Олег Айрашин
Депортация

Все события и герои вымышлены, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми случайны.

Пролог

Москва, Академия метанаук, первый сектор

29 мая 2046 года, вторник

Первой распяли Швецию, но лишь один человек заподозрил неладное.

– Не нравится мне эта скандинавская история, – вздохнул Ратников, осторожно раскручивая коньяк в пузатом бокале. – Ох, не нравится…

Я понял его с полуслова.

– Чего уж хорошего… Авария седьмого уровня, выше некуда.

– Суть не в том, Костя. – Сделав глоток, он поставил бокал на стол и пригладил пятернёй белоснежную шевелюру. – Атомная станция в Рингхальсе – там не просто радиационная авария. И она не нравится мне.

Ударение он сделал на последнем слове.

«Костя» – не имя, а производное от моей фамилии – Константинов. Моё настоящее имя – Александр.

Анатолия Ратникова я знаю давно, с ещё советских времён. Когда девушки любили поэтов, учёных и космонавтов; когда все анекдоты были смешными, а ёлочные игрушки радовали не только глаз, но и сердце; когда спиртного имелось два главных вида: белое, то есть водка, и красное – так называли вино, любое вино, даже белое, причём стакан вина вызывал неукротимую радость… Неужели всё это ушло? Неужели насовсем?

И тогда, в шестидесятые, Анатолия по имени мы тоже не величали; «Белый» – иногда зову его так и сегодня. Наедине, конечно. А полвека спустя, в 2006‑м, выяснилось, что Ратников, как и сам я – сотрудник секретной Академии метанаук. Теперь мой земляк и однокашник вырос в Академии до начальника первого сектора.

Как он сказал? Не нравится мне. Серьёзное заявление. Очень. Дело в том, что первый сектор отвечает за глобальную безопасность. А речь ведь идёт об аварии на атомной станции, не более того.

– То есть ты сомневаешься…

– Да, – ответил Ратников.

Поднявшись, он не спеша прошёлся по кабинету. Обстановка тут почти спартанская: середину комнаты занимает большой овальный стол с тремя креслами; компьютер у дальней стены, в углу – сейф, а по соседству –внушительные, с человеческий рост, напольные часы. Скудную меблировку смягчает небольшой столик. На нём початая бутылка коньяка, тарелка с нарезанными помидорами, кофейник, сахарница и портсигар с пепельницей.

За стеклом под ясным бирюзовым небом раскачиваются верхушки стройных сосен, хмельной их аромат дразнит ноздри. Обман, иллюзия… Откуда взяться лесу на глубине сорок метров? Да и окна в архирежимном помещении быть никак не может.

Интересно, зачем на сей раз понадобился я, скромный литератор из пятого сектора?

– А в чём вопрос‑то, Анатолий Борисович? В Чернобыле тоже неслабо бабахнуло, но ведь справились.

– И снова ты не понял. – Ратников опустился в кресло, которое просело под тяжестью мощного тела. – В Чернобыле разобрались быстро, по‑военному. И впредь подобного не допускали.

Вытащив из кармана сверкнувшую хромом зажигалку Zippo, он поставил её на стол.

– А в Рингхальсе… м‑м‑м…всё идёт как‑то неправильно. Месяц прошёл, а ничего не ясно. Ни черта! Вывод? Такое может повториться.

– Да ладно! – отмахнулся я. – В атомной энергетике риск тяжёлых аварий – десять в минус восьмой. Снаряд в одну воронку дважды не падает.

– Не скажи, всё зависит от плотности огня. – Приподняв бокал, он рассматривал коньяк на просвет. – Риск – это теория. А я нутром… как бы это… словно торф под землёй горит. Снаружи лишь дымком пованивает; огонь ушёл вглубь, но рано или поздно рванёт. Взгляни-ка на эти часы, – он кивнул. – Узнаешь время до конца света.

Напольное изделие мрачными контурами вызывало в памяти Вавилонскую башню; ломаный гребень недостроя из чёрного дерева венчал круглый белый циферблат. На Часах было двадцать три – двадцать.

– Однако… – заметил я. – Лишь сорок минут в запасе. Но почему так? Ведь ядерное оружие ликвидировано; да, залежалось в странах Большой дюжины, арсеналы гарантированного ответа…

– Почему, спрашиваешь… – Ратников покачал головой. – Точно мы не знаем. А вот насчёт Большой дюжины… А ну как опять сколотят агрессивный блок, хотя бы из пяти государств? Дружить сворой против кого‑то – древняя традиция человечества. А?

– Да. Но для чего тебе эта штука? – кивнул я на циферблат. – На Материке¹* ведь Часы Судного дня тоже тикают… Подожди‑ка! А там время другое; твои спешат, на целый час.

– Присмотрись, тут ещё есть отличие.

– А, понял. – Я заметил третью стрелку, тонкую; она замерла на цифре «11». – Секундная стрелка?

– Ну разумеется.

Мы дружно опорожнили бокалы.

– И что это значит? – осведомился я.

– У нас, в Академии, нейросеть даёт сверхточный прогноз глобальной опасности. Это Часы Войны, работают в режиме реального времени. Сейчас они замерли, но чую, что ненадолго.

Поднявшись из‑за стола, он подошёл к часам и легко их коснулся.

– А Часы Судного дня, на Материке? – спросил я.

– Всего лишь символ. Стрелки там переводят один, реже два раза в год. Решение принимают эксперты, американские учёные‑атомщики. А людям свойственно ошибаться. Такая вот ситуёвина.

Ратников снова опустился в кресло. Взяв с тарелки ярко‑красный помидор, положил его на блюдце и, нарезав тонкими ломтиками, посыпал сахаром. Эта китайская традиция давно стала для нас привычной.

– И знаешь, – сказал Ратников, – что ещё мне кажется?

– А, ну?

– Тут имеется связь. Рингхальс как‑то связан с эликсиром бессмертия.

Да, на дворе 2046 год. Уже двенадцать лет, как эликсир бессмертия вошёл в повседневную жизнь. Но используют это чудо медицинских технологий далеко не все: это право нужно заслужить.

– Думаешь, теракт? – спросил я. – Но почему тогда никто не взял ответственность?

– То‑то и оно! – Ратников подцепил вилкой красный ломтик. – Боюсь, это лишь начало. Грядёт что‑то недоброе, и как раз по нашей части.

– Типун тебе на язык! Глобальная угроза? Да, это по твоей части.

– И по твоей тоже, по атомной. – Он заглотил сочный кусочек. – Вернулся бы ты ко мне, в первый. Хотя бы на время.

– Зачем?

– По аварии расследование зависло, и кто‑то должен сдвинуть его с мёртвой точки. Ты – тот, кто нам нужен. Соглашайся!

– Я согласен.

– Вот и хорошо, – сказал он, потирая ладони. – Вот и отлично!

– Согласен, что в аварии надо скорей разобраться. Но скажи, что ещё может случиться? Не двадцатый же век, всё под контролем. Да и некогда мне, пойми.

Вытащив из кармана миниатюрную шестигранную призму, я пристроил её рядышком с Zippo и продолжил:

– Я вообще-то над книгой работаю, уже заканчиваю.

– Это что? – Ратников кивнул на призмочку.

– Флешка. С моей рукописью.

– Зачем?

– Что – зачем? Рукопись? – не понял я.

– Флешка – зачем? Когда есть облако?

– Облако? А вдруг оттуда скоммуниздят? – Я зажал призмочку в ладонь. – К тому же как это приятно – держать в руке десять тысяч витабаксов².

– Подходец у тебя какой‑то архаичный. И что там на сей раз?

– Близкая тема, кстати, «Занимательной радиацией» назвал. Месяца три – и готова будет конфетка.

– Это так важно? – спросил Ратников.

– Для меня – да. Слушай, не нравится мне наш разговор.

– Произнеся эти слова, граф с достоинством удалился, – подколол Ратников словами классиков³.

– И правда, пойду‑ка я, пожалуй.

И опять не оплошал он – снова цитатой припечатал.

– Иди-иди. Хорошая жена, хороший дом. Что ещё надо человеку, чтобы встретить старость? Тем более что её можно и отодвинуть.

– Не нуди, Анатолий Борисович. Ты‑то у нас счастливчик. Четвёртый уровень в Академии, вечная жизнь по статусу положена. Я ведь не о себе, любимом, думаю, у Марианны моей запас витабаксов тоже не безмерный. Лишь на это и расчёт. – Я постучал флешкой по столу. – Радиация‑то: ключом тема бьёт, после Рингхальса. Грех не ухватиться.

– Кнедлики, говоришь? – Ратников знал о моём влечении ко всему чешскому. – Налицо тлетворное влияние Запада.

– Я, может, только жить начинаю – на пенсию выхожу.

Он молчал – и мне стало совсем неуютно.

– Что ж, – вздохнул наконец Ратников. – Но если мои опасения подтвердятся… И станет ясно, что…

– Угроза человечеству? Тогда – пожалуйста.

– То есть числиться в резерве первого сектора ты согласен?

– Это можно. Думаю, ничего такого не случится, не те времена.

Он вновь наполнил бокалы.

– Давай тогда, на посошок.

На том наш разговор и завершился. И не было у меня в ту пору мрачных предчувствий. Разве что одно странное предвестие…

В тот раз машину до аэропорта я заказал старинную, с водителем. Не знаю, моя ли это особенность или у многих бывает. Когда что-то для меня делает незнакомый человек – не так уж и важно, что именно: ремонтирует мои часы, колдует над причёской – иногда возникает ощущение лёгкого озноба; по спине бегут мурашки, и дрожь эта доставляет удовольствие.

Полный усатый мужчина покосился, когда я усаживался на заднее сиденье. Мы выехали на относительно пустынный участок, и тут меня охватила беспричинная, казалось бы, тревога. Скорее всего, проявилось обострённое чувство опасности: всё же в первом секторе я был не новичком.

Бросил взгляд в зеркало – и сразу уловил угрозу, исходившую от водителя. Вроде бы всё шло по правилам: он кивнул мне с профессионально‑равнодушной улыбкой, однако при этом… Но лучше на примере.

Давным‑давно, лет пятьдесят назад, встретился мне на «Дискавери» интересный ролик. Там немолодой профессор нырял в воду с одиннадцатиметровой вышки. Причём нырял не в бассейн, а в ванну – всего‑то втрое крупней стандартной. Для прыжка учёный использовал особый способ. С вышки он летел по наклонной, вниз и вперёд – чтобы растянуть момент торможения. А в воду вносился, выпятив грудь и с отведённой назад головой.

Здесь скрывалась какой‑то секрет. По законам физики, падая с такой высоты, человек должен врезаться в дно ванны, при этом покалечившись либо даже погибнув. Но профессор всякий раз выходил из воды живым и невредимым. Чтобы раскрыть тайну, учёные использовали скоростную съёмку. И при просмотре открылось удивительное зрелище. В момент удара о поверхность тело ныряльщика на какие‑то миллисекунды расширялось, и профессор выглядел этаким Шварценеггером. Словно горбуша на миг обернулась плоской камбалой.

Человеческий глаз уловить столь мимолётную метаморфозу не способен. Но в ходе специальной подготовки в Академии нас учили считывать подобные кратчайшие события, в том числе и микромимику. Вот и с таксистом тоже. Приобретённые навыки помогли мне поймать момент истины, ухватить его подколодный взгляд. Через зеркало заднего вида ко мне присматривался киллер.

Я даже испугаться не успел – мой палец уже касался тревожной кнопки, упрятанной в подлокотник. Водитель удивлённо вскинул брови, но я упредил вопрос.

– Остановите машину, пожалуйста.

– Не понял. Мы ещё не…

– А вам понимать и не нужно, – я старался говорить уверенно. – Тормозните, заказ я оплачу полностью.

– Хозяин – барин. – Он выждал секунду‑другую. Но и столько медлить простой водила права не имел.

Вот что это было? До сих пор гадаю. Ведь что случись, убийцу нашли бы непременно. А это карается жестоко – пожизненной депортацией в Большую зону.

Нельзя сказать, что случай этот меня ошеломил: работая в первом секторе нашей Академии, я периодически попадал в переделки.

Выйдя из машины, проводил взглядом удаляющиеся огоньки и вызвал беспилот. Не успел убрать смартфон – чарующе запела скрипка: «Берлинский концерт» Владимира Косма. Марианна звонит, моя Маречка!

– Саша, здравствуй.

– Да, милая, рад тебя видеть, – кивнул экрану. – Ты сейчас где?

– Дома, на Урале. Дети снова умчались в экспедицию, в этот свой Эквадор.

– А…

– Машеньку оставили у меня. Как жаль, что дедушки с нами нет.

– И мне тоже.

В последнее время с женой мы виделись нечасто: то книжные мои дела, то хлопоты с нашим заграничным домом. Встретимся, поживём недельку, потом снова разбежимся. Но это временно; вот закончу рукопись…

– Саша, ты ничего не забыл?

– В смысле?

– Какой сегодня день?

– Я помню, вторник.

– Не только. Сегодня годовщина нашей свадьбы.

– О, как же это я… Ну конечно, двадцать девятое мая… Прости, моя хорошая, поздравляю тебя, Маречка! Скоро увидимся – и отметим по‑настоящему. Извини, я такси заказал, машина уже ждёт. Целую тебя и Машеньку… Всё, до связи.

Скажи тогда кто‑нибудь, что смертельная угроза поджидает меня в собственном доме – в лицо бы рассмеялся.

Часть I. Хроника безумного дня

Если бы одни умирали, а другие нет, умирать было бы крайне досадно.

Жан де Лабрюйер

Глава 1. Домик у моря

Чехия, Южная Моравия

13 июля 2046 года, пятница

10 часов европейского времени

Прошло полтора месяца, и таксист, взявший меня взглядом на мушку, почти забылся. Какое-то время томила неясная тревога, но потихоньку отпустила. Ничто не предвещало беды, пока… Пока не наступил тот самый день.

Погожим, помнится, июльским утром я вышел на веранду, что проходила по периметру нашего дома. Солнце взошло недавно, его нежный жар щекотал кожу тёплыми лучами, а лёгкий ветерок ласкал прохладой. Спустившись, я свернул к южной стене дома, и взгляду открылось море.

Море я придумал для Марианны. В детстве каждое лето она проводила в Геленджике. Но однажды её захлестнула волна, и моя девочка чуть не утонула. С тех пор большой воды она боялась, и в то же время море тянуло её к себе.

Потому я и сотворил – не пруд с лягушками, не бассейн с бортиками, – ложбину с пологими берегами, покрытыми балтийским песком (тридцать самосвалов, однако).

Вода, круто посоленная морским концентратом (дюжина самосвалов), крепко удерживает тело. Имеется даже плавучий островок размером с четыре больших ковра.

«Один-раз, два, три…» – мысленно произнёс я, включая мощный плунжерный насос. Вода задрожала, вибрации усилились – и вот уже плещется волна.

«Один-раз…» – моя особая примета. Если сосчитать так, а не просто «Раз-два-три» – всё заладится, случится на раз-два.

К морю я спускаюсь не по лестнице или трапу – вхожу по золотистому песку.

Как сейчас помню зелёные глазищи Марианны, впервые увидевшей это чудо. Взволнованная вода приняла её как родную. Лицо жены сияло, и вытащить её на берег удалось с трудом.

