоку у кучи труху да ботву снимешь, дальше раздвинешь доски. Там мешки с картошкой спрятаны. На одном мешке, в это самое, завязку разрежешь и картошку в свой мешок наберешь. Набирай немного, так чтоб унести, лучше раз несколько сходишь. Понял, Лёня?

Мальчик понимающе кивнул.

– Я тебя здесь буду ждать. После это, нужно обратно все, как было, доски, да ботву, в это самое, положить, чтобы никто не заметил. Мешок, из которого картошку будешь набирать, можешь обратно не завязывать. Ну и, Лёня, в это самое, это наша тайна. Никому про это говорить нельзя. Понял?

– Понял, дедушка. Все сделаю, никому не скажу! – прошептал мальчик.

Когда совсем стемнело, дед и внук вышли на задний двор. Подмораживало. Было тихо, только на северо-востоке слышалась канонада далекого боя. На небе вспыхивали зарницы. Тучи почти рассеялись, и месяц радостно сиял на небосводе. «Вот ведь, мазурик, когда не надо, всегда тут как тут» – подумал Прокопий, посмотрев на растущую Луну, – «Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест». Сел на лавку, обнял внука. Шепотом спросил:

– Ну, Лёня, все понял?

– Все, деда! – тихо ответил он.

– Мешок и ножик взял?

– Да!

– Тогда с Богом! – прошептал дед и, перекрестив внука, слегка подтолкнул его в спину.

В свете луны было видно, как маленькая согнутая фигурка мальчика с волочащимся сзади мешком двинулась в сторону куч. Вот он присел, и дед потерял его из виду. Время остановилось. Сколько прошло, пять или десять минут, а может полчаса, Прокофий не знал. Он сидел на лавке и ждал, внук не появлялся. Набежавшая туча, закрыла месяц, и все погрузилось в черноту.

Послышалось шуршание вперемешку с сопением, и из темноты показался внук, который за собой по земле тащил мешок. Дед, встав с лавки, сделал шаг навстречу, подхватил мешок.

– Лёнька, зачем так много набрал, тяжело ведь?! – прошептал он.

– Ничего! – как-то по-взрослому тихо ответил внук.

– А, что долго так! Случилось, что?

– Да я, деда, ножик в темноте потерял, пока доски раздвигал. Насилу нашел!

– Ну ладно! Обратно все на место сложил?

– Так я же еще раз схожу, мне не тяжело, тогда все и сложу.

– Ладно, молодец! – похвалил Прокофий Лёньку.

Второй раз мальчик управился быстрее. Мешки в полной темноте поставили в подпол, прикрыв их всякой рухлядью.

Дома их встретила бабушка Наташа, волнуясь, спросила:

– Что так долго? Всё, управились?

– Управились! Управились! – проворчал дед.

Прижала Лёньку к себе:

– Спасибо тебе, внучок!

Затем всплеснула руками:

– Господи, умазался-то как, давай-ка быстро снимай с себя одёжу! Застираю!

Утром легкий морозец сковал землю. В небе безмятежно светило солнце. Дед Проша вышел на задний двор, посмотреть при свете, не оставили ли они каких улик своей ночной работы. Кучи выглядели без изменений. «Молодец, Ленька, считай, что вырос, настоящий помощник!» – с гордостью подумал дед. Уже собрался зайти в дом, как присмотревшись, увидел, что от ближней кучи, едва заметный, по земле тянется след, как будто что-то волочили. «Вот напасть! – подумал он, – Но заметать нельзя, сразу или соседка, или солдаты увидят». Он еще постоял немного и с мыслью, что «Даст Бог, не заметят!», зашел в дом.

