Письма о кантианской философии
Перевел с немецкого Антонов Валерий
Карл Леонгард Рейнгольд

Переводчик Валерий Антонов

© Карл Леонгард Рейнгольд, 2024

© Валерий Антонов, перевод, 2024

ISBN 978-5-0059-8310-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

На обложке илюстрация является общественным достоянием в стране происхождения и других странах и регионах, где срок действия авторского права составляет жизнь автора плюс 70 лет или менее.

Аннотация

Карл Леонхард Рейнгольд (26 октября 1757 – 10 апреля 1823) был австрийским философом, который помог популяризировать работы Иммануила Канта в конце 18 века. Рейнгольд считается пионером в восприятии критической трансцендентальной философии Иммануила Канта в немецкоязычном мире. Он пытался превратить критическую философию в элементарную философию, в которой разум и чувственность выводятся из воображения. Своими центральными работами на тему « Попытка создания новой теории человеческого воображения» (1789 г.), «Вклады в исправление прежних недоразумений философов» (том 1, 1790 г.) и «Об основании философского знания» (1791 г.) он внес важный вклад в развитие философии немецкого идеализма. Знаменитым сделали его «Письма о кантианской философии» (1786—1787). Они дали ясное объяснение мыслей Канта, которые ранее были недоступны из-за использования Кантом сложного или технического языка. Сочинение Карла Рейнгольда к сожалению доступны только на английском языке. Недавно появилось несколько частичных переводов работ Рейнгольда: один, написанный Джорджем ди Джованни, отрывков из «Фундамента»; другой, Сабин Рор, фрагментов из «Сверхъестественного в Грундбегриффе и Грундсетце морали в аус дем Гешиштспункте о драгоценностях и основах веры»; и два, Йорга Ноллера и ДжонаУолш, выдержки из Бейтраге II и Вермиштера Шрифтена II, относящиеся к посткантовским дебатам о свободе воли. В 2005 году в серии «Кембриджские тексты по истории философии» был опубликован прекрасный перевод первой серии «Писем Рейнгольда о философии Канта», переведенный Джеймсом Хеббелером и отредактированный Карлом Америксом. Кроме того, в настоящее время ведется перевод второго тома писем Рейнгольда о философии Канта на английский язык.

В 1998 году философия Рейнгольда была предметом международной научной конференции – первой подобной конференции, посвященной Рейнгольду, – в Бад-Хомбурге, Германия. Вторая международная конференция Рейнхольда была проведена в Люцерне, Швейцария, в 2002 году; третья – в Риме, Италия, в 2004 году; четвертая – в Монреале, Канада, в 2007 году; пятая – в Зигене, Германия, в 2010 году; и шестая – в Киле, Германия, в 2017 году.

Данный перевод писем о философии Канта выполнен мной с немецкого на русский язык со следующих изданий: Briefe über die Kantische Philosophie [Erster Band] (1790), Briefe über die Kantische Philosophie, Zweyter Band (1792). Перевода второго тома писем по настоящее время нет ни на одно языке, кроме, естественного оригинала на немецком, приведенных выше изданий.

Том первый

Предисловие

Следующим намерением писем, собранных в настоящем томе, было уже не пригласить моего друга к изучению философии Канта, а облегчить ему эту задачу в отношении той части этой философии, которая имеет для него самый непосредственный интерес, которую он считает понятой лучше всего и которая, тем не менее, как мне показалось, требует для него наибольшего обсуждения. Критика практического разума нашла в его сердце толкователя, который столь же безошибочен, сколь и готов, но которого, тем не менее, можно неправильно понять, если оставить его наедине с простыми утверждениями даже в тех случаях, когда следует искать их основания. Причины следует искать в них. То, как мой друг начал использовать некоторые выражения и фразы из этой важной работы, не оставляло у меня сомнений в том, что в его новых убеждениях нравственное чувство нередко торопило философский разум. Я видел, как он применял утверждения, которые, по замыслу кенигсбергского философа, должны были быть лишь предварительными объяснениями, как объяснения и принципы, и тем самым ставил себя перед необходимостью находить ту же систему, которая, взятая в целом, удовлетворяла его сверх всяких ожиданий, противоречивой в некоторых отдельных частях. Убедившись, что я не могу никаким другим способом устранить возникающие из-за этого опасения, я решил попытаться дать ему всю систему.

Я решил попытаться показать ему всю основу новой моральной философии с точки зрения, которая полностью отличалась бы от точки зрения Канта, и с помощью, которой он был бы вынужден внимательнее присмотреться к тем ее частям, которые до сих пор были слишком близки для его взгляда, и к тем, которые он, казалось, едва замечал в темной дали. При этом я пошел по следующему пути. Некоторые довольно распространенные и глубоко укоренившиеся предрассудки против философии Канта в целом, на которые обратил мое внимание мой друг, стали для меня поводом подготовить его к ходу и методу моих будущих размышлений в первом письме.

Предварительные знания, развивая которые я затем берусь осветить новое философское понятие о нравственности, распадаются на внешние и внутренние.

Первые предшествуют подробному изложению этой концепции и определяемых ею принципов морали и естественного права, что составляет содержание шестого письма, вторые – пятого. Здесь, обсуждая конфликт между различными философскими концепциями долга и права, а также разногласия между принципами морального и гражданского права, а также науками естественного и позитивного права, я стремлюсь сделать очевидной необходимость определенного понятия морального права и показать, что недоразумения, которые особенно вызывали и способствовали этим разногласиям, устраняются концепцией, установленной Кантом.

Внутренние предпосылки этой концепции, которые, после всего, что было сделано в трудах Канта в ее пользу, еще предстояло (или еще предстоит) открыть, касаются особенностей воли.

Внутренние предпосылки этого понятия, которые, после всего, что было сделано в трудах Канта в его пользу, все же еще предстоит обнаружить (или еще предстоит), касаются особенностей воли, того, чем ее свободное действие отличается как от действенности простого разума, так и от непроизвольного желания. В силу аналитического хода, к которому привязан философствующий разум в прогрессивном развитии основных способностей разума, эти характеристики могли быть найдены только после предварительно определенного понятия о своеобразных законах воли, которое впервые было выставлено Кантом. В «Критике практического разума», как и в «Основоположении метафизики нравов», они не ошибочно предположены, но они совершенно не разработаны, и установление их определенных понятий стало возможным только благодаря этим работам, но столь же легко, сколь и безвозвратно. Отсутствие этой определенности заявило о себе во всех дошедших до меня сочинениях, в которых теория морали Канта либо осуждается, либо используется, и в которых действительная и безусловная свобода воли, которую Кант утверждает по каждому поводу, даже друзьями его философии, либо отвергается как нечто немыслимое, либо прямо ограничивается только морально добрыми поступками, либо, по крайней мере, перенося ее на самодеятельность разума, мыслится таким образом, что она может быть распространена на морально злые только по непоследовательности.

Повторения, которые я счел нужным позволить себе в подробном обсуждении этой концепции, содержащемся в восьмом письме, вызваны, а возможно, и оправданы многообразными недоразумениями, с которыми мне пришлось столкнуться из-за различных старых и новых принятых концепций.

После этой проработки я смог быть еще более кратким в девятом и десятом письмах, где мне пришлось спасать эту концепцию от прежних метафизических представлений о душе и прежних оснований для веры в существование Бога.

Одиннадцатым письмом, в котором я использовал точно такое же понятие как ключ к истории моральной философии до настоящего времени, завершаются рассуждения, касающиеся внутренней возможности будущего согласия между самостоятельно мыслящими людьми относительно принципов этой науки.

Двенадцатое и последнее письмо призвано объяснить внешнюю возможность этого согласия.

Большая часть содержания этого второго тома была также опубликована в различных отдельных выпусках немецким «Меркурием» для предварительной оценки, и была частично исправлена, частично дополнена, а частично полностью переработана в соответствии с полученными таким образом воспоминаниями, а частично в соответствии с моими собственными более поздними прозрениями.

Йена, 1 октября 1792 года

Письмо первое

Дух нашего века и современное состояние науки предвещают общую реформацию философии. Итак, вы настаиваете, дорогой друг, на своем утверждении, что относительная культура духа нашего народа снижается в протестантской его части, в то время как в католической она возрастает?

Я могу спросить вас, учитывали ли вы в сравнении, из которого вы сделали этот вывод, с одной стороны, действительно большую быстроту, которая отступает с первым рвением, и, с другой стороны, кажущуюся медлительность, которая основана на оптической иллюзии и становится более заметной с развитием разума, как солнце, в той же мере, в какой оба поднимаются выше над горизонтом? – Вы один, по вашему заверению, только сравнили ход духа среди протестантов с собой и обнаружили, что он не просто движется медленнее, но действительно вот-вот отступит.

Многочисленные факты, о которых вам сообщает это явление, не открывают, однако, никаких утешительных перспектив на будущее в том ракурсе, который вы придали им в своем письме; и я признаюсь вам, что не нашел среди них ни одного, который бы я мог отрицать или в котором бы сомневался.

Но я также воздерживаюсь от всех возражений, которые я мог бы выдвинуть против сомнительности некоторых из этих фактов; потому что, по вашему утверждению, вы хотите, чтобы о вероятности судили больше по взаимодействию всех, чем по силе отдельно взятой причины.

Чтобы показать вам, что я вас полностью понял, я извлеку ваши самые существенные замечания из череды фактов и выводов, которыми вы сопроводили их в своем письме, и повторю их здесь своими словами.

С тех пор как (вы имеете в виду) свободное использование разума в делах религии стало терять для своих защитников славу запретного плода, на место былого рвения к правам разума пришло равнодушие, которое уже время от времени переходит в ненависть и презрение и грозит закончиться всеобщим недоверием. Те, кто еще не убежден, что разум в наше время зашел слишком далеко, по крайней мере, опасаются, что он зайдет слишком далеко, и либо снова ищут произвольные барьеры, либо изобретают для себя новые. – Исключительное право разума решать вопрос о значении Библии, это право, от признания которого зависит судьба всего протестантизма, оспаривается даже протестантскими теологами со рвением, которое должно было в немалой степени способствовать пробуждению старых надежд и институтов римского объединения.

Апелляции от разума к ощущениям, к здравому смыслу, к интуиции и чувствам, к чувству Бога и т. д. становятся все более шумными и частыми, и от каждого из этих угловатых судилищ получаются решения, направленные против наиболее обоснованных высказываний первых. – Наука, из которой все остальные, относящиеся к области собственно философии, заимствуют свои принципы, эта главная наука, которая с незапамятных времен составляла наиболее своеобразное и наиболее подходящее дело разума и обращением с которой Лейбниц, Вольф и Баумгартен оказали столько услуг самым благородным достижениям нашего века, одним словом, метафизика, пренебрегается таким образом, который составляет странный контраст с претензиями нашего века на почетное звание философского.

Как незначительное ветхое укрепление, она брошена на произвол врагов религии и морали, против которых она еще недавно служила самой надежной защитой. В настоящее время горячие энтузиасты и хладнокровные софисты, как никогда, заняты тем, чтобы на руинах этой науки заново поддерживать старые системы суеверия и неверия.

Партии натуралистов и натурфилософов становятся все более и более распространенными; и поскольку они учатся все более и более искусно использовать оружие, которым они боролись раньше и которое теперь, похоже, осталось за ними, они должны, скорее, не изнурять друг друга, а приобретать все новые силы в своей борьбе, расходовать силы человеческого разума бесполезными ссорами в ученом мире и увековечивать старое противоречие между словом и делом в морали.

Надежды благонамеренных людей на то, что этот злополучный спор разрешится при посредничестве разума, исчезают точно в такой же степени, в какой этот самый разум во многих других предметах человеческого знания, демонстрируют самые возмутительные образцы его эффективности и силы.

Ее, которую никогда не призывали в качестве арбитра по самым незначительным пустякам, обвиняют все громче в нарушении мира в самом важном деле человечества; и в то время как ее притворство…

О победе над старыми предрассудками с криками триумфа заявляют безбородые мальчишки: встают мужчины и в присутствии публики обвиняют их в государственной измене человечеству, доказывают, что они демонстрируют противоположное тому, что открывает Бог, и оттачивают, сами того не зная и не желая, изношенное оружие венной веры и неверия.

– Сравните наши академии наук и искусств с общественными и тайными обществами, которые под всевозможными названиями и предлогами работают над увековечиванием нашей незрелости, и чье отличие в том, что они имеют заранее намеченный авторитет, чтобы загнать разум в угол сразу с нескольких сторон; и судите, какая из этих двух столь противоположных видов обществ в настоящее время является более процветающей и активной?

У кого из двух больше участников, больше рвения в своих начинаниях и более многочисленная и восприимчивая аудитория для демонстрации? – Признавая, наконец, что у веселья и деспотизма, возможно, никогда не было столько поводов жаловаться на разум, разум никогда не имел столько оснований опасаться чего-либо плохого со стороны обоих. До тех пор, пока посредством протестантской Реформации он только устранял те предрассудки, которые противопоставляли свободу одного и произвол другого в иерархической структуре, он не имел против себя ничего, кроме неправильно понятого интереса обоих.

Но как только она пойдет дальше и утвердит принципы, рядом с которыми не может существовать ни празднество, ни деспотизм, нет ничего более определенного, чем то, что оба они соберут все силы, которые им дает их старое владение, чтобы подавить голос своего врага.

Скоро им не понадобится для этого никакого другого предлога, кроме постоянно растущих злоупотреблений, которые наш пишущий сброд практикует со свободой прессы и гласности, и которые в конце концов, вероятно, заставят даже более благоразумных служителей религии и государства рассматривать известные противоядия, отменяющие свободу одновременно с разнузданностью, как меньшее зло.

Вы попросили меня написать вам свое мнение о вероятном исходе всех этих явлений вместе взятых. Если я теперь признаюсь вам, что это мнение прямо противоположно вашему, то я знаю, что говорю вам что-то очень парадоксальное. Но я также знаю, что на данный момент ваше сердце на моей стороне, и поэтому надеюсь с гораздо большей вероятностью прийти к соглашению и с вашей головой.

Ваше письмо достаточно точно описало ту суету, в которой в настоящее время находятся дела разума в нашей стране в отношении религии; и как бы ни потеряли индивидуальные черты вашей картины в наброске, который я сделал с нее, я все же верю, что каждый более внимательный наблюдатель нашего века найдет и более поздние обстоятельства, относящиеся к нашему веку, так и их героев, а также некоторые из его собственных замечаний по этому поводу.

Каждое из отдельных явлений, которые в ней происходят, само по себе, само по себе вызвало бы у меня большую или меньшую тревогу; каждое из них заслуживает внимания всех гуманитариев, и большинство из них уже привлекли это внимание.

Только рассматривая их в целом, в их взаимосвязи друг с другом, причинами и основаниями, я чувствую себя обязанным рассматривать их как надежных предвестников одной из самых масштабных и благотворных революций, когда-либо имевших место одновременно в научном и моральном мире.

Поскольку причины и основания этих явлений лежат не только в области теологии, мне придется пойти немного дальше, чтобы оправдать свои обвинения против вас.

Я должен буду решить вопрос о так называемых знамениях нашего времени, которые вы упомянули, и которые принадлежат к одному классу в той мере, в какой они касаются религии, с другими явлениями, которые с таким же основанием можно назвать знамениями нашего времени, но которые, по общему признанию, принадлежат к другим классам; одним словом, я должен буду ответить на ваше описание состояния нашего Просвещения в вопросах религии картиной, которая имеет не менее обширный предмет, чем – дух нашего века.

Давайте договоримся, прежде всего, о значении, в котором я хочу, чтобы это выражение, столь двусмысленное и столь часто употребляемое, было принято в дальнейшем.

Посредством очень естественного способа представления – в отношении, которого даже наши самые известные философы все еще далеки от согласия относительно того, могли ли они объяснить его простым обманом чувственности, или нет? – место, которое человек обычно отводит своему «я», – это не что иное, как центр вселенной.

Отсюда следует, что принципы и предрассудки высшего сословия, к которому принадлежит уважаемое «я» и которое описывает ближайший круг вокруг этого центра, очень часто называют духом нашего века.

Ученый по профессии обычно подтверждает преобладающие мнения о предмете своего исследования, а мещанин большого и прекрасного мира – вкус и тон своего окружения с этим многозначительным именем.

Первому редко удается добиться того, чтобы его система была принята его коллегами по гильдии, большая или лучшая часть которых настроена против него; в то время как второго вряд ли можно опровергнуть в его убеждении, что он поддерживает, если не утверждает, тон в своих кругах.

Из этого можно понять, почему последний обычно находит esprit de son tems (дух своего времени) столь же просвещенным и приятным, как второй находит genius saeculi (гений века) злым и отвратительным.

Я ищу дух нашей нации в ее душе, которая, конечно, в определенном смысле распространена по всему телу, но которая имеет свое фактическое место только в том классе умов, который предпочтительно называют мыслящим классом, и который, следовательно, не привык притуплять свою силу мысли односторонним занятием своей памяти, не развлекать свое воображение в вечной дреме мечтами, или, самое большее, пробуждать его играми в остроумие.

Для вас, дорогой друг, привыкшего оценивать истинную ценность наций, как и отдельных людей, по характеру и степени их жизненных сил, не может быть безразличным знакомство с точкой зрения, с которой можно с первого взгляда увидеть мыслительную силу нашей нации в ее самой напряженной деятельности, в ее самых своеобразных проявлениях и в ее самых разнообразных занятиях.

Возможно, моя попытка найти такую точку зрения не будет для вас совсем нежелательной, высказанное особенно в свое время.

Мы вступаем в последнее десятилетие века, которое я не считаю чрезвычайно странным только потому, что оно наше, и которое особенно странно для Германии не иначе, чем через высшую культуру меняющегося духа, через значительный прогресс, которые наша нация сделала во всех областях науки и искусства, и благодаря важному званию, к которому она поднялась среди своих бывших сестёр. Будет ли она оставаться такой же, и если да, то в какой степени; останется ли она, как и каждая из ее сестер, на определенном уровне; или поднимется выше до уровня достойной школы остальной Европы, должно решаться главным образом в этом десятилетии.

Что это решение действительно должно произойти в этот период, и чем оно обернется, я могу только (но должен непременно) вывести из общего обзора явлений, которые, взятые в целом, характеризуют современное состояние наших мыслительных способностей.

Наиболее яркой и специфической чертой духа нашего века является разрушение всех доселе известных систем, теорий и способов представления, масштабы и глубину которого история человеческого разума не знает примеров.

С этой чертой связаны самые разнообразные, даже самые противоречивые признаки нашего времени, которые свидетельствуют о более чем когда-либо активном стремлении повсеместно утвердить новые формы, с одной стороны, и поддержать все старые – с другой.

Будет ли старое окончательно вытеснено новым, или последнее – первым; выиграет ли человечество в том или другом случае и что оно выиграет? Беспристрастный самостоятельный мыслитель обычно тем более не осмеливается принять решение, что не находит ни старые формы настолько бесполезными, ни новые настолько удовлетворительными, как их провозглашают фанатики с обеих сторон, которые, в зависимости от своей безусловной привязанности к старому или новому и от своих восторженных надежд или предчувствий, пророчат человечеству хорошую или плохую судьбу, исходя из духа низшей эпохи.

Тем не менее человек, мыслящий самостоятельно, меньше всего может удержаться от вопроса: Откуда возникла эта странная конвульсия и что из нее должно получиться? Удовлетворительный ответ на этот вопрос предполагает исследование, которое поднимается над ограниченной сферой видения отдельных субъектов, прослеживает силу мысли через самые благородные области ее деятельности, выделяет самые странные инциденты из каждой из них и помещает их все под точку зрения, которая в равной степени удалена от точки зрения восхваляющих и порицающих нашего века.

Педант судит о прогрессе человеческого разума в соответствии со своей точкой зрения на соответствующее состояние отдельного предмета, над которым он работает и который по этой самой причине является в его глазах самым важным из всех. Он желает человечеству счастья или жалеет его, в зависимости от того, считает ли он, что то, что он считает теологией, юриспруденцией, государственным управлением, наукой о войне, философией и т.д., развивается или находится в упадке. Откуда ему знать, что даже истинное состояние его предмета может быть правильно оценено только по его отношению к состоянию человеческого разума и его потребностям, так же как и вся ценность самого предмета может быть правильно оценена только по его отношению к действительной судьбе человека (которая, однако, не должна ни якобы предполагаться, ни мрачно подозреваться, а скорее признаваться)? Потрясение, о котором мы здесь говорим, проявляется не только в состоянии наук, но и во всем, на что влияет сила мысли, и везде прямо пропорционально величине этого влияния. Она простирается так же далеко, как и европейская культура, с той лишь разницей, что здесь она проявляется в едва уловимых колебаниях, а там – в бурных потрясениях. Во всем своем объеме она однажды составит главную картину в истории человеческого духа, с которой наши внуки будут останавливаться с восхищением.

Но эта огромная сцена частично ослепительных, частично незавершенных событий лежит слишком близко к взору современника, чтобы он мог уловить отдельные части в их реальном соотношении с большим целым. Реальная доля, которую сила мысли имеет в причинах события, и которая одна должна определять более или менее важное место, которое событие должно занять в этой картине, может быть отделена от постороннего влияния внешних обстоятельств только тогда, когда само событие полностью созрело и через свои последствия приобрело свой определенный характер для мировой истории.

Тогда многие тихие, едва заметные перемены, несущие на себе печать самодеятельности нашего духа, будут следствием лучших прозрений, а лучшие прозрения распространятся и распространят свое звание гораздо выше блестящих и чудесных революций, в которых одна случайность сметает обветшалые государственные конституции, а другая, согласно своему собственному смыслу, вновь собирает руины.

Тогда впервые можно будет с уверенностью сказать, было ли и в какой степени более глубокое знание прав и обязанностей человека вскоре причиной и вскоре следствием тех событий, которые уже привыкли называть, отчасти в хорошем, отчасти в плохом смысле, явлениями Просвещения.

Только тогда я смогу показать связаны ли и в какой степени упразднение иезуитов, сокращение монахов и упадок репутации монашества в нескольких католических государствах, ограничение репутации, власти и доходов римских епископов почти во всем католическом мире, терпимость, свобода печати и гласность в австрийской монархии, отмена то и дело смертной казни, отмена крепостного права, снижение платы за наем, североамериканская, французская, голландская революции и т. д. как следствия одной и той же причины или нет. Как следствия одной и той же причины или нет.

Я могу сказать более определенное о нынешнем перевороте воображаемых форм в нашем немецком отечестве; не только потому, что все это может быть более легко рассмотрено из-за более ограниченной сцены, но и потому, что оно выражает себя здесь особенно из области науки, где причина его происхождения из силы мысли, под которой он в самом строгом смысле является явлением разума, может быть менее двусмысленной. Из всех других европейских государств Германия более всего расположена к духовным революциям, менее всего – к политическим. Благодаря своей удачной конституции мы, как никакая другая великая нация, защищены от самой пагубной из всех болезней политического тела, которая заключается в слишком большом богатстве малого и слишком большой бедности большого числа граждан. Ни избыток богатства не возбуждает императивность великих, ни избыток несчастья не побуждает народ к восстанию; а мыслительная сила нации, взятая в целом, остается парализованной обоими этими противоположными пороками. Никакой капитал не ускоряет и не ослабляет, как теплица, плоды нашего духа, которые, предоставленные самим себе в воздухе свободы, расцветают медленнее, но энергичнее.

Мы, конечно, никогда не доживем до золотого века нашей литературы, как Италия при Льве X, Франция при Людовике XIV, Англия при королеве Анне, но вряд ли мы его переживем. Наш прогресс тем значительнее, чем меньше он нас стесняет. Не только наши соседи, которые привыкли к тому, что мы не понимаем их, но и мы сами едва замечаем, что над науками, взятыми в целом, никогда не работали в таком объеме, с таким рвением и с таким счастливым успехом, как теперь среди нас. Это, конечно, тем более очевидно, что все без исключения области науки культивируются примерно с одинаковой интенсивностью, что связь каждой науки с другими становится все более заметной, и, следовательно, возрастает суровость требований, предъявляемых к практикующим специалистам каждой из них. Не успеет один человек достичь чего-то очень значительного, как другой уже выходит вперед, чтобы привлечь внимание к еще более значительному, чего еще предстоит достичь. Ни в одном предмете у нас нет правящей системы, на которой всеобщее признание поставило бы печать реального или воображаемого совершенства.

Везде утверждаются и защищаются старые идеи, выдвигаются новые, против которых ведется борьба. Здесь вскрываются существенные недостатки популярного до сих пор учения, которое тщетно хотят заменить совершенно новым, потому что кто-то другой уже осветил непризнанные преимущества старого, упущенные в новом. С новыми исправлениями и открытиями множатся новые противоположные теории, каждая из которых тщетно оспаривается как совершенно несостоятельная, и тщетно отстаивается как универсально верная. Ни одна из них не может утверждать, что она решила всю проблему науки, так же как и не может быть осуждена своими оппонентами за то, что не предоставила никаких полезных данных для ее решения. При всей этой нерешительности современного состояния наших наук, влияние их на другие человеческие дела, и особенно на принципы правителей, пожалуй, никогда не было столь заметным.

Это влияние тем менее двусмысленно, чем больше оно обнаруживает шатание между старым и новым, составляющее отличительную черту состояния нашей научной культуры. Один регент, который отменяет крепостное право крестьян, хотя в целом рассматривает своих подданных как наследственный Fürth, который философским взглядом обнаружил ошибки в позитивной теологии, лежащей в основе господствующей религии его народа, непоследовательность и вредность которой признают даже самые известные теологи его толка, выставляет эту теологию на всеобщее обозрение. Другой, напротив, который смотрит на это более государственным взглядом и, более того, указывает философам своей нации на спор о необходимости позитивной и недостаточности естественной религии, берет старую доктринальную конструкцию народной религии под защиту против всех общественных нападок, проливает свет, который в последнее время распространился на области государственного хозяйства и т.д., вплоть до трона, и просвещает регента о существенных недостатках в форме правления и управления делами его страны. Он отменяет старую конституцию и заменяет ее новой без воли и даже против воли народа и считает, что тем самым не только не оскорбил прав последнего, но поступил не иначе, как по долгу службы; ведь он считает высшим критерием своего долга регента пользу государства, которую, по его мнению, он понимает лучше, чем его недовольные подданные; разве он, если бы он имел в виду экономические интересы своего народа, стал бы действовать так или даже думать так, если бы общее убеждение воспротивилось ему; или если бы даже знатоки права были единодушны в отношении неотъемлемых прав человечества и принципа, «что эти права ни в коем случае не могут определяться за счет народа (как в целом, так и в частностях, и что уважение к народу может применяться только тогда, когда право заранее уже было постановлено?»