– Саша, а вода тёплая ещё долго будет? А воздух? А через месяц можно…

– Да хоть и в январе! Во-он те зелёные штуки, видишь? Это тепловые пушки. Так что лето обещаю тебе круглый год. Ну, вылезай, на первый раз хватит.

– Саша, это мне снится? – отозвалась она.

Нет, она сказала немного иначе:

– Саша, это не сон?

Вот ради этих слов и стоило двадцать лет пахать над книгами!

Пологий берег маленького моря плавно переходит в склон поросшего мягкой травой холма с ровной как стол вершиной. Этот пригорок, окружённый молодыми соснами – любимое наше место. По кромкам плоской полянки тянутся кусты шиповника, придавая особый уют милому сердцу мирку. С удобной скамейки открывается вид на неохватные – как в России – поля. Нескончаемая череда светлой и тёмной зелени пленяет взгляд – так и не терпится побродить по добрым просторам.

Вниз убегает неширокая тропинка, ведущая к дому. Наш дом срублен из лиственницы и украшен деревянной резьбой. Лёгкая, плывущая над цветами и травами конструкция держится на невидимой опоре, словно корабль над зелёными волнами. Дом способен поворачиваться – глядя в одно и то же окно, можно встретить рассвет и проводить солнце за горизонт.

Тут всё настоящее. Не приторные красоты, столь любимые туристами, и не курортные горы. По правую руку от входа в дом разбит тенистый парк. Особенно хорошо здесь в апреле. В России, на далёком Урале, апрель – самый противный месяц: снег уже сошёл, а трава ещё не появилась; в городе холодно и неуютно. А здесь – свежий запах сирени вперемежку с благоуханием яблоневого цвета или дурманящим ароматом шиповника.

И сейчас, в разгар лета, в парке чудесно. Аллеи, где липы смыкают густые кроны и в самые жаркие дни дают прохладную тень. Шёпот сочной травы – не газонной, а природной травы‑муравы, какая обычно заполняет лесные опушки – так и тянет пройтись босиком. Растущие повсюду полевые цветы покоряют скромной красотой. Молодые берёзки, стоящие поодаль, приветливо машут листьями. Можно часами бродить без устали – мысли бьют фонтанчиками и сами просятся на бумагу.

Но где же такое возможно? Вопрос на засыпку: а где русскому человеку живётся лучше всего? Отчего‑то чаще не в России. Но где же именно? Ответ я нашёл давно. И название этой местности созвучно сочетанию «Мой рай». Моравия, прекраснейшая часть замечательной страны.

Всю жизнь Чехия влекла меня к себе. Первые звоночки донеслись ещё в юности: Швейк. Только здесь мог он родиться – здоровый, светлый, неунывающий славянин. И ещё – «Лимонадный Джо», убойный пародийный вестерн. Недаром после выхода фильма в прокат во многих городах как по команде появились «Триггер‑виски салуны», и не в одной лишь Чехословакии.

Впервые очутившись в Моравии, я бесконечно бродил по холмистым равнинам, словно узнавая и вспоминая…

И главное – люди. Представьте такой опыт. Вам предлагается пару лет прожить на необитаемом острове в компании из пяти человек. Или десяти, неважно. Вы не вправе выбирать пол, возраст, характер. Тут дело случая. Но будущие соседи должны быть одинаковой национальности. Вам следует отдать предпочтение одной‑единственной.

По зрелом размышлении я свою приверженность обозначил. Никого не хочу обидеть, но дорогих россиян отбросил сходу. А вдруг попадётся разбойник с сизым носом? Или гиперактивный борец за справедливость? Сегодня он с себя последнюю рубашку снимет, да. А завтра заметит, что по стаканам разлили не поровну – и за нож схватится.

Первым номером у меня идут белорусы. Работящие и прилежные, искренние и душевные – те качества, что мы, русские, приписываем себе, куда характернее для наших славных братьев.

Второе место в системе длительного общежития я бы отдал евреям. Они книжки умные читают, беседы мудрые ведут; с ними интересно, у них всегда есть чему поучиться. Хотя нет, лучше воздержусь: в этом маленьком Израиле я рискую-таки стать нацменом.

Чехи – вот кто вне конкурса в моём мысленном эксперименте. Их спокойная приветливость, сдобренная юмором, тихое достоинство, природная красота в любом возрасте, терпимость к чужим недостаткам – сочетание, каких мало.

И что ещё делает Чехию желанной – то, что в этой стране отсутствует. А нет здесь суеты, погони за успехом. Бог миловал от агрессии. Выпивший, и даже крепко выпивший чех не превращается в зверя или животное. И да, чехам не свойственно русское раздолбайство; но миновала их и немецкая заорганизованность.

Осознав, насколько близка Чехия моему сердцу, я приложил немало усилий, чтобы обзавестись тут вторым домом. Вторым – ибо в преклонном возрасте негоже отбрасывать прошлую жизнь, ломать привычки и радикально менять культурный код. В России остались друзья и дальние родственники. Но вот уже семь лет чешский дом служит нам летней резиденцией. А лето в Южной Моравии настоящее, и длится больше полугода, а не два‑три хилых месяца, как у нас на Урале.

И уютный дом в красивейшем месте Центральной Европы, и зелёный холм, и парк, и мини‑море – всё это наша собственность. Ну, почти наша: недвижимость мы взяли в кредит. Процент небольшой, хотя деньги немаленькие. И не просто деньги – витабаксы.

Я вновь окинул взглядом наше «поместье». В прежние времена такое показалось бы неслыханной роскошью. Но всё меняется. Вот и те зелёные просторы – многие километры до горизонта – могут стать нашими. Вполне, лет через тридцать‑сорок.

Почему‑то вспомнился Ратников, последний с ним разговор – и я вернулся обратно в дом. Здесь, в отличие от Академии, кабинет у меня просторный. Даже с элементами роскоши, главный из которых – диван. С возрастом особенно проникаешься китайской мудростью: лучше лежать, чем сидеть.

Вот и сейчас я прилёг на элемент роскоши. И произнёс:

– Евровести. Рингхальс.

В центре комнаты возникла объёмная картина – развалины блока атомной станции. Робот‑скорпион разбирал груду бетонных обломков, а робот‑бульдозер сгребал строительный мусор в большую кучу.

Включился бодрый закадровый голос.

«Первомайская катастрофа на шведской атомной станции “Рингхальс” привела к выбросу в атмосферу огромного количества радионуклидов. Для обследования и очистки загрязнённой территории в очаге аварии широко используется роботизированная техника».

«Скорпион» встал на перекур, а комментатор продолжил.

«Облучение штатных профессионалов сверх допустимых норм запрещено европейскими законами. Но мобильные роботы применимы не везде. И тогда на выручку приходят ликвидаторы‑добровольцы».

А вот и наши красавцы, в противорадиационных комбинезонах, похожих на костюмы первых космонавтов. На оранжевом фоне, на груди и спине – партийный логотип: две чёрные совмещённые буквы – «П» и «М» – внутри белого квадрата. Партия муэрте, а в переводе – партия смертных.

Первое время я не понимал, почему многие муэртисты сразу после аварии в Рингхальсе буквально ринулись в ликвидаторы. Но потом дошло: ведь основная масса партийцев – безработные. Прозябать на пособие не круто, совсем не круто. А тут и деньги, и статус, да.

«Как вы знаете, недавно введены новые санитарные нормы, – продолжил комментатор. – Они касаются опасных работ, связанных с попаданием радионуклидов в организм. Теперь при внутреннем облучении требуется визуализация радиоактивности органов и тканей. Что это значит? Ликвидаторам вводят специальный препарат – визурад. Радиоактивные изотопы начинают испускать свет – и радиация, накопленная телом, становится видимой».

«Смотрите, смотрите! – не унимался незримый комментатор. – У двоих ликвидаторов светится гортань. Красное свечение вызывает радиоактивный йод, ведь он концентрируется в щитовидной железе. А вот, – камера сместилась влево, – знаменитый скелет ликвидатора, так пугающий несведущих людей. Его даёт стронций. Этот элемент похож на кальций. Стоит стронцию попасть в организм – он разносится по костной ткани, и скелет сияет белым светом».

Хм‑м… Тема-то моя, и эти страсти по радиации мне как писателю – на руку. Чем крупней будут тиражи моей книги, тем быстрей мы рассчитаемся за дом. Верно заметил поэт: хорошо быть электриком в тёмной стране⁴.

«Евровести» отключились, и тут со стороны входа раздался певучий звонок. Кто бы это? Ах да, Мишаня… Мы же договаривались.

Там же

13 июля 2046 года

10 часов 15 минут европейского времени

Мишаня был большой и рыжий. Улыбка во всю ширь и шевелюра на полнеба: гость мой выглядел очень по‑русски. О нашей Академии метанаук он даже не подозревал. Хотя в далёком две тысячи восьмом мы вместе участвовали в спасении лучших представителей человечества от смертельной солнечной вспышки. Но Мишаню использовали втёмную: секретным проектом занимался первый сектор.

Нынче мой приятель, и прежде не худенький, располнел, даже расплылся, потерял фигуру.

– Ну, здоро́во, Палыч! – забасил он, распахнув объятия. – Широко живёшь! А найти тебя запросто, тут на три вёрсты вокруг ни души. Ничего, что я машину отпустил?

– Рад видеть, земляк. Машину? Нормально… Осторожней, раздавишь ведь! Ну и могуч ты, братец! И пожрать поди всё так же непрочь?

– А то.

– Здесь это легко: «Шеф‑повар на час» – и нет проблем. Давай‑ка за стол, Мишаня, успеешь ещё осмотреться.

– Правильно. Ты – не ты, пока не выпьешь.

– Ну-с, приступим. Ты как насчёт бехеровки? Аперитив, а по-нашему – для аппетита.

– Да не, Палыч, как‑то мне она не очень… А на аппетит и так не жалуюсь.

– Тогда что – вино? Или коньяк?

– И водку. – Мишаня жадно оглядывал стол.

– Начнём с вина. Америку‑то вспоминаешь, а, Мишаня?

Я выставил бутылку хванчкары и наполнил бокалы.

– Эх! – Взгляд Мишани затуманился. – Логово… как её… демократии. Жара стояла сто градусов, ну, по Гринвичу. Или Рабиновичу?

– По Фаренгейту.

– Во, точно. Наливай, Палыч. Поехали!

– Ага. Он сказал: «Поехали!» – и махнул стакан.

Мы дружно выпили.

Мишаня тут же набросился на мясной салат:

– Вкусно!

– А винцо тебе как?

– Годится, – отозвался Мишаня с набитым ртом.

– Хванчкара, однако.

– Я слышал, у Сталина любимое вино было.

– Ага. Но ещё больше красный вождь ценил киндзмараули. Тоже красное. А чтобы раскусить соратников, переходил на слабенькое маджари, всего три градуса. Выпьет за вечер пару бутылок – и ни в одном глазу. Восточное коварство, сам понимаешь.

Мишаня уже наворачивал жаркое, беспокойно оглядываясь по сторонам. Достал смартфон, пальцы тыкнулись было в экран, но мой гость тут же передумал. Что‑то его тревожит.

– Сам-то как? – спросил я. – А Татьяна? У вас всё в порядке?

Мишаня бросил на меня затравленный взгляд.

– Вот не люблю я шибко грамотных баб. В женщине главное вовсе не ум. Я так считаю.

– Х‑м… Верно, Мишаня. Важно, чтобы она тебя понимала. И поддерживала во всех начинаниях.

– Не, Палыч. Главное у женщины – это задница.

Всё, Мишаня в своём репертуаре.

– Полезная штуковина, что и говорить, – поддакнул я. – Без неё никак. Ни посидеть, ни покакать, не за столом будет сказано. Но чтобы – главное? Нет, Мишаня, здесь ты не прав.

– Не, Палыч. Жопа – всему голова. Если она вот такая, – положив вилку на стол, он изобразил руками два крутых холма, – ну, женская чтобы, вот тогда будет полное взаимопонимание. А ум бабе лишь мешает.

– Частично я с тобой солидарен. Чтобы у женщины – и мужская волосатая задница? Категорически возражаю! Но всё же на первое место её, – я тоже очертил два полушария, – не стоит. Женщина, твоя женщина – ради которой хочется расти.

Мишаня уплетал мясо, и я продолжил.

– С которой интересно помолчать. Да это не только к женщинам относится. Почему, думаешь, мы дом купили здесь, в Чехии? Хотя после ста грамм и в России неплохо

– А после двухсот – просто замечательно, – кивнул Мишаня.

– Вот именно. Здесь вот, – я махнул рукой с вилкой в сторону окна, – мы потому, что чехи – люди интеллигентные. Не достают почём зря.

Я снова наполнил бокалы.

– Мишаня, а ты с чего это вдруг… Скажи, у тебя с Татьяной не ладится? А?

– Ладно, Палыч. Разберёмся, если что. Или не разберёмся. Сами.

Ага, то‑то жор на него напал. Заедает стресс, не иначе.

– Ну, как знаешь. Может, немного прогуляемся? Покажу тебе наши владения.

– Давай. – Мишаня, оглядев стол, нехотя поднялся.

Мы вышли к парку. Июльское солнце с утра еще не жарило. Бредя под сенью цветущих лип, хотелось вдыхать и вдыхать их медовый аромат.

Мишаня долго молчал, что для него необычно, и вдруг спросил:

– А ты, Палыч, помнишь, как мы тогда в Америке?..

Как не помнить! Нашей команде тогда удалось пробиться в число избранных. Лучших, так сказать, представителей человечества. Да, команда… Мишаня, Татьяна, Леночка и Вараксин. Никто из нас не знал, что Игорь Маркович, как и сам я, был внедрён в нашу группу от Академии метанаук. А чтобы свести концы с концами, первый сектор имитировал гибель Вараксина в автомобильной аварии.

И вообще тогда всё пошло не по плану. Точнее, пошёл в ход план Б: вместо спасения лучших решили изолировать худших. Так появилась Большая зона – огромная территория в Западной Сибири, куда депортировали чуть не всех преступников планеты.

– Ещё бы! – кивнул я. – Хорошее было время.

– И все люди равные были, можно сказать, ну, без эликсира этого.

– Согласен.

– И Танюха, хоть она и тогда выпендривалась. Но потом‑то ведь пошла за меня. – Взгляд его остановился на листе шиповника.

– Глянь-ка, бабочка. Да какая большая! Я слыхал, они живут неделю, не больше.

– Да, но время для них течёт иначе. Бабочки проживают полную жизнь, а люди им кажутся тормозными, как черепахи.

– Да, Палыч. Мне ведь уже шестьдесят пять. А ничего толком… Детей мы так и не захотели.

Подумалось: «мы» – это про Татьяну.

– Мишаня, взгляни‑ка ещё на эту бабочку. Пойми, ведь главное не протяжённость жизни, а…

– Удовольствия?

– Не надо упрощать, мы же люди, а не животные или насекомые. Наполненность смыслом – вот что важно.

– Да какой смысл, Палыч! Ну сколько ещё мне осталось? Недолго буду ей глаза мозолить.

– Перестань! На самом деле тебе всего пятьдесят пять. Ведь социальную дозу выдали всем. Кроме отселенцев в Большой зоне, само собой.

– Ну да, бросили нам подачку. Маленькую розовую пилюльку. А что толку?

– Мишаня, ты получил дорогущий подарок, десять лет жизни! Чтобы разогнаться, вполне достаточно. Эх, Мишаня, нам ли быть в печали!