Сегодня была суббота. Прокофий, позавтракав, пошел к реке. Затопил баню, натаскал воды. Проделав все это, присел на лавку и прислонился спиной к черным потрескавшимся бревнам. Прикрыл глаза. Было тихо, осеннее солнце ласкало лицо своими все еще теплыми лучами, казалось, что нет никакой войны, никаких немцев, что сегодня как обычно они всей семьей будут мыться в бане, вначале мужчины, потом женщины. Затем Наталья с невестками накроет дома большой стол…

– Ну, Слава Богу! Ты здесь! – услышал он голос жены, прерываемый тяжелым дыханием.

Он открыл глаза. Наталья, запыхавшись, торопилась к бане.

– Я уж в обход, огородами к тебе! – продолжила она, тяжело дыша.

От нехорошего предчувствия защемило сердце. Прокофий поднялся с лавки:

– Что случилось?

Жена перевела дух.

– Немцы картошку в огороде нашли!

– Как?! Соседка продала?!

– Не знаю! Я только увидела, как они изгородь сломали, и ямы стали разворашивать, сразу к тебе. Подумала, что раз картошку нашли, буду допытываться, кто да зачем спрятал. Хотела тебя предупредить. Девкам сказала, что, если вдруг спросят, они ничего не знают!

– Ладно! Пошли!

– Проша! Боюсь я очень! – запричитала Наталья.

– Пошли! – бросил дед.

К дому они пошли не через свой огород, а обошли кружными путями и с улицы зашли в дом.

В комнате Наталья, встав сбоку занавешенного окна, взглянула в него и прошептала:

– Посмотри! Что делается! Боже ж ты мой!

Она взяла подошедшего к окну мужа за руку:

– Прокопий! Умоляю! Только осторожно!

Дед, не раздвигая занавесок, выглянул в окно. Изгородь была повалена. Там, где еще недавно были две кучи, прикрывающие ямы с картошкой, стояла лошадь с телегой, доверху нагруженной мешками. Два немецких солдата споро работали: один подавал мешки из ямы, другой грузил их на телегу. Рядом, опустив голову и сложив перед собой руки, стояла соседка, с которой дед только вчера разговаривал. Закончив работать, немцы отсыпали женщине полмешка картошки, после чего она, кланяясь, задом попятилась с огорода, неся перед собой мешок. Выйдя на дорогу, закинула мешок за спину и бегом бросилась к своему дому. После того как она побежала, солдаты весело захлопали в ладоши и засвистели.

– Зарублю, суку! – сверкнув глазами, прошипел Прокофий и кинулся от окна.

– Сто-ой! – зашептала Наталья, повиснув на нем.

Дед дернулся, но она крепко вцепилась в него, волочась по полу. Прокофий, тяжело дыша, опустил руки и замер. Наталья поднялась с пола и прижалась к мужу.

– Не надо, Проша! Не надо! – шептала она, плача, – Сам погибнешь и нас погубишь! Не стоит того! Проживем как-нибудь, Бог поможет!

В комнату вошла встревоженная Маруся:

– Там опять этот с рыжими усищами!

Дед подошел к окну, выходящему на улицу. Уже знакомый рыжий усатый немецкий солдат, заводил во двор лошадь, запряженную в телегу. Телега доверху была загружена чемоданами и разными узлами. Закрыв ворота, немец зашел в дом. Женщины с детьми юркнули за занавеску, а дед, как и в прошлый раз, остался ждать его у двери.

– Доброго здоровьица! – поздоровался дед, поклонившись, когда открылась дверь, и вошел, согнувшись, высокий немец.

– Guten Tag! (Добрый день!) – выпрямившись и, достав трубку изо рта, ответил солдат.

Он смерил деда взглядом, а затем голосом, не терпящим возражений, сказал:

– Komm mit mir! (Пошли со мной!)

Они опять обошли весь дом. Немец заглянул за занавеску, поздоровался с женщинами.

Затем вышел в коридор и, показав на дверь, ведущую в сторону большей части дома, произнес:

– Dort wird ein Offizier Leben. Dort ohne Erlaubnis nicht zu gehen. Verstanden? (Там будет жить офицер. Туда без разрешения не ходить. Понял?)