Когда здесь один регент отменяет крепостное право крестьян, в то время как он считает и обращается со своими подданными как с наследственной собственностью в целом; когда там другой воздает честь человечеству, отменяя пытки и смертную казнь, в то время как он низводит их до скота совершенно произвольными, капризными и бесчеловечными наказаниями за преступления; когда третий признает неотъемлемое право своих подданных верить в то, во что они могут верить, в то время как он объявляет это самое право даром своей милости, а пользование им – простой терпимостью, которую он, во имя единственного благодатного мнения, предоставляет мнениям, которые не являются благодатными; если четвертый, под именем свободы печати, предоставляет каждому право сообщать другим свои убеждения в соответствии с лучшими жилетами и совестью, в то время как он хочет, чтобы публикация тех убеждений, которые противоречат символическим книгам, каралась самым строгим образом как преступление против печати (и так далее): Так что все глубокие регенты поступили бы столь же несправедливо, если бы приписали вторую половину их противоречивого поведения слепому следованию старой традиции, как и первую половину – простому пристрастию к новшествам, и не признали бы, что как для одного, так и для другого они могли бы привести решения столь же знаменитых писателей и что они действовали совершенно в духе своей эпохи, насколько это определяется даже состоянием науки.

Насколько характерное для этого духа сотрясение старых и новых способов зарождения идей, распространившееся по полю человеческого знания, настолько же не одинаково заметно оно из отдельных областей этого поля. Градиент, по которому он увеличивается и уменьшается, можно определить по большей или меньшей доле, которая приходится на содержание и форму той или иной науки благодаря той способности мыслить, которая называется разумом. Тот, кто не знает этой доли достаточно хорошо, может ориентироваться только по нарастающему шуму и более плотным облакам пыли, и он скоро убедится, что центр волнения находится в сфере метафизики, а другая граница его определяется областями математики, естествознания и описания природы.

Та наука, которая, согласно ее определению, как воплощение первых причин человеческого знания, как система наиболее общих предикатов вещей вообще, как наука о принципах всего человеческого знания, должна занимать место выше всех других, в настоящее время настолько поколеблена, что не только это звание, но даже само название науки оспаривается. И с этим сталкиваются не только одни критические или так называемые кантовские философы (приверженцы нового способа философствования, который до сих пор принимали очень немногие и опровергали самые знаменитые философы нашего времени), но даже две партии из четырех, к которым восходят все прежние представления о философии. Догматический скептик отрицает обоснованность отношения метафизических предикатов к реальным объектам вообще; супературалист хочет, чтобы они ограничивались только органами чувств, поскольку, или, как он предпочитает выражаться, естественными объектами, и чтобы их применимость к сверхъестественным объектам вытекала из откровения; оба согласны, что метафизика – это необоснованное предположение разума, который неверно оценивает свои силы.

То, что две другие партии (материалистическая и спиритуалистическая) уступают ей, присваивая ей ранг истинной науки, они отнимают у нее, делая эту науку общим основанием своих доктринальных построений, которые стоят в прямом противоречии, и, демонстрируя из одной и той же онтологии материализм и спиритуализм, деизм и атеизм, фатализм и детерминизм, по крайней мере, в глазах беспристрастных зрителей с одинаковым мастерством, они разрушают научный характер этой онтологии в очень двусмысленном свете. Одна из этих партий состоит в основном из публичных преподавателей философии; из тех, кто занимается наукой как гражданским ремеслом, и кто, поскольку они считают себя присягнувшими и связанными изложением основных истин религии и морали, не считают надуманным, что их обязательство должно распространяться на форму изложения, которая является традиционной в их гильдии. Они объявляют метафизику своих материалистических, фаталистических и атеистических оппонентов поверхностной, давно опровергнутой и недостойной названия науки, которой они отводят лишь ту интерпретацию метафизических формул, на основе которой, по их мнению, могут быть продемонстрированы фундаментальные истины религии и морали. Но как ни многочисленны и, отчасти, как ни искусны были умы, занимавшиеся в наших многочисленных университетах и вне их разработкой такой метафизической науки; как бы ни были они согласны между собой относительно ее экономического существования; как бы ни был каждый из них твердо убежден, что он изложил ее в своем сборнике: однако ни один из этих людей до сих пор не создал метафизики, которая, я не скажу, выдержала бы испытание других партий, но удовлетворила бы даже требования его собственной партии. Ни один из них, как и следовало ожидать от науки о первых причинах знания, не опирается на основные положения, с которыми согласились бы даже сами профессора; каждый из них был опровергнут более чем в одном из своих наиболее существенных утверждений даже в метафизических сборниках. Далеко не всегда владельцы и культиваторы этой науки думают одинаково между собой даже о ее первом принципе; поэтому во многих известных и популярных учебниках нет даже упоминания об этом важнейшем условии всякой науки. В других, по старому обычаю, логика лишена своего первого принципа, а метафизика им наделена. В других, наконец, принцип путают с причиной, и читателей, интересующихся последней мыслимой причиной метафизических предикатов, отсылают то к опыту, то к врожденной системе определенных истин.

В той же самой степени, в какой один занят возведением ботаники, минералогии и химии в системы, другой позволяет метафизике опуститься до совокупности бессвязных, двусмысленных формул, в которых то, что должно было быть доказано, предполагается общепринятым и поэтому не требует доказательств. Один дает себе волю и делает немалую заслугу в том, что под рапсодической внешностью скрывается система его метафизики, которую он сам знает лишь по смутной интуиции; другой же, с гением силы поэзии, отвергает всякое правило, даже если оно исходит от его собственного разума, как сковывающее дух, и высмеивает всякую систему вообще. Поскольку метафизическое предложение может иметь истину только через связь с универсально обоснованными причинами знания и через его прослеживаемость до универсально обоснованного принципа, который возможен для всех, легко понять, что наши популярные метафизики в университетах через ту самую так называемую либеральную форму, через которую, как они думают, они могут получить более общий вход в науку, готовят ей, как бы они ни заботились об этом, определенное падение. Этот успех ускоряется более поздними и лучшими трудами тех самостоятельных мыслителей, которые, поскольку они относятся к метафизическим предметам с умом, свободным от всех ограничений академической профессии, с большой проницательностью и красноречивым изложением, казалось бы, должны помочь метафизике подняться.

Поскольку эти люди, сами того не желая и не желая, отдаляются от одной из четырех до сих пор неизбежных философских партий, они тем более тесно связывают себя с другой, и даже, как правило, с противоположной, или даже ставят себя во главе последней; Так как объединившиеся те, кто сторонится спиритуализма, дают слово материализму (который в настоящее время наиболее приятен при последовательной концепции Спинозы); так как борец против материализма и спиритуализма размышляет об очищенном сверхъестественном, а другой, не находя удовлетворительного ответа во всех этих философских предметах, разрубает узел догматическим скептицизмом: Так что каждый из этих писателей, в той самой степени, в какой он ставит великие вопросы о Боге, свободе и бессмертии, о правах и обязанностях человечества в более оригинальном свете, вызывает тем большую путаницу в области онтологии. Чем больше он думает сам, тем больше он принимает метафизические формулы, употребляемые всеми сектами, в значениях, которые тем резче отличаются от всех известных до сих пор; он оспаривает формулы, которые не являются общими и, например, приняты только университетскими философами, с тем более яркими основаниями; он подрывает принципы, смещает точку зрения и ослабляет престиж науки первого знания.

Не следует ли из этих обстоятельств вполне удовлетворительно объяснить, как случилось, что даже среди действительно философских умов все больше и больше растет число тех, кто громко и публично объявляет изучение метафизики бесполезным, даже пагубным? И не слишком ли близко подойти к нашему веку, если объяснять это явление свойственной ему мелкостью ума, не задумываясь над тем, не является ли эта самая мелкость, где она действительно имеет место, отчасти следствием того состояния, в котором находится наука, составляющая основу всего остального? Из дальнейшего освещения нынешних потрясений в других областях науки станет очевидным, что потребность в главной науке, от которой все остальные должны были ожидать твердых, отчасти руководящих, отчасти основополагающих принципов, которая, кстати, не называется метафизикой, никогда не была столь общей и столь неотложной, как в настоящее время; и что, следовательно, презрение, которое испытывает метафизика, является следствием несбывшихся ожиданий, которые глубокая наука во все времена возбуждала своими великими обещаниями, и которые никогда не были так широко известны, как значительное время назад, когда владельцы собственных счетов со всех сторон чувствовали себя вынужденными верить метафизике на слово более дорого, чем когда-либо.

Другие области наук более или менее поколеблены в той же мере, в какой их область более или менее удалена от собственно метафизики, и можно ожидать, что они будут следовать друг за другом в этом дальнем свете приблизительно в следующем порядке: рациональная психология, космология и теология, философия религии (наука о причине наших ожиданий будущей жизни); надежды на будущую жизнь; вкус, мораль, естественное право, позитивная юриспруденция и теология, и, наконец, история в самом узком смысле этого слова. Первые три, которые непосредственно связаны с метафизикой и обычно даже рассматриваются как ее составные части, разделяют ее имя и судьбу; история же обязана более спокойным владением и менее спорным расширением и совершенствованием своей обширной области своей удаленности от центра конвульсии. Успех недавних попыток реформировать позитивную теологию и юриспруденцию был более удачен в той самой пропорции, в которой реформаторы этой науки научились лучше использовать свое соседство с историей. Точно так же, как, с другой стороны, все попытки лучших умов договориться между собой о первых принципах морали и естественного права потерпели полное фиаско, поскольку при разработке понятий, предполагаемых этим принципом, нельзя было обойтись без соседней метафизики. Поскольку, наконец, при создании философии вкуса и религии человек время от времени колеблется между данными опыта и метафизическими понятиями, он еще даже не пришел к согласию по вопросу: относится ли высшее правило вкуса и первый принцип для основных истин религии к числу мыслимых проблем или нет?

В этих условиях престиж истории возрастает точно в такой же мере, как и престиж метафизики, которая никогда не была так резко противопоставлена ей, не только в отношении своих объектов, но и в отношении своей надежности, полезности и влияния. Философы по профессии помещают историю на трон бывшей царицы всех наук, а также воздают ей должное от имени философии, как действительной науке о первых основаниях знания всего человеческого знания. «Природа, говорят они, которая всегда остается одной и той же и всегда в согласии с собой, тогда как метафизика получает новую форму от каждого самостоятельно мыслящего человека и беспрестанно вступает в спор через своих администраторов, – природа есть истина, которая открывается не более чистому разуму метафизика, чем сырой чувственности легкомысленного человека. Она говорит громко и в целом понятно через голос истории, через который она зовет здравый смысл обратно из пустых комнат удовольствий спекуляции на сцену реального мира, где она раскрывает свои законы, которые только и могут быть названы универсально обоснованными принципами, в своих работах и действиях.»

Как бы единодушно ни обращались наши философы-эмпирики к природе и истории, о каких бы важных для человечества проблемах они ни говорили, они вряд ли смогут договориться между собой, когда им придется ответить на вопрос: что они понимают под природой и в какой области истории следует искать данные для решения такой задачи? То есть, когда они не смогут ни уклониться от этого вопроса ловким оборотом речи, ни, как это обычно бывает, отмахнуться от него как от метафизического размышления. Мало кто из тех, кто так часто употребляет слова «природа» и «история», дал отчет о значении этих слов. Они находят это тем более излишним, чем более привычными стали для них эти слова, двусмысленность которых так удобна для тех, кто привык пользоваться памятью и воображением больше, чем разумом. Тот, кто благодаря неумеренному поиску и накоплению материалов для мысли забыл саму мысль, обращается непосредственно к природе, вернее, к своему неопределенному представлению о ней, которое всегда достаточно широко и темно, чтобы принять и скрыть любое несоответствие, которое человек хочет втиснуть в свою окружность, в отношении тех оснований разводов, которые он может вывести из тонких собранных материалов ни одним из своих пяти чувств. Какая разница между объектами и науками, которые эмпирик объединяет под названиями природы и истории! Между информацией, которую так называемая естественная история дает через описания минералов, растений и животных, и которая время от времени значительно увеличивается искусственными опытами анатомии и химии, между информацией, которую антропология дает о человеке как о природном явлении, между выводами, которые антропология делает о человеке как о природном явлении, которое она может рассматривать в наблюдательной теории души как явление внутреннего чувства или в физиологии как явление внешнего чувства, и между выводами, которые наука, обычно обозначаемая словом история, если оно употребляется без всякого добавления, до сих пор делала о человеке в отношении его гражданской и нравственной культуры!

Разница между прогрессом, достигнутым до сих пор в истории в конечном значении этого слова, и историей в том смысле, в котором она включает в себя естественную историю и антропологию, не меньше, чем разница между двумя значениями этого слова, которые наши эмпирики обычно путают, когда они восхваляют надежность истории как фундамента философии. В то время как минералогия, ботаника, зоология, анатомия, химия, физиология и эмпирическая психология продолжают беспрепятственно давать новые урожаи и приносить их как верную прибыль в сокровищницу человеческого знания, ни одно из тех решений по великим вопросам прав и обязанностей людей в этой жизни и оснований их ожиданий в жизни будущей, которые, как утверждают противники метафизики нашли в истории, еще не было общепризнанным, даже ими самими. Если к тому же учесть, как мало пишет историческая критика о ценности как сырых, так и уже обработанных материалов реальной истории, о достоверности документов и деяний, – и как мало философия истории согласна сама с собой относительно формы и основных законов обращения с этой наукой: из этого следует, что в области истории, то есть в той области, на непоколебимости которой позитивные теологи и юристы полагают свои усовершенствованные доктринальные сооружения, а эмпирические реформаторы морали и естественного права – свои принципы, также происходит сотрясение, которое, хотя в целом и более незаметное, не менее достойно внимания, чем сотрясение самой метафизики.

Но оно должно стать более заметным в той же мере, в какой наша историческая критика перестает быть совокупностью неопределенных, последовательно бессвязных замечаний и все более приближается к систематической форме, от которой она так далека. Чем больше будут приобретать стройность и определенность те до сих пор мало развитые требования, которые эта наука предъявляет к историкам и историкам, тем больше должно накапливаться сомнений в надежности материалов истории, над которыми до сих пор работали, тем реже и с большими ограничениями доверие к историкам будет признаваться достойным проверки. В наибольшей степени это относится к самым благородным, самым поучительным, самым важным для философии воздействиям, которые может оказать история, а именно к событиям, которые имели свои движущие силы в умах и сердцах людей, и на представление которых иногда решающее влияние оказывают страдальческие валы, иногда принципы, но всегда своеобразное воображение рассказчика. Значительное количество исторических новостей о таких действиях великих и замечательных людей уже было объявлено вне закона недавними расследованиями, и впоследствии станет еще более очевидным, что человеческая природа была неправильно оценена в точно такой же пропорции, в какой она привыкла оцениваться по таким новостям.

Какая важная перемена ожидает, наконец, некоторые отдельные области истории в момент, когда прогресс исторической критики предъявит права на доселе неоспоримые документы и решит спор о тех, которые доселе оспаривались! Не только историки, но даже профессиональные богословы еще не пришли к единому мнению относительно исторической ценности священных документов; и даже те, кто считает эту ценность решенной, извлекают из этих памятников, столь важных для истории человечества, прямо противоположные результаты, в зависимости от того, рассматривают ли они их глазами разума, предоставленного самому себе, или сверхъестественно просвещенного разума.

Чем более умножаются материалы истории, а с обработкой их множатся точки зрения, придающие внутреннюю форму каждому историческому сочинению, которое должно быть больше, чем компиляция, тем заметнее становится смущение наших мыслящих голов по поводу высшей общей точки зрения, которая должна объединить под собою все частные и отвести каждой свое особое фиксированное место. То, что потребность в такой точке зрения ощущается, и что существует даже стремление удовлетворить ее, доказывается столь же правдоподобно недавними попытками истории человечества, как и тем фактом, что ни одна такая точка зрения еще не нашла своего обоснования. Только история человечества в целом может и должна лечь в основу всех попыток реформировать нынешнее состояние всех особенных историй. Только через нее может и должна быть исправлена узость и односторонность точек зрения, с которых, например, один писатель своей историей церкви работает в пользу крайне натурализма, другой – стихийного натурализма, один – католицизма, другой – лютеранства, один в своей истории государств деспотизма, другой – княжеской ненависти; здесь один помещает религиозные системы, другой – государственные конституции в том свете, который светит на них с подсвечника высокого духовного или светского сана их отечества. Но как может история человечества исправить эти пороки, пока ее собственные авторы не согласны даже с определенным понятием о ней, пока значения выражений история человечества, всемирная история, история культуры, история человеческого разума и т. д. беспрестанно пересекаются друг с другом; более того, пока не согласована даже характерная особенность человеческого рода?

Напрасно наши эмпирики утверждают, что определенное понятие этой важной характеристики должно быть установлено путем изучения истории человечества. Оно так мало возможно посредством этого изучения, что оно скорее подвергается возможности и всяческому лишь несколько счастливому успеху как уже существующее. Только оно одно является тем основным правилом, которым может надежно руководствоваться составитель этой истории не только в своем отношении к ней, но даже и в выборе ее направленности. Ибо только благодаря такому правилу из неизмеримого материала, разбросанного по полям всех конкретных историй народов, государств и т.д., можно вычленить факты. Которые должны составить содержание всеобщей истории человеческого рода в целом. О его отсутствии достаточно красноречиво заявляют наши компиляции и рапсодии, в которых фрагменты из естественной истории животного мукоеда в паре с догадками, основанными на ненадежных результатах едва еще окультуренных историй мещанской культуры, религии, философии, называются историей человечества и делают значение слова человечество столь трудноразрешимой проблемой для любого размышляющего читателя.

Поскольку нить, на которую каждый из этих историков человечества нанизывает свои события, определяется самими событиями, точнее, их выбором и расположением по отношению друг к другу, нет ничего более естественного, чем то, что в каждом случае возникает совершенно разная нить. Здесь это постепенное, в целом непрерывное продвижение к нравственному совершенству; там – ход развития человеческих сил, который катится по всевозможным извилистым линиям, то продвигаясь вперед, то отступая назад, и направление которого зависит только от внешних обстоятельств; там, наконец, вечный тупик в отношении совершенства и счастья, в котором во все времена пренебрежение одной способностью должно быть связано с развитием другой, уменьшение чувствительности с увеличением разума. Каждое из этих мнений рассматривается мыслителями примерно одинакового ранга как очевидный результат истории человечества; и их защитник обвиняет приверженцев других мнений в том, что они привнесли в историю год, раскопали и упорядочили факты только в соответствии со своими произвольно предвзятыми представлениями.

Причина этого спора, до решения которого мы ни в коем случае не можем похвастаться тем, что владеем актуальной историей человечества, кроется в недоразумении, которое полностью скрыто от спорящих сторон, потому что оно касается пункта, по которому они считают, что находятся в полном согласии, или на который они не хотят обращать никакого внимания как на метафизический вопрос; я имею в виду неясное, двусмысленное. Я имею в виду неясную, двусмысленную концепцию разума и его отношения к животной природе. Поскольку эта концепция касается специфического характера человечества, только через нее может быть установлена высшая точка зрения.

Концепция разума – это двусмысленная концепция отношения разума к животной природе. Она не может быть результатом истории, которая предполагает ее, которая должна объяснить и подтвердить ее, но не может сначала установить ее. Данные, на основании которых только и можно его установить, могут быть даны нам только в нашем разуме и через него, и могут быть обнаружены только путем расчленения нашего простого воображения. Искать их для нас в истории – значит давать очевидное доказательство того, что человек не знает, что искать. Общие законы интеллектуальных сил могут быть определены историей не в большей степени, чем общие законы физических сил, и как научное знакомство с природой движения совершенно невозможно без математики, так и определенное знание особого способа действия разума предполагает науку, которая должна быть не менее отличной от истории, чем математика.

Поэтому указанный мною переворот в области истории должен либо продолжаться вечно, либо привести к открытию и признанию той науки, на основе которой должна возникнуть высшая точка зрения для всей истории в целом с общим доказательством; и все попытки придать философии лучшую форму через историю должны быть совершенно напрасными, так как история может получить свою форму скорее только через философию, но, конечно, только тогда, когда она сама будет иметь установленную форму.

Второе письмо

Назрела необходимость в высшем правиле вкуса, руководящих принципах для позитивной геологии и юриспруденции, но прежде всего в первых принципах естественного права и морали

Отсутствие неизменных и общезначимых фундаментальных принципов не так бросается в глаза в произведениях вкуса, как в произведениях исторического искусства.

У нас, да и, пожалуй, у всех наших культурных соседей, гораздо больше поэтов, чем историков классической ценности, и если бы и тех, и других судили одинаково строго в соответствии с целями их искусства, последние, возможно, все же оказались бы далеко позади первых.

Эстетическая критика также разрабатывалась у нас с несравненно большим рвением и более удачным успехом, чем историческая. Благодаря изучению, а еще более благодаря наслаждению старыми и новыми шедеврами изобразительного искусства в самом широком смысле этого слова, Германия наконец-то постепенно приобрела то, чего ей совершенно не хватало в начале нашего века, и к чему, как считается, она и сегодня не слишком склонна – художественный вкус; и, если быть точным, чувство вкуса, которое, несмотря на то, что искусство может обоснованно возражать против некоторых отдельных его проявлений, в целом является таким же подлинным, как и у лучших наших соседей, и которое не только не уменьшилось за последние десятилетия, но, бесспорно, увеличилось в утонченности так же, как и в широте распространения.

Немалое число немецких ученых уже не считают ниже своего достоинства серьезно заниматься даже прекрасным; наши филологи больше не прославляются вариациями, грамматическими догадками и домыслами; они сами нередко берут на себя обязанность пресекать тех не в меру ретивых, кто все еще забывает среди мертвых букв старых классиков дух, живущий в вечно цветущих красотах этих самых книг.

Даже необразованные люди все больше и больше знакомятся с этим духом благодаря переводам, которые намного превосходят все, чем обладают другие народы, и которые, возможно, наиболее наглядно показывают, что стало с нашим родным языком, еще недавно таким грубым и неотёсанным, под руками наших великих поэтов и прозаиков.

Подлинные же произведения смотрят в сторону самого превосходного, что осталось нам от золотого века Рима и Греции, и как представляется, постепенно исчерпывают все формы красоты. Насколько они используются нашей читающей публикой, и как далеко эта публика должна простираться среди всех классов, уже можно судить по огромному и постоянно увеличивающемуся количеству переизданий, подсчет которых, в случае некоторых из этих произведений, превзошел бы всякое ожидание.

Кто теперь измерит благотворное влияние хотя бы одного писателя, который будучи поэтом, философским мыслителем и ученым высокого ранга, соперничая с самим собой, в своих многочисленных и широко читаемых произведениях соединял бы высокую ясность и силу мысли с тончайшей деликатностью чувства, в своем чарующем языке римскую изысканность с аттическим изяществом? Наши живописцы, скульпторы и артисты по изобразительному искусству все охотнее конкурируют с иностранцами за симпатии ровно в той же мере, в какой они могут все больше рассчитывать на участвующих зрителей и компетентных судей их похвальной борьбы среди своих соотечественников.

Великие и богатые, возможно, более довольны своими владениями, чем любая другая нация; и делятся с публикой наслаждением шедеврами иностранного и местного искусства в своих открытых художественных залах. Более существенные красоты произведений живописцев, скульпторов и глиняного искусства воспроизводятся медными гравюрами, гипсами и фортепианными выдержками под руками среднего класса, и это сословие, которое в некотором уважении является высшим по ступенчатой лестнице человеческого достоинства, в настоящее время превосходит того, кто стоит выше него по ступенчатой лестнице гражданского звания больше пышностью, чем культурой.

Мы могли бы, наконец, даже обратиться к формам нашей одежды и нашего домашнего устройства, к внешней стороне наших нравов, привычек и тону нашего обращения, чтобы снять с себя обвинение в безвкусии, которое высокой степени мы еще недавно заслужили. Если те искусства, которые могут обойтись без внешнего поощрения и поддержки капитала, если живопись, скульптура и родственные им и подчиненные им искусства достигли в нашей стране менее значительных успехов, чем поэзия, более слабых, чем в Италии, Франции и Англии: но эстетическая критика достигла в нашей стране тем более важных успехов; и если наша нация все еще далека от того, чтобы быть арбитром над всеми другими в вопросах вкуса, то причина этого, конечно, не в том, что мы не пошли дальше в научной критике вкуса.

Германия является родиной и воспитательницей так называемой эстетики, или науки, которая определяет принципы, лежащие в основе всей критики вкуса, и устанавливает их в систематическом порядке. Даже если многочисленные попытки, которые мы до сих пор показывали в этой науке, не добавили много нового к первой идее основателя, то никакая думающая голова не сможет отрицать заслугу превосходных из них в том, что они подвели под общую точку зрения, упорядочили, объяснили и исправили множество самых важных мыслей, которые лежат рассеянными в эстетических рапсодиях итальянцев, англичан и французов. Плодотворность принципов Баумгартена проявляется не только в общих теориях, прямо основанных на них, но и в гораздо большем количестве, и в более ярком свете, во многих проницательных и практических замечаниях, которыми наши Лессинг, Энгель и другие обогатили материалы для будущих специальных теорий отдельных жанров поэзии, и которые, конечно, всегда прослеживаются в отдельных случаях, но, вероятно, по большей части могут быть выведены на примерах при условии путеводной подсказке руководящих принципов. Одна из наиболее однозначных характеристик нашего прогресса в критике вкуса состоит в том, что мы все больше признаем, что наша эстетика со всеми ее неоспоримыми преимуществами перед зарубежными, тем не менее, все еще далека от удовлетворения требований науки в самом прямом смысле этого слова. Она еще не предоставила общеприменимый принцип ни к одной из теорий искусства, которые её умоляли. Мы даже не согласны с основным понятием поэзии и различием между ней и искусством речи; и согласия становится все меньше и меньше с тех пор, как некоторые из наших лучших умов занялись установлением этих концепций, которые так чрезвычайно важны для прекрасных наук.

Если один из них принимает живость мысли и красноречие за суть стихотворения: Затем, чтобы спасти поэтическую область от презумпций могущественных людей, он должен сначала добавить, что эта живость эстетична – и чтобы отделить высшее красноречие (которое так часто возвышается над некоторыми типами поэзии через живость мысли и выражения) от этой области – сначала объявить, – что она должна быть поэтической, то есть он должен дать понять, что его объяснение предполагает характерную особенность поэзии, и, следовательно, ни в коем случае не содержит и не указывает на нее.

Если другой постигает эту черту в чувственно совершенном виноградной лозе, то он путает границы поэтического искусства и красноречия, и если он считает эту путаницу тем, что объявляет поэму речью, посредством которой порождается высшая возможная степень удовольствия, то всем предыдущим и будущим шедеврам поэтического искусства он отказывает в праве на название поэмы.

Если третья сторона находит в поэзии характер вымысла, он может только защитить ее от двусмысленности, ограничив понятие поэзии понятием чувственно совершенной речи, конечной целью которой является удовольствие, или, что здесь столько же, определив ее не менее двусмысленной характеристикой. Ибо есть ли согласие в том, что понимать чувственно совершенным – и удовольствием? Удовольствие, восклицает очень уважаемая партия художников и ценителей искусства, как бы из одних уст; удовольствие – это цель и первый фундаментальный закон всех изобразительных искусств и наук, а то обстоятельство, что это понятие так мало способно объяснить, как оно нуждается в нем, доказывает саму его действенность как первого принципа.