– Вообще-то да. Только у меня вот не вышло. Как ни бился, всё зря. Эх, проснуться бы, а мне только тридцать. Да пусть бы и сорок. Но просыпаюсь взаправду – и что? Жизнь кончается, а у других‑то не так. Это несправедливо! Вот раньше… Жили ведь люди без эликсира этого чёртова.

– Стоп, я понял. Татьяна? У неё с эликсиром…

– Да-да, – перебил Мишаня. – Она‑то как раз поднялась.

– Должен тебя огорчить, дружище. Похоже, супруга тебя не любит.

– Это как это? – Он резко остановился.

– Как сказал классик, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит⁵.

– Ты это к чему, Палыч?

– Татьяна могла бы и поумерить обороты. Это я про биохрон⁶*.

– Ты чо?! Для женщины возраст, ну, сам понимаешь. Поумерить, как же! Это же типа самоубийства, бляха‑муха.

– Огорчу тебя ещё разок. Ты её тоже не любишь.

Мишаня вопросительно смотрел на меня. За разговорами мы не заметили, как приблизились к маленькому морю.

– Кабы любил, мог и усилить свои амбиции.

– Да ну тебя! Я и так чего ни пробовал. Хоть кол об стену теши – всё херня получается.

– Мишаня, взгляни‑ка. Это наше море.

– Ни хера себе! А ты, Палыч, крутой! Ты реально крут!

– Это запросто.

– У меня тоже мыслишка есть. И я хочу что‑нибудь этакое, – он кивнул на «море».

– Вот что, Мишаня. Разговор у нас пошёл серьёзный, давай‑ка за стол вернёмся. Кстати, пивко тоже имеется.

– Лучше бы его совсем не было.

– Пива?!

– Да эликсира этого! Вот раньше… Эх!

Достав из холодильника и откупорив пару бутылок чешского, я разлил по кружкам.

– Да, Палыч, не слабо ты устроился. – Мишаня залпом ополовинил свою порцию. – И я так хочу. Здесь и лето длиньше, что и говорить. А на Урале‑то, сам знаешь, погода безмозглая.

– Хм…

– Думаешь, у меня денег не хватит? Не сейчас, конечно…

– Ты уж извини. Не хочу сыпать соль на рану, но дело не только в деньгах. Я кое‑что узнал, когда оформлял вот это всё.

– Ты о чём, Палыч?

– В общем, в Моравию жить пускают не каждого, и главное тут даже не финансы.

– А тогда что?

– Биохрон. Прости, Мишаня, тут такое дело…

– Ага! А то начнут подыхать – похороны, то‑сё. Весь кайф обломают.

– Да нет же, ты не так понял. Просто… Ну, чтобы менталитет у жителей близкий был. Типа клуба по интересам.

– Да, Палыч, непростой ты человек… – Сделав глоток, он облизал губы. – Чуть не сорок лет тебя знаю, а почти не стареешь. Вот у самого‑то биохрон сколько?

– Какой бестактный вопрос.

– Да ладно! Мы же свои, никому не скажу.

– Ну, около трёх.

– Ого! И всё равно не сходится, уж больно молодо выглядишь.

Не дурак Мишаня, заметил-таки. Но про Академию и хронокредиты говорить я не вправе. Тут высший гриф секретности – «Абсолютно сугубо».

– Как это у тебя получается, а, Палыч? Да и на тройку выйти, это же суметь надо.

– Слушай, что мы всё обо мне? А у Татьяны твоей, прости за нескромность, сколько? Колись, я же свой!

Мишаня помрачнел.

– Два у неё, с хвостиком. У моей у Танечки биохрончик – двоечка.

– А у тебя…

– Ну дак обнулился я, Палыч. Единица, тютелька в тютельку. Такие вот дела. И по всему выходит, что не пара мы с ней. Она – на ярмарку, а я с ярмарки.

– Почему? Столько лет вместе…

– Где там… Я умру раньше, чем она состарится. Знаешь, кто я для неё теперь? Как та бабочка…

– А тебе‑то кто мешает? Ведь сейчас уйма возможностей!

– Не для всех, Палыч. Как и твоя Моравия – не каждому.

– Ты говорил, мыслишка имеется какая‑то?

– Ну, я чего к тебе и пришёл‑то… – он замялся. – Посоветоваться хотел, как прежде. Ты же для нас, Палыч, вроде учителя, после Америки‑то.

– Не подлизывайся. Давай, излагай уже.

– Тут без бутылки не разберёшься. Ну и где твоя водка?

Я достал из холодильника бутылку «Державы» и тарелку с белыми колечками репчатого лука поверх нарезанной жирной селёдки. И ещё пару тарелок: с пупырчатыми малосольными огурчиками и бутербродами с чёрной икрой; а вдобавок пиалу с квашеной капустой.

Пока я разливал по рюмкам, Мишаня обвёл взглядом стол – и замер.

– Ах, да! – Я извлёк из хлебницы «Бородинский»; ещё вчера эту буханочку испекли в России.

– Поехали!

Тонко звякнул хрусталь. Мишаня осушил рюмку и, занюхав «Бородинским», смачно закусил огурцом.

– Палыч, я расскажу, но сперва ты со мной поделиться должен.

– Селёдкой?

– Не, ты же понял. Сам‑то как поднялся? Особнячок вот, лес, парк, море – своё, личное. Это же какие деньжищи надо, а?

– Так ведь кредит, ипотека.

– Ипотека? А вот я задумал как‑то одно дельце, ну, чтобы сам, без Танюхи. Короче, пошёл в банк за кредитом. Так меня сходу завернули. Ты прикинь, Палыч, сказали, нужно обеспечение какое‑то. Нет, ну а ты‑то как?..

– Подожди‑ка минуту, сейчас увидишь.

Встав из‑за стола, я прошёл в кабинет. Где же она, первая книжица? Вот, на полочке. И ещё флешка‑призмочка – новая рукопись, моя надежда, наше будущее.

Когда я вернулся, Мишаня совсем не скучал: «Евровести» вещали вовсю.

– Подожди, Палыч, давай посмотрим! Тут интересно…

Знакомая картина: реакторный блок с выдранными внутренностями. Рядом копошатся пять‑шесть человек в оранжевых комбинезонах с примелькавшимся логотипом.

«Это пугающее слово, муэртисты, – поясняет диктор, – вовсе не означает, что они смертники. Эти отважные парни – члены партии муэрте. Главным образом из них и формируются отряды ликвидаторов».

К разрушенному блоку приближаются два вертолёта. А ближе к земле, посерёдке могучих вертушек, проплывает громадный, с трёхэтажный дом, полупрозрачный голубой куб.

«Здесь, в Рингхальсе, – продолжает диктор, – европейские учёные и инженеры осваивают новые технологии локализации аварий. Бетонный саркофаг уже не понадобился; его с успехом заменит быстровозводимое укрытие из удивительного материала – термостойкого аэрогеля».

Воздушно‑голубой куб уже разместился на земле.

«Вот из таких мегаблоков и возводят современный саркофаг. Материал прочный и лёгкий, чуть тяжелее воздуха. Кстати, аэрогель воздух не пропускает. Мало того, этот материал способен улавливать огромное количество радиоактивной пыли и газов. Идеальный строительный материал…»

Теперь взору является город. По улице ползёт тягач с голубым цилиндром, лежащим поперёк платформы.

«Аэрогель применяют и в виде ленты. Подобная химически активная мембрана интенсивно впитывает радионуклиды».

С боковой поверхности цилиндра сматывается широкая полоса, двое ликвидаторов, подталкивая острыми пиками, укладывают её на дорогу позади автомашины.

«За одну-две недели такая лента способна очистить загрязнённую территорию. Отработавшее полотно снимают и отвозят на специальный полигон, где разрушают пневмогидравлическим ударом. При этом образуется небольшое количество твёрдых радиоактивных отходов. Их захоронят в супернадёжных могильниках. Как далеко вперёд шагнула наша наука!»

Показался и сам диктор, загорелый и моложавый, в белой водолазке и чёрных джинсах.

«А теперь давайте обсудим возможные причины и последствия трагедии. Для этого мы пригласили авторитетного эксперта из Соединённых Штатов Америки. Прошу вас, мистер Бейли».

Белый черноволосый джентльмен с породистым лицом слегка поклонился зрителям.

«Я всего лишь выскажу своё мнение. Вам судить, насколько оно верно. Бросим взгляд на историю катастроф мировой атомной энергетики. Три крупнейшие, самые тяжёлые аварии – в Чернобыле, Фукусиме и Рингхальсе. Две из них – в Советском Союзе и Швеции – имеют кое‑что общее. Их связывает ядерный реактор. Точнее, его происхождение. Один и тот же разработчик и изготовитель.

– Россия? – спросил диктор.

– Вот именно. Качество русских изделий известно. Космические корабли падают, ядерные реакторы взрываются».

– Мишаня! – не удержался я. – Ты посмотри, гад какой, а! Что же сам-то про шаттлы да их преемников не вспоминает?

– Ну ё‑моё, блин! За это надо выпить.

– Тебе это интересно?

– Давай, Палыч, дальше послушаем.

«А чего ещё можно ждать от страны, где сложнейшее оборудование изготавливают с преступной небрежностью? – продолжал породистый эксперт. – И что вы хотите от рабочих, недельный доход которых не превышает ста новых долларов США?

– Меньше двухсот евро? – озадачился диктор.

– Именно. Как можно прожить на подобную зарплату?»

Вот же зараза! Будто и не знает, что цены у нас втрое ниже.

«Но у русских, говорят, есть свой секрет, – добавил американец. – Ещё такую же сумму они имеют от сдачи пустых бутылок из‑под водки».

Эксперт и диктор дружно рассмеялись.

«К сожалению, тут возможен побочный эффект: сморщенные мозги и трясущиеся руки. Повторяю, это лишь моя точка зрения на причину аварии. Я могу и ошибаться.

– Спасибо, мистер Бейли. А теперь поговорим о последствиях аварии. Своими мыслями с нами поделится русский эксперт профессор Закочуха».

Немолодой, импозантный, закрученные кверху чёрные усищи и широкая борода – вылитый Карабас‑Барабас из детской сказки. Но делиться мыслями Закочуха не спешил. Помедлив с минуту, он откашлялся и начал, слегка грассируя.

– Вот что я вам скажу. Очевидно, что оценки, представленные официальной комиссией, не вполне соответствуют истинному положению дел. Они чересчур оптимистичны. Ориентация на такие данные осложнит проблему защиты здоровья облучённых жителей Северной Европы.

– Простите, Лука… э‑э… Тарасович, но ведь это факт: в результате аварии погибли двадцать человек. И ещё двадцать три облучились большими дозами. Кстати, почти все они живы.

– Ваш подход оценивает лишь первые жертвы, такая система вульгарна.

– Вы намекаете на раковые заболевания? По‑вашему, их тоже следует учитывать?

– Вот именно! – профессор повысил голос. – Сотни тысяч! Вы понимаете? Не сотни, а сотни тысяч онкобольных – вот что ждёт Европу. Доигрались! Я всегда говорил, я всем доказывал, что человечество не доросло до атомной энергии!

– Но ведь и после Чернобыльской аварии многие утверждали…

– Полная чушь! Так называемые медики, связанные с атомной индустрией, умеют ловко манипулировать цифрами.

– И какой же выход, Лука Тарасович?

– Эвакуация, только эвакуация. Плюс биокомпенсация всем облучённым, как ликвидаторам, так и населению. Пострадавшим следует выделять целевые дозы эликсира бессмертия.

– Но ведь число отселённых достигло ста тридцати тысяч, и…

– Сто тридцать тысяч? – Закочуха расплылся в ехидной улыбке. – Да это лишь начало! Требуется тотальная эвакуация, и в первую очередь детского населения скандинавских стран. А также Польши с Германией, по крайней мере их северных районов. И стран Балтии, естественно.

– Благодарю вас.

– Мишаня, ну нафига тебе эта хрень? Заколебали уже, будто и говорить больше не о чем.

Экран погас.

– А это у тебя что, Палыч? – Мишаня озадаченно рассматривал мою книгу.

– Это ответ на твой вопрос.

– Это как это?

– На этой вот штуке я и заработал денежки, витабаксы. Как раз на первый взнос за дом.

– Заработал – на этом?!

– Да, да, гляди. «Занимательная экология» называется.

– Палыч, будет мозги-то пудрить! Книги теперь бесплатные, их компьютеры сами пишут, без людей. Что ли думал, я не знаю?

– Ты прав. Детективы, триллеры, фэнтези и прочую развлекуху – так и есть, нейронка сварганит не хуже человека, пусть и продвинутого.

– Вот. А ты говоришь, заработал.

– Поверь, Мишаня, существуют книги, за которые люди готовы платить. Ручная сборка, куда вкладываешь душу.

– И вот это…

– А ты открой, первую страницу открой.

Мишаня взглянул на часы.

– Куда‑то спешишь?

– Не, время пока есть. Ну вот, открыл. И чо?

– Смотри, смотри! Что‑нибудь необычное заметил?

– Бумага странная, на баксы похожа.

– Да, с водяными знаками. А ещё, Мишаня?

– Подпись. Что ли твоя, Палыч?

– Да. Ещё?

– Цифры какие‑то. Дробь, одна пятисотая. И чего?

– Ты держишь в руках первый экземпляр из пятисот изданных. Это не просто книга, Мишаня. Это авторский принт. Слыхал про такое?

– Ну да. Принтер – чтобы печатать.

– Нет, здесь другое. Это как художники делают копии своих же картин. Считанные экземпляры.

– А это ещё зачем?

– А вот зачем. Книжка моя разошлась миллионным тиражом, из них тысяч сто – на бумаге, всё бесплатно. А таких вот авторских принтов – всего‑навсего пятьсот. Тираж ограничен, каждый экземпляр пронумерован и подписан автором. И стоит он сто витабаксов. Не просто баксов, а витабаксов. Улавливаешь разницу?

– Ни хера себе! Сто витьков – за одну книжку?! Это же… Это же…

– Понимаю тебя, Мишаня, понимаю. У нас ведь как: раз не булькает – значит дорого. А для меня другое важно: каждый принт плюсует мне месяц жизни.

– Да кто же их покупает, Палыч?

– Коллекционеры. Фанаты, само собой. И ещё инвесторы.

– Да на кой хер?

– Коллекционеры – азарт охотника либо инстинкт собирателя; да и перед своими похвастаться: не у всех же есть. Фанаты – те гурманы, им книжку любимую перечитывать в кайф. А для инвестора важно деньги вложить выгодно. Принт нельзя скопировать, и цена его будет расти.

– Как это – нельзя? А вот если на ксероксе?

– На ксероксе ты получишь копию, которая ничего не стоит. Как если бы сотенную купюру отксерил.

Мишаня призадумался.

– Да, Палыч, ты у нас как этот, Гарун аль‑Ротши́льд. А скажи, вот можно такое написать, короче, месяца за три? Ну хотя бы за пять?

– Можно. Только читать такое никто не будет.

– Слушай, Палыч…

– Да?

– А подари мне её, вот эту самую!

Я промолчал.

– Ну что тебе стоит, а, Палыч?

– Видишь ли, Мишаня… Это первый экземпляр. И по традиции он остаётся у автора. А остальные книжки уже разошлись.

– Эх…

– Да будет, будет тебе книга, Мишаня. Только не эта, а новая. В этой вот штучке… – я протянул ему флешку, – мой задел на будущее. И тут я тебя точно не забуду.