Дед кивнул головой, хотя не понял ни слова.

Видимо увидев его нерешительность, немец еще раз показал на дверь и сказал:

– «Nicht зайходить! Tod! (Не заходить! Смерть!)

И для убедительности поднес к голове деда палец, как будто это был пистолет.

– Пуф! – сказал он и добавил, – Verstanden? (понял?)

– Ферштею, гер, солдат, ферштею! – закивал дед и по спине у него пробежал неприятный холодок.

– Leben Sie hier! (Жить, будете здесь!) – продолжал немец и, ткнув пальцем вначале деду в грудь, затем показал на маленькую комнату, – Verstanden? (понял?)

– Ферштею, гер, солдат! – опять кивнул дед.

На улице послышался шум.

Дед вопросительно взглянул на немца, но тот, не говоря ни слова, по-хозяйски открыл дверь. У дверей стоял солдат, который всего несколько минут назад грузил картошку из ямы. Увидев в дверях высокого немца, он немного опешил.

– Was du willst! (Что ты хочешь?) – спросил его усатый немец.

Солдат показал на деда, стоящего за спиной усатого, и зло сказал:

– Er versteckte Kartoffeln von uns! (Он спрятал картофель от нас!)

– Und was? (И что?)

Was? Sich verhőren! Kann er noch etwas versteckt! (Как что?! Хотели допросить! Может он еще что-нибудь спрятал!) – сказал солдат.

– Ich werde es selbst tun! (Я сам это сделаю!) – ответил усатый и захлопнул дверь.

Дед стоял, ни жив, ни мертв.

Немец открыл дверь в комнату и, внимательно посмотрев на деда, произнес:

– Komm mit mir! (Пошли со мной!)

Войдя в комнату, отдернул занавеску и, обращаясь к бабушке Наташе как к старшей, сказал:

– Тряпка, вода, мыть! Bett (Кровать), белье чистый! Schnell! (Быстро!)

И показал в сторону большей части дома.

Наталья со страхом посмотрела на деда:

– Проша! Что он хочет?

– Хочет, чтобы в большом доме все вымыли и белье, в это самое, на кроватях застелили чистое.

– Ja! Ja! (Да! Да!) – подтвердил немец.

Зину оставили с детьми, а Наталья и Маруся, взяв ведра и тряпки, выдраили большую часть дома. Дед же с усатым солдатом разгрузили вещи с телеги и занесли их в комнату. Затем немец достал из чемодана шелковое постельное белье, и женщины одну кровать застелили им. Другие кровати заправили своим бельем. После этого солдат принес продукты и приказал сварить обед.

Во второй половине дня, разбрызгивая грязь, к дому подъехал легковой автомобиль. Водитель открыл дверь автомобиля и из него вышел невысокого роста толстый немецкий офицер. Он надел на голову фуражку с высокой тульей, поправил, блеснувший в глазу монокль. Рыжий солдат, выбежав из дома, вытянулся перед ним и, приложив руку, что-то доложил. Офицер, протянув ему большой портфель, который достал из машины, внимательно посмотрел кругом. Отдав приказ водителю, вошел в дом. Рыжий, последовал за ним следом.

– Немец какой-то важный, да толстый приехал! – шепотом доложил дед, осторожно выглядывая из-за занавески в окно, – Наш-то, наш-то, денщик, наверное. Так в струнку перед ним и тянется!

Через несколько минут возле дома возник немецкий солдат в каске и с винтовкой. Как догадался Прокофий – «часовой».

В этот день помыться не пришлось, боялись выйти из дома. Весь день дед Проша ждал, что вот-вот придет тот солдат, что выкапывал картошку, или рыжий денщик и заставят показать, где он спрятал мясо. Но до утра к ним никто не зашел.