Утверждение о том, что изображенная красота является целью и первым принципом изящных искусств и наук, объединяет вторую сторону, но и только до тех пор, пока не спрашивается о значении слова красота. Ибо в этом случае один отвечает: красоту можно только ощущать, а не мыслить, а следовательно, и не объяснять, а так как ощущения одного и того же происходят только в реальном наслаждении красот природы и искусства, то идеал необъяснимой красоты вообще, разрушенный расчленением, можно абстрагировать только от впечатлений этих ценностей. Другой, напротив, отвечает: прекрасное отличается от просто приятного именно тем, что оно должно быть не таким, как это только ощущается, но в то же время мыслится, и тем самым объяснимо.

– Если защитник этого мнения не оставляет его на произвол судьбы, то он сам ввязывается в новые споры со своей собственной стороной о двусмысленном значении их общей формулы. Тот считает, что он в достаточной мере определил эту формулу, когда декларирует совершенство как единство многообразия, не считая того, что таким образом он указал характеристику, которая должна принадлежать каждой реальной и возможной вещи, будь то красивая или уродливая. Другой считает, что он в достаточной мере отличил совершенство красоты, объявив ее тем разнообразием, которое является основой силы, в сочетании с тем единством, которое дает легкость занятия ума – выше удовольствия, и которое делает предмет, в котором он воспринимается, служением удовольствия. Он даже называет удовольствие вообще чувственной идеей совершенства и забывает, что здесь речь шла не об объекте достаточного вообще, а об эстетическом удовольствии, не о характеристике приятного, а о прекрасном. Третьих, правда, отличает эстетику от чувственно совершенного в целом и утверждает, что характеристика, по которой последний возводится в ранг первого, заключается в целесообразности. Но он либо обязан своим читателям нести всю ответственность за целесообразность, либо оставляет за ними возможность либо предоставлять удовольствие вообще – либо предоставлять то удовольствие, концепцию которого он опять же определяет целесообразностью, а следовательно, будет ходить по кругу.

Поскольку все эти стороны в своем споре об основном понятии эстетического удовольствия едины в том, что человек отнюдь не разделяет этот вид удовольствия со своими сводными братьями разумными животными, как и другие виды, и что, следовательно, разум так же несомненно, как чувственность, принадлежит так называемому чувству красоты: таким образом, очевидно, что огонь спора не может быть разжжен никаким иным способом, кроме того, что стороны объединяются сначала о природе признанной ими функции сочувствия в удовольствии вообще, а затем о природе не менее признанной функции разума в эстетическом удовольствии, в какой никто не пришел к соглашению относительно последовательно определяемых концепций этих способностей с помощью науки воображения, основанной на твердо установленом общеприменимаемом принципе. Поэтому спор в области теории вкуса, а вместе с ней и отсутствия общеприменимого первого основного правила вкуса, должен либо длиться вечно, а эстетика, со всеми ее богатыми материалами, остается лишь совокупностью во многом бессвязных, колеблющихся, полуправдивых замечаний; даже возможность научно-надежной теории вкуса должна быть, как и прежде, отвергнута значительной частью самих философов, И великие и неоспоримые недостатки наших теорий искусства всегда будут удерживать наших мыслящих художников от знакомства и с полезностью этих теорий – или этот спор должен ускорить открытие и признание науки, из которой высшее правило вкуса может быть выдано с общими доказательствами. Тот же спор, который возникает в области метафизики и истории во всех предполагаемых принципах истины, а в области эстетики во всех предполагаемых принципах красоты, возникает и во всех предполагаемых принципах добра, который стал более неустойчивым в областях волеизъявления наших обязанностей и прав в этой жизни, и в почве наших надежд на будущую жизнь, в той же пропорции, что и эти области нашли более искусные агенты спора. Поскольку наши права и обязанности в этой жизни, а также основа наших надежд на будущую жизнь, основаны на изначальных (не впервые приобретенных) диспозициях нашей природы, они являются объектом нравственности, естественного права и чистой философии религии. Но в той мере, в какой они модифицируются фактами внешнего опыта, они становятся объектами позитивного законодательства, позитивной юриспруденции, позитивного богословия.

Утверждение натуралистов, что моральное законодательство природы старше позитивного законодательства правителей, что права человека старше прав гражданина, и что естественная религия старше всех позитивных религий, не более верно, чем утверждение сторонников сверхъестественного, которые рассматривают естественное как простое следствие позитивного и допускают его действительность только в той мере, в какой оно может быть подтверждено позитивным. Оба вида концепций основаны на очень нефилософском смешении форм, определенных в простых изначальных склонностях человечества, с формами, признанными и принятыми в мире. О том, что позитивное действительно предшествовало естественному, свидетельствует история; о том, что оно должно было предшествовать ему, свидетельствует ограниченность человеческого духа, который может постепенно достигать знания о себе только путем длительного использования своих сил, благоприятствуемого внешними обстоятельствами.

С самого начала формирования буржуазного общества действует нравственная природа человека, действующая посредством разума; она действует прежде всякой буржуазной и научной культуре, потому что и то и другое возможно только благодаря их самодействующей активности.

Или же она должна была долгое время оставаться совершенно непризнанной и еще дольше оставаться неузнанной, потому что знакомство с ней на основе общезначимых принципов может быть только результатом позднейшей научной культуры, доросшей здесь до очень «высокой вершины». До тех пор разум вынужден искать причины своей моральной действенности, неизвестные ему или не известные с достаточной определенностью, вне себя, принимать за причины следствия своей собственной деятельности, истлевшие в опыте и, по общему признанию, измененные внешними обстоятельствами, и объяснять себе смысл этих требований при помощи фактов, которые отчасти обязаны своим существованием попыткам утвердить мрачно подозреваемые требования моральной природы.

Если философ, при всех заметных следах нравственного начала, которые он почитает в положительном, все же не может скрыть от себя печать незрелости человеческого духа: он не может не восхищаться в позитивном смысле светлым воспитательным учреждением, вполне соответствующим этой незрелости; и даже в том, что отклоняется от разума, там, где он находит его в позитивном смысле, уловить направляющую его извне благодетельную руку, которая была и будет необходима человечеству до тех пор, пока оно не в состоянии руководить собой по внутреннему закону своих самодействующих сил.

Преимущество, на которое позитивная юриспруденция и теология до сих пор претендовали перед естественным правом и естественной теологией и о котором отнюдь не свидетельствует один лишь ранг факультетов в академиях, имеет свои совершенно неопровержимые причины. Предметы первого признаются в реальном мире, поддерживаются силой государства и потребностями его членов, тогда как предметы второго не являются общепризнанными даже в учебных аудиториях и остаются проблематичными даже среди философов, занимающихся профессиональной деятельностью.

Содержание естественного права и естественной теологии частично рассеяно в трудах нескольких оригинальных умов и смешано с парадоксальными идеями, частично изложено в сборниках, которые, даже самые превосходные из них, сами по себе не противоречат друг другу; в то время как содержание позитивной юриспруденции и теологии зафиксировано в сводах законов и священных хартиях народов. Первое распространяется спорами философов, второе – воспитанием, привычкой, общественными институтами, словом, всеми импульсами политических аппаратов.

В университетах философия каждого была крепостной служанкой положительных наук, судьба которых всегда решалась в соответствии с характером услуг, которых они от нее ожидали.

Неправильно понятые формулы Аристотеля, которые под руками ученых постепенно приобрели тот смысл, который требовался от знатоков веры и права, были энергично опробованы последними против мыслительного акта философии (Я мыслю). который вынудил многих картезианцев покинуть свое место или свою систему, и который бушевал до тех пор, пока картезианство не стало достаточно уступчивым, податливым, чтобы продемонстрировать всеобщую разумность Афанасьевского символа, Тридентского консилиума, Символических книг, Кодекса Юстиниана, Саксонской печати и т. д. и т. д.

В свою очередь, впоследствии она с таким же рвением защищалась от лейбницевской, венецианской философии, пока ей тоже постепенно не удалось оправдать свою ортодоксальность перед большинством. В период расцвета этой философии наступил, наконец, странный период, когда на первый план вышла позитивная юриспруденция, но еще более позитивная теология протестантов.

Позитивная теология протестантов, благодаря более ревностному, более целесообразному и более счастливому обращению и использованию своих вспомогательных исторических наук, достигла той достойной степени совершенства, на которой она сейчас находится к чести нашего века. Философия теперь стала свободной, но она также была отстранена от большей части своей теперь добровольно предложенной службы, которая отныне, как полагали, будет лучше опошлена историей. Академические философы больше не были вынуждены с таким же трепетом, как прежде, цепляться за общие формулы, и философия постепенно сбросила свою систематическую форму вместе с ними, отказалась от еще более плодотворной надежды и стремления к универсально применимым принципам и приняла новую форму, которая завоевала для нее среди ее хранителей и почитателей название эклектической.

Некоторые из самых известных современных теологов и юристов не требуют от принятой ими философии ничего иного, кроме того, чтобы она признавала вместе с ними фундаментальные истины религии и морали как утверждения здравого смысла. Взамен более невежественные терпят, что каждый философ должен по своему усмотрению выбирать фрагменты из всех доктринальных построений, даже из тех, которые были осуждены старой и новой философией, и по-своему компоновать их в новое целое, не позволяя себе руководствоваться никаким другим общезначимым принципом, кроме принципа совместимости с самыми необходимыми фундаментальными практическими истинами, который принимается по вполне понятной причине; принцип, которому тем более легко следовать, что полное отсутствие других общепринятых принципов делает каждого человека всегда способным придать смысл как фундаментальным истинам, так и тем фрагментам, которые не имеют фиксированного смысла, в которых возникает такая совместимость. Некоторые из наших наиболее заслуженных реформаторов позитивной теологии и юриспруденции не менее известны узостью своих философских изысканий, чем величием своей исторической образованности; а некоторые из них даже получили почетное имя философских умов, публично демонстрируя свое безразличие к философии, или, как они предпочитают называться, свое терпимое отношение к мнениям философов.

Верные первому принципу протестантизма, который провозглашает разум верховным арбитром во всех вопросах религии и единственным законным толкователем библейских перстов, и умело руководствуясь более глубоким знанием языков оригинала, филологии и церкви, наши недавние экзегеты постепенно извлекли из самых важных формул священных документов смысл, о котором авторы символических книг не могли и мечтать, учитывая состояние этих вспомогательных наук в то время. Время и влияние протестантских богословов, которые считают символические книги non plus ultra экзегетической проницательности, или, скорее, хотят, чтобы они были приняты вместо непогрешимой Церкви как хранители разума, значительно уменьшилось, и даже названия «православный» и» ортодоксальный» используются все реже и реже, и с все меньшей язвительностью.

Но поскольку, с одной стороны, до сих пор время от времени появляются сторонники символической, как они выражаются, чистой доктрины, которым в равной степени недостает проницательности и знания вспомогательных исторических наук, и поскольку, с другой стороны, защитники свободного использования разума расходятся во мнениях относительно самых благородных результатов своей экзегезы; поскольку они расходятся между собой в объяснении основных отрывков; и поскольку они, похоже, намеренно оставляют неопределенными важные значения слов: вера, откровение, вдохновение, сверхъестественное и т.д., то, с одной стороны, они не могут определить, что именно они имеют в виду. Временами кажется, что они намеренно оставляют неопределенными важные значения слов: вера, откровение, вдохновение, сверхъестественное и т.д., а в другое время определяются прямо противоположными характеристиками: становится все более очевидным, что великая цель позитивного богословия не может быть достигнута только с помощью вспомогательных исторических наук, и что должны существовать определенные ведущие идеи, которые не могут быть извлечены из священных документов с помощью всех грамматических, философских и исторических исследований, но которые могут быть согласованы с духом этих документов; идеи, о последовательном определении которых необходимо договориться заранее, если с помощью целесообразного использования научных знаний мы, наконец, придем к чему-то устоявшемуся и фиксированному.

Но разве менее знаменитые богословы согласны лишь в вопросе, возможно ли нечто конкретное и фиксированное, даже желательное, в области их науки? И разве те, кто прямо сомневается в этом в своих трудах, не забывают, что вся их работа не имеет и не может иметь иной цели, кроме как определить и зафиксировать нечто? Разве наши самые выдающиеся экзегеты не спорят до сих пор над предварительным вопросом: берется ли чистая идея Божества из Библии, или она должна предшествовать всей экзегезе как высший критерий видов идей Божества, встречающихся в Библии?

Разве наши теологи-моралисты не спорят до сих пор об идее и основании морального обязательства, а именно: должны ли они быть взяты из Евангелия, или же они должны быть положены в основание действительного смысла евангельского учения? И разве те, кто согласны между собой относительно естественного происхождения идеи Бога и морали и включают ее в число наиболее выдающихся фундаментальных доктрин своих систем, согласны между собой хотя бы относительно одной совершенно определенной черты этих главных идей?

И как должны они, даже философы по профессии, которые делают исправление и переложение этих идей своим главным делом, быть вовлечены в самую запутанную вражду относительно каждой их черты?

И какими они должны быть, поскольку даже философы-профессионалы, которые делают исправление и транспозицию этих идей своим главным делом, втягиваются в самую замысловатую вражду по поводу каждой черты этих идей?

Если позитивная юриспруденция, взятая в целом, отстала от позитивной теологии, то причина этого не в том, что над ней работали менее многочисленные и умелые мастера, а в том, что ее предмет зависит больше от законодателя, чем от человека, знающего закон. В более позднее время она также значительно выиграла благодаря своим вспомогательным историческим наукам, из которых она может извлечь еще больше преимуществ, чем теология из своих собственных, поскольку она больше, чем последняя, основана на фактах и имеет несравненно более богатые исторические источники.

Но разве многостороннее, длительное и одностороннее занятие ума огромным материалом памяти, неизбежное при пользовании этими источниками, разве привычка позволять разуму делать каждый свой шаг за барьером истории, разве исключающее почитание исторических результатов в сочетании с пренебрежением к философским, которое это вызывает, Разве эти обстоятельства, взятые вместе, не содержат естественного объяснения того факта, что наши юристы, не исключая даже некоторых из самых выдающихся и заслуженных среди них, и при всем прогрессе их науки до сих пор продолжают строить позитивное право, не только в той мере, в какой оно позитивно, но и в той мере, в какой оно вообще является правом, на одних лишь исторических данных?

Поскольку могут существовать и существуют позитивные законы, которые, при всей их политической реальности, морально невозможны, моральная возможность позитивного закона никак не зависит от его политического существования; и поскольку все права, за исключением единственного, более сильного, могут определяться только законами, которые морально возможны, эта моральная возможность должна быть первым основанием всех прав, следовательно, и позитивных. Это высшее правило, по которому должен определяться смысл позитивных законов; и как только возникает случай, что один из этих законов не допускает никакого смысла, который мог бы быть с ним соединен, то священнейшим долгом юриста является доказать законодательной власти недействительность такого закона и довести его до ее признания.

Если же это верховное правило права не установлено в каком-либо общезначимом принципе, защищенном от всякой двусмысленности; если оно отброшено позитивными корифеями права как неразрешимая и бесполезная проблема метафизики; да! Если упускаются из виду даже исторические причины положительных законов, то на их место в тот же миг встает утомительная буква тех законов, которые увековечивают варварство прошлых веков, в которых они возникли, также тех законов, в существовании которых корысть и властолюбие более сильного угнетателя имели по крайней мере не меньшую долю, чем стремление зарождающегося разума обеспечить соблюдение прав людей, которые находятся под мрачным подозрением. Не дай Бог, чтобы среди защитников этого письма оказался хотя бы один из самых известных и заслуженных юристов!

Но позитивная юриспруденция в настоящее время, как и позитивная теология, имеет больше, чем когда-либо, своих ортодоксов и своих ненавистников, историческую партию и философскую партию, из которых одна старается опираться на традицию и корыстные интересы, а другая – на нравственный долг. Их борьба время от времени распространяется на несколько более важных предметов, и в настоящее время касается не только княжеского права в целом, законности смертных приговоров, собственности на тело, работорговли и т.д., и тем более трудна для решения, что, ввиду еще не установленного пограничного различия между позитивным и естественным правом, она ведется то на территории одного, то на территории другого.

Ученый-правовед исторической партии будет менее виноват в том, что окончательно придерживается фактов, если учесть, что его философские оппоненты фактически согласны только с утверждением о существовании верховной нормы права, но отнюдь не с вопросом: в чем она состоит? Спор об основополагающем понятии и первом принципе естественного права, который в последнее время становится все более острым и заметным ровно в той же пропорции, в какой усерднее разрабатывается эта философская часть юриспруденции, в немалой степени способствовал тому, что человек привык отличать естественное право от позитивного только путем своего рода противопоставления и оценивать первое как решенное, второе – как спорное.

Философы, конечно, имеют несколько первых принципов естественного права, среди которых может быть только один или вообще ни одного; но философия еще не установила ни одного, если не хотят называть философией мнение одного человека или одной партии в ущерб всем остальным. Вскоре основание естественного права путают с принципом; вскоре основание познания отделяют от основания существования и обязательности оного. Один писатель считает, что естественное право совершенно независимо от морали; другой полагает, что эти два понятия так сильно перетекают друг в друга, что следует совершенно воздержаться от определения их границ.

Основание естественного права одни ищут в состоянии природы, которое предшествовало всем гражданским конституциям, другие – в уже существующем обществе. Для одних естественное состояние называется просто состоянием иррационального животного мира, в котором нет иного права, кроме права более сильного; другие же называют его воплощением изначальных склонностей человеческой природы, которые представляются в их полной чистоте и беспрепятственном использовании. Первоначальная предрасположенность, которая, как предполагается, содержит в себе основу естественного права, принимается иногда за корыстный, иногда за бескорыстный инстинкт, иногда за главную пружину самосохранения, иногда за врожденную социальную склонность, иногда за простую потребность чувственности, иногда за особый образ действия разума.

В результате каждого из этих различных дедуктивных выводов получается свой первый принцип естественного права, который достаточно явно заявляет о своей неопределенности и неадекватности различными формулами, в которые его облекают даже те, кто считает себя согласным с его сутью. Разумеется, только половина тех, кто работает над естественным правом, считает нужным спорить между собой об этих формулах, каждая из которых объявляется ее защитником как единственно возможный первый принцип. Остальные объявляют эту вражду простым спором о словах, поскольку, по их мнению, дело не столько в выражении, сколько в смысле принципа; поскольку разнообразие человеческих представлений об одном и том же объекте требует и разнообразия формул, а естественное право, очевидно, выиграет гораздо больше, если его будут поддерживать несколько принципов, чем если бы его поддерживал только один.

Но само это безразличие к единству принципа должно еще больше, чем пылкие споры о нем, доказывать, как далеки мы еще от универсально определенного фундаментального понятия естественного права, которое, как только оно будет открыто и разъяснено, сделает все разнообразие концепций и, поскольку философский язык не имеет синонимов, даже выражений, столь же безусловно невозможным, поскольку оно само должно быть уникальным и основываться на характере человечности, общем для всех людей.

Но как возможно последовательное определение этого важного фундаментального понятия: до тех пор, пока у нас нет ничего, кроме спорных мнений об отношении чувственного импульса к самодеятельности разума? До тех пор, пока у самостоятельно мыслящих людей существуют разногласия относительно существенного различия и существенной связи между чувственностью и разумом, и, следовательно, остаются совершенно нерешенными те пункты, на основании которых только и можно определить характер требований чувственности, основанных на нашей потребности, и ограничения этих требований, основанных на положительной силе нашего духа? До тех пор, пока у нас нет науки, основанной на общепризнанном принципе, о первоначальном учреждении нашего воображения и способности познания, чтобы показать?

Поэтому шок от области естественного права и всех связанных с ним областей позитивного права должен либо продолжаться вечно, либо ускорить открытие и признание этой новой науки, без которой невозможно будет объединить самостоятельно мыслящих людей на первом принципе естественного права или даже на каком-либо определенном понятии права вообще.

Нелегко было бы признать незаменимость упомянутой новой науки для основания нравственности, о которой нельзя повторять достаточно часто, что она стоит на непоколебимом фундаменте и уже доведена до доказательства, мало чем уступающего математическому. «Природа, – говорят, – сделала бы очень плохо для благосостояния человечества и для своих великих намерений по отношению к нему, если бы она оставила необходимое знание морального закона для спекуляций и споров философов».

В самом деле, мораль заявляет о своем присутствии и отсутствии в человеческих поступках недвусмысленными, приятными и малоприятными предчувствиями, против которых даже долгая привычка к дыхательной трубе вряд ли может достаточно закалить, в то время как та же самая мораль вызывает непонимание и споры, как только человек пытается постичь ее разумом.

Люди самых низших классов и мальчики, едва вышедшие из детского возраста, не только умеют отличать нравственные поступки от безнравственных, но и точно указывать степени нравственности; стоит только ясно и определенно представить им внешние обстоятельства нравственного поступка. Во всех учебниках теоретической философии можно найти более или менее существенные ошибки и противоречия; но трудно было бы дать сборник морали, в котором безнравственный поступок выдавался бы за нравственный, или понятие нравственности было бы ошибочно в одной из своих существенных черт. Из всего этого следует, что мораль настолько же надежна и определенна, насколько она является самой важной и благотворительной из всех наук“. „В то же время эта надежность морали отнюдь не настолько всеобъемлюще правдоподобна, чтобы ее не отрицали так же упорно, как ее защищают; и справедливо, что мы должны услышать и ее противников. Если, как говорят, среди моралистов больше согласия, чем среди метафизиков, то это следствие позитивных законов и установленных форм в целом, которых требует гражданское общество для своего сохранения, и которые связали честь и стыд, награду и наказание с идеями, необходимыми для этого сохранения.

Воспитание и привычка, измененные этими типами зачатия, содержат причину так называемых моральных чувств, которые делают то, что согласуется с преимуществами общества и его позитивными защитами, непознаваемым удовольствием, а то, что противоречит им, – неудовольствием; чувства, которые, однако, имеют место только там, где внешние обстоятельства климата, организации и т. д. побуждают и благоприятствуют этим искусственным институтам. Но они имеют место только там, где внешние обстоятельства климата, организации и т. д. побуждают и благоприятствуют этим искусственным учреждениям, и которые у всех культурных народов, вышедших из состояния природы, должны быть тем более заметны у мальчиков и в низших классах, потому что этот возраст и эти классы наиболее восприимчивы к воспитанию и привычке, и новые впечатления, получаемые через них, менее всего способны быть изменены самостоятельным мышлением.

Формулы моралистов, в силу самой двусмысленности своего значения, всегда, даже в самых разнообразных системах, могли бы принять тот смысл, который соответствует введенному и политически необходимому способу представления; но который также немедленно начинает оспариваться, когда хотят проследить их до так называемых внутренних причин морали.

В той самой пропорции, в которой смысл этих формул поднимается над общим и запутанным типом концепции, при каждом усилии мыслящих умов скрасить его полностью, при каждой попытке подчинить их все общему принципу, их несовместимость становится все более заметной, а спор между их защитниками все более запутанным, который, сведенный к своим простейшим пунктам, не оставляет ни одного наблюдательного зрителя в сомнении, что среди моралистов как раз меньше всего решено, существует ли моральный закон или нет?»

Самое поразительное в этом споре между противниками и защитниками достоверности морали, на мой взгляд, заключается в том, что и те и другие, по общему недоразумению, путают науку с ее объектом, мораль с нравственностью, а причину последней с принципом последней.

Один переносит существование, необходимость и святость морального закона на науку о нем, другой – неопределенное и колеблющееся в науке на сам моральный закон. Оба считают мораль неисправимой; один потому, что признает за ней принципы, уже полностью развитые и доведенные до чистоты; другой потому, что отказывает ей во всех возможных принципах. И те и другие тем самым препятствуют, как бы они ни старались, прогрессу науки.

Разум и солнце осветили и оплодотворили лицо и сферу деятельности человечества со всех сторон. Светящая и согревающая сила солнца была известна по его благотворному воздействию задолго до того, как началось научное исследование действия этих сил.

Или же было бы столь же непоследовательным путать знание о независимых от нашей проницательности силах, которые всегда существовали и всегда действовали, с наукой об их действии, которая только путем постепенного прогресса может стать собственно наукой и отчасти зависит от соответствующего состояния других наших проницательностей, столь же непоследовательным, говорю я, как и отрицать существование этих сил, потому что знание об их действии еще не поднялось до ранга законченной науки.

Утверждать вместе с популярными философами, что мы должны наслаждаться и пользоваться благами солнца и разума, не задумываясь над тем, каким образом мы к этому пришли, было бы равносильно тому, чтобы скрывать не меньшую непоследовательность аллегорией. Чем дальше разум продвинулся в своем действии в культурном народе, тем больше возрастает его потребность действовать в соответствии с ясным представлением о его законах.

Та же самая идея, которая стала ясной в результате анализа ее непосредственных черт, становится неясной в тот момент, когда речь заходит об особенностях этих черт, и определение ее порождает спор. Есть болезни, от которых человеческое тело защищено нежным младенчеством, и которые никогда бы не прижились без развитых органов, без пищи и занятий зрелого возраста; И есть ошибки, которые предполагают значительную степень культуры ума, невозможны в состоянии полной неясности понятия, которого они касаются, и только постепенно устанавливаются в ходе постепенного развития того же самого, которое совершается только после многих неудачных посещений; но также должны становиться все более и более сомнительными по питанию, которое они черпают из большего количества полуправдивых озарений, и по более практичной проницательности их защитников. Возможно, это относится к любой другой идее в такой степени, как к идее морали. Чем больше о ней думают в эпоху, чем настоятельнее становится потребность в ней, тем больше опасность того, что эта идея не верна.

Она мыслится неверно, как только при размышлении о ней либо упускается одна из ее существенных черт, либо из ее воплощения вырывается черта, которой в ней не место; и от этой неверности ее может предохранить только совершенно законченное развитие ее черт, доведенное до пределов всякой постижимости. До тех пор, пока она не будет расчленена до ее последних делимых составляющих; пока найденные составляющие не будут полностью определены и признаны в качестве первых принципов; пока не будет уверенности в том, что в неразработанных составляющих не скрыт недостаток или избыток какого-либо существенного свойства; идея не является ни чистой, ни полностью задуманной, а представляет собой более или менее игру случая.

Идея нравственности приобрела огромные преимущества благодаря тому, что наши профессиональные моралисты так широко приняли различие между нравственностью и законностью и отыскали существенную характеристику, по которой нравственный закон отличается от всех других, ограничивающих чувственный импульс, в самом основании его состояния.

По этой самой причине, чем больше весь смысл нравственного закона зависит от определения этой причины, тем сомнительнее стало заблуждаться на ее счет. Во всех объяснениях этой причины, которые до сих пор давала философия, инстинкт удовольствия и закон разума более или менее явно фигурируют как существенные характеристики этой причины. Я не хочу утверждать здесь, что, как я надеюсь, смогу строго доказать в другой раз, что во всех этих объяснениях идея нравственности становится неверной из-за по существу излишней характеристики инстинкта удовольствия и по существу неполной характеристики закона разума; но это не может и не должно остаться здесь неупомянутым, что взаимное отношение этих двух характеристик совершенно не определено даже среди тех философов, которые прямо заявляют о своей поддержке обеих характеристик, и что наши мыслящие моралисты в настоящее время менее чем когда-либо согласны по этому вопросу: подчиняется ли в моральном законодательстве инстинкт удовольствия разуму или последний первому?