– А это что за фиговина? – Мишаня недоумённо вертел в руке призмочку.

– Это флешка такая. Там новая книга моя, «Занимательная радиация». Почти готова. И тоже на принты рассчитываю.

– А зачем флешка‑то?

– Дублирую файлы. Мало ли что с жёстким диском случится.

– Палыч, ты не догоняешь. Нынче все хранят в облаке.

– Пускай! А мне вот приятно в руке подержать этакое тяжёленькое, настоящее. Тогда и мысли приходят сто́ящие.

– А почему она у тебя такая, ну, форма геометрическая? И блестит?

– Это тепловыделяющая сборка, уменьшенная копия. И укороченная. Ну, топливная кассета, как бы полено в ядерном реакторе. Слыхал?

– Ну да.

– Флешка у меня суперская. Специальный сплав. В огне не горит, под водой сто метров держит. И содержимое сей штучки, Мишаня, даёт мне шанс войти в первую десятку писателей.

Мог ли я вообразить, что из‑за этой вот рукописи жизнь моя изменится бесповоротно – и вовсе не так, как я планировал?

– В первую десятку?

– Да, Мишаня. Лет через сорок. Тогда мои принты будут стоить ещё дороже. И вот…

– Через сорок лет?..

– Ох, Мишаня, прости дурака, ляпнул не подумавши.

– Да ладно, – проворчал Мишаня, вновь покосившись на циферблат.

– А что за дела? Ты всё же торопишься?

– Нет, но скоро… Ну, «Евровести».

– Так мы же вот сейчас смотрели… Ты можешь толком объяснить…

– Палыч, ну, там будет важное. Для чего я к тебе в гости‑то и напросился.

– А для чего? Я думал, по старой дружбе.

– Ну да, – промямлил Мишаня. – И посоветоваться чтобы.

– Посоветоваться? Насчёт чего? Да рожай ты уже! Подожди, «Евровести» твои во сколько? В двенадцать? Двадцать минут у нас в запасе имеется.

С Мишаней любой разговор чем хорош: сколько помню, скучно не бывает.

Глава 2. Удар судьбы

Чехия, Южная Моравия

13 июля 2046 года, пятница

11 часов 40 минут европейского времени

Выпивать с неблизкими по духу людьми обычно скучновато. Но Мишаня Котов – случай особый. Мы знакомы давным‑давно, а совместное участие в приключениях сближает даже очень разных мужчин.

Я не спеша потягивал винцо, Мишаня налегал на водку.

– Так о чём ты хотел посоветоваться?

– Короче, – сказал Мишаня, – я в партию хочу вступить.

– Какую партию? Любителей круглых попок?

– Я серьёзно. В партию муэрте. – Он замолчал.

– Так. Значит, вон куда тебя понесло. А, понятно! Это Аспидон сейчас выступать должен? Его ты желаешь послушать?

– Ну да. И чтобы ты тоже… ну, мнение своё выразил.

– Я не понял, зачем тебе партия, Мишаня?

– Как это – зачем? Для чего и всем. Витабаксы.

– Что‑что? Постой, так ты сразу и…

– Ну да, в ликвидаторы.

– Мишаня, ты в своём уме? Это куда опаснее, чем ты думаешь. Заплатят вам копейки, а здоровья потеряешь немерено.

– Да почему? Вообще‑то техника там суперская. Там, знаешь, такие… такие… А мы, ликвидаторы…

– Вот‑вот. А вас бросят туда, где эта техника не справляется. Понимаешь ты это, нет? В самое пекло, Мишаня. Чистую‑то работу шведы и без вас провернут. Эх…

– А фига ли? Да иначе‑то как, Палыч? Я ведь не смогу, как ты. Всё пишешь, пишешь… Одну книгу, другую книгу… А если я не хочу мучить свой мозг? Все против нас, весь мир!

– Против кого это – вас? И кто это – все?

– Ясно, кто. Бессмертные. А чего они? Пользы ни фига, только и умеют, что из мухи слона надувать.

– В смысле?

– Нежатся круглыми днями в своих бассейнах. Не, ты‑то не такой, Палыч, я знаю. Ты каждый свой год заработал. Вон, даже очки носишь, хотя никто уже давно… А вот эти вот все… Не любят нас, Палыч, не хотят делиться.

– Вас?

– Обычных людей, кому эликсира не полагается. Жену у меня увели, так получается. Ну да, семью разрушили… Где справедливость, Палыч? Где она? – Он снова бросил взгляд на часы.

– Ужасный мир! Ладно, Мишаня, мы опосля про это погутарим. Ты закусывай давай, заодно и послушаем вашего основоположника.

– Да‑да, уже начнётся, вот‑вот.

– Евровести, – произнёс я. – Новости.

– Говорят и показывают «Евровести»! – раздался голос диктора. – Сегодня мы ведём передачу из нашей московской студии.

В креслах за овальным столиком разместились трое. Диктором оказался Денис Купоросов, известный ведущий. Плотный, лет тридцати, с бородкой‑эспаньолкой; привстав, он рекомендовал приглашённых гостей.

– Мы встречаемся с генеральным секретарём партии муэрте Аспидоном Ригидиным.

Развалившийся в кресле справа от ведущего кивнул и, поднявшись во весь огромный рост, коротко поклонился зрителям. На передачу Аспидон пришёл в партийной униформе, похожей на обтягивающее трико; на чёрном фоне, на груди и спине, резко выделялся белый квадрат партийного логотипа. Здоровенная туша, почти без талии; мощные ляжки и толстые икры. Руки, грудь, плечи, ноги – всё налито животной силой.

– В нашей беседе также участвует… – продолжил ведущий и осёкся, быстро взглянув на второго гостя. – Здесь присутствует… м…м… простите, как называется ваша должность? Ах да, координатор партии муэрте…

– Можно просто – Ричи, – прозвучал безжизненный голос.

Координатор оказался чуть не вдвое ниже своего начальника. В глаза бросился просвечивающий даже через одежду скелет.

– Слышь, Палыч. Мы с Ричи близенько гутарили, – заметил Мишаня. – Вот как сейчас с тобой. Смотри, смотри, как светится! Знаешь, сколько он уже набрал? Десять зивертов! Не за раз, конечно. Ты прикинь, какую кучу витабаксов заработал! А ты говоришь – копейки.

Координатор осклабился. Усики а‑ля Гитлер на смертельно бледном лице, голый череп, торчащие вверх уши – всё это усиливало жутковатое впечатление.

– Господа, мы благодарим вас за согласие встретиться с нашими зрителями. – Купоросов поклонился гостям. – Ваша партия очень популярна – как у нас, в России, так и в Европе. И слава эта заслуженная. Люди всего мира знают, какое активное участие принимает муэрте в ликвидации последствий аварии в Рингхальсе.

– Ещё бы! – всё заполняющий голос Аспидона звучал, словно хор из десятка исполнителей. – Но давайте не будем тянуть время.

– Начнём с вопроса, который задаёт себе каждый европеец, – сказал ведущий. – Нам интересно именно ваше мнение – не узкого специалиста, а человека независимого. Причина аварии – в чём она? Дефект конструкции реактора? Ошибка оператора? Неизвестные науке факторы? Что‑то ещё?

– Да что вы… – в симфонический голос вплетались хрипотца и едва слышная детская нотка, – какая ошибка? Надёжнейший российский реактор, опытнейший шведский персонал.

– Тогда что же?

– Международный заговор. Диверсия. Точнее, провокация.

– Провокация?

– Против России, – кивнул Аспидон. – Да, с целью опорочить российских рабочих, инженеров и учёных. И тем самым остановить развитие нашей страны.

– Допустим, вы правы, – сказал Купоросов. – Но почему именно в Швеции? А, скажем, не в самой России? Не в другой европейской стране, не в Китае, скажем, и не в Индии? На Востоке ведь тоже много станций с такими реакторами?

Аспидон не мог устоять на месте: шаг вперёд‑назад, влево‑вправо.

– Не всё сразу. А что, если Рингхальс – лишь первое звено в цепи провокаций?

– Вы утверждаете, что это заговор. Но кто же тогда?.. Ведь не сами же европейцы…

– А вы подумайте, кому это выгодно?

– Ну, хорошо, – протянул ведущий. – Наших зрителей интересует и другой вопрос. Ради чего ваша партия принимает столь активное участие в опасных работах?

Аспидон, сунув руку в нагрудный карман, извлёк вишнёвую расчёску. Дунув на неё, короткими движениями трижды прошёлся по чёрной шевелюре.

– Ради чего?

Картинно изогнув бровь, спрятал расчёску обратно.

– Да просто не перевелись ещё настоящие герои. Кто думает не только о своей шкуре. Вот! – Аспидон взмахнул рукой в сторону координатора. – Наш Ричи набрал десять – целых десять! – зиверт. Он не мечтает о богатстве. Ричи вовсе не рассчитывает на бессмертие. И бескорыстно рвётся в бой с безжалостной радиацией.

Аспидон пружинисто вышагивал по сцене. В могучей фигуре не было атлетической красоты; скорее уродство питона, заглотившего крупную добычу.

– И ещё о Европе, – продолжил он. – Среди европейцев много, бесстыдно много бессмертных. У этих счастливчиков изменяется сознание, они ощущают себя полубогами. А простых смертных считают недочеловеками. Хотя вслух об этом и не говорят.

Аспидон замолчал – и вдруг рассмеялся.

– Не смогла! – От мощного голосища, казалось, дрожат оконные стёкла. – Не сумела Европа‑матушка воспитать настоящих мужчин. Пришлось караул кричать, иноземцев призывать.

Аспидон вернулся на место за столиком.

– Во загвоздил! – сказал Мишаня. – В самую точку.

Я слушал вполуха, больше наблюдая. Да, речь Аспидона отличалась мощной логикой. Говорил он верно, и всё бы ладно… Но сквозь привычно-узнаваемую оболочку нет-нет, да и мелькала хищная морда. Обычный человек не уловил бы мимолётную мимику выступавшего. Так то обычный… Сам Аспидон своим словам не верил!

В зале поднялся шум, но не оратор был тому причиной. Внимание присутствующих привлёк странный звук: что‑то непрестанно жужжало. Да это же пчела! Как она сюда попала? А, вот оно что: окно‑то открыто.

Пчела крутилась над Аспидоном, но тот будто и не замечал её. Насекомое, поменяв цель, атаковало ведущего. Бедняга нервно замахал руками, отчего пчела лишь усилила натиск. Но потом всё же вернулась к Аспидону.

Тот вновь достал расчёску и, трижды проведя по волосам, неуловимо взмахнул ей – летучий агрессор оказался в стакане с водой.

Жужжание стихло, теперь загудел зал. Аспидон, приподняв стакан и рассматривая его на просвет, невозмутимо молчал.

– Пчела… – поднявшись с кресла, наконец вымолвил он, – мирное существо. И никогда не жалит без причины.

Подойдя к окну со стаканом в руке, Аспидон сунул пальцы в воду и, осторожно ухватив насекомое, вышвырнул наружу.

– Не надо дразнить Россию!

Ну и голосина! Как бы стакан-то не треснул.

– Вы, бессмертные – не народ. Народ – это мы.

Странный логический переход меня ошарашил.

Аспидон продолжал:

– В нашей партии собираются лучшие люди планеты. Мы объявили новый набор. Мы растём! – Он широко распахнул руки. – Растём! Нас уже сотни тысяч!

Мишаня, вцепившись пятернёй в рыжие лохмы, неотрывно смотрел на экран.

– А скоро нас будут миллионы! – продолжал тот. – И тогда наши голоса услышат. Мы всех заставим считаться с народным мнением. И уже не попросим – мы потребуем справедливости!

И вновь долетел до меня невидимый для остальных пронзительный импульс. Навыки, приобретённые в Академии, позволили поймать змеиный взгляд Аспидона, выстреливший в объектив камеры. И тут же незамеченная зрителями злоба обернулась широкой улыбкой.

– Кто достоин бессмертия и счастья? Настоящая демократия – когда это решает народ. Простые люди, не жалеющие сил и здоровья. – Аспидон кивнул на Ричи. – А не жирующие бездельники.

Зал был враждебен, Аспидон – неукротим. Но его зычный голос и животная фигура, его наглая самоуверенность и невидимое для остальных лицемерие – всё это, в конце концов, стало действовать мне на нервы.

– Ну, как он тебе, Палыч? Хороший мужик, правда? – Глаза Мишани горели восторгом.

– Да уж! Редкое говно. Прохвост ваш Аспидон, жулик матёрый.

– Палыч, ты чо? Он же Герой России!

– Святой человек!

– Да вспомни две тыщи восьмой! Он тогда полстраны от преступников зачистил! Загнал их в Большую зону.

– Дела давно минувших дней… Посмотри на него, Мишаня! Мудозвон! Слова-то верные, а на уме другое.

– Палыч, Палыч! – Мишаня нервно завертел головой. – Ты так… Так про него нельзя.

– А то что? Нет, ну точно! Наш Ригидин Аспидон – чисто штопаный гондон!

– Эх, зря ты так! – Мишаня непрерывно озирался. – Ему это не понравится. Разве не слышал? О нём кто плохо скажет, тому плохо и станет.

– Хватит пугать меня своим дуче! Прямо Фантомас какой‑то! Да и как он узнает? Мишаня, ты ведь меня не сдашь, а?

– Не, ты чо! Ты же для меня, Палыч… Но, говорят, он всё знает, всё видит. И с ним лучше не ссориться.

– Слушай, я весь дрожу. Самое время для водки, плесни‑ка.

Наполнив рюмки, он тут же опустошил свою.

– Ладно, Мишаня, остынь. Я понять хочу, как далеко у тебя это зашло. Ты что, уже партийный?

– Не, пока что кандидат. Во, смотри… – Порывшись в кармане, он извлёк на свет сверкнувшую знакомым логотипом бордовую книжицу. – Мой партбилет.

– Хм… Красивый. И, главное, блестит. Но раз уж ты решил, на кой тебе мои советы?

– Так пока ещё не совсем. В общем, вчера на собрании нам сказали… Мол, кто хочет обратно выйти – ещё не поздно. А как совсем вступишь, тогда всё. Назад пути не будет.

– В смысле?

– Неприятности могут случиться. Если что…

– Во как? Давай‑ка подробнее. Я правильно понимаю, ты решил вступить в муэрте – и сразу в ликвидаторы. Так?

– Ну да. А чо такого‑то? Раз, два – и в дамки.

– То есть, будучи сознательным партийцем, ты собираешься сшибить витьков и прикупить эликсирчика? Чтобы поднять свой биохрон? И сравняться с Татьяной биологическим возрастом?

– Ясное дело. А иначе‑то как, Палыч? Не смогу я, как ты. Всё пишешь, пишешь…

– Подожди…

– Чего ждать‑то? Пока жареный петух на горе свистнет?

Мои губы невольно разошлись в улыбку.

– Эх, Мишаня, Мишаня! Голова, как у Бетховена…

– А то!

– …А в голове одна хреновина.

– Пойми, Палыч! Не нужна мне такая жена, чтобы меня… Ну, в общем, главнее среди нас.

– Мишаня, ты хорошо подумал? Если тебе и правда интересно моё мнение… Прикинь, сколько ты заработаешь? Речь ведь не просто о деньгах. Витабаксы на спецучёте, они фондируются. Понимаешь, о чём я?

– Аспидон обещает, что членам партии…

– Да ну? А по воде ходить он тоже умеет? Пусть даже ваш всемогущий и пробьёт витабаксы. Но сколько это будет? С гулькин нос.

