Евгения Фабр
Возвращение к себе

Глава 1

В ожидании мужа Соня сидела на скамейке перед корпусом санатория, куда приехала восемь дней назад. Она сидела, запрокинув голову и крепко зажмурив глаза не от слепящего одесского солнца, а от режущей боли, разрывающей её внутренности. Эту дикую боль она испытывала с тех пор, как в восемнадцать лет потеряла ребёнка. Соня давно сроднилась с этим вечным ощущением, тем более что оно будило в ней не страх и раздражение, а наоборот, возвращало в дни юности, звенящие бесконечной радостью жизни. Рядом сидела Вера, её бывшая одноклассница и верная подруга, ныне живущая в Москве. После школы Верка сразу рванула в столицу. Там поступила на биологический факультет МГУ на отделение орнитологии, потом подцепила какого-то парнокопытного «барана», в смысле симпатичного молодого аспиранта с кафедры парнокопытных, родившегося под знаком Овна, и создала прекрасную семью с двумя очаровательными девчушками.

Вскоре, после окончания аспирантуры, мужа сначала призвали на сборы в армию, а потом предложили присвоить звание и послужить в Казахстане в районе Байконура – изучать «пути миграции степных парнокопытных животных с целью сохранения их численности в ареале обитания космодрома Байконур». Правда, истинная задача учёного была несколько иная, но об этом Антон никогда не распространялся. Командировка растянулась на годы.

Вера, после окончания Университета, осталась работать на своей кафедре и занималась разработкой устройств, отпугивающих ворон и голубей, гадящих на благородные сооружения Московского Кремля. Оказавшись в разных городах, подруги продолжали поддерживать отношения. Писали друг другу часто, в посланиях были откровенны. Вот и теперь заранее договорились вместе поехать отдохнуть и подлечиться в санаторий под Одессой. Вера, забросив девочек родителям в Черновцы, приехала в Куяльник на неделю раньше.

Стараясь развеселись Соню и развеять её грустные мысли, она, захлёбываясь от смеха, рассказывала в лицах, как в первый день посещения медицинского кабинета престарелый доктор долго лапал её за все части тела, делая вид, что проводит тщательный осмотр новой пациентки. Заметив, что эта история не заинтересовала Соню, Вера в который раз начала рассказ о том, как ещё до приезда Сони облазила всё побережье Куяльницкого лимана, славящегося своими лечебными грязями; как её отдых начался с приключений, а точнее, мелких неприятностей.

Неприятности, действительно, были мелкими, но довольно чувствительными: смешно сказать – в первую же ночь Веру заели комары. Комары были размером с комнатную муху. Возможно, Вера и преувеличила, но от этого было не легче. Её соседка по комнате уехала накануне днём и не успела предупредить, что нельзя открывать ночью форточку, потому что именно ночью у комаров начиналась активная жизнь. Всю ночь Вера прыгала по кровати, пытаясь полотенцем достать мерзких насекомых, спокойно расположившихся на потолке. Но как только она гасила свет и, в надежде уснуть, вытягивалась на кровати замотавшись с головой в простыню, вся стая срывалась с потолка и набрасывалась на беззащитную жертву. Уму непостижимо, как эти наглые твари проникали под простыню и, мерзко дзинькая, начинали ёрзать по влажному обнажённому телу. В ярости Вера вскакивала и, схватив полотенце, вновь и вновь начинала остервенело махать им над головой.

Вера уже пожалела, что согласилась поехать именно в этот санаторий, тем более что в Москве проходили Олимпийские игры 1980 года. Правда, уезжала она именно в это время совершенно сознательно, потому что: во-первых, устала от работы с капризными представителями кремлёвской администрации; во-вторых, опасалась московской сутолоки, связанной с Олимпиадой и, в-третьих, была совершенно равнодушна к спорту. Но если бы она знала, что комариный сезон в Куяльнике совпадёт с Олимпийскими играми в Москве, то вероятнее всего выбрала бы Олимпийские игры.

Наконец, под утро кровососущие изверги убрались обратно в форточку по своим комариным делам, и Вера задремала.

Свой первый день в санатории Вера провела в хлопотах за оформлением медицинских бумажек. В надежде немного поспать после обеда, она забежала в свою комнату и увидела новую соседку. Та только успела распаковать чемодан. Вера, перемолвившись с ней несколькими словами, плюхнулась на кровать и проспала до самого ужина. После ужина, не заходя к себе, отправилась с новыми знакомыми в кино, а вернувшись, увидела «страшную» картину: не только форточка, которую она накануне плотно закрыла, но и балконная дверь были открыты настежь. Новая знакомая накрывшись полотенцем и поджав по-турецки ноги сидела на кровати и остервенело махала руками, отгоняя серую тучу озверевших насекомых. Вера с тоской поняла, что и эту ночь спать не придётся.