Утром, когда толстый офицер, сев в машину, куда-то уехал, на их половину зашел рыжий денщик. Он опять приказал женщинам вымыть весь дом, где жили немцы. Зина осталась с детьми, а дед, взяв Леньку, все же решил истопить баню. Выйдя на задний двор, они остановились, увидев часового. Но он прошел мимо, равнодушно взглянув на них.

Через три часа, вернувшись домой, дед увидел, что жена чем-то встревожена.

– В байну можно будет скоро идти, – сказал он, и добавил, – Что случилось?

– Да, Люська, кажись, заболела!

Дед подошел к Зине, которая на руках качала запелёнатую Люсю:

– Что с ней?

Зина, молча, положила ребенка на лавку и распеленала.

– Вот, смотри! – сказала она и показала на шею дочери. На левой стороне шеи под кожей величиной с орех была опухоль.

– Еще вчера в два раза меньше была! Я думала, пройдет! – сказала женщина и заплакала, – Неужели и эта умрет! За, что мне такое наказание?!

– Ладно! – махнул дед рукой, – Хватит кудахтать!

Еще раз посмотрел на шишку, спросил:

– От чего это?

– Да кто его знает! – ответила Зина, – Может, что промокли тогда до нитки, когда в Тихвин с Марусей уходили. Но ведь не заболела же Люся тогда, только посопела немного и все!

Воцарилось молчание.

– Хорошо бы хфельшеру показать! – задумчиво сказал дед.

– Да, где ты фельдшера сейчас найдешь! – ответила бабушка Наташа, – Может погреть ее? Сама рассосется!

– Ладно! – задумчиво сказал дед, – Давайте-ка, пока все вокруг спокойно, в байну собирайтесь. А там видно будет.

Прошло две недели. Немцы жили в большей половине дома, не заходя на ту, где располагались хозяева. Вели они себя тихо, правда вечером у толстого офицера собирались другие офицеры, и тогда была слышна музыка и шум. Хозяева, если требовалось выйти из дома, ходили через задний двор, стараясь как можно меньше попадаться на глаза немцам. Особенно шумно было вчера 8 ноября. Денщик, зайдя к ним утром, как обычно заставлять женщин мыть полы и убираться не стал, а сообщил, что господин офицер сейчас отдыхает, так как всю ночь праздновал взятие Тихвина победоносными войсками вермахта. Он принес продукты и приказал готовить обед, хотя в их огороде, там, где они когда-то прятали картошку, немцы поставили полевую кухню. Картошка, которую дед с Лёнькой тогда принесли, давно закончилась, а мясо, спрятанное в подполе, доставать боялись и берегли его до крайнего случая. Питались тем, что оставалось после немцев, да еще Лёнька, почти каждый день приносил полную миску каши от полевой кухни. Однажды, это было сразу после того, как немцы поставили полевую кухню, Лёня стоял в огороде и смотрел, как повар-немец в белом фартуке накладывал большим черпаком кашу солдатам в железные термоса. Те, выстроившись в очередь, смеялись и шутили друг над другом, а получив продукты, закрывали термоса и уходили в свои подразделения. Посмотрев какое-то время на все это, мальчик забежал домой, взял алюминиевую миску и встал за солдатами к кухне. Когда подошла его очередь, он протянул миску повару. Тот вначале хотел его прогнать, затем немного подумал и сказал:

– Gut gemacht! Schlauer junge! (Молодец! Сообразительный мальчик!) – и насыпал полную миску каши. Лёня, радостный прибежал домой и все отдал матери.

– Кормилец ты наш! – похвалила она его.

Кашу разделили между всеми детьми, чему они были очень рады.

После этого, Лёня каждый день, как по расписанию становился в очередь с немецкими солдатами, и подойдя к кухне, получал свою порцию каши.