Некоторые видят необходимость, благодаря которой правило разума становится объединяющим законом для воли, в инстинкте удовольствия. Они считают, что этот инстинкт является действительным законодателем, который использует разум только для принятия законов, получающих свою санкцию только через него, и которые, как бы ни был благотворителен успех их наблюдения, тем не менее могут представлять интерес для воли каждого человека только через удовольствие, которое их наблюдение дает или обещает, и через неудовольствие, которое они предотвращают.

Другие, напротив, признают разум как действительного и законного законодателя, но отказывают ему, поскольку он существует в человеческом духе, в автономной способности действительно утверждать законы, данные им, и действительно без санкции инстинкта удовольствия, без осуществляющей силы, которая в конечных существах может лежать только в этом инстинкте.

Первые, полагающие, что они открыли определяющую причину морального состояния в инстинкте удовольствия, спорят о том, каким образом эта причина существует в этом инстинкте; является ли она изначальной, врожденной и естественной в нем, или производной, приобретенной и искусственной? Некоторые думают, что инстинкт удовольствия, будучи пылью природы, дает свое разрешение не иначе, как по закону инстинкта, и что он может получить направление, благодаря которому он соблюдает закон, противоречащий инстинкту, только извне, через воспитание, привычку и институты гражданского общества. Ибо государство было бы вынуждено эгоистическими инстинктами всех, которые оно объединило в себе, ввести эгоистические инстинкты индивида, и получило бы возможность благодаря своему преобладанию благоразумия и власти утверждать эти ограничения, связывая искусственные частные выгоды и частное зло с поощрением или ухудшением общего блага.

Защитники естественного происхождения моральных обязательств из побуждения к удовольствию тем более могут выступать против своих оппонентов, которых они небезосновательно обвиняют в теоретическом разрушении всякой морали; поскольку они сами разделились относительно того, каким образом эти обязательства основаны на естественном побуждении к удовольствию, на существенно различные мнения? Одни из них ищут природу инстинкта удовольствия в чувственности, вернее, в потребности чувственности, путают чувственность вообще с чувственностью, измененной организацией, относят все возможные виды удовольствия к физическим, как и к рассматриваемым видам, объявляют нравственность хорошо понятным и утонченным корыстным интересом, а добродетель – средством для необходимой цели инстинкта удовольствия, который расширяется разумом (или средством для счастья, которое должно заключаться в максимально возможной сумме приятных ощущений, в наибольшей степени и наибольшей продолжительности). Другие, напротив, считают, что в человеческой природе существуют два совершенно разных инстинкта удовольствия; один эгоистичный, объектом которого является собственное благо, а другой бескорыстный, объектом которого является благо других. По их мнению, удовольствие от блага других и бескорыстный интерес к общему благу предполагают в разуме собственное чувство, которое следует отличать от чувственности под названием морального и считать основанием моральных обязательств, но не поддается дальнейшему объяснению. Те, кто признает разум в качестве морального законодателя, расходятся во мнениях относительно того, кому отдать эту честь – человеческому или божественному разуму.

Мораль, по мнению некоторых, является естественным способом действия воли, определяемой человеческим разумом, а воля, определяемая разумом, не может желать ничего, кроме совершенных поступков, которые являются естественным объектом разума. Они также почти единодушны в том, что совершенство нравственных действий заключается в их цели. Но что это за цель? Не совершенство ли опять, и что в таком случае должно быть обеспечено этим совершенством? Соответствие всех наклонностей и склонностей максимально возможной способности к наслаждению? Возможно ли наибольшее развитие всех человеческих способностей? То ли максимально возможное благо человечества в целом? Или все это вместе взятое? И в этом случае, какой из этих различных мотивов в первую очередь определяет нравственную волю? По этому вопросу мнения защитников принципа совершенства настолько различны, что, строго говоря, они не имеют между собой ничего общего, кроме выражения совершенство.

Это, как и все другие разногласия относительно основания нравственного состояния, сверхъестественные существа считают, что они разрешили их, ища это основание в божественной воле, определяемой бесконечным разумом, но по этой самой причине непостижимой для конечного разума и известной человеку только через откровение. Но кроме того, приверженцы этого мнения должны предполагать либо непосредственное божественное вдохновение, которое делает эту непостижимую волю известной людям, либо непогрешимых толкователей смысла священных документов, и иметь подлинность того и другого, обеспеченную непрерывными чудесами против всякого подозрения в обмане и ошибке; поэтому они также мало едины между собой, как и любая другая партия: Определяется ли человеческая воля разумом, или инстинктом удовольствия, или непосредственным влиянием божества, чтобы подчиниться божественному; или, что не менее важно, где находится внутреннее основание морального обязательства?

Я умолчу здесь об идее свободы воли, которая тесно связана! Я не буду упоминать здесь об идее свободы воли, которая более чем когда-либо отрицается фаталистами, подвергается сомнению догматическими скептиками, неверно оценивается детерминистами и ищется вне природы сторонниками сверхъестественного.

Недостаточность всех предыдущих обсуждений этой важной идеи настолько поразила некоторых из наших самых выдающихся философских писателей, что они без колебаний заявили, что вопрос о том, в чем состоит свобода, а следовательно, и вопрос о том, может ли свобода быть мыслимой, не имеет ответа, а потому совершенно безразличен для морали. Потрясение научного фундамента морали, столь заметное во всех этих явлениях, состоит фактически в колебании всех прежних представлений о разуме, побуждении к удовольствию и их отношении друг к другу; И это, очевидно, показывает все еще далеко не полное всеобщее развитие понятий разума и чувствительности, самодействующей силы одного и побуждения, основанного на потребности другого, определяющего и определяемого в морали; развитие, которое возможно только через науку о человеческом воображении и обучение, закрепленное на общем принципе. Поэтому это потрясение должно, к большому ущербу моральной культуры, либо продолжаться вечно, либо привести к открытию и признанию этой новой науки.

Этот очерк о переменах во всех областях науки, принципы которой предполагают самопознание человеческого разума, может показаться кому-то сатирой на дух нашего века; но в моих глазах он содержит материалы, которые более искусное перо, чем мое, могло бы превратить в сдержанный панегирик этому духу. Философы, конечно, всегда спорили, и в золотой век греческой философии четыре противоположные основные системы, платоновская, аристотелевская, эпикурейская и стоическая, достигли зрелости. Но никогда еще спор философов не распространялся на столько областей науки и не велся столькими выдающимися умами; никогда еще влияние предметов этого спора на благосостояние и достоинство человечества и влияние спора на эти предметы, одним словом, его практический интерес, не проявлялась более заметно; Никогда еще нерешенные вопросы, решение которых отчасти является его целью, отчасти его необходимым следствием, не излагались с такой определенностью и не сводились к таким простым предложениям; никогда еще этот спор не предвещал столь общего и столь живого напряжения самых благородных сил человеческого разума. После стольких как успешных, так и неудачных учений, после стольких важных проблем, действительно решенных, после стольких бесполезных, безвкусных и безответственных споров, он теперь единодушно звучит во всех областях науки, которые должны получать свои принципы из природы человеческого разума, великий решающий вопрос о единственной вещи, которая необходима. Метафизика требует общезначимого принципа всего философствования вообще, история – высшей точки зрения для своей формы, эстетика – высшего правила вкуса, религия – чистой идеи Божества, прослеживаемой до всех общих принципов, естественное право – первого принципа, а мораль – последнего фундаментального закона. Донести доктринальные здания всех этих наук, которые, в соответствии со своими объектами, стоят на непоколебимом фундаменте, до их сводов, да еще так далеко, что необходимость недостающих краеугольных камней попала в глаза, – заслуга нашего века, которую можно превзойти только тем, что мы сами обнаружили, высекли и установили эти краеугольные камни. Когда они будут установлены, наступит время убрать все балки, кронштейны и все строительные леса, которые своим раскачиванием и так сообщают, что это всего лишь леса, не только без обрезков, но и с пользой для здания. При последнем и самом энергичном встряхивании односторонние мнения философов на темы, о которых человечеству не всегда суждено просто думать, отлетят в сторону, чтобы освободить место для незыблемых принципов.

Третье письмо

А теперь, дорогой друг, давайте вернемся к вашей картине и посмотрим, не составляет ли она, взятая вместе с моей, единого целого. Если собранные вами явления действительно имеют общую причину, то это не что иное, как давнее непонимание границ способности разума по отношению к делам религии, которое все еще сохраняется, но которое стало более чем когда-либо очевидным. Следовательно, неясность и неполнота наших научных представлений о разуме и его отношении к остальным, столь же непонятым способностям человеческого духа, является здесь, не менее чем в других областях науки, которые я осветил, настоящей причиной неустойчивости всех принятых принципов. В этом качестве она бросается в глаза гораздо больше, чем во всех других типах религиозных воззрений, и фактически совершенно напрямую.

Здесь спорные моменты уже настолько сведены к более простым, что спорящие стороны отчасти прямо апеллируют к самому разуму, который они возвышают или принижают, в зависимости от того, насколько, по их мнению, они имеют основания быть довольными или недовольными реальными, или предполагаемыми его решениями. Есть, конечно, и разочарованные, которые проникают в разум с некой страстной стремительностью, домогаются от него более удовлетворительных ответов и, поборовшись с ним некоторое время безрезультатно, либо становятся на его сторону, либо покидают поле битвы в качестве безучастных зрителей. Есть и такие удовлетворенные, которые, именно в силу своего удовлетворения, оставляют прежние ответы, повторяют старые доказательства разума с различными новыми оборотами речи и выражениями и таким образом вступают в настоящий спор между собой, за которым они вообще забывают возражения недовольных против самого дела; если они не считают иначе, что побежденными новыми оборотами речи они развенчали те же самые, давно опровергнутые ошибки.

Но настоящие самостоятельные мыслители с обеих сторон, от которых, в конце концов, зависит судьба всего спора, отнюдь не считают его законченным; и их постоянное стремление, в настоящее время более чем когда-либо деятельное, обосновать свое удовлетворение или неудовлетворение прежними заключениями разума с помощью новых причин, не только поддерживает спор, но и придает ему тот счастливый поворот, который делает новое разрешение старой проблемы о способности разума все более необходимым и приближает его, предварительно устанавливая его условия.

Насколько ответы, которые разум, или, вернее, которые кто-то дал во имя разума, на каждый вопрос так называемой естественной теологии, лишены того доказательства, которое в случае таких важных предметов чаще всего выражается всеобщей достоверностью, настолько вечный спор по каждому из этих вопросов является ярчайшим доказательством, а вопрос о существовании Божества – самым ярким примером. Остановимся на этом вопросе.

Давайте раз и навсегда исходить из того, что именно разум постоянно поднимал этот вопрос с самых ранних времен своего развития. Я знаю, что верующие и неверующие противоречат этому утверждению. Первые утверждают, что разум никогда не может сам прийти к этому вопросу, а вторые – что он объявляет его излишним. Но я знаю, что вы, мой друг, не относитесь ни к верующим, ни к неверующим такого рода и согласны со мной, что разум не только мог, но и должен был поставить этот вопрос. – А раз так, то ему, должно быть, невозможно было ответить на этот великий вопрос в своих попытках.

Он не мог в своих попытках дать ответ на этот великий вопрос пройти мимо науки с ее самыми своеобразными понятиями, принципами и догматами, одним словом, метафизики, которую в настоящее время так осуждают. Скорее, эта наука обязана своим лишением, а также постепенным становлением в значительной степени вопросу о существовании Бога.

В действительности, весь предмет этого вопроса не может быть осмыслен никакими другими понятиями, кроме тех, которые становятся более метафизическими точно в той же степени, в какой они очищаются от странных добавлений воображения и примесей обыденных предрассудков, и более прочно воспринимаются постоянным исследованием. Даже в наше время, конечно, все еще выдвигаются так называемые исторические, физические, моральные доказательства существования Бога; но необходимая связь их с метафизической концепцией абсолютно необходимого существования уже давно перестала быть тайной для наших мыслителей; и некоторые из них с радостной проницательностью показали, что метафизические понятия, на которых основана естественная теология, действительно могут быть подтверждены естественным и даже сверхъестественным откровением, но не могут быть заменены или выведены из него.

Даже наши старые теологи не сочли излишним добавить метафизику к своим доказательствам, почерпнутым из сверхъестественных источников: и хотя они обычно отводили ей последнее место в своих обычных сборниках, они всегда оказывались вынужденными извлекать ее и признавать ее первый ранг, даже против своей воли, как только им приходилось иметь дело с неверующими. Как показывает опыт, наши современные враги и пренебрегатели метафизики не нашли другого средства для того, чтобы воспользоваться помощью своего врага, кроме как хранить глубокое молчание по этому вопросу, или держать себя в неведении, молчанием по этому вопросу или блужданием в лабиринте темных чувств. Если один заставляет другого говорить, а другой – дать вразумительный отчет о своей сердечной философии: они оба, сами того не зная и не желая, говорят метафизикой так же хорошо, как тот дворянин говорил прозой.

Но каким бы неотвратимым ни был и остается вопрос метафизики о существовании Бога, до сих пор ни один из ответов, полученных от нее, не нашел всеобщего признания. Это относится не только к тем категориям людей, для которых существуют научные доказательства, но также и особенно к тем, кто провел большую часть своей жизни в науках и даже в метафизических изысканиях.

Литераторы, которым невозможно отказать в философском духе, не будучи полностью им заряженными, объявили все метафизические доказательства существования Бога недостаточными: и либо подписались под мнением, что разум не может решить абсолютно ничего по этому вопросу; либо они зашли так далеко, что считают, что они даже смогли получить отрицательный ответ из посылок этих доказательств.

В самом деле, многочисленные применения, которые догматические скептики, а также атеисты использовали в своих утверждениях о метафизике, в немалой степени подтвердили старый взгляд на наследственную ущербность разума и доказательства существования Бога, которые, как полагали, были восстановлены за пределами области разума и природы в том отношении, в котором они иначе были бы потеряны при тех же обстоятельствах, что и область разума.

«Таким образом, несмотря на все наши усилия до настоящего времени, у нас все еще есть метафизика, на основании которой на часто упоминаемый великий вопрос можно ответить в целом правдоподобной уверенностью». Это факт, который не может отрицать ни одна из наших нынешних философских партий, как бы велико ни было мнение, которое каждая из них имеет о своем уже найденном ответе.

Из того факта, что у нас нет такой метафизики, ни в коем случае не следует, что у нас ее не может быть. Те, кто утверждает эту невозможность в пользу веры, к которой они справедливо прибегают в отсутствие знания, должны признать другой столь же неоспоримый факт, «а именно, что принципы их веры еще не были приведены к общему доказательству», а именно, что эти принципы будут самым неудовлетворительным образом озвучены в общем виде самыми опытными и смекалистыми мыслителями. Конечно, пока возможность метафизики, которая могла бы ответить на вопрос о существовании Бога общезначимым образом, еще не доказана, богословы от веры, которые приводят бесплодные до сих пор усилия разума в качестве довода против этой возможности, не могут быть полностью отброшены. Но они не могут опровергнуть и тех, кто ссылается на настойчивость этих усилий, важный интерес, который человечество должно проявить к решающему ответу, и все возрастающую несостоятельность каждого предыдущего ответа, как на причины такой возможности.

Сомнение, проистекающее из этих доводов и встречных аргументов, является одним из самых благородных условий, при которых эта новая метафизика, если бы она действительно была возможна, могла бы стать реальной и найти признание. Сопротивляясь догматическим утверждениям как о реальном существовании такой науки, так и о невозможности ее создания, это сомнение устраняет непреодолимые препятствия, которые как наши естествоиспытатели, так и представители сверхъестественного должны были бы в противном случае воздвигнуть против поиска, работы и распространения этой новой науки. Обе стороны, как только это сомнение овладевает ими, уже не могут прогнать его назад; потому что оно лишает их силы, как только находит путь внутрь; и потому что оно имеет большое преимущество для себя, что обе группы его противников никогда не могут сделать общее дело против него, но должны вытеснить друг друга точно в той же степени, в какой они выступили против него. Чем ревностнее они настаивают на своих утверждениях, тем больше обнаруживается слабость их взаимных доводов, и тем очевиднее это становится для беспристрастного зрителя: как мало доходит до всеобщего убеждения решений великой проблемы, которые нам вечно повторяют одни во имя метафизического разума, а другие во имя сверхфизического откровения.

На то, что это происходит сейчас среди нас, мне кажется, указывают знамения нашего времени, которые, мой друг, кажутся вам такими тревожными. Очевидно, они являются следствием и характеристиками общего переворота всех наших предыдущих философских теологических доктринальных структур, каждая из которых подвергается нападкам с рвением и силой, примером которых мы до сих пор располагали.

Несовместимость этих образовательных зданий настолько очевидна, что их последователи, которые, однако, научились лучше держать себя в тени, остерегаются напрасно полемизировать во время своих лекций. Они также опровергают против своей воли, как только начинают доказывать; и в конце концов оказывается, что они просто опровергли чужое мнение, не доказав свое.

В реальном бою всегда побеждает атакующая сторона, если они не слабы. Теист считает, что архаизм вытеснен из всех укоров, в то время как атеист торжествует над свергнутыми оплотами теизма. Среди протестантов нет непогрешимой церкви, а следовательно, и своей области, недоступной разуму, на почве которой их учебные здания надежно защищают от нападок, обрывают для себя другое средство, кроме как использовать разногласия философов в своих интересах и, возможно, перечислить их строительство на обломках разрушенных их противниками самих разумных систем. Поэтому они изо всех сил призывают показать на противоречиях этих систем неадекватность разума и незаменимость его сверхъестественного суррогата.

Что касается борьбы, которая пытается разоблачить наготу своих противников, оказывается, что они не могут оставаться к ней равнодушными. Чтобы избавиться от атеистов, они должны присоединиться к теистам и отказаться от своих прежних претензий против самого теизма.

Отсюда частые противоречия среди сторонников сверхъестественной партии; одни утверждают невозможность, другие-непременность разумного доказательства бытия Бога; одни предшествуют этому бытию в доказательстве Откровения, другие доказывают то же самое из Откровения; одни имеют в виду знание, которое ими получено заранее, что они верят впоследствии в Слово Откровения; другие верят, прежде чем они еще знают, кому верить. Это общее колебание наших принятых систем заключается в том, дорогой друг, что вы, желая принять свою точку зрения, должны быть на стороне философов для опасности разума, но на стороне богословов для опасности веры.

Загнанные в угол стороны делают все возможное, преувеличивают свои требования в пылу спора и демонстрируют наготу в свою защиту, которую не обнажило даже нападение их противников; Не без сожаления мирный зритель видит, как защитники разума борются за дело неверия и защитники веры борются за дело суеверий, и это объясняет загадку того, как эти две противоположные болезни духа так сильно распространяются среди нас в одинаковой пропорции как у осла (прим. мое – буриданов осёл меж двух лужаек).

В то время как эта борьба продолжается фанатизмом с обеих сторон, у некоторых зазевавшихся хладнокровных натуралистов и сверхъестественных все больше и больше преобладает убеждение: что у них нет никакой надежды на получение общего признания их систем.

Эта убежденность, которой я, возможно, обязан большей нашей нынешней терпимостью и свободой мысли, чем мы себе представляем, несомненно, имеет немалую долю в безразличии, которое все более и более заметно проявляется как в отношении метафизики, так и в отношении самой гиперфизики среди значительного числа их профессоров, и которое так странно бросается в глаза рядом с ревущей стремительностью, с которой метафизические и гиперфизические результаты защищаются другими. Это убеждение, которым я обязан нашей теперешней терпимости и свободе мысли больше, чем мы себе представляем, несомненно, имеет немаловажную роль в безразличии, которое становится все более и более заметным как для метафизики, так и для гиперфизики даже среди значительного числа ее приверженцев, и которое так странно выделяется на фоне ревущего импульса, с которым другие защищают метафизические и гиперфизические результаты.

Многие из наших новых философских и богословских писателей, которые чувствуют силу и профессию к самостоятельному мышлению, устали от исследований, в которых так мало аплодисментов и так много противоречий. Одни ограничились изучением человека и физической природы, другие – морали и Библии с успехом, который предстает перед глазами в таких превосходных произведениях мира. Но как, с одной стороны, с этим успехом возрастает холодность добрых умов против метафизики и гиперфизики, так, с другой стороны, благодаря продолжающейся борьбе сторон, неизмеримость прежних систем становится все более очевидной; так, наконец, и философам и богословам того зияния невозможно предугадать ответ на вопрос о бытии Бога, как прежде найденный: и так как они не могут ни избежать этого вопроса, ни оставить его без ответа; таким образом, вы также увидите себя вынужденным прислушаться к критическому сомнению о возможности в целом удовлетворительного ответа.

Это сомнение имеет так мало общего с обычным аскетизмом, который заставляет его жить только в неведении, что оно улавливается как его смысл в соотношении, что влечет за собой непреодолимую потребность его разрешения. Чрезвычайно важный и всегда действующий интерес, который человечество принимает за убеждение в существовании Бога и о котором даже несуразные последствия суеверия и неверия так громко говорят слово, делает здесь невозможным всякое равнодушие и ведет от сомнения к конкретному вопросу: возможен ли вообще удовлетворительный ответ на вопрос о бытии Бога?

вернее (поскольку эта возможность не может быть доказана уже реальным ответом, а должна быть только изучена) – как возможен такой ответ?

Эта проблема – точка, в которой кончаются пути метафизики и гиперфизики, которые теряются назад в бесконечность и уводят все дальше от сланца – точка, с которой начинается новый и единственный путь вперед. Дойдя до этого момента, мы оставили позади два неверных пути; а поскольку мы не можем стоять на месте, мы должны идти вперед что бы ни случилось, мы должны решить проблему.

Выбор условий для этого освобождения за пределами области разума или смешение этой области с нашей предыдущей метафизикой было бы равносильно возвращению назад и снова заблудиться на одном из предыдущих путей. Таким образом, ничего не осталось, кроме как знать прежде всего еще неизвестное поле разума, в котором должны лежать воображаемые условия. Если при исследовании этой области не теряется за ее пределами в бесконечных пределах воображения, то, прежде всего, должны быть точно и ясно определены границы этой области; или что это значит: нужно найти ответ на вопросы, установленные на общепринятом принципе: что вообще познаваемо? Что понимать под познанием? и в чем вообще заключается своеобразное дело разума при познании?

Мне кажется, дорогой друг, что я вижу, как ты качаешь головой при этих проблемах. Не потому, что вы не уверены, что их разрешение – единственный возможный путь, который может привести к цели. Но я слышал, вы говорите, об одном факте, что эти вопросы все еще остаются проблемами после всего, что до сих пор было сделано в умозрительной философии большими и малыми людьми, дает сильное предположение, что они всегда остаются проблемами, – я, правда, могу очень мимолетно указать ход, который человеческий ум должен был принять, чтобы добраться до этих проблем; но тем не менее мне кажется, что я могу ответить на ваше возражение. Все наиболее важные судьбы, которые наша спекулятивная философия переживала до сих пор, должны были предшествовать, прежде чем можно было думать о них, этих проблемах в их особом смысле, и, таким образом, определяемых намерением их разрешения.

Все те философы, которые считали, что уже нашли причины познания основных истин религии и морали, а также первые принципы естественного права и морали, вероятно, никогда не могли придумать повода, чтобы спросить себя, можно ли и как разуму установить общепринятые причины и принципы познания, – поскольку они верили в свой разум, в истинном обладании разумом познаниями и принципами, и если бы этот вопрос был задан им другими, то вместо ответа они указали бы свои предполагаемые владения. Точно так же поступили бы атеисты и сверхъестественные, которые также предшествовали решающим ответам на эти вопросы, как и совсем другого рода, И теперь я прошу вас, дорогой друг, не забывать, что философский мир каждого в значительной степени состоял из догматиков; так что, пожалуй, против одного скептика можно насчитать сто догматиков.

Тем не менее, этот столь широкий и проторенный путь до появления и разрешения проблем, вызванных критическим сомнением, был не только неизбежен, но даже необходим как отдаленная подготовка к ним.

Без рвения догматики, поддерживаемого и вдохновляемого сладким воображением истины, не могли бы произойти те многочисленные и отчасти замечательные подготовительные упражнения философского ума, которым разум обязан той степенью развития, которая предполагается при более крупных начинаниях.

В течение этого длительного периода заслуга скептицизма заключалась в основном в том, что он заставлял догматиков частично заострять свои старые доказательства, частично заострять на новых, чтобы ограничить свою самодостаточность и держать свой пыл в напряжении.

Но ему так и не удалось вырвать у них предполагаемое знание сверхчувственного. Ему нечего было дать им за это лучше; и ответил бы на вопрос, что мы знаем? не было другого ответа, кроме ничего! или в крайнем случае не знаю!

Поэтому догматики беспрепятственно продолжали свои пути, и должны были продолжать их достаточно далеко, пока они сами и их зрители не осознали, что эти пути отходят от цели, когда они продвигаются дальше того же, и пока скептики не убедились, что есть третий пока еще неисповедимый путь, который был бы защищен от всех их прежних возражений. До этого момента не было бы ни целесообразным, ни возможным включить догматический прогресс. Нет ничего более понятного, чем то, почему это время не наступило раньше.

История времен и народов, сделавших нечто значительное в науках, достаточно ясно указывает нам причины, из-за которых успехи философии так часто вскоре осложнялись, вскоре прерывались. С момента возрождения наук среди нас догматикам потребовалось довольно много времени, чтобы они могли выступать в двух основных партиях, примерно удерживающих равновесие, как православные и гетеродоксы, пока им не было разрешено свободно и достаточно громко трактовать свои бедствия, и те были призваны призвать разум на помощь; пока, наконец, в результате продолжавшейся борьбы трудность его решения не стала столь велика и столь поразительна, что более хладнокровная часть даже теологов и философов Профессии пришла к мысли, что вся вражда либо вовсе не будет прекращена, либо, по крайней мере, отнюдь не будет прекращена до сих пор использованным оружием.

До такой степени, что мнение, которое объявляет спор между натуралистами и списками сверхъестественных, неизбежно бесконечным и, следовательно, тщетным, приходит к удобству эмпириков; таким образом, решающим является преобладание противоположного убеждения, что этот спор обусловлен недоразумением, с которым он сам должен раз и навсегда покончить», в силу того важного и постоянного интереса, который проявляет человечество к еще не решенному главному вопросу, который касается не меньше научных основ религии.

Так метафизичен вопрос: На что способен разум? звучит так что, тем не менее, именно его лучше всего можно услышать из сумбурного шума богословской борьбы; и эта борьба ведется все более и более явно за и против силы и права разума говорить первым в вопросах религии.

Истинное познание Бога возможно только разумом! – Разумом невозможно истинное познание! являются лозунгами противоборствующих сторон, и реальным или предполагаемым доказательством этих двух утверждений является оружие, с которым они идут в войну друг против друга. Человек апеллирует от привлекаемых им систем к способности или неспособности разума, из которых он надеется получить неоспоримые предпосылки для своих спорных утверждений.

Таким образом, отсутствие таких предпосылок – это трудность, с которой обе стороны столкнулись в одно и то же время, и поэтому они ближе к истинной точке своего старого недоразумения, чем они когда-либо были и чем они сами знают.