– Да почему ты всё против? Мы с Аспидоном будем как сыр в масле…

– …За каменной стеной. Хрена там. А дозу опасную наберёшь как пить дать, и биохрон твой в минус уйдёт. Заметил, как у твоего Ричи кости‑то светятся?

– Да ведь я же не просто ликвидатор буду. Я – муэртист.

– И что? Партийных радиация не берёт? Мишаня, ты идиот или ребёнок маленький? Считать‑то умеешь? Это сколько же эликсира понадобится, чтобы всем вашим партийцам хватило?

– Наша партия не блядь, чтобы каждому давать.

– Молодец, помнишь классику.

– Все против нас, Палыч, весь мир. У меня ведь жену украли, я говорил. Ну, развели нас по времени, вот. А про Аспидона ты зря. Он, если обещает, то делает обязательно. Это всем известно. «Всё только начинается!» – так он говорит.

– Ладно, Мишаня. Похоже, тебя не переубедить.

Мишаня таращился на бутылку коньяка.

– Хватит философии. Возьми‑ка помидорку, да сахарком сверху посыпь. Что смотришь, Мишаня? Китайцы так делают. А теперь – по коньячку, да этим самым и закусим.

– Давай. Ну, за справедливость!

Там же

13 июля 2046 года, пятница

12 часов 30 минут европейского времени

Проводив Мишаню, в дом я вернулся не сразу. Захотелось пройтись по парку, полюбоваться морем. Сбылось, почти сбылось то, о чём годами мечтали мы с Марианной. Там, на Урале, в другой жизни.

Тяжёлые тучи быстро затягивали небо. Шелест травы, шум листьев, мерный рокот волны – такие привычные, родные звуки. Но как резко стемнело… Птичий гомон стих на минуту – к дождю, наверное, – но тут же пернатые защебетали с утроенной силой. Что их могло напугать? А кузнечики? Почему они враз умолкли?

В уши ударило так резко, что я вздрогнул. Что‑то завыло вперемежку с нечеловеческим визгом, жутко закрякало и заухало. Словно захрипело неведомое подводное чудище; будто гроздья воздушных пузырей, вырвавшись из глубины, очередью взорвались на водной поверхности.

Безумные звуки оглушили; по телу забегали мурашки, ослабели руки и ноги. Кажется, земля разверзлась, и бездонная пропасть готова меня поглотить… Бежать! Бежать куда глаза глядят, прочь от этого ужаса! «Попался!» – жестяной голос шёл изнутри. Никак звуковые галлюцинации?

Взглянул в сторону дома: окна озарились ярким светом. Вспышка длилась мгновение, я зажмурился… А когда открыл глаза, наступила тишина. Или я оглох? Но дыхание‑то своё слышу, и пульс частит в ушах.

Ветер донёс резкий запах. Что стряслось? Нужно посмотреть. Да, пойти и выяснить, что случилось. Чёрт, ноги не идут… Ну же, ну! Это наш дом, я тут хозяин. Эх, оружие бы какое…

Заглянул в хозблок. Лопаты, грабли, пустое всё это. Вилы! То, что надо. Ещё бы свечечку, ага… Я нервно хихикнул и заставил себя идти вперёд.

Вошёл в дом: едкое облако тянулось из кабинета. Открыв дверь, заглянул внутрь – компьютер пылал костром.

Громовой голос пожарной сигнализации вконец испугал меня: «Немедленно покиньте помещение! Активирована система пожаротушения! Оставаться в доме опасно для жизни! Активирована система пожаротушения! Немедленно покиньте помещение!»

У меня лишь секунды, оценить обстановку.

В гостиной воняло горящей серой. На столе в какой‑то стеклянной банке бурлила желтоватая жидкость; над ней густел бурый дым; выползая наружу, он стелился по столешнице и стекал на пол. На дне банки мерцала шестигранная призма, из которой струились мутные пузыри.

Удушливый чад разъедал глаза и горло, неукротимый кашель выворачивал нутро наизнанку.

«Немедленно покиньте помещение!», «Опасно!».

Я бросил взгляд на вентиляционное отверстие: оттуда валили белые клубы углекислого газа. Выскочив из гостиной, промчался по коридору и тут почувствовал: что‑то мешает, что-то лишнее зажато в руке… Да это же черенок! Вилы, защищаться… В Чехии? В двадцать первом веке? Бредятина…

Поставив инвентарь в угол, подошёл к лестнице, сделал шаг, другой – и заскользил, заскользил по крутым ступенькам. Меня неудержимо несло прямо в витражное стекло.

Кое‑как сложившись, повалился на бок и зацепился ногой за балясину. Поднялся – резкая боль пронзила правое плечо. Вывихнул или ушиб? Потом, потом.

«Опасно!», «Опасно!» – бил в уши механический окрик.

Я выбрался из дома, и тут со стороны калитки донёсся лязгающий звук. Но я же закрывался за Мишаней…

Выйдя во двор, заглянул в палисадник… и похолодел. Под окном из земли торчали острые стальные прутья; пролетев сквозь стекло, я грохнулся бы прямо на них. Но ведь час назад никаких кольев не было!

Выждав минут пятнадцать, вернулся в дом и открыл все окна. На столе в гостиной так и дымилась банка с мутной жидкостью, на дне лежала наполовину истаявшая флешка.

Ах, как нужна мне была новая книга! Ведь призмочка эта вмещала наше будущее – и место в чудеснейшей стране, и дом, и парк, и рукотворное море. Всё пропало… Мою любимую убили, растворили в кислоте. Заживо!

В кабинете воняло гарью от обугленного компьютера. Ну что за день! Почему, почему именно со мной? А кредит? Мы не просто потеряли деньги, ещё остались и должны! Эх, не застраховал ипотеку на полную сумму, пожадничал.

Марианна! Как я скажу ей об этом? Все финансовые вопросы она доверила мне… О господи, мы лишились не просто денег, пусть и витабаксов. Мой будущий принт, эликсир – вот главное! Мы враз упали до низшей касты, опять простые смертные. Как в девяностых…

Нет, я это так не оставлю! Я разыщу, я должен найти тех, кто устроил этот ша́баш.

Надо выпить, немедленно выпить. От недавнего хмеля, а приняли мы с Мишаней изрядно, не осталось и следа. Коньяк – то, что нужно. Я залпом опустошил стакан, наполнил снова и опорожнил уже в два приёма.

Что за музыка, откуда? А, «Берлинский концерт». Смартфон, Марианна. Как же не вовремя!

– Саша, это я!

– Что? Да-да, здравствуй, милая. Чего ты хотела? – я старался говорить спокойно.

– Саша, что случилось? На тебе лица нет.

– Случилось? Нет, всё в порядке, я дома, в Чехии.

– Что‑то не так, я вижу! Давай мы с Машенькой прилетим, встретишь нас в Праге?

– Нет. Прошу тебя, не спрашивай ни о чём, я сам пока не разобрался.

– Саша, ты не хочешь с нами повидаться?

– Маречка, глупенькая, ну что ты! Но вам сюда не надо, не сейчас.

– Почему?

– Здесь нехорошо, потом объясню. Извини… – я отключился.

За какие‑то полчаса потерять всё! Но за что, за что? Кому я перешёл дорогу? Узнать, кровь из носу узнать! Утрату не вернуть, но хотя бы…

Я вышел из дома – всё стало другим.

Не шелестит больше трава, не шумят листья. Лес утратил запах. Облака висят неподвижно, как нарисованные. А на море даже смотреть не хочется.

Похоже, закончилась безмятежная жизнь. Проклятущая пятница! У‑ух, это тринадцатое!

Глава 3. Боевой вызов

Чехия, Южная Моравия

13 июля 2046 года, пятница

13 часов 20 минут европейского времени

Порой кажется, что весь мир против тебя. Мечтаешь, планируешь, а потом – р‑раз! – и всё идёт крахом. И что дальше – неизвестно.

Превозмогая боль в плече, в растерянности бродил я по дорожкам парка. Поникла трава на полянах, застыло убогое море, сгинул дом, провонявший горелой серой. Я очутился в другом измерении, будто вернулся в прошлое: банкрот, неудачник, без надежды на интересную, обеспеченную и долгую жизнь в любезной сердцу стране. Окаянная пятница!

Что такое? Снова чужой звук, словно стрекочет огромное насекомое. Всё ближе и ближе. Да что же это?! В воздухе, трепеща громадными крыльями‑лопастями, висит стальная стрекоза. Повернувшись вокруг оси, вертолёт опускается, приземляясь на вершину холма.

В зелёном тулове открывается овальная брешь, на траву прыгает пассажир. Знакомая плотная фигура. Уверенно спускается по тропинке… Вараксин! Правая рука Ратникова, руководитель группы активных действий первого сектора. Привет из Академии.

– Извини, Александр Павлович, без приглашения. – Мы пожали друг другу руки. – Ну и видок у тебя… А чем тут воняет, как на пожарище? Но вроде бы всё цело?

– Всё цело, говоришь? Увы, не всё… Зато ты, Игорь Маркович – как всегда, благоухаешь парфюмом. Будто не из военного вертолёта выскочил. А…

– Это боевой вызов, – ответил он на незаданный мною вопрос. – Ты ведь у нас в резерве, правильно? Именем Академии приказываю!

– Да, – кивнул я. – Всё хорошее быстро кончается.

– Что насчёт семьи? Тебя не потеряют?

– Всё в порядке. Жена и внучка – в России, сын в Эквадоре.

– Продумай легенду для супруги, куда исчезаешь. Мы забираем тебя надолго. Как там… А, вот: Штирлиц вёл двойную жизнь и очень надеялся, что хоть одна из них сложится удачно.

– Да уж. Слушай, а что сейчас…

– На военный аэродром, с натовцами договорились. И в Москву, к Ратникову.

Гул двигателя, жужжание лопастей – низкие шумы мигом наводят дремоту. Вскоре пришёл и настоящий сон, со сновидениями. Бреду я тропинкой, что проходит по верхушке каменного гребня. Слева и справа – пропасть. Навстречу идёт Мишаня. Нам же не разойтись! А он и по сторонам не смотрит, пялится в смартфон.

– Мишаня!

Не слышит. Толчок в плечо… Как больно! Я падаю в пропасть – и просыпаюсь в холодном поту.

Вараксин смотрит недоумённо. Я киваю, мол, вздремнул. Но к чему бы такой странный сон? И это чувство смертельной угрозы. Хотя да: Мишаня ведь предупреждал меня о злопамятном Аспидоне.

Ага, как же! Пока мы хванчкарой баловались, отмороженные партийцы, подслушав наш разговор, доложили шефу. И повелел он изничтожить Константинова! Те за кислотой сгоняли, заодно прутьев стальных под окном навтыкали. А пока я Мишаню до выхода провожал, они лестницу скользкой гадостью заляпали, компьютер подожгли и флешку растворили. Да ещё нагнали жути звуками страшными. Как в дурном триллере.

Сердце замерло, словно при падении в пропасть: вертолёт снижался. Что там?

Аэропорт, самолёт грязно‑зелёного цвета.

Только разместились в креслах, титановая птица резко взяла разгон, меня прижало к спинке – и вот мы уже в воздухе. На табло высвечивается время в полёте – 0:42. Успею ещё покемарить.

Москва, Академия метанаук, первый сектор

13 июля 2046 года, пятница

18 часов 20 минут московского времени

Двух месяцев не прошло с последней встречи у Ратникова – и вновь мы на минус тринадцатом этаже.

На часах возле сейфа было двадцать минут до полуночи. Значит, не обошлось. Но что же стряслось?

В кабинете, кроме хозяина, присутствовал и Вараксин. В двух словах я поведал о своих невзгодах. Игорь Маркович задумчиво почесал залысину.

– А ведь беды Александра Павловича могут быть связаны с… – Он оборвал фразу. – Быть не может, чтобы в один день… Правильно?

– Пожалуй… – согласился Ратников. – Тогда с пострадавшего и начнём. – Он развернулся ко мне. – Стало быть, у тебя учинили погром? И уничтожили рукопись?

– Да. И комп, и флешку. Её, похоже, растворили в царской водке. Но почему‑то серой воняло, жуть.

– Кислый раствор следовало быстро нейтрализовать едким натром, – Ратников умел шутить в любой обстановке.

– А где бы я его взял?

– Тогда этим, как его, едким калом.

– Жаль, тебя рядом не было…– ответил я.

– Постой, ведь раньше ты всё на бумаге распечатывал? А тут что помешало?

– Да вот сглупил, электронам доверился.

– А восстановить по памяти?

– Дохлый номер. Семь лет, понимаешь? Я над рукописью семь лет работал! Нет, второй раз такое не поднять.

– Ясно, – кивнул Ратников. – А с лестницы упал – тоже сам?

– Намазали слизью какой‑то, я и покатился. Должен был в окно вылететь, прямо на стальные колья. В палисаднике воткнули, остриём вверх, точно бы нашампурился.

– Считаешь, пытались убить?

– Наверняка.

– В местную полицию обращался?

– Не успел.

– Вот и хорошо. Пусть‑ка наши спецы посмотрят.

– Ну разумеется.

– Что‑то ещё необычное?

– Вроде бы всё.

– А как же гость, Александр Павлович? – вмешался Вараксин. – Ты рассказывал…

– Да, сегодня, как раз перед тем, как… Мишаня ко мне приходил.

– Мишаня, это который? Уж не Котов ли? – спросил Ратников.

– Он самый. Неужто помнишь?

– Захочешь – не забудешь. А к тебе он – зачем?

– Мишаню охмурили муэртисты. Он у меня совета просил, вступать ли в их партию.

– Подожди, а может, это он как-то причастен?..

– Кто, Мишаня? У него же на лице всё написано. Да и не отлучался он никуда.

– Но ведь вы с ним общались, выпивали? Верно?

– Ну, выпили на пару. – Я потёр больное плечо.

– Ты чего это плечо всё щупаешь? Ударился?

– Похоже, вывихнул.

– Это вряд ли, тогда бы ты орал от боли, – заметил Ратников. – Сходи к нашим костоправам, сразу как закончим.

– Конечно. А, вот ещё что… В разговоре с Мишаней я прошёлся по Аспидону…

– И?

– Мишаня перепугался не на шутку. И давай стращать, дескать, Аспидон всеведущий и мстительный, поберегись, Палыч!

– И как ты, ноги задрожали?

– Ещё чего. Где я – и где Аспидон? Мне с ним делить нечего.

– О чём вы ещё говорили? – спросил Ратников.

– Ну, вечные темы. Эликсир, биохрон, справедливость. Это же Мишаня, категория «Б».

– Что значит – категория «Б»?

– Я привык делить людей на два типа – «А» и «Б». Категория «А» – кто совершает и достигает. А для «Б» важней иметь или казаться. Они выбирают синюю таблетку.

– М‑да, не очень‑то ты Мишаню… Имеются друзья более близкие? Кто, если не секрет? Присутствующие не в счёт.

– Стругацкие, Борис и Аркадий. Меня притащили сюда, чтобы уточнить эти детали?

– Потерпи, потерпи… И всё же вспомни, было ещё необычное?

– Вроде ничего. А, да… Калитка!

– Что – калитка?

– Звякнула, будто кто её закрыл. Уже после того, как…

– Пон‑нятно… – вытащив из кармана, Ратников подбросил на ладони ключи от сейфа. – Разговор у нас будет серьёзный, а потому – вспомним традицию нашего сектора.