Малышке Люсе с каждым днем становилось все хуже и хуже. Шишка на шее стала еще больше и, видимо, давила на гортань, так, что она дышала с трудом и часто плакала. Но плач, вырывавшийся из ее горла, был такой слабый, что походил на мяуканье котенка. Вчера Люся отказалась от груди. Пятимесячный ребенок угасал на глазах.

Солдат-денщик, сев на табурет посреди небольшой комнаты, закурил трубку. Отсыпал деду Проше табаку на самокрутку и, помогая себе жестами, рассказывал деду, что скоро они возьмут Ленинград и Москву, и он поедет домой к жене и детям. Достал бережно из кармана фотографию и показал ее деду.

– Es ist meine Familie! (Это моя семья!) – с нежностью сказал он.

На фотографии был запечатлен улыбающийся рыжий немец с женщиной, державшей на руках маленького ребенка, а вокруг них стояло еще три девочки и мальчик-подросток. «Ты-ж, смотри!» – подумал дед, – «Немец, а поди-ж ты, пятеро детей!» В слух же, показав большой палец, сказал:

– Во! Гут! Хорошая у тебя фамилия!

Немец заулыбался.

Из-за печки донесся слабый плач ребенка. Денщик, достав изо рта трубку, спросил

– Warum er weint? (Почему он плачет?)

– Не ферштею, гер солдат! – ответил дед.

– Плачьет? Warum? (Плачет? Почему?) – повторил солдат.

– Болеет!

– Als krank? (Чем болеет?)

Прокофий пожал плечами.

Немец встал и зашел за печку. Там на лавке сидела Зина и качала плачущую Люсю. Рядом, прижавшись к матери, сидел Лёня.

– Gib mir! (Дай мне!) – сказал немец и, забрав у Зины Люсю, вышел в комнату.

У женщины оборвалось сердце. Она встала и шатаясь пошла за солдатом. Плача, шептала:

– Господин солдат отдайте ребенка! Господин солдат отдайте ребенка!

Немец, выйдя в комнату, положил ребенка на кровать и развернул пеленки. Осмотрев малышку, увидел шишку на шее и, повернувшись к деду, сказал:

Sie braucht eine Operation! Sie stirbt! (Ей нужна операция! Она умирает!)

Из сказанного немцем, Прокофий понял только слово «операция». Он развел руками:

– Где-ж, я тебе, гер солдат, ребенку операцию-то сделаю? У нас и в былые-то времена не больно-то разбежишься!

Немец посмотрел на плачущую Зину, на Лёню, державшегося за подол матери. Повернулся и, не говоря ни слова, вышел в коридор.

– Проша, что он хотел? – спросила бабушка.

– Да хрен его знает! Их разве, что поймешь! – сказал дед, – Заразы они, в это самое, всякой боятся. Я, думаю, из-за этого могут, Люську сгубить!

Услышав слова деда, Зина заплакала навзрыд.

Больше немец не заходил.

Утром дед Проша, заглянув на печку, где спала Зина с детьми, поинтересовался:

– Зина? Девушка-то жива?!

– Не знаю, молчит, но вроде-как еще дышит! Грудь не берет! Наверно, все-тки, умрет! – ответила женщина и заплакала.

Люся слабо дышала, она была в коме. Женщины тихо плакали, а дед молчал, так как всем было ясно, что ребенок умирает, а помочь ему они не могут.

Вскоре, как обычно, зашел денщик. Отдав указания Наталье по уборке, он подошел к Зине. Молча, взял у нее ребенка. Наклонившись к лицу, убедился, что дышит. «Сейчас увидит, что еще жива и шарахнет об угол!» – мелькнула у Зины мысль. Немец повернулся и, свободной рукой открыв дверь, вышел из комнаты. Женщина бессильно опустилась на лавку и молча заплакала.

– Хоть бы сказал, антихрист, где зароет, – с горечью проворчал Прокопий.

Услышав слова деда, Зина зарыдала в голос.