Темное, но яркое чувство этой трудности проявляется достаточно заметно в сомнениях, столь заметно пропагандируемых в наше последнее время, чтобы отстаивать свое мнение разумом доказательств, и быть в состоянии разрешить свои сомнения разумом.

Это отчаяние не мало способствовало нынешнему безразличию и презрению к метафизике. Это заставило многих людей поддержать свою колеблющуюся метафизику мистикой и кабализмом; заставило многих прислушаться к приглашениям тайных обществ, которые обещали ответить традициями и откровениями на вопросы, казавшиеся ему безответными по разуму; заставило многих обратиться от разума к чувству истины, здравому смыслу, интуиции, и как бы то ни было инстанциям суда и т. д.

Наконец, именно это лежит в основе феномена формальной ненависти к разуму, который вы, мой друг, так верно заметили и который так характерен для нашего времени. Возможно, этому печальному явлению способствуют также низкая корысть и властолюбие несчастных, которые так много боятся от разума за свое ремесло и свои старые планы. Но давайте будем справедливы! Общепризнанная праведность некоторых писателей, которые громко и публично заявляли о своем несогласии с разумом в вопросах религии, должна служить нам гарантией того, что обманутое ожидание удовлетворительного ответа для головы в вопросе, в котором сердце проявляет самый сильный интерес, было причиной войны, которую они объявили разуму. Писатели назвали эту причину достаточно определенно: они обвинили разум в целом и так явно в отсутствии универсально обоснованных принципов, на основании которых можно было бы ответить на вопрос о существовании Бога. Поскольку доказательства, которыми они пытаются обосновать этот упрек, взяты из предыдущей метафизики и направлены против предыдущей метафизики, очевидно, что эти авторы путают разум с метафизикой и возлагают на первый то, что на самом деле может исходить только из счета второго. Их противники, защитники так называемой естественной религии, вынуждены из-за этого упрека сначала искать общезначимые принципы, которые, как им казалось, они давно нашли, и, наконец, признать, что прежняя форма их убеждений не так уж прямо соответствует «форме разума, общей для всех людей». Таким образом, они будут все более и более способны находить принципы, которые, как они думали, они давно нашли, и, наконец, также признать, что форма их убеждения до сих пор не так прямо основана на «форме разума, общей для всех людей», и что они до сих пор были обязаны разуму владением, которым они на самом деле обязаны только метафизике.

Таким образом, все ближе и ближе подходишь к убеждению, что разум был неправильно оценен обеими сторонами. Сколько всего не объединяется, чтобы сделать эту важную истину ясной для наших современников! Никогда еще от разума не ожидали так много и так мало, как в настоящее время.

Идолопоклонство, которое практиковалось с ней, и презрение, которое ей выказывалось, достигли такой степени смехотворности; в то время как преувеличенные похвалы и клевета, с которыми ее привыкли встречать, никогда не подвергались таким общим нападкам и так искусно опровергались. Более разумные приверженцы каждой партии должны, наконец, прийти к мысли искать причину преувеличений, которые они сами делают в отношении своих товарищей по партии, в принципах, общих для всей их партии; поскольку даже их, и даже более разумных приверженцев противоположной партии, единодушно упрекают в преувеличенных притязаниях на разум или против него. С одной стороны, столь же обще и совершенно убеждены, что от разума ожидают слишком многого, а с другой – что от него ожидают слишком мало, или, что означает, что обе стороны обвиняют друг друга в неправильной оценке разума. Поскольку каждая сторона должна теперь оправдывать свое знакомство с разумом перед своим противником, каждая видит себя вынужденной приводить доказательства тех причин, которые до сих пор удовлетворяли только ее саму и ее сторону, но которые также способны вразумить ее противников. Поэтому каждый должен выйти за пределы тех принципов, которые он до сих пор считал первыми, искать те свойства разума, которые он еще не нашел, и стремиться подтвердить свое знание возможностей и сил разума общезначимым образом – то есть для себя и своих оппонентов. Поэтому ни одна из спорящих сторон не может быть удовлетворена своими прежними знаниями о разуме, как не могут быть удовлетворены знаниями своих оппонентов; ни одна из них не может оставить все по-старому, и поэтому необходимость нового исследования способности воображения должна быть, наконец, столь же универсально ощущаема мыслящими умами обеих сторон, как и обе стороны уже убеждены в том, что разум неправильно оценивается (их оппонентами).

Таким образом, проблема: «На что способен разум?» становится необходимой, подготовленной и поставленной нынешними обстоятельствами. Уже то, что мы покончили со старым прискорбным заблуждением разума, неверно оценивающего самого себя, которое, как ни неизбежно оно было для человеческого духа на долгом и трудном пути, пройденном им к научному познанию своих возможностей, принадлежит, тем не менее, к числу величайших зол, от которых когда-либо страдало человечество, было бы небольшой заслугой нашего века; непонимание, которое в течение тысячелетий приносило несчастья всем существам в мире, подвергало культурные народы кровавой и бескровной вражде ортодоксии и гетеродоксии, порождало неверие и суеверие, растрачивало энергию стольких прекрасных умов в бесполезных спорах и ссорах и, казалось, всегда сохраняло все свои печальные последствия; – Не малой заслугой нашего века было бы, говорю я, извлечь это недоразумение из тьмы спутанных понятий, и» тем самым поставить проблему, разрешение которой обещает не что иное, как общепризнанные реальные принципы наших обязанностей и прав в этой жизни, – и общепризнанное основание наших надежд на жизнь грядущую, конец всех философских и теологических ересей, а в области спекулятивной философии – вечный мир, о котором еще не мечтал Сен-Пьер.

Но как? даже если решение этой великой проблемы было отложено до нашего века, который подходит к концу? Что, если бы большая часть хороших философов, занимающихся философией, согласилась бы на общеприменимые принципы до того, как она будет полностью завершена в Германии? А что, если эти, которые отныне перестали работать друг против друга, не зная об этом или не желая, с объединенными силами, без какого-либо соглашения, увеличатся, чтобы отстаивать универсально значимое в целом? Вряд ли можно было возложить более яркую корону на достойных людей нашего века; и Германия могла открыть дело своего высокого занятия, чем будущая европейская школа, без более тщательного и целенаправленного начинания.

Я знаю, дорогой друг, что мои надежды должны показаться вам восторженными. Ведь до сих пор я не мог показать вам ничего, кроме нынешней потребности в объекте этих надежд, которая сейчас больше, чем когда-либо. Что вы подумаете о беспристрастности моей философии, когда я скажу вам, что причина, благодаря которой я ожидаю исполнения своих надежд, заключена в одной книге? Конечно, это книга, которая, после того как в течение многих лет ее существование почти не замечалось, в течение многих лет вызывала больше шума, чем любая другая, привела нашу философскую общественность в необычайную активность и заслужила для своего автора такое осуждение, за которое даже его противники мстят ему неудовольствием и насмешками. Но именно эта книга, по собственному признанию автора и тех, кого он признает своими истинными учениками, не была связана большинством его предыдущих критиков; Большая часть наших знаменитых философских писателей выступила против нее, а некоторые из них даже сейчас заняты тем, что в журналах и библиотеках, созданных главным образом для этой цели, доказывают, что содержание этой книги, в том, что они считают в ней истинным, является старым, а в том, что они считают в ней новым, отчасти недоказуемо, отчасти противоречиво.

Евангелие чистого разума – глупость для гетеродоксов и досада для ортодоксов; и ни в одной книге, за исключением, возможно, одного Апокалипсиса, не было найдено столь разных и столь противоположных вещей. Догматики провозглашают «Критику разума» визитом скептика, подрывающего уверенность во всех знаниях, скептики – гордым намерением создать на развалинах прежних систем новый, господствующий догматизм, сверхнатуралисты – уловкой, призванной вытеснить исторические основы религии, и утвердить натурализм в отсутствие полемики, – натуралистами для новой поддержки просеивающей философии веры, – материалистами для идеалистического опровержения реальности материи, – спиритуалистами для безответственного ограничения всего реального телесным миром, скрытым под именами области опыта, – эклектиками для основания новой секты, которая по вседозволенности и нетерпимости никогда не имела себе равных и грозит навязать рабский поезд системы на недавно освобожденную шею немецкой философии, – популярными философами, наконец, скоро за нелепое предприятие, посреди нашего просвещенного и со вкусом века, вытеснить из философского мира найденный здравый смысл схоластической терминологией и софистикой, но вскоре и досадный камень преткновения, который делает недоступным путь к популярной философии, недавно проложенный столькими легко понятными писателями, и на котором уже не только помощь подающих надежды молодых людей, но и философская репутация знаменитых людей потерпела бы крах. Здесь, конечно, я не могу противопоставить этим обвинениям ничего другого, кроме заверения, значительного только в глазах моего друга, что я нашел в «Критике разума» как раз противоположное всем возражениям, которые дошли до моего сведения; После того как я пять раз со всем возможным вниманием прочел это произведение во время безделья, совершенно свободного от всех дел и забот, и довел до первого брожения все предрассудки, враждебные метаниям, которые можно предположить у человека, который после десятилетнего занятия спекулятивной философией считает, наконец, что все догматические системы, постепенно принятые им, были заменены не менее догматическим скептицизмом.

Хотя различные и противоречивые сообщения, которые противники кроличьей философии дают публике об истинной природе и ценности этой философии, освобождают меня от ненавистного упрека: «Хотеть быть умнее, чем большая часть моих современников-философов», перед вами и каждым дешевым лающим человеком: тем не менее, по моему суждению об этой новой философии, если бы она была публично известна, я бы лишился всякого хорошего мнения о своей силе суждения и скромности среди этой большей части.

И на эту, и на любую другую опасность я бы не рискнул громко и публично признаться в том, о чем я молю вас здесь: что я считаю критику разума величайшим из всех известных мне шедевров философского духа; что я был поддержан ею, чтобы ответить мне на все мои философские сомнения головой и сердцем совершенно удовлетворительным образом; и что, по моему живейшему убеждению, она предоставила все данные для разрешения великой проблемы, вызванной и поднятой описанным мною потрясением на полях волевых творений. Совершенно новое и совершенно совершенное развитие способности познания, которое он содержит, объединяет великие, но по-разному противоположные точки зрения, с которых Локк и Лейбниц исследовали человеческий разум, и отвечает, даже превосходит, строгие требования, выдвинутые Дэвидом Юмом, превосходит даже к философии, в плане определенности безопасно принципов.

Все их основные моменты могут быть прослежены до общезначимой первопричины, – которая может быть облечена в определенное выражение и установлена в связи с ее следствиями, чтобы объявить общезначимые первопричины, – и тогда они будут закреплены в очень простой, легко понятной системе, которую можно охватить с первого взгляда, и из которой не только новая, общезначимая метафизика может быть выведена с уверенностью и легкостью, то есть истинную науку отчасти об общих и необходимых предикатах познаваемого и постигаемого, отчасти о необходимых характеристиках объектов, постигаемых и непостижимых только разумом, но и высшую точку зрения всей истории, высшее фундаментальное правило вкуса, принцип всей философии религии, первый принцип естественного права и основной закон морали, в смысле, правда, до сих пор непризнанном, но удовлетворяющем справедливым требованиям всех сторон.

И вот, в то самое время, когда потребность в полной реформации философии поднялась на высшую ступень благодаря всеобщему перевороту во всех областях философских наук, мы в то же самое время получили единственно возможное и совершенно адекватное средство такой реформации и с радостным ожиданием предвкушаем одну из самых общих, самых замечательных и самых деятельных революций, которые когда-либо происходили в человеческом духе.

Я надеюсь убедить вас в основательности этого ожидания, постепенно представляя вам в моих следующих письмах наиболее выдающиеся результаты, которые кантовская философия выдвигает относительно великой темы всей философии, а именно наших обязанностей и прав в этой жизни и основания нашей надежды в жизни будущей, и предварительно знакомя вас с последствиями критической системы, приглашая и подготавливая вас к ее изучению согласно ее основаниям. Поэтому я представлю сами результаты независимо от их предпосылок, развитых в «Критике разума»; с другой стороны, я постараюсь связать их с уже существующими убеждениями, показать их связь с наиболее существенными научными и моральными потребностями нашего века, их влияние на разрешение старых и новых споров между философами и их согласие с тем, что величайшие философские умы всех времен думали о самых странных проблемах философии.

Я также имею дело только лишь с внешними причинами этих результатов, и поэтому прошу вас отложить суждение о внутренних причинах до тех пор, пока вы не найдете досуг, чтобы извлечь их из самого источника. Нефилософские и философские предрассудки, которые противостоят результатам новой философии и которые я слишком хорошо знаю по собственному опыту, в любом случае тем более трудно опровергнуть на основании внутренних причин, что они отчасти отвращают волю, а отчасти ослабляют поддержку, делая ее менее желательной, чтобы со рвением и успехом посвятить себя, по общему признанию, трудному изучению собственно критической системы.

Поскольку наша переписка была вызвана вашей озабоченностью современным положением дел в религии, позвольте мне начать мое следующее письмо с результата, который должен интересовать вас в этом отношении больше других.

Четвертое письмо

Результат философии Канта по вопросу о существовании Бога, по сравнению с как с общим, так и с конкретным Результатом предыдущей философии по этому вопросу.

То, что я до сих пор утверждал, исходя из отсутствия общепринятого удовлетворительного ответа на вопрос о существовании Бога, на самом деле больше относится к причинам и доказательствам этого ответа, чем к самому ответу, который большинством голосов, строго говоря, не уступившим ни в чем единодушию, выносится утвердительно. Поэтому этот вердикт, вынесенный с таким общим согласием и подтвержденный важнейшими интересами человечества, справедливо называется высказыванием общего и здравого смысла и должен опираться на неопровержимые причины и непреодолимые мотивы, которые всегда существовали, всегда продолжали действовать, а потому могут быть найдены и развиты, но не могут быть изобретены и изменены.

Тем не менее действительная, привилегированная или даже исключительная доля, которую разум, существенно отличный от чувственности и склонности, имеет как особая способность в этом убеждении, могла быть не решена, недостаточно обоснована, даже совершенно неизвестна, без того, чтобы эта доля была менее реальной или это убеждение менее обоснованным.

Семь основных цветов всегда содержали в себе основу белого цвета путем их равного смешения, даже до того, как Ньютон открыл существование этих семи основных цветов в каждом луче света и результат их равного смешения в белом цвете.

Ньютонианец, отказывающий в ощущении белого цвета всем тем, кто, либо не знает, либо не хочет признать теорию семи цветов, поступил бы не намного глупее, чем метафизик, не позволяющий устоять ни одному убеждению в существовании Бога, которое не было бы прямо построено на доводах разума.

С другой стороны, невежду, который апеллирует к зрению, чтобы отрицать наличие семи различных цветов в белом, возможно, будут судить более терпимее обычного фанатика веры, который апеллирует к здравому смыслу, чтобы отрицать разум, потому как все разделяют убежденность в существовании Бога.

Эта доля могла выходить на первый план лишь постепенно, и лишь по мере того, как потребность в определенном и более четком руководстве разумом становилась все более насущной по мере повышения уровня культуры общественной жизни.

Суеверие и неверие уже далеко зашли, прежде чем богословы почувствовали необходимость уделить больше внимания вопросам: может ли вера противоречить разуму и может ли разум оправдать веру.

Однако можно считать фактом, подтвержденным опытом всех времен, что разум всегда приходил на помощь убеждению в существовании Бога у всех культурных народов, как только это убеждение становилось более шатким в своих основаниях. Никогда, пожалуй, эти причины не были так широко и так убедительно потрясены перед нами, как в наши дни.

Поэтому только в этом отношении можно надеяться, что разум должен будет предпринять нечто такое, чего он никогда не делал раньше. Никогда еще ее доля в этом убеждении не обсуждалась так громко и публично; никогда еще ее не призывали так убедительно изложить ее определенным и в целом удовлетворительным образом.

Это стало настоящей костью раздора между двумя нашими главными партиями, которые ни в чем не обвиняют друг друга так часто и так категорично, как в том, что в своих доводах в пользу веры в существование Бога одни слишком много, а другие слишком мало говорят о разуме. Для тех и других становится все более невозможным отвергнуть эти упреки со стороны своих систем через сами эти системы.

Напрасно одни апеллируют к объективным причинам разума, которые находятся за пределами возможностей здравого смысла и встречают столько противоречий среди самых опытных мыслителей; напрасно другие апеллируют к фактам, внутренняя неправдоподобность которых в наше время начинает поражать самый здравый смысл, в то время как историческая безбрежность их становится все более очевидной благодаря исследованиям наших лингвистов и историков.

Если кто-то хочет спасти свою аподиктическую уверенность, которая делает излишней всякую веру, у него нет другого выбора, кроме как заявить о доле разума в этой уверенности, которую отрицают его оппоненты. Если другие хотят оправдать свою веру, которая должна сделать излишними все доводы разума, они должны опровергнуть долю разума в вере в существование Бога, как утверждают их оппоненты, исходя из самой природы разума.

Вопрос «Какую роль играет разум в убеждении в существовании Бога?», таким образом, по мере того, как от него отказываются потребности нашего времени, распадается на два других, а именно: «Можно ли познать существование Бога разумом, причем таким, который делает бессмысленной всякую веру?» и «Если существование Бога не познаваемо, может ли существовать вера в него, которая не была бы основана на природе разума?». Критика чистого разума отвечает на оба вопроса отрицательно, показывает из природы теоретического разума невозможность признания существования Бога, а из природы практического разума – необходимость веры в то же самое, и в этом отношении заставляет натуралистов отказаться от своих необоснованных претензий на знание в пользу разумной веры, а сверх естественников – принять свою веру из разума.

Этот ответ, конечно, должен быть очень неожиданным для обеих сторон. Но поскольку вся область чистого разума теперь лежит перед их глазами, они должны, если их не удерживают от внимательного наблюдения за ней болезни ума или другие внешние препятствия, поддаться взгляду, который заставляет одних упустить из этой области то, чем, как они думали, они давно владеют, и заставляет других осознать то, о чем они сами никогда не подозревали.

И те, и другие сполна расплатились за свои несбывшиеся ожидания открытием, которое превзошло даже самые смелые их заявления. До сих пор они считали, что достаточно полно опровергли предполагаемые доказательства против существования Бога. Но чтобы невозможность таких доказательств была обнаружена и доказана в самой сути разума, никто из них еще не додумался.

Предполагаемая общая обоснованность их опровержений была опровергнута опытом, и как бы искусно, как им казалось, они ни отводили оружие своих противников при каждом нападении, тот факт, что эти противники всегда возвращались с тем же оружием, должен был лишить их всякой надежды когда-либо довести спор до конца.

Кант сломал это оружие и тем самым сделал сам спор невозможным для будущего. Он представил атеизм, который в настоящее время под видом фатализма, материализма, спинозизма больше, чем когда- либо, давит на моральный мир, как фантом, обманывающий разум с очевидностью, на которую наши новейшие теологи в своем разоблачении дьявола не могут претендовать; и если в настоящее время или в будущем еще существуют фаталисты и т.д., то это люди, которые либо не изучали, либо не поняли «Критику чистого разума».

Поскольку приверженцы догматического теизма имеют на своей стороне большую часть публичных преподавателей философии, или, как они выражаются, философов по профессии, они тем более склонны считать свою партию единственной истинной философской публикой и видеть в догматических скептиках, атеистах и сверхнатуралистах лишь противников, давно побежденных и обезоруженных, или, скорее, философов, навсегда изгнанных из области философии. Но вы, дорогой друг, известны мне как не обычный догматический теист.

Для вас догматический скептик называется Юмом, сверхъестественник Паскалем, а атеист Спиноза не меньший философ, чем догматический теист Лейбниц. Поэтому, если я спрошу вас о результатах предыдущей философии о существовании Бога, я знаю, что вы отнесете меня к догматическому теистическому ответу так же мало, как и к атеистическому, хотя вы убеждены в правильности первого.

Они будут гораздо больше отличать конкретные результаты философских партий от общего результата самой философии, и признаются мне, что философский разум (который не следует путать с разумом догматических теистов, как здравый смысл с образом мышления отдельных наций и классов людей) не решил ничего положительного в вопросе существования Бога через своих предыдущих представителей. Это, конечно, часто и громко повторяли сверхъестественники (после того, как их приучили отказаться от гражданства философского мира, которое они несправедливо отрицали, и, наконец, даже отвергнуть имя философа как имя порицания). – Это обычный текст для современных восхвалений здравого смысла в ущерб философскому разуму. Но для меня это замечание имеет совсем другое значение, чем оно должно иметь в глазах врагов философии.

В них заключено существенное различие, благодаря которому вопрос о существовании Бога, в той мере, в какой он является объектом здравого смысла, и в той мере, в какой он является объектом философского разума, приобретает совершенно разное значение. В одном отношении этот вопрос называется: «Есть ли причина (причина) мира, отличная от мира?». Но в другом: «Есть ли основание для познания этой причины, то есть основание для убеждения в ее существовании, которое может быть понято каждой мыслящей головой и должно быть признано истинным каждым, кто его дает?».

Высказывание здравого смысла – это не суждение рассуждающего, анализирующего, демонстрирующего разума, а выражение предпосылок, вырванных из-под власти непреодолимых потребностей и представленных ясными, но нечеткими понятиями; вера, которая является следствием импульсов, заложенных в изначальных склонностях человеческой природы, действующих непрерывно, но всегда непризнанных; вера, наконец, которая основана на неразвитых, а потому также частично непризнанных причинах. Поскольку, напротив, философский разум действительно имеет дело только с причинами каждого убеждения, он не раньше может согласиться с самим собой по поводу любого убеждения, чем ему удастся полностью развить причины, завершить их расчленение до предела постижимого и окончательно проследить каждую найденную особенность до общего для всех философов принципа.

Поскольку философский разум не выполнил этих условий ни в одном из предыдущих ответов на вопрос о существовании Бога, вполне понятно, почему он так же разошелся с самим собой в этом вопросе, как и здравый смысл с самим собой. Нельзя отрицать, что отрицающая основная партия ведет внутреннюю борьбу с самой собой, поскольку она разделена на две особые партии, атеистическую и догматически скептическую; среди которых первая отвергает всякое основание для познания существования Бога, поскольку объявляет весь вопрос совершенно безответственным; а вторая – поскольку считает, что может доказать небытие Бога; одна хочет, чтобы понятие причины мира, отличной от мира, было признано необоснованным, другая – противоречивым.

Но философия религии ни в коем случае не может извлечь из дальних раздоров своих противников того преимущества, которое, на первый взгляд, можно было бы пообещать ей от них; потому что утвердительная основная партия не менее разделена на две особые партии, противостоящие друг другу: А именно, на догматический теистический (натуралистический) и сверхнатуралистический; из которых первый утверждает, что нашел основание для познания существования Бога вне, а второй – в пределах разума; один называет это основание доказательством потери, другой – откровением; один отрицает веру другого, другой – знание первого. Каждая из этих четырех партий имеет три другие против нее, потому что каждая принадлежит к двум противоположным основным партиям; и, следовательно, иногда ведет кампанию за союзников своего противника, иногда против своих собственных. Если догматический теист согласен со сверхъестественником в утвердительном вопросе, догматический скептик с атеистом в вопросе о существовании основания для познания существования Бога, то, с другой стороны, утверждение «что вопрос о существовании Бога может и должен быть решен разумом» объединяет догматического теиста с атеистом против догматических скептиков и сверхъестественников, которых объединяет утверждение противоположного.

Что стремление подвести все результаты предшествующей философии относительно существования Бога под эти четыре основные точки зрения и расположить всех предшествующих философов, за исключением только кантовских или критических, под четыре партии в этом отношении, вызвало бы у меня многообразные и резкие противоречия, я обнаружил из довольно близкого знакомства с образом мыслей наиболее известных философов среди моих патриотических современников. можно было легко предвидеть. Не успел я изложить основные пункты, по которым, по моему убеждению, прослеживается странный и, без посредничества критической философии, бесконечный спор, и результат предшествующей философии, сравниваемый с результатом Канта, о существовании Бога), как меня высмеяли с катетов, и в критике и антикритике (в манере нашей популярной философии), и опровергли в некоторых трактатах, без какой-либо определенной и конкретной аргументации; когда я был высмеян с катетов, в критике и антикритике (в манере нашей популярной философии), и опровергнут в некоторых трактатах, без определенного и ясного обсуждения, которое я дал этим основным пунктам в первой книге моей попытки новой теории способности воображения, предотвратив недоразумения, на которых были основаны эти опровержения. Поскольку некоторые из возражений, которые были мне известны, действительно исходят от проницательных людей, которые мне симпатичны, и поскольку мой историко-философский результат действительно сильно контрастирует с нашими предыдущими способами представления, не будет лишним, даже по отношению к вам, мой проницательный друг, подготовить этот результат несколькими предварительными замечаниями, прежде чем я буду развивать его дальше.

Я знаю, что есть много мыслящих голов, которые не имеют определенного ответа на вопрос о существовании Бога, потому что они еще никогда не задавали себе этот вопрос всерьез. Причин этого упущения, конечно, может быть много и разных, но, насколько мне известно, нельзя придумать ни одной, которой человек мог бы похвастаться или с помощью которой он мог бы претендовать на звание философа. Возможно, это имя может быть оставлено за таким индифферентистом в других отношениях; но не может быть и речи о его мнении, если вопрос заключается в том, что философский разум решил о существовании Бога благодаря голосам предыдущих философов; и ни реальное существование, ни большое количество индифферентистов, которые не принадлежат ни к одной из четырех партий, не могут быть приведены в ущерб моей классификации философской публики.

Я знаю, что смысл особого главного предложения каждой партии, под которым я подразумевал общее мнение ее приверженцев, принимает очень разные модификации в очень разных умах; что многим, кто считает, что обладает решающим ответом на вопрос о существовании Бога, будет крайне трудно определить, к какой партии они принадлежат; и что даже многие философы по профессии будут поставлены в затруднительное положение, если им придется дать определенный отчет о том, что они до сих пор считали атеизмом, догматическим скептицизмом, теизмом и сверхъестественным. По крайней мере, мнения самых известных философов относительно смысла этих обозначений крайне неоднозначны. Неопределенность всех принятых до сих пор принципов не только оставляет свободу воображению, но даже заставляет каждую мыслящую голову заполнять, насколько это возможно, пробел, который разум оставил в смысле так называемого принципа. Таким образом, многие из тех, кто из-за досады на неудачные визиты или из удобства оставляет вопрос о существовании Бога нерешенным, считают себя, с полным основанием, догматическим скептиком. Далеко не будучи убежденным в безответственности этого вопроса на подлинно скептических основаниях, он считает себя тем более правым в названии скептика именно потому, что ему удалось достаточно легко) даже усомниться в главном месте самого догматического скептицизма. Так, многие из тех, кто доказывает существование Бога с помощью Мендельсона, но, между прочим, покончил своими устами и своими хозяевами с ортодоксальной теологической доктриной лютеранской, реформатской или католической церкви, будут считать себя оскорбленными именем догматического теиста; просто потому, что привыкли считать под этим именем натуралиста, который не только обязан убеждением в существовании Бога разуму, но и отрицает все откровения без исключения.