Он открыл сейф.

– Анатолий Борисович, – сказал я, – у тебя не просто бронированный шкаф, а настоящая скатерть‑самобранка!

– А як же ж.

Маленький столик уже венчала бутылка армянского коньяка.

– Порежь покамест. – Ратников протянул мне тарелку с помидорами. – Игорь Маркович, придвигайся плотнее. Ну, за встречу!

Мы дружно выпили.

– Кстати, – дожевав красный ломтик, Ратников обратился ко мне, – а в Академии ты, оказывается, бываешь? В июне вот любимый сектор номер пять посещал. А как сюда – лишь под конвоем?

– Ну ты и сравнил! У Сергея‑то своё, родное. А тут что? Ох, человечество в опасности! Ах, срочно спасать! Именем Академии и старшего сына её, первого сектора! Не по мне это всё… Там, в пятом, моё место. Так зачем я тебе понадобился?

– Не спеши, – вместо ответа сказал Ратников. – Скажи, во сколько начались передряги твои? Ну, звуки эти неземные, файлы с рукописью?

– Днём. В половине первого.

– У нас в это время было четырнадцать тридцать. – Ратников переглянулся с Вараксиным. – Имеется ещё одна версия. А не связано ли нападение с твоей работой – здесь, в Академии? – Он кивнул на потолок. – В пятом секторе? Может, утечка? Защита у вас хиленькая.

– Исключено. У нас всё чисто.

– И всё же? Я не просто так спрашиваю. Над чем вы с Сергеем нынче мудрите?

– Над чем работаем? Проект «Пилигрим», вы в курсе?

– Нет, – ответил Вараксин. – И что это значит?

– Вот! А говорите, защита у нас слабая.

– Давай‑ка по делу. – Ратников выудил сигарету из пачки.

– В общем, так. Кто творит историю, по‑вашему? Личности или массы?

– А можно без предисловий? – Ратников щёлкнул зажигалкой.

– Разумеется, – ответил я. – Если кратко, мы решили воскресить гениев. Из доэликсирной эпохи.

– Вот оно что! – оживился Вараксин. – А как именно? И кого же вы взяли в оборот?

– Как мы понимаем, после смерти человек не исчезает напрочь. А от гения остаётся много чего, и физическое тело даже не главное.

– Искусственная реинкарнация… – пробормотал Ратников. – И что же тут главное?

– Информация, ментальная и духовная. Пушкин – не только смуглый и курчавый мужчина невысокого роста, внук негра. Куда больше это «Евгений Онегин» и куча других нетленок. И если добавить генетический анализ…

– Так‑так‑так, – сказал Ратников. – А правда, что генетический материал можно собрать лишь при захоронении, а кремация…

– Вовсе не так, – перебил я. – Следы генов содержатся, к примеру, в отпечатках пальцев, оставленных на рукописях, нотах, скульптурах.

Вдохнув дразнящий аромат, я пригубил из пузатого бокала.

– Ну, ну! – Ратников тоже сделал глоток.

– В общем, мы собираем всё, что связано с человеком. Портреты и фотографии, письма, воспоминания современников.

– Понятно. – Ратников, затянувшись, выпустил пару дымных колечек.

– В результате можно оживотворить персону, точнее, версию‑два. При желании – улучшенную, без вредных привычек.

– Любопытно, – заметил Ратников. – И кто же спасётся?

– Принцип у нас такой. Сначала основоположники прогрессивных идей и крупнейшие философы. Махатма Ганди, к примеру. Потом великие учёные: Ньютон, Эйнштейн. Талантливейшие музыканты, живописцы, писатели…

– Ребята, – поинтересовался Вараксин, – а они у вас там как? Все вместе или по отдельным палатам?

– Какие палаты? У нас целый городок.

– Так они же того, – сказал Ратников, – с ума свихнутся. Как вы объясните вашим пилигримам из разных эпох…

– Я думал, вы сами сообразите, – прервал я его.

Мои собеседники переглянулись.

– Загробный мир? – Вараксин вопросительно смотрел на меня.

– Его лучшая часть – царствие небесное. Мы постарались убедить в этом наших гениев.

– Рай? – удивился Ратников. – А если ваш гений в бога не верит? Либо верит, да не в того? А как насчёт Вольтера, не говоря уже о Ленине?

– Таких мы не берём в «Эдем». Каждому воздастся по вере его.

– М‑да… – Ратников раздавил сигарету в пепельнице. – Похоже, у вас и правда всё чисто. Эта версия отпадает.

– Версия – чего? – спросил я. – Моих злоключений?

– Не только… – Ратников вздохнул. – Видимо, ты не в курсе последних событий?

– Не до новостей было.

И тут до меня дошло: боевой вызов!

– Неужели – ещё?

Ратников кивнул.

– Где?

– Италия, – сказал Ратников. – «Калабрия».

– А когда?

– В четырнадцать часов тридцать минут московского времени, – ответил Вараксин.

– Бесовщина какая‑то… У меня, в тот же час – погром и покушение.

– Да уж, – согласился Ратников. – Как говорил Шерлок Холмс: «Какое же это совпадение! Нет, нет, эти два события связаны между собой, несомненно, связаны. И наша задача – отыскать эту связь»⁷.

– Хорошо сказано, как раз под наш случай, – кивнул я.

– Мало того, – продолжил Ратников. – Наш любимый сыщик будто предвидел твоё возвращение. Сюда, в первый сектор.

– Это ты о чём?

– Да вот, из «Собаки Баскервилей»: «Нет ничего лучше таких дел, где все словно сговорились против тебя. Тогда‑то и начинаешь входить в азарт».

Я смолчал.

– Да не кручиться ты. – Ратников покачал головой. – Это же не навечно.

– Так ведь и жизнь, как говорится, – тоже не навсегда.

Глава 4. Новая атака

Москва, Академия метанаук, первый сектор

13 июля 2046 года, пятница

21 час 15 минут московского времени

Принято считать, что информация обладает ценностью. Но знание бывает и суетным, не пришей кобыле хвост. А иногда и опасным для его обладателя. Даже смертельно опасным. Встречаются вещи, которые лучше не знать. Знать бы ещё, какие именно. Несчастная моя рукопись…

В прежнем составе сидим у Ратникова, отрезанные от внешнего мира сорокаметровой толщей скальных пород. Но это не мешает быть в курсе новостей.

– Евровести, – проговорил Ратников. – Калабрия.

На экране во всю стену появились контуры Европы. И тут же в мыске итальянского «сапога» сверкнула вспышка. Камера стремительно приближается к источнику света; показались огромные градирни и красные кубы – реакторные блоки. Над одним из них в полной тишине вспухает огненный шар. Поднимаясь и темнея, он превращается в иссиня‑серое облако дыма.

На нас обрушился грохот, а через пару секунд сквозь затухающий гром донёсся закадровый голос с мужественной хрипотцой:

– Мы ведём репортаж с места событий. Перед нами атомная электростанция “Калабрия” в Южной Италии. Ядерный реактор российского дизайна был запущен совсем недавно.

Чёрная тень косо режет воздух: вправо и вниз, вверх и влево, потом падает вертикально. И вновь – то удаляется, то приближается.

– Радиационный фон настолько высок, – поясняет комментатор, – что способен вывести из строя даже наш дрон. Робототехника уже на подходе. Вот‑вот должны прибыть и ликвидаторы.

Теперь виден разрушенный блок. Смертельно раненый реактор дышит огнём. Он светится, он пылает, разбрасывая раскалённые брызги, словно вулкан в активной фазе.

Комментатор говорит на фоне тревожной музыки:

– По оценкам специалистов, последствия сегодняшней катастрофы могут оказаться даже серьёзнее, чем в Рингхальсе. По расчётам экспертов Антиядерной лиги, в десяти километрах от аварийного реактора фон превышает допустимый в семьсот раз. Наибольший вклад даёт радиоактивный натрий.

Закадровый голос всё громче:

– Власти призывают граждан Южной Италии соблюдать спокойствие. Не выходите из дома, закройте окна и форточки. Включите системы активной вентиляции. Решение о централизованной эвакуации или отселении будет принято в ближайшее время.

А на заднем плане мечутся, мечутся по горизонту алые всполохи.

– Дожди! – продолжает комментатор. – Вот чего следует опасаться. Обычно воду используют для борьбы с огнём, но здесь не тот случай. Выброшенный из реактора натрий при контакте с водой воспламеняется. Вот почему вокруг пострадавшей станции так много пожаров. Тушить возгорания придётся, как и в Швеции, распыляя специальные порошки.

Город горел, густой дым заволакивал улицы. Огонь охватил десятки и сотни домов, из окон вырывались языки пламени, временами извергались снопы искр. Бесчисленными факелами полыхали автомобили.

– …И конечно, радиация. В этом плане тоже не повезёт тем, кого накроет радиоактивный дождь. Можно ли спастись от лучевого поражения? И что для этого нужно сделать? Спросим об этом председателя Антиядерной лиги, русского эксперта, профессора Закочуху.

Показалась знакомые усищи: наш пострел везде поспел.

– Как избежать переоблучения? Да очень просто. Нужно быстро удалиться от места аварии на тысячу километров. А поскольку мощных источников радиации теперь два…

– Извините, – вмешался комментатор, – появились новости, сведения о пострадавших… Что нам сообщают? При взрыве реактора погибло двадцать семь… Нет, уже двадцать девять человек. И около сорока получили высокие, возможно, смертельные дозы радиации. Подчеркнём, это лишь первые жертвы. Что нас ждёт дальше, Лука Тарасович?

– Дальше? Счёт пострадавших пойдёт на десятки и сотни тысяч. Пусть не все получат смертельные дозы, но число отдалённых стохастических эффектов…

– Простите… Стохастические эффекты – это…

– Вероятностные заболевания, которые могут проявиться спустя годы и десятилетия.

– Речь идёт об онкологии?

– Да, и прежде всего о детях. – Закочуха подкрутил усы. – Рак поражает их в первую очередь. Десятки тысяч больных детей».

Камера перемещается в телестудию. Крупным планом – мужчина и женщина средних лет, похоже супруги.

– Мы собирались улететь в Таиланд. Понимаете? Неделю назад. Но мой муж работает на станции, его попросили перенести отпуск, – энергичная женщина не даёт слова сказать мужчине. – К счастью, авария случилась не в его смену. Но наш ребёнок, наш Анджело! В Таиланде, сейчас мы должны быть в Таиланде, все трое, понимаете?

И снова в кадре Закочуха.

– Радиоактивный натрий даёт смертельные дозы внешнего облучения. Группа особого риска – дети до двух лет. К тому же люди наглотались радиоактивного йода, и опять‑таки наибольшие дозы получили дети.

– На этот раз власти успели подготовиться, – продолжает комментатор. – Пострадавших детей уже доставляют в специализированные лечебные центры. Но вернёмся в Калабрию.

Всё та же эмоциональная итальянка.

– Мы должны улететь в Таиланд, немедленно, понимаете? Почему всё это случилось?

– С этим вопросом мы обращаемся опять‑таки к профессору Закочухе, – вновь студийный комментатор.

– Действительно, как же так? – Закочуха потеребил правый ус. – Ведь атомщики уверяли нас в абсолютной безопасности ядерных реакторов. Мол, станция выдержит прямое падение самолёта и землетрясение силой в семь баллов.

– Ваш вопрос, как мы понимаем, риторический… – сказал комментатор. – Тем более что на проблему последствий облучения имеется и другая точка зрения.

На экране появился немолодой человек. Открытый взгляд, тёмные круги под глазами, лицо изрезано глубокими морщинами.

– Позвольте представить ещё одного русского эксперта, – говорит комментатор. – Академик Горновой. Разрешите, э…

– Николай Сергеевич, с вашего позволения. – Академик символически пригладил ладонью коротко остриженные чёрные волосы.

– Николай Сергеевич, сегодня всех интересуют причины аварий…

– Нет, – перебил Горновой, – не аварии, в этом нет сомнений. Это злонамеренные акции – диверсии.

– Ну, допустим, – кивнул комментатор. – А как вы можете прокомментировать прогнозы профессора Закочухи?

– Мне кажется, коллега несколько сгущает краски. Вот, взгляните… – Горновой щёлкнул пальцами, на экране появилась знакомая карта Европы.

Он продолжил:

– Мы имеем две региональные зоны радиоактивного заражения, а паника охватила целую часть света. Понимаете, что я хочу сказать? Этак у нас вся Европа рискует стать сплошным поясом отселения. Надо же и меру знать.

– Но ведь радиационный фон превышен в семьсот раз!

– И что с того? Такое превышение носит локальный характер, к тому же оно идёт на убыль. А вы знаете, что на бразильском пляже Копокабана естественный фон превышает допустимый в двести раз? Но люди рвутся туда, а не оттуда. Прошу заметить, мест с повышенной радиацией на планете много, но никто не называет эти территории загрязнёнными. Что касается Швеции с Италией, то вот моё мнение. Радиационные страхи считаю чрезмерными, а массовую эвакуацию – ошибочной. Отселять людей имеет смысл только из пятикилометровой зоны.

– Но как же быть всем остальным? – комментатор вскинул брови.

– Я рекомендовал бы пересидеть дня три‑четыре в помещениях, пока не спадёт высокая активность. Просто переждать, дома или в офисах. Окна закрыть, вытяжные вентотверстия заклеить; организовать активную приточную вентиляцию с воздухоочисткой, это несложно. Плюс к этому – йодная профилактика.

– Три‑четыре дня? А потом?

– Максимум – неделю. А затем…Современные методы позволят провести дезактивацию зараженных территорий в разумные сроки.

– Вы имеете в виду аэрогель?

– Именно его.

Говорил Горновой ровным голосом, взвешивая каждое слово.

На лице комментатора появилась ехидная улыбка.

– Извините, Николай Сергеевич. А сами вы где проживаете?

– В Москве. Но какое это имеет значение?

– Ах, в Москве! И дети ваши в Москве, и внуки?

– Ну почему же? Сын работает в Санкт‑Петербурге, там живут и наши внуки.

– Выходит, ваша семья находится в безопасной России. Что ж, это многое объясняет…

Вновь кадры с огнедышащим блоком, и голос комментатора:

– За событиями из Италии мы будем следить постоянно. А теперь новости экономики. Европейские фондовые индексы упали более чем на тридцать процентов. Цены на недвижимость обрушились…

Ратников отключил «Евровести».

– Вы обратили внимание на характер аварии? – Вараксин переводил взгляд с меня на шефа. – И реактор такой же, правильно? Знакомый почерк.

– Очень похоже, – согласился Ратников. – Я опасался, что это случится снова. Но чтобы так скоро… Плохая примета.

– Серия, – кивнул я.

Ратников молча смотрел на меня.

– Ты чего, Анатолий Борисович?

– А? Так, задумался… Игорь Маркович, уточни, что там в Калабрии. Нужны подробности. Отличия от Рингхальса, из какой точки пошла взрывная реакция. Это срочно.

– Кажется, я догадался, – сказал Ратников после ухода Вараксина.

– ?!

– Смотри, что получается, – продолжил он. – Это я о странных совпадениях. Судя по всему, твоя личная проблема как‑то связана с европейскими катастрофами.

– Ну да. Наш дом и реактор в Калабрии… Минута в минуту.

– Дело не только в синхронности событий. В обоих случаях удары наносили точечные.