Прошло около двух часов. Бабушка Наташа с Марусей вернулись домой. Дед с Лёней пошли на улицу, как сказал дед, «попромышлять». Все смирились со смертью Люси.

За дверью послышался звук шагов, затем осторожно стали открывать дверь.

– Это ты, Проша?! – спросила Наталья.

Но в комнату, согнувшись, вошел высокий немец-денщик. Одной рукой он осторожно прижимал к себе какой-то сверток, а в другой держал небольшой бидончик. Войдя, он поставил бидон на стол и, подойдя к кровати, положил сверток. Присутствующие в комнате молча встали. Немец повернулся к ним и, улыбаясь, так, что рыжие усы стали торчать в стороны, сказал:

– Es ist gut. Das Kind wird Leben! (Все в порядке. Ребенок будет жить!)

Все молча смотрели на немца, не понимая, что он сказал. Немец перестал улыбаться и, немного подумав, произнес:

– Ihr Madchen жи-вой! (Ваша девочка жива!)

Бабушка Наташа осторожно подошла к кровати, где лежал сверток, и посмотрела на него. Оказалось, что это был запеленатый ребенок. Она быстро развернула его. В нем лежала маленькая Люся. Шея ее была перевязана бинтом, глаза закрыты. Бабушка вопросительно посмотрела на денщика.

– Sie schlȁft! (Она спит!) – сказал он, затем показал на шею, – Sie operierten. (Ее прооперировали).

– Ей, что операцию сделали? – неуверенно спросила подошедшая Зина.

– Ja! Ja! (Да! Да!) – закивал головой немец.

– Nicht entfesseln Hals! (Не развязывать шею!), – громко сказал немец и, показав два пальца, добавил, – Zwei Tage! Sie verstehen mich?! (Два дня! Вы меня поняли?!)

– Да, да, ферштеем вас, господин солдат, – торопливо сказала Зина, она когда-то окончила педагогическое училище и немного понимала по-немецки, – Цвай таге повязку нихт трогать!

О-о! – заулыбался немец, посмотрев на женщину, – Du wirst bald gut sagen menschlich! (Ты скоро будешь хорошо говорить по-человечески!)

Убедившись, что его поняли, денщик достал трубку и собрался уходить, затем остановился и, обращаясь к Зине, сказал, показывая, на стоящий, на столе бидончик:

– Es ist Milch für Mȁdchen! (Это молоко для девочки!)

Через час Люся проснулась и заплакала. Зина, взяв ее на руки, приложила ее к груди, ребенок с жадностью стал сосать. Наевшись, Люся опять уснула. Всем стало ясно, что все будет хорошо.

Утром, как обычно пришел денщик и поинтересовался состоянием здоровья ребенка. Затем, сев на лавку рядом с Зиной, достал фотографию и долго рассказывал о своей семье.

На следующее утро, зайдя к ним, он приказал Зине снять повязку с шеи ребенка.       Она осторожно развязала бинты. На шее Люси с левой стороны виднелся розовый шрам. Опухоли не было.

– Sehr gut! (Очень хорошо!) – медленно сказал денщик. Достал, завернутый в бумажку, белый порошок и, протянув Зине, сказал, – Gib ihr Pulver! (Дай ей порошок!)

Зина, высыпав порошок в ложку, добавила туда молока и влила все в маленький ротик Люси. Ребенок сморщился и заплакал.

Денщик заулыбался:

– Wie heiβt mein Patenkind? (Как зовут мою крестницу?)

– Люся, – помолчав, сказала Зина.

– Люсья! – повторил немец, как будто хотел запомнить.

Постоял немного и, почему-то грустно сказав, – Das Wird schon werden! (Все будет хорошо!), – Вышел из комнаты.

***

– Бабушка Лю! Бабушка Лю! – трясла Людмилу Ивановну за руку правнучка Дашенька, – Ты чего молчишь?

– Просто задумалась немного!