Я знаю, что многие считают, что они должны протестовать против любого места под одной из четырех партий по той причине, что они исповедуют определенные коалиционные системы, вытекающие из концепций более чем одной партии. Вышеупомянутая неопределенность в принципах и основных положениях сторон здесь делает достаточно понятным, как получается, что эти принципы и основные положения, при всех противоречиях, в которых находятся их существенные черты, все же обычно совместимы в одной и той же голове. Есть писатели, которые с истинной убежденностью защищают атеизм как философы, сверхнатурализм как богословы, и которые могли бы познать небытие Бога разумом, если бы не верили в существование Бога по откровению. Другие, гораздо меньшими усилиями своей мыслительной силы, сумели сделать свой натурализм, который, по их мнению, они должны исповедовать как философы по профессии, настолько податливым, или, как они его называют, настолько умеренным, что он не только очень дружелюбно уживается со сверхъестественным, но и дает последнему правую руку в публичных переговорах; честь, которую сверхъестественное, время от времени делаемое умеренными теологами, знает, как вернуть в свою очередь при случае. Чего только не натворила непоследовательность человечества! И что невозможно в концепции объекта, который может быть правильно осмыслен только посредством совершенно чистых идей разума, что невозможно в концепции Божества, если воображение не сдерживается никакими общими правилами при его осмыслении, а разум в своей деятельности не идет настолько по фундаментальному закону своей общей формы, насколько по требованиям индивидуальных потребностей и точек зрения, которые воспитание, привычка, страсти и тому подобное закрепили! Есть, конечно, предложения, которые, согласно общему недоразумению, лежащему в их основе, определяются разумом как точки объединения двух партий в одну главную партию; и я сам изложил эти предложения в своей классификации. Но не забывайте, что даже за этими точками объединения есть точки разделения, которые неотделимы от них, и которые можно не заметить только при одностороннем жестком взгляде на единое.

На одного догматического теиста, не признающего резкой, но пока еще не всеми видимой границы, отделяющей его от сверхъестественника, приходится, возможно, десять приверженцев этой партии, которые считают сверхъестественное своим злейшим врагом и скорее пойдут на союз с атеизмом, чем с ним. На одного сверхъестественника, который призывает атеизм на помощь против догматического теизма, наверняка найдется сотня тех, кто борется с атеизмом посредством догматического теизма, и прощает свою антипатию к нему до тех пор, пока считает, что может использовать его оружие: пока, например, не уступит его догматическому скептицизму, и на руинах последнего, после того как и он сослужит свою службу, будет стоять их доктринальное здание, прочно основанное на вечные времена.

Я знаю, что некоторые из тех, кого я понял среди догматических теистов, считают себя раздутыми против этого обозначения, отказывая даже своей причине убеждения в существовании Бога в названии демонстрации и даже аподиктического доказательства. Обычные крайне зыбкие понятия демонстрации, доказательства, уверенности и т.д., по общему признанию, служат им в этой апологии не очень хорошо. Но они могут называть свое порождение бледной вероятностью или уверенностью; как только основание ее должно быть объективным, то есть, помимо формы простого воображения, оно должно быть найдено в самих вещах, которые считаются известными; тогда выведение их убеждения из твердого основания является догматическим доказательством, и его исповедник принадлежит к числу тех, кто считает существование Бога познаваемым (вероятным или определенным) простым использованием разума.

Я знаю, что понятие атеизма, которое всегда было неоднозначным, стало гораздо более неопределенным в результате некоторых недавних попыток обсудить спинозизм и спасти Спинозу от обвинения в атеизме. Довольно часто путая причину с причиной, переносят имя Бог с причины (причины), отличной от мира, на причину видимости (субстанцию), которая существует в самом мире, и даже считают, что достаточно обозначили требуемое языком различие между Богом и миром, обобщая и обозначая одним именем неизменное, необходимое, самодействующее, а другим – изменчивое, случайное, страдательное поведение. Должен ли Спиноза, согласно этой предпосылке, называться теистом, деистом или ни теистом, ни деистом, ни атеистом? По этому поводу его спасатели чести не вполне согласны между собой; но они обычно выходят из этого затруднения, принимая безразличие к имени, которое должно быть дано Спинозе, которое столь же велико, как их рвение против имени, которое не должно быть дано Спинозе. Поскольку, согласно моему убеждению, использование языка, как обычного, так и философского, определило слово Бог не для какой-либо причины видимости, а для причины мира в самом строгом смысле этого выражения; поэтому я считаю любую философию, которая отрицает такую причину, атеистической партией; и знаю, что на моей стороне все друзья философии, которые убеждены вместе со мной, что никакая энергия гения не может дать кому-либо власть и право совершать насилие над использованием языка, и что путаница в языке является самым верным предвестником приближающейся смерти философии.

Я знаю, наконец, что так называемый эклектизм нашей полярной философии внушает своим приверженцам панический страх перед названиями партии, секты, системы и тому подобными; и что эклектик такого рода скорее сделает доклад от имени философа, чем примет его при условии, что тот сначала признает свое место среди четырех партий. Каждый апеллирует к своей индивидуальной философии, которая, по общему признанию, представляет собой кинематографическую совокупность воспоминаний о часто очень широком чтении, единое целое прекрасного рода, собранное из различных изуродованных фрагментов самых разнообразных доктринальных эдификаций. Но как каждый человек имеет свой вид, а каждый вид – свой род, так и я не думаю, что слишком близко подхожу к индивидуальности наших популярных философов, когда рассматриваю два возможных ответа, которые они дают на два главных вопроса, касающихся существования Бога: Есть ли причина знать о существовании Бога? и: Может ли разум удовлетворительно ответить на вопрос о существовании Бога? и что должно быть либо утвердительным, либо отрицательным, – четыре ответа, и назовите исповедующих каждый из этих различных ответов – партиями, и присвойте этим партиям имена, – которые обычай языка определил для них в отношении этих ответов.

Даже самодостаточный мыслитель самого высокого ранга должен исповедовать одну из этих партий, вернее, он принадлежит к одной из них с необходимостью, от которой его не может спасти ничто, кроме критической философии. Но неизбежное название догматического теиста, атеиста, догматического скептика или сверхнатуралиста никоим образом не объявляет его последователем чужого мнения или даже последователем систем какого-то прекрасного современника или предшественника. Таким образом, своеобразие тонкой философии остается для него столь же неоспоримым, как и индивидуальность его Персии по именам: Человек, европеец, немец, философ и т.д., которые он без неохоты разделяет со многими другими. Его разум нельзя было бы назвать разумом, если бы он не был чем-то общим для всех человеческих представлений, то есть если бы он не имел формы, которая по своей природе должна быть одинаковой у всех людей. Его можно отличить по степени его силы и по разнице в материалах, с которыми он работает, и которые предоставляются ему более тонкой организацией и более живым воображением, каким бы изысканным и своеобразным оно ни было: тем не менее, даже в своих самых своеобразных действиях он связан законами, которые придают этим действиям характер, с помощью которых они могут быть поставлены в противоречие с разумными действиями других, и с помощью которых они должны быть разделены на типы и роды.

Поэтому, дорогой друг, пусть вас не вводят в заблуждение прежние благожелательные заявления противников философии Канта против моих четырех партий. Эти оппоненты либо еще не имеют определенного ответа на вопрос о существовании Бога, либо они, возможно, отличили найденный ими ответ от любого до сих пор предполагаемого ответа, как бы тщательно он ни был сформулирован, придали основаниям для него форму, пусть и несистематическую, и сделали метафизические очертания его все еще очень неузнаваемыми, даже для их собственных глаз, с помощью остроумия и магии воображения: Тем не менее, этот ответ должен быть основан на старых основаниях либо догматического скептицизма или атеизма, либо догматического теизма или сверхъестественности. Либо они нашли великий вопрос, за который отвечают объективно. Ибо либо они нашли ответ на этот великий вопрос на объективных основаниях разума, либо нет. В первом случае они либо признают существование причины мира, либо вообще никакой причины, отличной от мира; и тогда они являются либо теистами, либо атеистами. Во втором случае они либо предполагают причины существования Бога, лежащие вне сферы человеческого познания, либо вообще не предполагают их; и, следовательно, являются либо сверхъестественниками, либо догматическими скептиками.

Необходимость принадлежать к одной из этих четырех партий должна, по моему ощущению, поставить мыслящую голову, не пользующуюся еще определенным ответом на вопрос о существовании Бога, в такое затруднение, которое лишает его всякого желания выслать этот ответ с предшествующей философией, с переходом к кантианству. В пользу какого бы из четырех предыдущих ответов он ни высказался, он заранее знает, что ему придется защищать против себя не великий дом философской общественности, а трех пивоваров высшего совета самодуров, и одно главное предложение, которое не является единственным. Он заранее знает, что ему придется защищать не великий дом философской общественности, а три пивота высшего совета самодуров против него, и главное предложение, которое отвергается очень заметным и совершенно решающим большинством одинаково важных голосов. Даже если это большинство голосов не является доказательством против выбранного им главного предложения: Тем не менее, это весьма сомнительная внешняя причина против того же самого, причина, которую он должен надолго оставить в силе, пока не убедится в результате тщательного расследования, в ходе которого он должен был бы выслушать доводы каждой стороны, что философский разум заявил о себе только через четвертую часть своих представителей, и именно через ту, чьи доводы имели счастье заслужить аплодисменты прекрасного индивидуального разума выше всех остальных, и которую он должен был бы немедленно считать, исключив всех остальных, всей и единственной истинной философской публикой. До Бадена он должен считать вместе со мной: философский разум либо вообще не заявлял о себе по вопросу существования Бога, либо заявлял о себе через большую часть своих представителей, через три партии против одной, а именно по следующим основным положениям:

1. догматический скептицизм: «что на вопрос о существовании Бога вообще нельзя ответить».

2. сверхъестественность: «что ответ на этот вопрос может дать только откровение?

3. атеизм: «что на него следует ответить отрицательно на объективных основаниях разума».

4. догматический теизм: «что на него следует ответить утвердительно на объективных основаниях разума».

Каждое из этих предложений принимается одной стороной и отвергается тремя. Таким образом, философский разум либо вообще ничего не решил в вопросе о существовании Бога с помощью четырех сторон: либо он решил, что четыре предыдущих ответа ложны. В последнем случае, однако, он только что тем самым решил истинность противоречивых противоположностей этих ответов; и в этом отношении следующие предложения, как результат предшествующей философии в целом, устанавливаются отрицательными решениями трех сторон против одной:

На вопрос о существовании Бога можно дать удовлетворительный ответ.

На вопрос о существовании Бога нельзя ответить откровением). На вопрос о существовании Бога нельзя ответить отрицательно никакими объективными причинами.

На вопрос о существовании Бога нельзя ответить утвердительно ни на каких объективных основаниях.

За чем же вы охотитесь, дорогой друг, что эти самые четыре предложения, относительно истинности которых три стороны должны согласиться против одной именно потому, что они согласны с ложностью безусловно противоположных противоположностей, что эти предложения, которые в этом отношении могут рассматриваться как изречения философствующего разума большинством голосов самостоятельно мыслящих людей, – выведены философией Канта из единого принципа, что они являются положительными результатами, которые критика разума вывела совершенно иным путем, а именно путем препарирования простого умения познавать, и что они выражают условия, которые новая философия выдвигает для единственного доказательного основания убеждения в существовании Бога?

После того как новая теория чистого разума развила последовательно определенную идею Божества из формы теоретического разума и, в соответствии с ее существенными чертами, проследила ее до общезначимых принципов, она устанавливает в форме практического разума (действующего в морали) причину, которая обусловливает необходимость предположения существования, непостижимого самого по себе, объекта, соответствующего этой идее. Таким образом, она отвечает на вопрос о существовании Бога, во-первых, удовлетворительно для всех, кто изучал и ассоциировал эту теорию; во-вторых, на естественных основаниях разума; в-третьих, утвердительно; в-четвертых, на основаниях чисто субъективных, существующих в форме разума независимо от всех якобы познаваемых вещей самих по себе; и, следовательно, выполняет то, что философский разум, через преобладающие голоса своих представителей, требовал для этого ответа, но чего не хватало во всех предыдущих ответах.

Я знаю, дорогой друг, что основание нравственной веры, которое философия Канта выставляет как единственное философски доказуемое основание для убеждения в существовании Бога, должно быть, все еще кажется вам загадочным. Я должен даже, по крайней мере на время, позаботиться о том, чтобы ознакомить вас с внутренней природой этого основания убеждения и с его доказательствами; потому что это невозможно без предварительного, и действительно очень точного, знакомства со всей критической системой. Но вы знаете (и я прошу вас не забывать об этом), что я имею дело только с внешними причинами, а правильность внутренних можно пока оставить нерешенной. Новый философский ответ на вопрос о существовании Бога, который будет адекватен потребностям нашего века, удовлетворит справедливые требования предыдущих сторон и отвергнет их предположения, ни в коем случае не может содержать новых, никогда не задуманных, до сих пор не действовавших причин: но он должен сделать видимыми в своей собственной природе всегда существующие и, несмотря на всю их известность, сохраняющиеся мотивы склонения к существованию Бога, и выразить их принципами, которые, благодаря определенности их характеристик, прослеживаемых до универсально применимых принципов, защищены как от прошлых, так и от будущих недоразумений. Она должна полностью ниспровергнуть четыре колеблющиеся основные системы, но только для того, чтобы из полезных материалов, содержащихся в каждой из них, воздвигнуть новую, которая, при всем дальнейшем прогрессе человеческого духа, не только ничего не потеряет в твердости изнутри, равно как и в полезности извне, но будет приобретать все больше и больше. Она должна отделить то особенное, что каждая сторона видела со своей точки зрения, от того ложного, что было неизбежно в ответах каждой из них вследствие односторонности этих точек зрения; она должна исключить одну из них из ее оснований убеждения, другую – из них; и, делая видимым общее недоразумение, которое скрыло от глаз спорящих основание объединения прежних мнений, она всегда должна положить конец старой ссоре, которая долгое время считалась неизбежно бесконечной. Наконец, его причины должны быть очевидны для самых проницательных и опытных мыслителей, но его результаты должны быть очевидны для здравого смысла.

В следующем письме я надеюсь показать вам настолько ясно, насколько это возможно без развития внутренних причин этого ответа, что новый ответ, выдвинутый философией Канта, прекрасно удовлетворяет всем этим условиям. Несколько предварительных замечаний, которым здесь самое место, могут завершить настоящий доклад.

Кантианский ответ выводит убежденность в существовании Бога из разума и в сторону веры. Процедура, которой человеческий разум, взятый в целом, всегда следовал; и она так же стара, как и само это убеждение. С незапамятных времен существование Бога было самым специфическим объектом самого серьезного внимания философствующего разума и в то же время самым общим объектом веры. Но никогда занятие разума этим великим вопросом не рассматривалось в соответствии с ранее точно определенными границами его возможностей, никогда не была точно определена доля, которую знание и вера могут и должны иметь в ответе на этот вопрос, не были определены претензии, которые знание и вера имеют на общее убеждение в существовании Бога. Это было зарезервировано для философии Канта. В результате того же самого освещения и разграничения области теоретического и практического разума, посредством которого обнаруживается и признается основание моральной веры, закрепленное на последнем, уже так сильно пошатнувшиеся доктрины объективных доказательств разума и исторических (сверхъестественных) оснований веры рушатся на первом; и возникает, путем счастливейшего очищения очищенных основных оснований этих двух доктринальных построений, новое, в котором знание перестает быть самонадеянным, а вера – слепой. Теист, который, убеждая себя в существовании Бога, утверждает свое знание, и сверхъестественник, который при этом утверждает свою веру, оба признают свои разумные требования; как, напротив, недопустимое в их прежних утверждениях, согласно которому один не признает никакой веры помимо разума, а другой никакого разума помимо веры, навсегда отвергается. Отныне оба встречаются на зримо обозначенной линии, которая отмечает барьеры, за которые не может заходить знание, и пределы, за которые не может отступать вера.

Теист принимает веру по велению разума, а сверхъестественник отдает дань уважения разуму ради прекрасной веры, и их вражда разрешается навсегда. – С непониманием, которое вызвало и поддерживало вражду, отпадает и досадное различие между эзотерической и эзотерической религией. Общая вера, которая исключала доводы разума, была создана не более для думающих голов, чем общие доказательства разума, которые вытесняют веру, были созданы для простого человека. По этой самой причине, однако, религии этих двух классов людей были противопоставлены друг другу не просто внешним различием в способах концепций, а в самих фундаментальных понятиях. Кантианский ответ объединяет эти два направления, поскольку он удовлетворяет в своих основаниях самого острого мыслителя, а в своих результатах – самую общую поддержку. Когда причины, по которым она ведет к вере, однажды поняты, убеждение в существовании Бога навсегда защищено от всех возражений практического разума, дуэли этих возражений прерваны, и все догматические доказательства за и против существования Бога, из которых одно делало веру излишней для мыслителей, а другое невозможным, уничтожены. Самый практикующий метафизик, выше которого в будущем будет один философ, наиболее точно знающий природу и границы разума, должен будет поэтому также быть наиболее склонным прислушиваться к голосу практического разума, который делает веру необходимой для него. ЭТО – голос, который звучит достаточно звучно даже для самого низкого интеллекта. В то время как все оракулы теоретического разума до сих пор были настолько двусмысленными для философов, но настолько же несуществующими для великих людей, практический разум, в своем законодательстве о морали, дает решения, которые, в соответствии с их основным содержанием, одинаково понятны и ясны для всех классов людей: И если мудрый человек чувствует себя вынужденным предположить высшее существо как принцип моральных и физических законов природы, которое достаточно могущественно и взвешено, чтобы определить и сделать реальным счастье разумных существ, как необходимый успех моральных законов; тогда даже самый низкий человек чувствует себя вынужденным предположить будущего наградителя и наказателя тех действий, которые его совесть (даже против его собственной воли) одобряет или отвергает. Итак, Кант отвечает, что это одна и та же причина морального разума, которая делает веру необходимой как для надутого эстонца, так и для самого заурядного интеллектуала; и, конечно, вера, которая выдерживает самое суровое испытание для одного и является правдоподобной для самых обычных способностей другого. – Какая похвала философии Канта, что она путем исследования, исчерпавшего все глубины спекулятивной философии, обосновала и подтвердила то самое основание убеждения в существовании Бога, которое история всех времен и народов считает самым древним, самым общим и самым действенным; и что она, наконец, не только сделала вероятным, но и строго доказала мудрое событие Провидения, которое в вопросе, одинаково важном для всех людей, ничего не могло дать заранее пониманию, сформированному случайными обстоятельствами менее образованных людей!

Из того, что было сказано до сих пор, достаточно ясно, что известный спор между Якоби и Мендельсоном, который вы, дорогой друг, нашли таким тревожным, по крайней мере, в той мере, в какой он касается основания убеждения в существовании Бога, уже был решен за несколько лет до того, как он действительно разгорелся. Мендельсон деликатно шипит в предисловии к «Morgenstunden»: «Что он знает труды всепобеждающего Канта только по неадекватным сообщениям своих друзей или по ученым объявлениям, которые гораздо более поучительны»; и Якоби в своих рассуждениях о вере, которую он считает доказательной формой убеждения в существовании Бога, цитирует «Критику чистого разума» таким образом, который, если я понял его иначе, показывает, по крайней мере, столь же очевидно, что он еще не понял ее до конца, как и то, что он ее читал. Если бы, однако, Мендельсону не помешали изучить «Критику разума» тончайшие обстоятельства его здоровья, мы, вероятно, были бы лишены ценности, которая с редкой ясностью развивает метафизические иллюзорные доказательства из их основных понятий, представляет их в самой сильной возможной форме и стремится увеличить их новыми, и стремится увеличить их новыми; короче говоря, представляет весь вопрос догматического теизма с тем светлым порядком, тщательностью и точностью, которые должны так облегчить работу «Критики разума» и ускорить окончание спора, ведущегося перед ее штанами. Если бы, однако, Якоби сформулировал мнение Канта в полном объеме, мы, возможно, не получили бы прекрасного мастерского обсуждения закрепления Спинозы, а вместе с ним и не более чем превосходного изложения и заострения атеистического доказательства, к которому теперь так же призывает «Критика разума».

Если, как утверждает автор известных результатов робкой философии Якоби и Мендельсона (который, по собственному заверению Якоби, усвоил мнение Якоби полностью и снизу вверх), именно Unbekannt Schaft с духом Якоби заставил Мендельсона принять робкую веру Якоби за теологическую и ортодоксальную: так что, похоже, не менее Unbekannt Schaft mit dem Geiste Kants, что заставило Якоби спутать свою историческую веру с философской, продемонстрированной в «Критике чистого разума», и подумать, что Кант шесть лет учил с ним одному и тому же). По тому, как Якоби до сих пор объяснял свою веру, Мендельсону вполне простительно было получить представление о том, что он рассматривает ее как нечто, не сильно отличающееся от обычной ортодоксии; поскольку, с другой стороны, он вполне мог бы объединить со своими принципами веру, которую Кант выводит из морального закона, и которая есть не что иное, как предположение существования Бога, которое само по себе непостижимо, но которое было доказано как необходимое на основании простого разума: «Что касается доктрин о вечных истинах, то не следует принимать никакого другого убеждения, кроме убеждения, основанного на доводах разума.» – Как бы то ни было, однако, спор между Якоби и Мендельсоном заслуживает того, чтобы выявить диалектическую двусмысленность нашей метафизики и привлечь к ней всеобщее внимание. Мендельсон защищал и отстаивал догматический теизм, и, поскольку новые философские поединки были открыты для него как нельзя лучше, считал его единственно доказуемым среди всех других систем. Якоби, напротив, «защищает и отстаивает, философию против философии, атеизм, и, если не будет новых поединков доказательств, позволяет считать его самой стройной из всех систем». Оба человека нашли основания своих столь противоположных мнений в одной и той же науке – в нашей до сих пор существовавшей метафизике – и изложили их в манере, которая полностью свидетельствует об их общепризнанном философском духе и близком знакомстве с этой наукой. Насколько же, в таком случае, этот странный и поразительный факт должен способствовать доказательствам, с помощью которых «Критика разума» осудила нашу прежнюю метафизику за то, что она непременно должна способствовать противоречивым результатам! Но как сильно он должен призывать мыслящие умы наших современников прислушаться к предложениям, которые эта самая критика разума сделала для лучшей метафизики.

Пятое письмо
Результат критики разума о необходимой связи между моралью и религией

Подтверждение слуха о том, что публичное чтение «Критики разума» запрещено в одном из немецких университетов, не было бы для меня столь неожиданным, как его опровержение – для вас, мой друг. Чем вам не повод для беспокойства со стороны более чем когда-либо оживленной партии фанатиков, которые хотят, чтобы их убежденность в фундаментальных истинах религии и морали вытекала из любой другой дуэли, только не из разума? Я же, доверяющий противоположной и лучшей партии со все возрастающим перевесом, ожидаю именно от последней самого яростного и действенного сопротивления новой философии, не боясь, однако, ее даже в самых сильных ее вспышках. Если критика разума, утвердив веру в разум, испортила ее у энтузиастов с обеих сторон, из которых одни вовсе не принимают своей веры от разума, а другие, жаждущие знания, не хотят верить самому разуму: поэтому, уничтожив все объективные доказательства существования Бога, они вынуждены принять на себя всех просвещенных защитников религии, которые вместе с Мендельсоном считают эти доказательства фундаментальными истинами самой религии или, по крайней мере, согласны с мнением увековеченного: «Ни один приверженец Божества не должен отвергать ни малейшего основания доказательства, которое несет в себе лишь некоторую силу убеждения». Вы, мой друг, который сами признаете этот недостаток, даете мне небольшое доказательство как вашей уверенности, так и беспристрастной любви к истине, прося меня поверить философии Канта на слово в этом вопросе.

Вы спрашиваете в своем последнем письме: «Что выиграет религия от использования доказательств, которым столь значительное число умов, великих и малых, придают исключительную силу убеждения, и которым религия обязана столь значительной частью своих побед над сомневающимся пристрастием неверующих, и причиной того престижа, который постепенно придается ей самими сверхъестественниками в вопросах религии признается?» – Я полагаю, что могу ответить на это с уверенностью: «Религия, устранив это доказательство (поскольку это дело взяла на себя философия Канта), приобретает не что иное, как единое непоколебимое и универсально достоверное основание познания своей первой фундаментальной истины, которая посредством разума завершает союз религии и морали, который христианство смогло убить посредством сердца». Я надеюсь, что объяснил это к вашему удовлетворению.

Этот союз, начатый в то время, когда разделение между религией и моралью, казалось, достигло высшей степени, является служением христианства, в котором само его существо не может ему отказать; но его друзья не ценят достаточно, если у них еще есть большее, но называют возвышенного основателя его почетным именем спасителя человечества. Иисус Христос наслаждался религией без морали в великих домах своего времени, и столкнулся с моралью без религии в философской секте. В соответствии с расположением пославшего его, его внимание должно было быть уделено большей части, не пренебрегая меньшей; и религия, к которой имелось более общее расположение и подготовка, должна была стать основой новой моральной культуры, которая должна была соответствовать потребностям как простого человека, так и более просвещенного мыслителя. Его учение, таким образом, устанавливало такую концепцию, к которой с одинаковой легкостью могли примыкать и самые грубые домыслы, и самые тонкие фантазии людей; и где бы, в соответствии с учением Иисуса, ни находилась религия, она должна была стать новой нравственной культурой.

Высшее существо как отец, а человеческий род как его семья, мораль стала светлой даже для самого низкого интеллекта, а религия трогательной для самого хладнокровного философа. Мораль и религия теперь не только примирялись друг с другом, но и объединялись интимными отношениями, согласно которым мораль зависела от религии по крайней мере в той мере, в какой она должна была благодарить последнюю за свое распространение и действенность. Религиозная санкция давала благородным и возвышенным началам морали более общий вход, который, кроме того, они не нашли бы в грубом и необразованном уме простого человека, и придавала им более живой интерес, без которого они обычно мало действуют на сердце более холодного толкователя. Один, таким образом, прощал своих «ради небесного баварца, который заставляет свое солнце восходить над добрыми и злыми», и тем самым выполнял долг, о существовании которого многие философы-моралисты еще недавно и не мечтали. Другой же, кого философия действительно привела к убеждению в этом долге, теперь нашел в религии, которая заставила его воспринять в себе «Сына всеобщего Отца людей», мотив, который он мог противопоставить бунтарству своего сердца. – Таким образом, христианство, в подлинном смысле этого слова, формировало граждан мира, и в этом великом деле оно имело то преимущество перед философией, что ему ни в коем случае не позволялось ограничивать себя, как это делала последняя, только теми классами людей, которым выпал счастливый жребий более высокой культуры. Ее действительной целью было и всегда будет: «Сделать нравственные изречения разума понятными простому человеку, донести их до сердца мыслителя и дать разуму милосердную руку в нравственном воспитании человечества». Таким образом, поскольку далеко не всегда было возможно утверждать положения, на которые философия должна была бы положить свой палец, тем более сделать философию излишней или искоренить ее с лица наследства, христианство скорее должно было сделать результаты глубоких размышлений мирских мудрецов общим достоянием всех классов, сменить холодный блеск, который эти результаты до сих пор находили в небольшом числе мыслящих умов, на горячую любовь и активное упражнение, и, что тщетно пытался сделать Сократ, – вывести философию из бесплодных областей простых спекуляций и ввести ее в реальный мир. – Я не должен бояться, мой дорогой друг, что вы неправильно оцените христианство по этим очертаниям, какими бы идеальными они ни казались некоторым другим; имейте в виду! В той мере, в какой оно представляет себя через учения и примеры своего основателя беспристрастному глазу исследователя, оно заложило основу для счастливого союза религии и нравственности, и даже посреди всего плохого обращения, которое ему пришлось испытать от суеверия и неверия, никогда полностью не теряло своего благотворного влияния на образование человечества.