– В смысле? – не понял я.

– Ну, не крылатую же ракету они запустили. И не сожгли твой дом огнемётом.

– И что? Кого мне за это благодарить?

– Уничтожены лишь две цели: твой компьютер и флешка. Так? – Ратников загнул два пальца. – К чему бы такая избирательность?

– И…

– Хотя мишеней было три. Крайняя – ты сам. Но здесь у них случилась осечка.

– Но для чего? Они даже не попытались что-то узнать. Нет, не выведать – а свести на нет.

– А вывод напрашивается такой. Ты обладаешь каким-то оружием. Оно было упрятано в твоей рукописи, но кто-то его заприметил.

– Какое ещё оружие…

– У тебя там… – Ратников коснулся пальцем своего лба, – сокрыта информация, о которой ты не подозреваешь. Не исключаю, что это сведения касательно надёжности реактора; те, что могли сорвать планируемые диверсии. И лиходеи решили подстраховаться, выведя тебя из игры.

– Да что же такое…

– Подожди, – прервал Ратников. – Пока ясно одно: это сведения, обладающие высокой отрицательной ценностью. Настолько значимой, что кто‑то готов пойти на убийство. Ты же понимаешь, чем это пахнет?

– Депортацией. Большая зона, пожизненно.

– Да, – сказал Ратников. – И тем не менее кто-то пошёл на огромный риск.

– Убедительно. И что из этого следует?

– Они просто так не отстанут. И твоя жизнь по‑прежнему в опасности.

– А какие проблемы? – спросил я. – Поможешь со спецсредствами…

– Пойми меня правильно… – он замялся. – На Материке ты человек публичный, бываешь на виду нередко.

– И что с того?

– А как ты собираешься объяснять свои чудесные спасения? Иначе Академия рискует засветиться. Такая вот ситуёвина.

– Я не понял. Ты не сможешь меня защитить?

– Смогу, но без гарантий. Ты получишь сверхчувствительность к опасности. И более чем отличную реакцию. Но и только. Об остальном позаботишься сам.

– То что нужно.

– Дальше. Семья у тебя?.. Я почему спрашиваю: встаёт вопрос и об их безопасности.

– Я уже говорил Вараксину. В России сейчас жена и внучка, три годика. А сын со своей половиной далеко, в Эквадоре.

– Хорошо. Супруге твоей в чешском имении появляться пока не стоит. Вообще в Чехии можно, однако Моравию исключаем. Это ясно?

– Да.

– Теперь о контактах. Старые связи рвать не обязательно. Но будь осмотрительней. Хоть и с тем же Мишаней…

– С Мишаней?! Да брось ты!

– Но ведь каким‑то образом наши недруги узнали об особенностях твоего жилища? И даже о флешке.

– И правда…

– Но вернёмся к радиации, – сказал Ратников. – Сам видел: двое учёных, оба из России, а рассуждают по‑разному. Закочуха мелькает повсюду. А вот Горнового я вижу впервые. Что можешь о нём сказать?

– В радиобиологии Горновой – корифей. Он сторонник теории радиационного гормезиса. А почему тебя это интересует?

– Подожди. А гормезис – это?..

– Радиационное закаливание, то есть польза малых доз облучения. Радоновые ванны и всё такое. Но зачем тебе это?

– Хочу разобраться, – сказал Ратников.

– А почему ты не…

– Ясно, не продолжай. Да, возможности Академии позволяют любому из нас войти в суть дела за пару секунд. Но мне интересна именно твоя трактовка. Думаешь, почему?

– Надеешься понять, с чего бы на меня и мою рукопись…

– Молодец. Кстати, и «Евровести» мы смотрим не ради информации. Какая уж там информация… Балаган – он и в Европе балаган.

– А зачем же тогда?

– Вот именно – зачем? Главное вовсе не то, что нам говорят и как показывают. Важно не «что?» и не «как?». Всегда и везде главный вопрос: чего для? Зачем они дают народу именно эти картинки? Чего хотят добиться?

– То есть содержание…

– Не особо. А вот характер информации – на это стоит обратить внимание. Тут ещё задачка по твоей части. – Он щёлкнул пальцами и произнёс: – Евровести. Повтор, пятое июля. Рингхальс.

Знакомый голос комментатора:

– Какие беды принесла авария жителям Швеции? Постараемся ответить на этот вопрос. Мы находимся в Берлине, в специализированной клинике. Здесь лечат и проводят реабилитацию облучённых больных.

На экране просторная палата, две койки, одна из них пустая. На другой – ребёнок пяти‑шести лет. Худой, без волос. И бездонные глазищи, в которые невозможно смотреть. Мальчик или девочка? Белая как мел кожа. Смотрит – и молчит. Это страшнее, чем слёзы и крики.

– У этой девочки… – Голос комментатора раздражает, лучше бы ему заткнуться… – не хватает силёнок встать и даже сесть: она тут же упадёт в обморок…

Показался врач в белом халате. Бойкий комментатор никак не остановится:

– У неё часто течёт кровь из носа и…

Спина врача закрывает экран. Похоже, журналиста выгоняют из помещения.

Другая палата, две койки и тоже одна свободная.

– …Не секрет, что в Рингхальсе сильнее всех пострадали сменные операторы, – продолжает прежний комментатор. – Лучевая болезнь унесла жизни восьмерых из них. В этой клинике находятся пятнадцать выживших. Этические ограничения не позволяют показывать лица облучённых. – Вместо головы больного мерцает пятно… – Но поверьте на слово: зрелище не для слабонервных. Давайте поднимемся на второй этаж.

Ракурс изменился.

– Курс лечения здесь проходят ликвидаторы и люди, проживавшие вблизи аварийной станции. Лучевая болезнь их миновала, но поразил другой страшный недуг. Это рак крови, иначе именуемый лейкемией, или белокровием. Мы опять‑таки не можем показать вам лица больных, кроме одного фото. Вот, смотрите… – Комментатор взял паузу.

На первом снимке – мужчина средних лет, правильные черты лица, приятная улыбка. И дата: 2044/03/17.

На втором – лысый старик с костлявым лицом. Огромный нос и толстые, изуродованные буграми и язвами челюсти. 2046/07/05.

– Вы ещё не догадались? Это один и тот же человек. Сегодня его нет в живых, но родственники дали согласие на показ снимков с разницей в два года. Вот что делает с людьми радиация!

Ратников снова щёлкнул пальцами, изображение исчезло.

– Что скажешь? – спросил он.

– А что тебя интересует?

– Информация, Ватсон. Ты ведь у нас в теме, и с атомными делами, что называется, на ты.

– А в школе КГБ эту тему разве не изучали?

– Не в той мере. Мне нужен весь расклад. Вот скажи, – кивнул он на экран, – это правда? Или как всегда?

– Про лучёвку – верно. Болезнь опасная, хоть и нечастая. При авариях угроза реальная, но в ходе плановых работ исключается.

– Подожди, Александр Павлович. А как же ликвидаторы, муэртисты?

– Ну, если только сами полезут в пекло. А чтобы случайно, да набрать смертельную дозу – нет. Не двадцатый же век, всё под контролем.

– А девочка? И этот старик… М‑м… мужчина?

– На первый взгляд кажется, что их болезни связаны с радиацией. Но это не так.

– Ты соображаешь, что говоришь? – Ратников выставил ладонь вперёд. – Это реальные люди, на них завели регистрационные карты, у каждого есть родственники. И конкретные диагнозы, подтверждённые специалистами. Таких больных – многие сотни, если не тысячи.

– Кто бы сомневался. Да, болезни у них настоящие. У девочки рак щитовидки, у мужчины лейкемия. Но, повторяю, радиация тут ни при чём.

– Да почему ты так уверен?

– А сколько прошло после аварии в Рингхальсе? Я имею в виду – до этих вот кадров?

– Катастрофа случилась первого мая, а запись, – он задумался на секунду, – от пятого июля. Считай, два месяца. И что с того?

– А ты знаешь, как можно отличить рак, вызванный радиацией? Не заподозрить, а уверенно назвать виновника – радиацию?

– И как же? – спросил он.

– Чаще всего никак. Верный путь – изучить статистику заболеваний с учётом скрытого периода.

– В смысле?

– Онкология не возникает сразу, типа: «Шёл, поскользнулся, упал, очнулся – рак». Злокачественные опухоли – эффекты отдалённые. Чтобы развился рак, должны пройти годы.

– То есть скрытый период…

– Да. Самый скоротечный рак – белокровие, но даже для проявления лейкемии требуется три года, минимум.

– А рак щитовидки?

– От восьми лет.

Ратников помрачнел.

– Вот оно что…

– Да, болели эти люди давно, задолго до аварии. А очевидные последствия проявились сейчас.

– Любопытно… – пробормотал Ратников. – И что же получается?

– А получается, что сотни онкобольных собрали со всей Скандинавии. И, видимо, не только для лечения.

– И не столько для лечения. Мы смотрим в одну сторону… – прищурился он. – Кому‑то выгодно раздувать страхи, так?

– Других объяснений не существует. И согласись: уж очень всё чересчур. Девочка – безволосая, бледная, исхудавшая. Глаза её… И молчит. Символ жертвы – лучше не придумаешь.

– Слушай, ещё о радиации. Почему чаще страдают дети? – спросил Ратников. – И отчего именно щитовидка?

– Всё дело в дозе. Для детей она всегда выше.

– Подожди, подожди. Про дозу твердят на каждом углу. А суть?

– Элементарно, Ватсон. Взять хотя бы коньячок. – Я приподнял пузатый бокал. – Пьём вроде как на равных, а меня забирает сильнее. А?

– Я понял. У нас разные весовые категории?

– В самую точку, – сказал я. – У меня вес около восьмидесяти.

– Я тяжелее тебя – сотня.

– Вот. А дозу рассчитывают на единицу массы. Граммы выпитого спирта делим на наши показатели – и в отношении спирта моя доза получается больше на двадцать процентов.

– А относительно радиации?

– Расчёт похожий, только вместо спирта учитывают поглощённую энергию излучения, в джоулях. Джоули делим на килограммы облучаемого тела – имеем грей, единицу поглощённой дозы. А ещё используют зиверты.

– Что за зверь? – спросил Ратников.

– В зивертах рассчитывают эквивалентную дозу. Тут принимают во внимание ещё и отличия разных видов излучений. Точнее, их повреждающей способности в отношении живых организмов. Альфа‑частицы – тяжёлые снаряды, а бета‑ и гамма‑излучение можно сравнить с пулями.

– Понятно, – кивнул Ратников. – И почему дети – тоже ясно. А щитовидка?

– Этот орган накапливает радиоактивный йод – почти весь, что попадает в организм. А масса щитовидки мизерная, у детей вообще считанные граммы. И доза на щитовидку получается огромная.

– А можно как‑то…

– Для чего и пьют обычный йод, нерадиоактивный. Щитовидка не отличает его от радиоактивного, сто тридцать первого изотопа. Насытить её стабильным, сто двадцать седьмым – и радиоактивный йод будет поглощаться слабее. Всё нужное в этом плане в Европе делается. Уверяю тебя, радиационный рак щитовидки сейчас невозможен, даже у детей.

– Слушай, Александр Павлович… А какой радионуклид самый опасный? В Рингхальсе сначала и разговоров было, мол, натрий-натрий-натрий! Потом – йод-йод-йод! Затем про них перестали, как отрезали. Зато началось про цезий да стронций. И вот в Калабрии опять – натрий… А почему в Чернобыле про натрий – ни слова не звучало?

– Видишь ли, радиоактивный натрий – проблема не всякого ядерного реактора. А исключительно реакторов на быстрых нейтронах. Теплоноситель первого контура у них – не вода, а натрий. В отличие от чернобыльского и прочих.

– Первый контур? – спросил Ратников.

– Жидкость, которую прокачивают в пространство между тепловыделяющими элементами, твэлами. Радиационные поля там, когда реактор на ходу, чудовищные. Поэтому часть атомов обычного, нерадиоактивного натрия‑двадцать три активируется. То есть превращается в радиоактивные изотопы того же натрия.

– Не понял… – Ратников смотрел на меня удивлённо. – Изотопы? Ты сказал: изотопы? Но шум‑то вокруг единственного, двадцать четвёртого?

– Потому что он самый активный.

– В смысле?

– Распадается интенсивно. Существует такое понятие – активность. Это как скорострельность оружия. – Я старался объяснять попроще. – Измеряют активность в беккерелях. Это один выстрел, тьфу, один распад в секунду. Но ту же интенсивность распада можно выразить через другое понятие…

– Период полураспада?

– Верно. И пропорция тут обратная. Чем короче период полураспада, тем выше активность. Возьмём, к примеру, уран‑двести тридцать восемь. Распадается черепашьим ходом, полупериод – четыре с половиной миллиарда лет. Представляешь, столько же годиков нашей планете. А у натрия‑двадцать четыре полупериод совсем мизерный, пятнадцать часов. И у сто тридцать первого йода цифра небольшая, восемь суток. Чувствуешь разницу?

– Ничего себе. Но почему про натрий замолчали сегодня? Ну, который в Рингхальсе?

– Так ведь высокая активность – она быстро сходит на ноль. Что называется, нет худа без добра. За пятнадцать часов распадается половина натрия‑двадцать четыре. За двое суток активность снижается в десять раз, за четверо – в сто. А за десять полупериодов – это шесть суток, – активность падает тысячекратно. Неделя‑другая – даже следа не останется.

– Так просто!

– И тогда на первое место выползает…

– Йод? – закончил фразу Ратников.

– Да, сто тридцать первый, но и он живёт недолго. Три месяца – и нет проблемы. А когда коротыши распадутся – в главной роли снимается знаменитая парочка, стронций‑девяносто и цезий‑сто тридцать семь. Эти приходят на века.

– Так ведь и уран…

– Даже и не сравнивай. Свежий уран…

– Свежий? – переспросил Ратников.

– То есть необлучённый. Ещё не поработал в реакторе и продуктов деления не содержит. Ни стронция, ни цезия, не говоря уже об йоде. Такой уран почти не радиоактивный, его можно держать в руках.

– Неужели?

– Проверено на себе.

– А как же Югославия, там снаряды…

– Ну да. Потому что при взрыве образуется урановая мелкодисперсная пыль и аэрозоли, – пояснил я. – Понимаешь, это как ртутный термометр. Пока он целёхонький – пользуйся на здоровье. Но разбейся градусник – и токсичные пары ртути с воздухом поступят внутрь организма. А это совсем другая история.

– Ясно. И вот насчёт стронция…

– А это уже серьёзно. Полураспад – что у стронция, что у цезия – не миллиарды, а всего‑то около тридцати лет.

– И в этом проблема?

– Вот именно! Цифра противная, она соизмерима со сроками человеческой жизни. Активность этих изотопов – мама не горюй, однако распадаются они не так быстро, как хотелось бы. Десять полупериодов – это триста лет. Вспотеешь ждать.

– Спасибо, Александр Павлович, просветил. Я правильно понял: хоть реактор уже не работает, а…

– Ты правильно понял. Ещё картинка для наглядности. В реактор помещают сборки с твэлами из плутония. Этакие атомные поленья. Когда их много, масса плутония достигает критической – пошла цепная реакция деления. Поленья пылают, активность внутри реактора жуткая. Теперь дальше. Реактор остановили…

– Остановили?.. – не понял он.