– А, что дальше было! Ты не умерла?

– Да, как видишь! – засмеялась прабабушка, – До сих пор жива-живехонька!

– Ну, рассказывай дальше! – прижавшись к ней, сказала Даша.

– А, что дальше? После того как денщик меня принес, вроде ожила! Мама рассказывала, что немцы у нас стояли до 20 декабря сорок первого года. Вели себя в доме смирно, так как у нас, как я уже говорила, немец важный жил, а может быть штаб немецкий. Зима была холодная. Пока немцы стояли, мясо, которое в подполе спрятали, не трогали, боялись. Дед Проша промышлял, где, что достанет или выменяет. Однажды лошадь у немцев где-то упала, так конины принес. Да и в доме после немцев, что оставалось, кушали. А так, конечно, было очень голодно.

– Мама, а почему ты говоришь, что немцы у вас до 20 декабря сорок первого года были, разве не до конца блокады в январе сорок четвертого? – спросила Лена.

Людмила Ивановна задумалась. Вновь перед глазами как видения из рассказов матери, стали проплывать картинки того далекого и такого близкого прошлого…

***

Густая темнота накрыла комнату, поглотив в себя все предметы. Лишь изредка вспыхивали за окном зарницы, да доносились звуки приближающейся со стороны Тихвина канонады. Зина с детьми лежала на печке. Пахло нагретым кирпичом и овчиной. Было тепло и уютно. Малышка Люся совсем поправилась и, только небольшой шрам на шее напоминал о том, что еще совсем недавно она была на пороге смерти. Сейчас девочка, как и остальные дети, мирно сопела носиком, причмокивая во сне. Зине же не спалось. В голову лезли разные мысли. Она лежала с открытыми глазами и вспоминала недавние события. Кажется, прошла целая вечность после того как муж со своими братьями ушел на фронт, как в Будогощь пришли немцы. За два месяца оккупации все свыклись с постоянным чувством страха за свою жизнь и жизнь детей. Это стало обыденностью. Желание выжить, во что бы то ни стало, накормить детей, заглушало все остальные чувства. Несколько дней назад ветер донес едва слышные звуки приближающегося фронта. С каждым днем они усиливались. Стало ясно – наши войска гонят фашистов от Тихвина. Да и немцы сделались какие-то встревоженные, хмурые. Сегодня утром их постояльцы, загрузив чемоданы и узлы на сани, съехали. Перед отъездом к ним зашел денщик. Положил на стол буханку хлеба. Постоял, посасывая потухшую трубку, затем увидев Люсю, улыбнулся.

– Wie die Gesundheit meiner Patenkind? (Как здоровье моей крестницы?) – спросил он, ни к кому не обращаясь.

Увидев, что его не поняли, денщик, как показалось Зине, постоял в нерешительности, достал изо рта трубку.

– Das ist alles! (Ну вот и все!) – грустно сказал он и добавил уже по-русски, – Пгосщайте!

Повернулся и вышел из комнаты. Немцы уехали, а хозяева целый день не заходили в ту часть дома, где они жили, боясь, что вернутся. Но, наступила ночь, в дом больше никто не пришел.

«Видимо и среди немцев попадаются хорошие люди» – вспомнив денщика, подумала Зина. Повернулась на спину, – «Надо хоть немного поспать. А то завтра воскресенье. Нужно будет дом прибрать, да перестирать все. Дед баню натопит, а то не мылись уж давно…» С этими мыслями Зина задремала.

Ее разбудил нарастающий шум, доносившийся с улицы. За окнами уже брезжил неясный декабрьский рассвет. В слабом свете она увидела, как дед Прокофий у окна, украдкой смотрит на улицу. Рядом стоит Маруся, на лавке сидит бабушка Наташа и беспрерывно крестится. Шум на улице нарастал. Уже можно было различить детский плачь, гортанные команды на немецком языке. Зина слезла с печи и подошла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.