Почему я должен говорить здесь о том, что так долго злоупотребляло именем христианства и вытесняло его дух везде, где ему удавалось завладеть телом, и почему я могу дать ему какое-либо другое имя, кроме того, под которым оно причинило столько зла – православие? В то время, когда свободная и научная культура разума была проиграна Римской империей и была погребена под обломками ее деспотами и варварами, это порождение невежества и гордости неоплатоников обрело ту власть над человеческим разумом, благодаря которой им в последнее время стало так же легко подчинять себе мыслящих разумных существ. Осуждения толпы, как фразы испорченной школьной мудрости, непонятные обычному человеку – проповедовать как божественные изречения, ставить их на место простых и полезных учений Евангелия и утверждать слепую веру в их слово силы не только как первую из всех моральных обязанностей, но и как удовлетворительную замену пренебрежению всеми остальными. В тех самых обстоятельствах, когда ей удалось подавить использование единственной способности, которая возвышает человека до статуса нравственного существа, она снова уничтожила плоды прекрасного завета, который христианство установило между религией и моралью. Она подчинила великую и трогательную картину, которую Христос создал о небесном Отце, образу, в котором все было непостижимо. Неудивительно, что оно стало совершенно безнравственным; тогда как в авантюрных фантазиях, которыми язычество развлекало своих богов, было много трогательных и волнующих сердце черт человечества. Теперь человечество оказалось в гораздо худшем положении, чем раньше, когда религия и мораль были разделены. Религия стала санкцией безнравственности, и целые трибуналы, высшие школы, нации теперь решали и совершали под предлогом религии такие злодеяния, примеров которых едва ли можно найти в истории фанатизма до введения христианства. – Разум начал восстанавливаться с пополнением запасов наук; и теперь даже его друзья, казалось, объединились с его врагами, чтобы довести до крайности разделение между религией и моралью. Если последние, во имя Бога, отрицали всякую заслугу всех поступков, совершенных только из рациональных побуждений, то первые искали и находили свою мораль в трудах древних и в своем собственном разуме. Но в той самой пропорции, в которой они начали отличать религию от морали и признавать независимость последней от первой, что было бесспорно с одной стороны, они отделили их друг от друга и стали неверно оценивать связь между ними, которая была не менее бесспорна с другой стороны. Они стали тем более склонны считать всю религию бесполезной, что они не напрасно трудились в течение многих лет, чтобы отделить многочисленные и грубые ошибки, которые они впитали с религиозным обучением своей юности, от истинных и благотворных аспектов религии. Сколько бы разум, с тех пор как протестантская Реформация, по крайней мере в одной половине христианского мира, вернула ему свободное использование своих сил, и особенно с тех пор как он так заметно оправился в последние времена от естественных последствий своего прежнего заключения, ни предпринял для восстановления союза между религией и моралью, успех его усилий до сих пор был, бесспорно, скорее подготовкой, чем завершением этого великого дела. Кто не знает, что партии ортодоксов, равнодушных к морали разума, и натуралистов, равнодушных к морали религии, в настоящее время заняты тем, что запутывают понятия своих современников своим несчастным непониманием! Одни хотят, чтобы мораль была лишь главой теологии, а другие не хотят, чтобы теология была даже главой морали. Первые пытаются сделать всю религию безразличной для своего разума, а вторые – защитить свою религию от всякого разума. Их общее заблуждение, таким образом, состоит в том, что они знают о религии чистого разума) то, что относится к христианству, или, что одно и то же, к религии чистого сердца, как теоретическая доктрина морали относится к практической.

Поэтому создание и распространение основы знаний об основных истинах религии, одинаково понятной для философского разума и здравого смысла, является наиболее важным для воссоединения религии и морали или восстановления христианства в далеком прошлом; точно так же, как создание и распространение чистой морали было наиболее важным, когда христианство заложило основу для воссоединения религии и морали в самом начале своего существования. Чистая религия в настоящее время является потребностью времени в точно таком же смысле, как и чистая мораль восемь или десять столетий назад; и поскольку в целом мы имеем гораздо больше оснований говорить о последней, чем о первой, восстановитель христианства должен использовать более общее расположение к морали в точно такой же пропорции, в какой основатель христианства использовал более общее расположение к религии в свое время; то есть он должен исходить из морали, как Христос исходил из религии. Одним словом, как в то время религия, как один из самых общих и самых действенных импульсов человеческого сердца, должна была быть приведена в движение, чтобы получить доступ к малоизвестной морали, столь противоположной господствующим идеям и обычаям, так и эта же мораль, которая сегодня принадлежит к наиболее определенным, культивируемым и популярным знаниям, должна быть взята за основу всеми, кто хочет внести свою лепту в то, чтобы чистое христианство овладело суеверием и неверием, которыми злоупотребляли.

До сих пор философия оставалась должником той религии, которая утвердила и распространила в реальном мире самые возвышенные и важные результаты практического разума. Настало время, когда она может и должна отплатить за эту великую услугу, поскольку разум так настоятельно призван защитить фундаментальные истины христианства от философских ошибок, обосновать их от философских сомнений и утвердить их против все возрастающего энтузиазма и безразличия. Если философия должна сделать с христианством то, что христианство сделало с моралью, ведя от религии к морали путем сердца, она должна вести обратно от морали к религии путем разума; то есть она должна черпать основания для доказательства непонятой и сомневающейся религии из общепризнанных принципов морали; точно так же, как христианство черпало из религии мотивы, которыми оно оживляло и оживляет мораль широких масс.

Может ли наша философия до сих пор похвастаться тем, что прояснила необходимую связь между фундаментальными понятиями морали и религии и дала формулу, которая определяет и легко выражает эту связь? – Правда, по крайней мере через ту партию, к которой принадлежит большинство общественных учителей, она вывела моральный закон и его обязательную силу из простой рациональной воли с успехом, который явствует из одного только обстоятельства, что в наше время лишь изредка, и никогда без предварительного отречения от имени философа, появляется ортодокс, освобождающий атеиста от обязательной силы морального закона. Таким образом, она сделала основание для познания морали независимым от религии и тем самым приобрела так много, что, конечно, при выведении религии из морали можно избежать обычного круга. С другой стороны, однако, она породила предрассудки, которые объявляют религию ненужной с моральной точки зрения. Поэтому, чтобы обеспечить необходимую связь между моралью и религией, она действительно должна была вывести последнюю из первой. Здесь ей до сих пор противостояли две основные партии, составляющие почти весь христианский мир, из которых одна основывает свою религию на гиперфизических событиях, а другая – на метафизических спекуляциях, и, следовательно, обе черпают основания знания своей религии из принципов, совершенно отличных от принципов нравственного закона. Влияние гиперфизических и метафизических оснований познания религии достаточно очевидно в той огромной путанице, которая преобладает среди концепций обеих сторон относительно отношений морали к религии. Гиперфизики неизбежно заставляют себя предполагать два различных нравственных закона, естественный – от разума, и сверхъестественный – от веры, которая совершенно независима от разума; и в зависимости от того, считает ли метафизик, что в своих сполохах он нашел основания за или против существования Бога, он либо называет свою мораль религией, либо отгоняет от нее это название, то есть либо упраздняет религию в ее существенном отличии от морали, либо прямо, и таким образом в обоих случаях в самом деле. Некоторые пытались не быть ни метафизиками, ни гиперфизиками, но при этом, сами того не зная, принимали на свой счет противоречия и тех, и других. Совсем недавно мы видели пример остроумного философского писателя, который осуждал все аплодисменты метафизике, но в то же время не только уступал ей, но и стремился измерить ее ею: «Всякий путь демонстрации ведет к фатализму», – и который не хотел упустить ничего из ортодоксальной, слепой или чудесной веры, но тем не менее основывал религию на вере, которую разум не может дать. Теперь, если эклектик едва ли может без противоречий объяснить себе связь между религией и моралью, если он иногда основывает одно на другом, иногда на третьем, а иногда черпает то и другое из совершенно разных дуэлей, вы, дорогой друг, без сомнения, предупредите меня, чтобы я не обвинял в этом философию. Но я не признаю невиновности вашего друга, пока вы не покажете мне философскую работу, которая скорее не способствовала, чем устранила полное различие между источниками знания религии и морали. Или вы называете это выведением религии из морали: когда так называемые обязанности религии выводятся из морального закона, а основание всякой религии, убеждение в существовании и атрибутах Божества, выбирается вне поля практического разума и, более того, заимствуется из науки, которая, благодаря двусмысленности своих принципов, с одинаковой легкостью доказывающих существование и несуществование Божества, отчасти получает самых горячих приверженцев в вечном споре, отчасти привлекает равнодушие и презрение беспристрастных зрителей? И разве не является именно спорным метафизическое основание знания о существовании Бога, которое, в силу несхожести своего происхождения и доказательств, отделяет религию от морали? Может ли философ надеяться, что ему удастся отстоять право разума говорить первым в вопросах религии против тех, кто хочет привить ему веру, независимую от разума: если он сам вынужден навязывать своим оппонентам знание, которое не более правдоподобно в своих основаниях и не более обязательно связано с причинами морали, чем слепая вера, которую оно должно вытеснить?

Итак, чтобы полностью и в целом основать религию на морали, философия должна была бы, во-первых, вывести основание убежденности в существовании и атрибутах Божества из принципов морального закона; во-вторых, утвердить это моральное основание знания как единственное. Первое ему удастся сделать не лучше, чем до сих пор; второе, однако, совершенно невозможно, если только он не устранит одновременно два других недопустимых основания знания и, следовательно, не обнаружит злоупотребление разумом в метафизике так же ясно, как и не измерит посягательство на права разума в гиперфизике. Поэтому одна половина проблемы, которую наша философия должна решить в деле религии, звучит так: «Показать ничтожность метафизических доказательств не только без ущерба, но и во благо рационального убеждения в существовании и атрибутах Божества». – Мне кажется, я могу с большим основанием утверждать, что до «Критики разума» философия не разрешила эту проблему. Все, что до сих пор от ее имени пускали в ход сверхъестественники, атеистические натуралисты и скептики против метафизических доказательств, наносило удар как по фундаментальной истине самой религии, так и по доказательствам. Поскольку логическая форма этих доказательств, без правильности которой они обманули бы даже наименее мыслящего теиста, стойко противостояла всякой диалектике, возражения переходили прямо к содержанию и тем самым становились фактическими контрдоказательствами, метафизическими доводами от противного, которые все сводились к отрицанию способности разума доказывать существование Бога, поскольку человек верил, что в нем есть способность доказывать не существование Бога. Поучительный спор между Якоби и Мендельсоном также дает нам пример этого. Я выбираю для этого уже упомянутое предложение, в котором противник метафизических доказательств говорит: «Любой способ демонстрации ведет к фатализму». Если это предложение верно, и если все эти пути, ведущие к фатализму (или даже только один из них) философского разума, неизбежны, или неопровержимы по этой причине: тогда противоречие между разумом и верой решено; тогда разум обязательно неверующий, или вера обязательно неразумная; тогда разум разрушает демонстрацией то, что он строит моральным законом, или, как хочет Якоби, предполагает на свидетельстве истории. Если же, с другой стороны, как предполагает сам прекрасный писатель, все фаталистические пути имеют такую природу, что они могут и должны быть признаны разумом как ослепительные произведения: тогда теистические доказательства Мендельсона стоят твердо, по крайней мере, в той мере, в какой они, даже сами будучи ослепительными произведениями, не могут быть отменены никаким другим ослепительным произведением. И почему верующий, отталкиваясь от двух произведений иллюзии, одно из которых, казалось бы, противоречит его вере, а другое, напротив, подтверждает ее, должен стремиться атаковать только одно из них и щадить другое?

Итак, если метафизические иллюзорные доказательства должны быть опровергнуты не только без ущерба, но и с пользой для морального основания знания, это должно быть сделано не с помощью контрдоказательств, а с помощью причин, которые аннулируют все контрдоказательства, сами по себе хорошие, как и доказательства; с помощью причин, которые, поскольку они лишают теиста его воображаемой защиты, в то же время избавляют его от всякого страха перед не менее воображаемым оружием его противников. Еще больше! Если моральная причина познания должна быть навеки уверена в своем предпочтении как единственно вероятная, а разум должен навсегда прекратить свое бесконечное стремление к новым доказательствам (которое также вызывалось лишь простым сомнением в непостижимой невозможности таких доказательств): Поэтому причины, которые показывают ничтожность метафизических доказательств за и против существования Бога, должны отвечать не только установленным до сих пор, но и всем возможным доказательствам такого рода, или, скорее, самой их возможности; обстоятельство, о котором нельзя думать, пока не будет доказано на основе общеприменимого принципа, «что разум не обладает способностью знать о существовании или не существовании объектов, лежащих вне сферы чувственного мира».» Это, дорогой друг, не было установлено нашей философией до сих пор; и вы легко понимаете, что это не могло быть установлено без выхода за пределы всех наших метафизических систем, без нового исследования нашего нескладного фактора познания, без указания с величайшей точностью неизведанной территории и неопределенных границ его, особенно полностью развивая форму чистого разума, доводя до кипения его законы, некоторые непонятные, некоторые совершенно неизвестные, и устанавливая правила его использования, о которых еще не мечтал ни один логик.

Критика разума предприняла это исследование способности познания, и одним из самых выдающихся ее результатов является следующий: «Что из природы теоретического разума следует невозможность всех объективных доказательств за и против существования Бога, а из природы практического разума – необходимость моральной веры в существование Бога? Этим результатом «Критика разума» выполнила условия, благодаря которым только наша философия могла бы упразднить метафизические доказательства существования Бога в пользу морального основания знания, основать религию на морали по ее самой фундаментальной истине и тем самым завершить соединение двух начал на пути разума, которое является целью христианства и было начато новым возвышенным основателем его на пути сердца.

Из того, что было сказано до сих пор, я полагаю, что могу без колебаний заключить, что интерес религии, и особенно христианства, находится в полном согласии с результатами «Критики разума». Но это утверждение кажется мне слишком важным, чтобы я не пожелал представить его в еще более ярком свете путем специального рассмотрения основания познания религии, которое этот результат устанавливает, исключая все другие.

Шестое письмо
Кантовская вера в разум по сравнению с метафизической и гиперфизической
основой убеждения

В настоящее время моральное основание знания, установленное философией Канта, несет в себе огромное преимущество, которое до сих пор только и могло побудить многих остроумных друзей религии не принимать в точности вопрос о метафизическом движении и которое, в сущности, содержит первое и самое важное условие для установления религии в общезначимом виде: Она вытекает из разума и не может апеллировать ни к естественному, ни к сверхъестественному опыту.

Кант сам объяснил неизбежность и важность этого состояния (в одном из своих эссе в Берлинский ежемесячнике, в октябре 1786 г., объяснено таким образом, что превосходит все, что я мог бы вам рассказать и исчерпывает все, что можно было бы сказать по этому поводу. «Понятие Бога и даже убеждение в Его существовании могут существовать только в разуме, исходить только из него и первыми приходить к нам ни по внушению, ни по какому-либо наиважнейшему указанию, каким бы великим ни был его авторитет. Если я испытываю непосредственное видение такого рода, которое природа, насколько я ее знаю, не может мне предоставить, то понятие о Боге должно служить ориентиром, соответствует ли это явление также всему тому, что необходимо для характеристики божества. Хотя я не понимаю, как возможно, чтобы какая-либо внешность представляла, даже качественно, то, о чем можно только думать, но никогда не смотреть, по крайней мере, ясно, что для того, чтобы судить, является ли то, что представляется мне Богом, то, что взывает к моему внутреннему или внешнему чувству, я должен соотнести это с моей рациональной концепцией Бога, а затем исследовать, не адекватно ли оно ей, а просто не противоречит ли оно ей. Точно так же, даже если бы во всем, посредством чего он открылся мне, не было найдено ничего, что противоречило бы этой концепции; Однако это восприятие, явление, непосредственное откровение или как бы еще можно было назвать такое представление, никогда не докажет существования существа, чье понятие (если оно не должно быть неопределенно определенным и, следовательно, подверженным примеси всех возможных заблуждений) требует бесконечности, в соответствии с величиной, чтобы отличить его от всех существ, но чье понятие вообще не может быть адекватным никакому восприятию или опыту, и, следовательно, никогда не может однозначно доказать существование такого существа. Таким образом, никто не может быть убежден в существовании верховного существа посредством какого-либо наблюдения. Этому должна предшествовать вера разума, и тогда, самое большее, некоторые явления или открытия могут дать повод для исследования на предмет того, имеем ли мы основания верить, что то, что говорит с нами или представляется нам, является божеством, и подтвердить эту веру по своему усмотрению. Поэтому если в вопросах, касающихся сверхчувственных объектов, таких как существование Бога и будущего мира, отрицается право разума говорить первым, то открываются широкие ворота для любого энтузиазма, суеверия и даже атеизма».

Доктрины, которые разум сначала устанавливает относительно этих объектов, составляют теорию чистой религии, которая должна лежать в основе каждой позитивной религии, поскольку она должна быть истинной и благотворной для человечества, так же как позитивные законы основаны на законе природы. Это истина, с которой сегодня без колебаний соглашаются более просвещенные приверженцы всех религиозных верований. Они даже согласны с сущностным единством, всеобщностью и неизменностью этой религии разума – только не в отношении ее фундаментальных концепций. Это особенно верно в отношении основы знания о существовании и атрибутах Божества. Назовите мне хоть одно из многих, до сих пор принимавшихся за таковые, которое не было бы успешно оспорено и, по крайней мере в той мере, в какой оно принималось за первое, опровергнуто. Они, рассматриваемые каждый в отдельности, не были ни абсолютно истинными, ни абсолютно ложными и ожидали своего всеобщего определения и доказательства от более высокой, еще не разработанной фундаментальной концепции, путаница которой делала невозможным их соединение друг с другом и объединение в одном и том же мыслящем субъекте. Таким образом, христианский мир становится понятным благодаря пропозициям: Разум может верить только в существование Бога – и: Только разум может дать истинное убеждение в существовании Бога, разделенных на две партии, которые обвиняют друг друга в суеверии и неверии. На самом деле, каждое из этих предложений, в той мере, в какой оно принимается одной из двух партий за основное, истинно лишь наполовину, и стоит, по мере того, как к нему присоединяется каждое из них, в антитезе прямого противоречия с основным предложением противоположной партии; тогда как эти два предложения, в той мере, в какой они выражают характеристики морального основания знания, совершенно истинны, и должны быть безоговорочно подавлены каждым, кто принимает веру разума.

Но разве даже самые решительные приверженцы религии разума не распадались между собой на противоположные по сути секты, даже не подозревая, как легко можно было бы объединить их утверждения, если бы была затронута общая основа их непонимания? Разве деист, считавший, что истинная основа его знания лежит в онтологии или космологии, не считал теиста, который в данном случае придерживался теологии физики, восторженным антропоморфистом, в то время как сам он считался атеистом в глазах последнего? – Наши обычные ученые сборники, конечно, не могли и не воспринимали это так точно. Они приветствовали любые доказательства, используемые где бы то ни было, для истины, которая уже была установлена для них и их читателей. Поэтому в своих учебниках так называемой естественной теологии они помещали онтологические, космологические, физико-теологические и т. д. аргументы бок о бок, без различия, убежденные, что они не делают слишком много хорошего и что они не могут слишком тщательно защищать дорогую молодежь от опасностей неверующего века; кстати, достаточно уверенные, что тот задумчивый человек должен считаться врагом религии и государства, который осмелится показать, что они накопили не более чем глухие нули. На самом деле, они не понимали из-за своей эрудиции, что истинная причина их убежденности – числовое единство, которое они ставили перед своими нулями, сами того не осознавая, – заключалась в их прежней убежденности, которой они были обязаны прежде всего своему катехизису и сочетанию случайных обстоятельств, благодаря которым они остались верны своему катехизису; которая, однако, в конечном счете и в той мере, в какой она выдерживала испытание разумом, всегда была лишь моральной верой, причины которой лишь мимолетно и косо намекались в их учебниках и занимали последнее место в рубрике rationum moralium, как простое дополнение к наглядным доказательствам. – Таким образом, нет ничего более понятного, чем то, как случилось, что та часть нашей метафизики, с которой мы до сих пор вынуждены были обходиться в отсутствие чистой теологии разума, была не более чем совокупностью неопределенных и бессвязных предложений, которым для системы не хватало ничего, кроме единства множества предложений под одним принципом – то есть самого необходимого условия системы. Но не менее понятно, что моральное основание знания (его правильность предполагается), в той мере, в какой оно предполагается как единственное, исключая все другие, имеет этот существенный недостаток, который должен быть устранен, если чистая теология не будет всегда только приятным сном, и быть избавленной от возражений атеистов и гиперфизиков, которые, поскольку все они согласны в том, что религия не может быть оправдана разумом, могут быть опровергнуты только фиксированной системой разума в религии.

Действительно, моральное основание знания, которое «Критика разума» устанавливает как единственное, обладает также тем свойством первого принципа системы, что придает смысл, последовательную определенность и внутреннюю согласованность всем метафизическим доктринам, относящимся к теологии разума. Можно сильно ошибиться в понимании «Критики разума», если всерьез полагать, что она все сокрушает, что она безоговорочно разрушает то, что до сих пор строили наши великие мыслители, и безоговорочно объявляет нашу прежнюю метафизику бесполезной. Она делает как раз обратное. Отказывая этой науке в способности, на которую она так плохо претендует, доказывать существование Бога, она возлагает на нее великую судьбу очищения нравственной веры от грубых и заблуждений, которые до сих пор омрачали ее, и защиты ее от вырождения в суеверие и неверие; цель, которой метафизика до сих пор была гораздо менее достойна, поскольку она рассеивала силы разума в тщетной попытке привести в исполнение тщетные притязания и способствовала непониманию, лежащему в основе суеверия и неверия. Критика разума дает теологии первый принцип на нравственном основании знания, которого не могла дать ей метафизика, и тем самым гарантирует ей все то, что действительно может дать метафизика. Ибо поскольку нравственное основание знания стоит твердо, как единственное, содержащее проверку, понятия, которые онтология, космология и физическая теология поставляют в доктринальное здание чистой теологии, сразу же получают содержание, связь и последовательное определение. Как только иначе неизмеримое существование того существа, идея которого устанавливается и развивается этими метафизическими вестниками (если они мыслятся чисто), предполагается неопровержимым доказательством его основания, обнаруженного и развитого в области практического разума, эти иначе пустые понятия также получают свой реальный объект, находящийся вне идеи. Идеи самой реальной вещи, необходимого бытия, первой причины, высшей причины действительно перестали быть первыми основаниями знания о существовании Бога; но тем самым они оказались возвышенными над всеми контрдоказательствами и сомнениями, которым они подвергались в этом качестве, стали необходимыми для единственно истинного основания знания и, взятые вместе с ним, составляют упорядоченные части единого и завершенного здания, которое отныне стоит на прекрасном непоколебимом фундаменте вечности. -Неудивительно, что пока метафизики были заняты запахом этого здания, они уделяли меньше внимания фундаменту и даже, казалось, забыли о нем. Но когда они, наконец, зашли с этим так далеко, что тем, кто не мог сам выполнить свое здание, ничего не оставалось, как устроиться либо вместе с метафизиками на одних только строительных лесах, либо с гиперфизиками под развалинами рухнувшей пристройки слепой веры (сказочного дворца, созданного воображением от нетерпения к утомительному строительству чистого разума), настало время, чтобы появился строительный эксперт с упреком: «Что предыдущее строительство было не более чем строительными лесами, которые должны были позволить рабочим расположить и закрепить материалы теоретического разума на фундаменте практического разума».

Я назвал нравственное основание знания незыблемым фундаментом религии; я имею в виду силу и доказательства, которые оно черпает из своего источника, практического разума, и в которых никакие исторические или спекулятивные доказательства не могут с ним сравниться. Тот, кто еще не почувствовал этого, либо вообще не задумывался, либо лишь мимолетно задумывался об основании веры разума; пренебрегал им выше фиктивных оснований, которыми он до сих пор помогал себе; позволил ввести себя в заблуждение неопределенными понятиями моральной уверенности), которые до сих пор были обычным явлением в ученом мире. Доказательство морального закона единственного, которое может быть поставлено в один ряд с математическим. В то время как все без исключения идеи теоретического разума оказываются пустыми от всякого восприятия, то есть не имеют никакого объекта, который мог бы иметь место в действительном или возможном опыте, единственном основании познания всего сущего: идеи чистого практического разума абсолютно предназначены для того, чтобы получить свои объекты в реальном опыте (в нравственных поступках людей); и как принципы нравственного закона могут быть, с одной стороны, растворены в сущности самого разума, так, с другой стороны, они могут быть сделаны разумными в их воздействии на сердце и представлены своими эффектами в истинном восприятии. Поэтому основание знания, которое они содержат для существования и атрибутов Божества, не только твердое и неизменное, как сама сущность разума, но также яркое и правдоподобное, как самосознание, которое человек имеет о своей рациональной природе; При условии, конечно, что сначала будут устранены ложные основания знания, которые до сих пор были навязаны разуму, еще не достигшему полного самопознания, отчасти бездумным суеверием, отчасти задумчивой схоластической мудростью, и затемнили его истинную точку зрения.

Как бы ни страдало моральное основание знания от благотворного влияния на него других оснований знания, существование последних так мало доказывает против общей достоверности первых, что скорее выставляет последние в самом ярком историческом свете. В то время как эти иллюзорные основания менялись с каждым веком и климатом и формально противоречили друг другу не только в разное время и с разными фейерверками, но в одно и то же время и среди одного и того же народа: Вера в разум, которая воспроизводила себя везде и всегда рядом с ними, оставалась по существу совершенно одинаковой; всегда одно и то же предположение о сверхъестественном трибунале, различающем нравственность человеческих действий, или о высшем существе, которое имело бы достаточно силы, мудрости и воли, чтобы определить судьбу людей в соответствии с их настоящим поведением. Пройдитесь по религиозным системам всех древних и более поздних народов, насколько они нам известны, и в каждой из них вы найдете более или менее мифологические сказки, а во многих из них – метафизические аргументы, первые из которых относятся к философским, а вторые – к историческим причинам знания. Пусть достоверность одного и доказательность другого остаются нерешенными, сравните их между собой по их содержанию, противопоставьте чудесные явления чудесным явлениям, схоластические доказательства схоластическим доказательствам; и вы обнаружите, что они начисто отменяют друг друга, и что все традиции, как и все демонстрации вместе взятые, не сходятся ни в чем другом, кроме того, что они либо основали веру, которой разум обязан фактам, с помощью воображения, либо превратили ее в знание с помощью метафизических спекуляций, и, следовательно, неправильно поняли разум. Выяснится, что все неправедное и пагубное, что содержится в различных богословских системах, основано либо на так называемом факте, событии, явлении, откровении и свидетельстве, либо на метафизических иллюзорных доказательствах; все истинное и милосердное, напротив, придерживающееся их, подобно

Первым делом они выяснили, какую роль играет мораль в их причинах познания. В конце концов выяснилось, что более или менее значительная часть моральной веры, которую они несли с собой, была единственным, что оставалось незыблемым в условиях непрекращающегося изменения всех остальных компонентов.