– Не важно, как именно, плановая остановка или авария. Главное, что прекратилось деление ядер. Но радиация‑то не исчезла, ведь продукты деления продолжают усиленно распадаться. Можно сказать, мы имеем кучу тлеющих головешек. А в случае взрыва – ещё и тучу раскалённой золы; радиоактивная пыль разносится на сотни и тысячи километров.

– А как они связаны, доза и загрязнение территорий? Только и слышно, мол, фон превышает допустимый в тысячу, в две тысячи раз.

– Тут связь не прямая, – пояснил я. – Представь, идут боевые действия. Противник ведёт обстрел, плотность огня высокая, вся земля изрыта воронками. Так и для радиации – высокий фон, много беккерелей, делённых на квадратный метр или километр. А доза – это другое. Греи и зиверты отражают серьёзность полученных ранений.

Немного помолчав, я добавил:

– Если бы радиацию измеряли в килограммах, то один грей – это как тонна. Несколько зивертов могут раздавить человека насмерть.

– Подожди, вернёмся к фону. Ты говоришь, плотность огня. Но ведь от пуль и осколков можно защититься?

– О чём и речь, – согласился я. – Бронежилет надеть, в блиндаже схорониться, в окопе отсидеться. Либо отступить, а население эвакуировать.

– Молодец, весьма доходчиво. Вот умеешь ты слова подобрать. По‑нашенски, по‑простому.

– Я знал, что тебе понравится.

Ратников пристально посмотрел мне в глаза.

– Ты подмечаешь то, на что другие не обращают внимания. А в книжке твоей было, ну, про всё про это?

– Там много чего… было.

– М‑да, тут есть над чем подумать… А вот и наш Игорь Маркович.

Вараксин с ходу плюхнулся в кресло.

– Ну как там «Калабрия», что удалось узнать? – спросил Ратников. – Похоже на Рингхальс?

– Один в один, – ответил Вараксин. – Мы запросили в Евратоме копии аварийно‑диагностических файлов. В обоих эпизодах центры взрывов располагались на нулевой отметке. Судя по всему, пыхнули теплообменники.

– Это системы охлаждения, – согласно кивнул я. – А сами реакторы?

– Блоки разрушены, да. Но все двухтысячники заглублены под землю, что уже неплохо, – пояснил Вараксин. – Поэтому выбросы фрагментов ядерного топлива из реактора минимальны. С чернобыльскими не сравнить. Кстати, второй реактор в Калабрии – водо‑водяной. И он‑то уцелел, хотя проект опять же российский.

Ратников вопросительно взглянул на меня.

– А в чём главное отличие быстрых реакторов? С точки зрения их уязвимости… Ну, ты понимаешь.

– В теплообменнике такого реактора, – пояснил я, – натрия хоть залейся. И воды целая река. А разделены эти жидкости металлическими стенками толщиной в миллиметр.

– Выходит, что слабое звено – теплообменник? – спросил Ратников.

– Получается, так, – ответил я.

– Ещё новость по Рингхальсу, – сказал Вараксин. – Нашли Эриксона.

– Да? Жив‑здоров?

– Увы, труп…

– А кто такой Эриксон? – спросил я.

– Лукас Эриксон – главный физик атомной станции в Рингхальсе, – пояснил Вараксин. – Катастрофа случилась ночью, когда он был дома. Но утром на станции не появился. Думали, он скрылся, испугавшись ответственности за аварию.

– А где его нашли? – поинтересовался Ратников.

– В море. Нашли то, что от него осталось. Опознали по персональному чипу, – сказал Вараксин.

– Выходит, решил искупаться ночью – и утонул? – предположил я.

– Ага, – ехидно заметил Вараксин, – искупаться. Прямо в костюме.

Ратников не спеша оглядел нас.

– Ну, други мои, что скажете?

– Похоже на начало какой‑то операции, – предположил Вараксин.

– Именно! – сказал Ратников. – Это только начало! Единого действия, направленного… А чёрт его знает, куда оно направлено. Ясно одно, – он перевёл взгляд на меня, – кто в тебя целился, тот и реакторы порушил.

– Однозначно.

– Так что отныне работаешь на первый сектор. Как и при любой внешней агрессии мы должны ответить на три вопроса. Кто нападает? Чего хотят? Чем это грозит человечеству? Так что – думай, Александр Павлович, думай.

– Так точно!

– Да, ещё раз: из Москвы пока ни ногой! – продолжил Ратников. – Пусть отдохнёт от тебя Чехия. Дело оказалось серьёзным до чрезвычайности. Куда серьёзней, чем я полагал прежде. Уверен, это наш профиль, первого сектора. К сожалению.

Я взглянул на циферблат: Времени было – 23:50. Московского. Ух, эта грёбаная пятница…

Часть II. Огненный ребус

Один я на всей планете вижу страшную тень, наползающую на страну, но как раз я и не могу понять, чья это тень и зачем…

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Трудно быть богом

Глава 1. Покушения продолжаются

Москва, Академия метанаук

14 июля 2046 года, суббота

Попался как-то на глаза рейтинг опасных профессий. Возглавляли перечень всяческие силовики. Фигурировали там рыбаки и лесорубы А вот о писателях даже не упоминалось. Похоже, устарел списочек‑то…

В первом секторе мне выделили кабинет с виртуальным окном. М‑да, не Моравия…

Присел за компьютерный стол. А вдруг флешечка моя родная – там, в разъёме? Ага, как же… Блин, руки опускаются, и делать ничего не хочется. А надо.

Включил комп. Карта Европы, радиоактивный фон. Красное пятно на севере и ярко‑красный овал на юге, в мыске итальянского «сапога».

Но кто же за этим стоит? И на кой леший так зло отрикошетило по мне и моей рукописи?

Контуры Европы стали расплываться перед глазами. Выключив свет, остался сидеть в темноте: так легче думается…

…Очнулся я, когда уже светало. М-да… Будильник, нужен будильник непременно! А лучше два, причём второй следует размещать вне пределов досягаемости рук будимого… Шестой час, а голова по‑прежнему пустая.

Прогуляться, что ли? И процесс пойдёт.

Года два назад неподалёку от Академии разбили парк. Четыре квартала снесли, не пожалели. Хорошо тут, малолюдно. Бродить по аллеям, вдыхая аромат свежескошенной травы – приятный контраст с кабинетной скукой. Почти как в Чехии. Вот запущу руку в карман, а флешка – там… Увы. Прощай книга, прощай принт! Что за чёрт?

В кустах затаился колёсный броневик, в глаза бросилась надпись на борту: «Принты». Прежде на подобных машинах перевозили наличность, а теперь вот – ценности духовные.

Надсадно взвыл движок, броневик заёрзал, разворачиваясь на месте; разлетелись прочь комья земли, корни и целые кусты. Машина замерла на секунду и, раскрутившись в другую сторону, оказалась нацелена прямо на меня. Стальной зверь грозно сверкнул стёклами и рванулся с места. Разметав подвернувшуюся скамейку, снёс пару берёзок и разрушил бордюры.

Бросившись вправо, я откатился по земле и отполз в кусты. Не вставать, не показываться! Лишь здесь, под ветвями у меня остаётся шанс.

Ах, как пахнет скошенная трава…

Перекатами, а где и по‑пластунски, прислушиваясь к рычанию машины, я удалился метров на двадцать и затаился в зарослях черёмухи. Броневик с рёвом промчался в нескольких шагах от меня. Заметил, нет?

А это что же? Я наткнулся на край вкопанной в землю бетонной трубы, широкой и почти пустой. Втиснулся и с трудом дополз до противоположного конца. Стоило высунуться – неподалёку вновь забасил мощный дизель. Ближе, ещё ближе… Голодный хищник проехал вплотную, воняя выхлопной гарью. Через минуту-другую звук мотора стих вдали.

Переждав, я выбрался на волю.

Отряхнувшись, помятый и грязный, добрёл до выхода из парка, где располагался автомат «Амазона». Подобрав рубашку и брюки по размеру, переоделся в кабине, а старую одежду… Стоп! Через материю прощупывался какой-то твёрдый предмет. Неужто флешка?! Смартфон, всего лишь смартфон. И ещё один, поменьше – служебный. И тут он зазвонил. Кто же это? Ага, Сергей, шеф родного, пятого сектора Академии.

Но голос его звучал сухо:

– Александр Павлович, ты где, далеко? А чего такой потрёпанный?

– М‑м… Здесь я, неподалёку.

– Вот и хорошо. Заглянул бы, а?

– С превеликим удовольствием.

Внутренний озноб постепенно стихал.

– Насчёт удовольствия не знаю…

– Что‑то случилось, Сергей?

– Разумеется, иначе бы я не звонил. Ты зачем винил с Морриконе в «Эдеме» оставил?

– Винил? Да-да… А я всё гадал, куда он запропастился. Вот и нашёлся!

– Ага, только не сам по себе. Моцарт его нашёл. Моцарт!

– Колоритно! А что такого, Сергей?

– Он ещё спрашивает! Да Вольфганг Амадеич эту вещь пять раз подряд переслушивал!

– Так понравилось?

– Не то слово! Он расплакался, можешь ты это понять? Эх, Александр Павлович!

– Да я же не нарочно.

– Ладно, чего уж теперь… Напортачил – сам и подчищай.

Он отключился, а у меня – «Берлинский концерт», на сей раз из личного смартфона.

– Маречка, привет. Как ты, милая?

– Нормально. А с тобой что, на тебе просто лица нет? И чумазый какой‑то… Саш, а ты сейчас где?

– Я? Я в Москве, по книжным делам. А лицо… Не успел ещё умыться.

– У тебя точно всё в порядке? А то меня мысли тревожные мучают. Аварии эти на атомных станциях…

– Так это там, в Европе.

– Мы с Машенькой по тебе соскучились. Знаешь, что она тут выдала? Чего молчишь, тебе не интересно?

– Да нет, что ты! Рассказывай…

– Она сказала: «А правда ведь ёлка похожа на ёжика? Оба на “ё”, и оба колючие».

– Замечательно!

– А ты в Моравию когда вернёшься?

– Когда? Пока не знаю… А что ты хотела, родная?

– Там в прихожей, на антресолях, туфли мои коричневые. Что мы в Праге покупали, в позапрошлом году.

– Маречка, зачем тебе старые туфли? Новые напечатай.

– А старые куда? Я их и не носила почти.

– На утилизацию, куда же ещё?

– Эх, ты! А ещё считаешь себя экологом!

– Да привезу, привезу, конечно. Милая, я уже рядом с редакцией, позже перезвоню. Целую вас обеих.

Ух… А с Моцартом и правда нехорошо получилось. Но что делать, тут не до «Эдема». Да ведь Сергей и не знает, что я в первом секторе… Вот пусть Ратников ему и разъяснит, что да как. Но заглянуть в пятый надо, хоть на минуту.

– Привет, Палыч. Ты с чего таким растерянным стал? – встретил меня Сергей.

– Привет. Слушай, за винил извини, уже подчистил. Там и другие артефакты всплыли… В общем, теперь всё нормально. Понимаешь, меня Ратников пристегнул…

– …К атомным делам. Я в курсе. Вопрос об активном участии пятого сектора в расследовании почти решён, но пока… Ещё какие‑то новости?

– Я с Мишаней встречался. Помнишь, «Ноев ковчег», контрольная группа?

– Ну как же – Мишаня! А сколько же ему, он не…

– Нет, в этом-то и проблема. Социальную десятку он профукал, в отличие от жены своей, Татьяны.

Сергей кивнул.

– Теперь на весь мир обижен, даже в ликвидаторы податься готов, – продолжил я. – Бессмертных ненавидит, лишь для меня сделал исключение.

– А ты знаешь, Мишаня где‑то прав. – Сергей почесал аристократический нос. – Шансы на вечную жизнь захватили мир врасплох, люди не успели подготовиться.

– В смысле? Учитель, я не…

– Тебе и не понять, ибо сытый голодного не разумеет. Эликсир бессмертия победил многих. Что не удалось доллару, довершили витабаксы.

– Подожди, но ведь глобальный референдум… Люди осознали, что прогресс невозможен без…

– Никакое процветание не стоит единства общества.

Иногда Сергей перебивал собеседника, но грубым это не казалось: он ухватывал чужие мысли на лету.

– Одна планета – цельное человечество. – Сергея хлебом не корми – дай пофилософствовать. – В ядерный век это категорический императив. А теперь скажи, что в твоём понимании означает прогресс?

– Завтра должно быть лучше, чем вчера.

– Умница! – ехидно улыбнулся он. – Моя школа. Но лучше – чем? И – кому? А главное – зачем?

– Так вот я и спрашиваю: в нашем случае «лучше» – это что? Витабаксов побольше? Эликсир для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженным? Но ведь не получится. Не могут все‑все жить вечно. Согласись, Сергей, мы упрёмся, хоть и в ту же экологию.

– Ты прав. Развитие, по Линкольну, оправдано лишь тогда, когда оно приносит пользу людям.

– А оценить…

– Сразу не получится. Только время покажет. И прогресс нельзя подстёгивать, он должен быть органичным. Вот пример опережающего развития – атом. Злобному питекантропу – речь о подкорке, не о разуме – дали силу богов. И что? Судьба мира висит на волоске.

– Но в прошлом-то веке обошлось, слава богу, – возразил я.

– Неужели? А тебе не приходило в голову, что это счастливая случайность? Или ты решил, что сегодня на земле‑матушке стало безопаснее?

– Да уж… – вспомнились Часы Войны.

– Не должно грядущее зависеть от пустяков. Зацепится, скажем, Александр Павлович ногой за балясину или заскользит вниз по лестнице…

Заметив мой изумлённый взгляд, Сергей добавил:

– Скажу больше. Ратников прав, тут существует связь.

– Катастроф и эликсира?

Он снова кивнул.

– Доказать не могу, но чувствую. Надеюсь, ты догадался, к чему всё это говорено? Прогресс и всякое такое?

– Да, Учитель. Прогресс не должен быть агрессивным, и его цель вовсе не витабаксы.

– Разумеется. А?..

– Просто вита. Жизнь. Уверенность и безопасность. Для всех людей.

– Молодец! Именно этим и должны мы заниматься.

Подхожу к лифту – оттуда выходит крепкий черноусый мужчина. Скользнув по мне взглядом, незнакомец упругой походкой шагает мимо.

Странный тип, первый раз встречаю подобного у нас, в пятом. Интересно, что этому чужаку здесь понадобилось? Вот у Ратникова, в первом, там бы – да.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Материк – так в Академии метанаук называют внешний мир за её пределами.

Вернуться

2

Витабаксы – мировая валюта высшей категории; эликсир бессмертия можно приобрести исключительно за витабаксы.

Вернуться

3

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Гадкие лебеди.

Вернуться

4

Андрей Санников. Луна сломалась. Лёгкие стихи

Вернуться

5

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Вернуться

6

Биохрон‑индекс, БХИ (в просторечии – биохрон) – коэффициент, отражающий темпы старения организма. При естественном старении и отсутствии факторов риска биохрон равен единице. При БХИ, равном двум, старение замедляется в два раза, при десяти – соответственно в десять. Факторы риска (стрессы, вредные привычки и другие) приводят к агрессивному старению. При этом биохрон может оказаться и меньше единицы. Ожидаемая продолжительность жизни связана с БХИ сложной формулой. Имеет значение не только доза эликсира бессмертия, но и возраст начала приёма препарата, факторы риска или, наоборот, плюсующие факторы.

Вернуться

7

Артур Конан Дойл. Второе пятно

Вернуться