Как основание знания о существовании и атрибутах Божества: так и религия. Изолированная чувственность, бессмысленное чувство, слепая вера неумолимо ведут к фанатизму; изолированный разум, холодная спекуляция, нерегулируемое любопытство ведут, когда становится трудно, к холодному, задумчивому, пустому теизму. Принципы мысли и действия, чистота ума и сердца, теплота последнего, исходящие из одного источника со светом первого, в своем очищении, – элементы морали, – порождают моральную веру и составляют, если можно так выразиться, единственное чистое и живое чувство, которое мы имеем к Божеству.

Когда я думаю об общей истории религии, она, как мне кажется, указывает на поэтапный ход развития этого чувства. Я выделяю в этом курсе три основные эпохи. Первые две обозначают периоды, в течение которых один из двух указанных компонентов этого чувства всегда был развит больше, чем другой. С третьей начинается более высокая культура обоих одновременно. В каждом из этих периодов вера разума ведет себя как культура его основных придатков; и подобно тому, как сначала чувство, затем разум, а в конце концов оба объединились, постепенно все теснее определяя основание знания для существования и свойств Божества: так возникла историческая, философская (собственно гиперфизическая и метафизическая) и, наконец, моральная религия.

В прежние времена человечества, когда чувства говорили так громко, а разум так тихо, голос морального разума, провозглашавший веру в Божество, мог стать достаточно слышимым только благодаря финскому изложению, поучительным примерам и поразительным фактам. В то время, например, божество проявляло себя через благословение, которое следовало за праведниками, и проклятие, которое следовало за нечестивыми; и эти события, которые без морального разума были бы так же непонятны, как и религиозные учения, вытекающие из них, без этих событий – дали материал для традиций, на которых основывалось религиозное обучение. При том преобладании, которое сырая чувственность утверждала над неразвитым разумом и которое, благодаря страстям, возникшим с первыми успехами буржуазной жизни, должно было скорее наблюдаться, чем ослабевать, – непонятые религиозные события и выродившиеся традиции были неизбежны. Вместе с ними множились исторические системы религии (мифологии), и общее основание знания о существовании и атрибутах божества становилось, точно в такой же пропорции, скорее слепой верой, избегающей исследования, чем той долей, которую разум имел в нем, теряясь в толпе чудесных сказаний. Однако не успела культура духа стать самостоятельным делом с появлением и распространением наук, как была принята другая стратегия.

Доля разума в убеждении в существовании Бога теперь столь же сильно преувеличивалась философами, сколь и игнорировалась обычными теологами. Если раньше мечты о чувственности были воплощены в реальность, то теперь эта участь постигла правила разума. Представления, которые давали представление о божестве не более и не менее как о том, что божество – не может быть прекрасным, были приняты за положительные характеристики бытия и свойств божества; и поскольку можно было продемонстрировать логическую правильность определенных теологических идей здравого смысла, считалось, что они продемонстрировали подлинную истинность их предмета. Наряду с исторической основой познания слепой веры теперь имелась философская основа – пустое знание.

В дополнение к исторической причине знания – слепой вере, у человека теперь была и философская – пустое знание.

Оба эти основания познания сохраняются среди нас и сегодня, и если новейшие сторонники одного не настаивают на религии без морали, а друзья другого – на морали без религии, то мы должны быть благодарны благотворному влиянию веры в разум, одинаково признанной обоими. Несмотря на это влияние, божество исторической религии до настоящего момента остается столь же безнравственным, сколь и необходимым, если исключить разум из основания убеждения в существовании Бога. По словам ее нынешних апостолов, она все еще находится в стороне от своих собственных дел – природы; все еще думает только о тайнах; творит только чудеса; ненавидит то, что любит человечество, и любит то, что ненавидит человечество; рассматривает разум как чуждое и враждебное ему существо, с немилосердными глазами и прерывает их высказывания встречными командами.

– Божество обычной так называемой естественной религии, конечно же, не безнравственно; ведь при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно не имеет ничего общего с моралью, а ее исповедующие имеют религию лишь постольку, поскольку они внимают вере разума, убедительную силу которого они с естественной доверчивостью перекладывают на счет своей метафизики.

В действительности религия более последовательных теистов, как и их основа знаний, является полностью умозрительной, предметом размышлений, не связанным с их моралью, не влияющим на их чувства, не интересующим их сердце. Они должны оставить его на самом реальном существе, идею которого они составляют из одних лишь логических утверждений, на абсолютной необходимости, которую можно помыслить, и на причине, о которой больше ничего не известно – кроме того, что она не может быть следствием, не будучи в состоянии решить на основании этих терминов, выбирают ли они это существо во вселенной или вне ее, приписывают ли они ему простую необходимость природы или свободу, делают ли они его материей или духом, словом, не зная, что они должны думать о нем.

Физико-теология, которая основывает свои знания на порядке, видимом в устройстве мира, и закономерном ходе природы, может столкнуться только с проницательным противником конечных причин и антропоморфизма, чтобы ввязываться в бесконечные споры; он должен забыть только о своей моральной вере, которой он отнюдь не обязан такому мировоззрению, чтобы позволить мысли о калабрийских землетрясениях, исландском пожаре, церквях, приносящих спасение в одиночку, о канонизированных смертных, таитянских человеческих жертвоприношениях и других подобных фактах, пусть даже только его времени, заставили его забыть о порядке и регулярности жизни в Калабрии, о земных пожарах в Исландии, о церквях, приносящих спасение в одиночку, о канонизированных невменяемых, о таитянских человеческих жертвоприношениях, и о крестинах, подобных фактам, даже относящимся к его времени. Мир, по крайней мере, не более и не менее кажущийся, чем его противоположность.

Во всяком случае, мы должны судить об этом по многочисленным возражениям, которым подвергается каждое метафизическое доказательство, отнюдь не столь незначительным, как может показаться тем, кто считает их опровергнутыми, и не лишенным тайного влияния даже на самых решительных защитников этого доказательства, – а также по природе метафизического основания знания, которое неизбежно оставляет сердце холодным, Это одна из главных причин постоянно растущего безразличия ко всякой религии вообще, – истинной религии, которую не могут без оснований отвергнуть не только мыслящие головы нашего века, но и все без исключения, и которая стала особенно модной среди благородного сброда в той же пропорции, в какой начала подниматься репутация мыслящей головы.

Напрасны все усилия тех немногих, у кого на сердце истинная религия, и кто с большим рвением занимается тем, чтобы осветить мрак исторической религии и согреть мороз философской, чистой моралью разума. Вечно их мораль будет омрачена одним и притуплена другим; вечно она должна будет приспосабливаться к исторической божественности; вечно она будет оставаться безразличной к божественности метафизической; И без вмешательства совершенно нового основания нравственной религии нельзя предвидеть иного конца ссоры между религией и моралью, несходных по своим основаниям знаний, кроме того, что одна будет вытеснена другой, и либо вернутся времена, когда господствовала религия без морали, всеобщее суеверие, либо наступит время, когда будет господствовать мораль без религии, всеобщее неверие.

В те времена Евангелие чистой смолой соединило нравственность с религией, установив единственный средний термин, ведущий от религии к нравственности через путь сердца. В настоящее время, когда печальное состояние религии, низведенной философами до метафизической мысли, а энтузиастами до мистического «мы внутри», дает основания опасаться не более чем всеобщего неверия; В настоящее время мы получили.

Евангелие чистого сердца объединило мораль с религией в те времена, установив единственный средний термин, который ведет от религии к морали через путь сердца. В настоящее время, когда печальное состояние религии, низведенной философами до метафизической мысли, а энтузиастами до мистического «мы внутри», дает основания опасаться не более чем всеобщего неверия; В настоящее время мы получили Евангелие чистого разума, которое спасает религию, примиряя ее с моралью, устанавливая единственное основание знания, которое ведет от морали к религии путем разума; единственное, которое поднимает существование Бога выше всех возражений, которым до сих пор подвергались исторические и метафизические доказательства; единственная, которая исправляет и доказывает все религиозные традиции, дает всем метафизическим посланникам Божества связность, отношение и интерес, одинаково важный для головы и сердца; единственная, наконец, которая обеспечивает единство системы чистой религии разума, которую она непоколебимо основывает, и ее религии, поскольку она предназначена для всех людей, как для самых простых, так и для самых просвещенных, обещает такое же распространение, какое чистое доктринальное понятие христианства дало морали.

Седьмое письмо
Об элементах и предшествующем ходе убеждения в основных истинах религии

Критика разума привела доказательства, в обстоятельности которых вы, дорогой друг, в свое время убедитесь сами: что теоретическому разуму столь же невозможно доказать бессмертие души, как и бытие Бога; что, с другой стороны, практический разум, в силу тех же причин, по которым он требует допущения высшего принципа моральных и естественных установлений, делает необходимым также ожидание благоприятной жизни, в которой мораль и счастье, согласно определению этого высшего принципа, должны находиться в самой совершенной гармонии.

Этот результат, содержащий последний и навсегда решающий ответ на второй главный вопрос, которым до сих пор занималась наша спекулятивная философия в отношении религии, я рассмотрю более подробно в моем следующем письме. В настоящем я упоминаю о нем лишь как о примере поразительной плодотворности нравственной основы знания и восхитительной простоты, которую религиозное убеждение получает благодаря ей. Предполагая правильность вышеприведенного результата, мы получаем не только рациональную систему чистой теологии, которая основывает все учение о Божестве на единственном, первом и непоколебимом принципе веры разума, о котором шла речь в моем предыдущем письме; но также истинную и систематическую философию религии, которая охватывает учение о действительности и природе будущей жизни, помимо собственно теологии, и как столь же существенный компонент, и выводит его вместе с ней из одного и того же принципа.

Нам кажется, дорогой друг, что никогда еще спекуляция не была так оправдана перед здравым смыслом, никогда еще высказывания последнего не были так согласованы с результатами первого, никогда еще философия и история не были так согласны по более важному вопросу, как в данном случае: где исследование, глубина которого не требует примера, равно как и умения, с которым оно было бы проведено, вывело высший принцип всей философии религии из природы чистого разума – и этот принцип содержит не больше и не меньше, чем формулу, выражающую потребность, которую разум всегда вынужден был предписывать себе.

Если то, в чем все религии, какими бы разными они ни были, соглашались с древнейших времен, извлечь из мифологических и метафизических оболочек и возложить, по праву, на счет обретенного понимания (sensus communis), то останутся для этой цели именно эти два пункта веры. И если исследовать причину, исходя из которой рассудок, не верящий слепо мог бы построить это древнее и общее убеждение; причину, по которой философия начала свои первые и древнейшие занятия с атрибутов Божества и природы будущей жизни, почему существование обоих, вырисовывающееся в этих занятиях, нашло столь раннее и всеобщее признание, и, в несчастном состоянии своих предполагаемых доказательств, получило продолжительность и расширение до сегодняшнего дня, то из сказанного следует, что эта причина может заключаться не в чем ином, как в чувстве нравственной необходимости, которое было разложено в ясные понятия «Критикой разума» и возведено в единственную и высшую философскую основу познания религии.

Наверное, уже были времена, когда человечество было столь же мало восприимчиво к ясному признанию этой необходимости, сколь она была необходима для него, и когда простое ощущение ее приводило к тому убеждению в двух фундаментальных истинах религии, которое было – гораздо менее озабочено признанием ее причин, чем использованием ее последствий для нравственности. Христианство, которое было дано человечеству не иначе как для того, чтобы заверить его в этих благотворных последствиях, поэтому предполагало и продолжает предполагать это убеждение как уже существующее. В намерения благородного основателя не входило реформировать ни философию, ни теологию своего времени. Поэтому в обоих вопросах он оставил все на усмотрение здравого смысла и, не вдаваясь в доказательства религии, выделил ее самые чистые и сильные мотивы, поставил их в необходимую связь с моралью и таким образом основал ту практическую чистую религию, которая, благодаря более широкому распространению моральных понятий и более высокому интересу, который разум был вынужден проявить к ним, так сильно способствовала не только моральной культуре человечества в целом, но и научной культуре самой морали.

Оба эти неразделимых вида культуры должны были подняться до высокой степени, прежде чем стало возможным и, наконец, даже необходимым построить религию в ее убедительном фундаменте на этой самой морали, которая обязана своим становлением и распространением, по крайней мере, в значительной степени, мотивам религии. До того, как были прояснены фундаментальные понятия морали, можно было бы подорвать убежденность в основных истинах религии, если бы показали, что она не имеет для себя других доказательств, кроме доводов моральной необходимости. Христианство, таким образом, не могло установить истинное и нравственное основание знания в большей степени, чем любое другое и ложное; оно должно было оставить как установление и развитие одного, так и устранение другого на усмотрение человеческого разума, который оно должно было направлять и ускорять своим активным влиянием.

В промежуточный период, то есть в течение долгого времени, когда – человеческий дух должен был перейти от темного чувства к ясному – сознанию нравственной необходимости, неизбежны были неправильно понятые объяснения этого чувства. Разум на определенном этапе своего развития оказался вынужденным дать отчет в своих убеждениях, вынужден был искать причины истин, которые навязывались ему неизвестно откуда, и принять эти причины, которые когда-то были для него так же необходимы, как и сами истины, в той форме, в которой они могли предстать перед ним в его тогдашнем состоянии. Подумайте о природе этих истин. Они настолько же неспособны к восприятию, насколько необходимы в соответствии со своими понятиями, настолько же совершенно недоступны для чувств, насколько неизбежны для разума, настолько же чужды одной из наших способностей познания, насколько тесно вплетены в другую, совершенно непостижимы с одной стороны, совершенно постижимы с другой; неразрешимая проблема для разума до его полного самопознания! В детстве она могла и должна была связывать каждое понятие, лишенное репрезентации, по мере того как оно приходило в ее сознание, непосредственно с опытом. Она могла это сделать, ибо до полного развития метафизико-теологических фундаментальных идей противоречие между тем же самым и созерцанием, этим существенным условием всякого опыта, было либо вообще не заметно, либо недостаточно бросалось в глаза. Так и должно было быть, ибо как иначе можно было бы удержать концепцию без вида? Поэтому самые ранние знания о Боге исходили из истории. Но как мало философ может сомневаться в преобладании нерегулируемого воображения над разумом в мифологиях доисторического периода, так мало он сможет ошибиться в следах метафизических наций в них и отрицать, что именно из этих, хотя и только зарождающихся, концепций разума воображение заимствовало божественность своих безбожных мечтаний.

Поэтому традиции, возникшие таким образом, должны были стать, даже без прямого откровения (которое здесь ни в коем случае не является лозой), первыми причинами для объяснения, которые могли бы предстать перед разумом, когда он продвинулся настолько далеко, что мог и должен был усомниться в своих религиозных убеждениях. Это убеждение стало верой, которую разум перенес с себя на чудесные события, факты, явления. Поэтому мы очень однобоко объясняем веру в чудеса, если, согласно модной философии наших соседей, выводим ее из простого невежества или незнания природы. При этом мы упускаем из виду то странное обстоятельство, что идея высшего существа, лишенная всякой концепции разума и которая более или менее вовлечена в каждое гиперфизическое объяснение природы, может быть ничем иным, как следствием невежества. В случае с древнейшей верой в чудеса, это был действительно разум, который был вынужден искать внешние причины для своего убеждения, которые он не мог найти в себе, но в которые, кстати, даже тогда верил по одной и той же причине, и – будет верить всегда, а именно потому, что он не мог основывать свои необходимые религиозные понятия на каком-либо восприятии. И потому, следовательно, их убежденность не может быть прекрасным знанием. Этот недостаток восприятия (который так удовлетворительно объясняет нам «Критика разума» и который не может иметь для нас другого последствия, кроме того, что он заставляет нас довольствоваться верой, которая становится необходимой для нас благодаря нашему практическому разуму) был в те времена Шлехтердинга необъяснимой непостижимостью религиозных истин, которая заставляла разум – основывать свою веру на необъяснимых, необычных восприятиях, которые также должны были содержать нечто непостижимое, чтобы быть в состоянии свидетельствовать о существовании непостижимых объектов. Факты, на которые и сегодня ссылается так называемая историческая основа знаний, совершенно чудесны!

Кто сможет отрицать, что через эту гиперфизическую основу знания фундаментальные истины религии получили отчасти тот общий и живой интерес для человечества, который разум в его тогдашнем состоянии не мог им придать; и который защитники исторической веры с триумфом отрицают у своих оппонентов, не подразумевая, что этот интерес, в той мере, в какой его живость зависит от воображения и удовлетворенной склонности к чудесному, ни в коем случае не следует предпочитать тому менее общему и менее живому, который дает моральная основа знания и который также должен увеличиться в своей общности и живости в той самой пропорции, в которой рациональная вера вытеснит слепую веру. – Однако преимущество исторической основы знаний было решающим для тех времен. Так же как, с одной стороны, он мог и должен был призвать все силы чувственности и воображения в интересах религии, поскольку, при тогдашнем состоянии высших сил разума, внимание людей должно было быть отвлечено от видимого к невидимому, так и, с другой стороны, не было ничего более естественного, чем сделать религию первым и древнейшим объектом исследования мыслящих умов. Таким образом, историческая основа знаний была необходима как подготовка к философии.

Даже находясь на поводке воображения, философия могла заниматься религией лишь постольку, поскольку последняя могла предложить ей понятную сторону. Конечно, с этой стороны его взору предстали лишь сумерки, но с каждым шагом эти сумерки все ярче разгорались, превращаясь в рассвет, и с каждым шагом философия удалялась от слепой веры, устремленной с противоположной стороны в ночь непостижимого. Свет той зари был отражением чистого разума, приближающегося к зрительным кругам человеческого духа. Кто может не распознать в остатках древнейшей философии черты онтологических, космологических и физико-теологических концепций разума, которые с течением времени становились все более явными и определенными? А что есть собственно история философии, как не история разнообразных, пестрых и фантастических форм, под которыми эти понятия разума, во время борьбы чистого разума с туманом чувственности, должны были предстать перед взором человеческого духа, пока они не смогли постепенно проявиться в своей особой, определенной и неизменной форме?

Первыми вопросами философии, связанными с религией, были атрибуты божества и природа будущей жизни. Поэтому они предположили существование обоих. Древнейшие философы исследовали о природе мировых причин, в которых не найти ни следа доказательства, ни даже вопроса о существовании этой причины, древнейшие люди мира должны были бы благодарить откровение, можно назвать его естественным или сверхъестественным, за их убежденность в существовании этой причины: Это откровение сообщило бы им о существовании неизвестного объекта через свойства этого объекта и, следовательно, открыло бы им эти свойства; и в этом случае они, конечно, были бы избавлены от многих и больших ошибок, в которые они впали при исследовании этих свойств, и которые навлекли на них упрек суеверия или неверия. Но как их убеждения были результатом ощущаемой потребности, основанной на неразвитых понятиях, так и их ошибки относительно предмета их убеждений были не только возможны, но и неизбежны до развития этих понятий. Их первые теологические отклонения не могли повлиять на существование Божества именно потому, что оно, в силу своей непостижимости, лежало совершенно вне того пути, по которому их вели лучи рациональных понятий к исследованию божественных свойств. Каждый шаг по этому пути был более близким, более или менее счастливым усовершенствованием этих понятий разума, и метафизический идеал Божества был разработан в золотой век греческой философии, по крайней мере, во всех своих тонких существенных очертаниях.

Открытия, сделанные разумом в отношении предмета веры, переносились на основание веры именно в тех пропорциях, когда по мере развития культуры духа, с одной стороны, возрастала очевидность этих открытий, а с другой – необходимость дать отчет об основании веры. Побуждаемый этой потребностью и ослепленный этим доказательством, человек делает вывод от атрибутов божества в идее к существованию того же самого в объекте, подчиняет объект знания объекту веры и считает, что доказал в отношении последнего то, что на самом деле могло быть истинным только в отношении первого. Философское основание познания пустого знания, которое затем все более и более утверждалось, было, таким образом, столь же неизбежным для разума на пути к моральному, как и к историческому. В тех же условиях, когда историческое основание знания остается доминирующим, противоречие между ним и философским может стать менее очевидным. Даже в глазах многих космополитов выводы разума, казалось, делались лишь для подтверждения результатов религиозных традиций, и даже в эпохи, наиболее благоприятные для философии, линии демаркации между знанием и верой, между естественным и – сверхъестественным отнюдь не были достаточно определенными и видимыми, чтобы оба источника религиозного знания не перетекали в один, а религиозное убеждение не приобретало, даже в глазах более просвещенных, вид заимствования материи из истории и простой формы из философии.

По крайней мере, это была последняя из тем, когда философия была – испорчена под руками новейших платоников и постепенно опустилась до теории той слепой веры, которая в последующие века достигла самодержавия, постепенно позволившего ей вернуть потопленному Риму скипетр над миром суеверий, Самодержавие, которое сделало его верховным принципом не только теологии и морали, но также позитивных и естественных прав, правительства и военного искусства, словом, всех остатков человеческого знания, которые он не мог искоренить из-за их крайней необходимости. Угнетенный разум, который в течение всего периода своего рабства не имел ничего другого, кроме как Единственная из всех доктринальных построек религии, возникших на исторической основе, которая благодаря согласованности и сходству своих частей заслуживает названия системы. Разум исчерпал все, что он мог сделать в пользу слепой веры, все, что может быть выведено из тонких принципов и должно быть выведено. С тех пор у каждого приверженца слепой веры не было иного выбора, кроме как одобрить эти вероучения или вовлечь себя в несравненно большие противоречия; и в этом отношении христианский мир вполне может быть во многом обязан человеческой непоследовательности, если, по крайней мере, согласно одной его половине, он больше не видит себя в подчинении у непогрешимых судей веры. Позвольте мне мимоходом заметить, дорогой друг, что соблазнительное очарование, которое религия нового Рима может приобрести в руках умелого Вердера, заключается главным образом в ее систематической основе, и, возможно, именно те протестантские фанатики, которые менее всего защищены от этого очарования, не могут понять, как здравомыслящий католик может спокойно и комфортно жить в завершенном здании, в то время как Сион, который, по их мнению, они должны охранять, состоит не из чего иного, как из руин этого здания.

С другой стороны, для мыслящих умов созерцание все еще вертикальной системы непогрешимости может и должно дать то преимущество, что оно показывает им на самом ярком примере, куда ведет неправильно понятая непостижимость божественного существования в причине познания религии. Ибо, во-первых, если эта непостижимость не происходит от отсутствия восприятия, которое мы не можем подчинить нашим рациональным представлениям о Божестве); тогда она переносится с характеристик бытия, к которым она принадлежит, на характеристики простой идеи Божества, к которым она не принадлежит, с существования объекта этой идеи на сам объект, который тогда уже не определяется чистой идеей разума и ее совершенно постижимыми характеристиками. Напротив, идея Божества начинает модифицироваться своим непостижимым объектом, перестает быть идеей разума, и Божество представляется под атрибутами, которые должны быть так же непостижимы, как и его существование, словом, под ничем, кроме тайн. – Во-вторых, если этот взгляд, лишенный идей разума, не представлен верой, которую разум предписывает себе сам, то это должна делать вера, которую навязывает ему внешнее свидетельство фактов, причем таких фактов, которые, чтобы быть в состоянии свидетельствовать о непостижимом, должны быть столь же непостижимы для разума, как и истина, впервые возвещаемая и свидетельствуемая ими, одним словом – чудеса. В-третьих, если эти тайны и чудеса не потеряют своей достоверности, несмотря на все достижения человеческого духа, или, наоборот, если они будут иметь хоть какую-то достоверность для всех тех, кто сам не может быть свидетелем сверхъестественного явления: Свидетель, ручающийся за их истинность, должен быть непогрешимым; и поскольку мертвая буква получает жизнь только от понятий ее толкователей, этот непогрешимый ручатель должен быть живым толкователем смысла, защищенным от всех ошибок, который соответствует формулам таинств и документам чудес; должна существовать непогрешимая церковь.

То, что эти тайны и чудеса стоят и падают вместе с непогрешимым трибуналом веры, доказывает судьба, постигшая многие из них с тех пор, как аполитичное поведение непогрешимых заставило часть христианства протестовать против их непогрешимости. Конечно, слепая вера все еще преобладает среди этих людей, и будет преобладать до тех пор, пока они верят в непонятное по еще более непонятным причинам. Но что стало с теми остатками римской системы, которые наши реформаторы сохранили, по своей воле или без нее, после того, как они однажды завещали своим преемникам право и пример сделать с руинами то, что они сделали с целым? Какая разница между католической гиперфизикой, которая остается абсолютно такой же, как она сама, сохраняет неизменной существенную структуру своей системы, и при всех своих реформациях светской рукой изменяет только внешнюю сторону полностью в свою пользу, – и протестантской, которая не только видит неудержимое вторжение разума со всех сторон, но даже подвергается тщеславию своих собственных апостолов, и которое ни одно общество чистой доктрины не смогло бы предотвратить от окончательного изнашивания внутренними разногласиями своих приверженцев, если бы эти приверженцы не были вынуждены из-за внешней ссоры объединиться против общих противников (натуралистов). —

Разум едва успел вернуть себе некоторую свободу благодаря возрождению наук на Западе, а философия едва успела вернуться к столь долго прерывавшемуся занятию причинами познания религии, когда стало очевидно, что философские причины существования Бога и будущего мира уже не могут быть согласованы с историческими так же легко, как раньше. Впоследствии противоречие между этими двумя основаниями знания становилось все более заметным в той же пропорции, в какой уменьшалось превосходство слепой веры, во многом благодаря всевозможным внешним причинам и политическим революциям. Разум был приведен двумя крайностями к среднему пути истины. Гиперфизика в период своего расцвета, умножая В течение столетий народ со своими чудесами и тайнами задвинул непостижимое в религии так далеко и окутал святая святых такой непроницаемой тьмой, что потребность в свете, как только его зажгли несколько искр, была немедленно ощущена в высшей степени. С этого времени даже думающие головы со страстным пылом встали на сторону непонятного. Теологические идеи чистого разума теперь жадно искали и, особенно начиная с Декарта и вплоть до нашего времени, развили до такой полноты, что даже для критики разума в этом возвращении осталось немного. Условия более строгого доказательства были более близкими, и замечание о том, что согласие между характеристиками теологического понятия разума было способно к самому строгому доказательству, завершило метафизическое основание знания, для которого все материалы имелись уже в греческой философии и благодаря которому человек считал себя настолько же выше всякой веры в религию, насколько он считал себя обязанным по гиперфизическому отречься от всякого знания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.