Утром подруги по несчастью держали совет. Забросив процедуры, они поехали в город на знаменитый Одесский Привоз поискать что-нибудь от комаров. Марли в аптеках, конечно, не было. Прикупив кнопки и пузырёк с какой-то вонючей жидкостью, по заверению продавщицы, убивающей комаров наповал одним своим запахом, вернулись в санаторий. Накануне в длинном узком коридоре своего этажа Вера обнаружила пожарный шкаф, стеклянная дверца которого изнутри была затянута куском белоснежной марли. Её экспроприацию решили оставить на время послеобеденного «тихого часа», когда в коридоре меньше всего народа. Соблюдая необходимые меры предосторожности – один на стрёме, другой работает – сняли марлю и натянули её на форточный проём в своей комнате. Первую ночь Вера спала спокойно.

Старинная грязелечебница на берегу Куяльницкого лимана была построена около двухсот лет назад. Кроме необыкновенной красоты самого здания, окруженного старинным парком, сероводородной грязи и рапы – супер солёной воды из лимана – ничего примечательного вокруг не было. На сколько хватало глаз, расстилалась ковыльная степь с невысокими песчаными холмами, покрытыми чахлыми пучками выгоревшей травы, среди которой выделялись ярко-зелёные нити каких-то растений с округлыми листьями и крупными душистыми цветками. Изредка на горизонте вдруг поднимался и долго катился по степи клуб серо-жёлтой пыли – это одинокая машина мчалась по извилистой грунтовой дороге в каком-то лишь ей известном направлении.

Посреди степи на берегу комариного лимана стояли многоэтажные корпуса санатория, так называемые «тысячники» по числу «койкомест» для отдыхающих. Обычно после утренних процедур Вера ходила на санаторный пляж пока однажды бродя вдоль берега лимана, не набрела на крошечный пятачок, затерявшийся среди песчаных дюн. В первый момент она испугалась, и было от чего – прямо на песке у самой воды лежали огромные коричневые моржи. Ошибиться было немудрено – на разноцветных подстилках расположились совершенно голые загорелые женщины, размером и цветом кожи напоминавшие огромных экзотических животных. Некоторые стояли лицом к солнцу, раскинув в стороны руки. Их тела, покрытые сухой серой коркой, были похожи на чугунные изваяния. Вера вдруг вспомнила, что ей кто-то рассказывал о «диком голом» пляже, куда съезжаются женщины со всей Одессы.

«Моржихи», увидев замешательство Веры, доброжелательно пригласили занять место среди них. Зерно упало на благодатную почву. Не колеблясь, Вера скинула сарафан и тут же затерялась среди больших обнажённых тел. Устроившись в центре лежбища на своём полотенце, она тут же получила первые ценные рекомендации от завсегдатаев. Следуя их инструкциям, Вера намотала на руку отдельные предметы купальника, вошла в воду и, раскинув руки, легла на спину.

Такого блаженства она не испытывала никогда в жизни. Тёплая зеленоватая вода не просто держала невесомое тело на поверхности, а буквально выталкивала его наружу. Солнце припекало сверху, а снизу нежная прохлада снимала жар. Перевернувшись лицом вниз, почти не прилагая усилий, Вера поплыла. В какой-то момент она почувствовала себя дельфином – ловким сильным животным в своей родной стихии. Недаром Вера родилась под знаком Водолея. Выйдя из воды, она упала на расстеленное полотенце и почувствовала себя совершенно счастливой. Выступившая соль неприятно стягивала кожу, отчего саднило всё тело, но ей не хотелось даже шевелиться, чтобы смахнуть крупинки белого налёта. Вера долго лежала с закрытыми глазами, сжимая в кулаке купальник, пока не услышала:

– Девка, ты перевернись, а то сгоришь.

Вера открыла глаза. Рядом лежало тело. Вера исподтишка рассматривала сморщенную коричневую кожу, похожую на кожу африканского бегемота. Слоновьи ляжки и огромная грудь, напоминавшая коровье вымя, не могли ни у кого вызвать эротических желаний. Её необъятные, почти чёрные ягодицы были похожи на зад самки бегемота. Из объёмной камышовой сумки женщина достала батон белого хлеба и разрезала его вдоль. На одну половинку она рядком уложила солидные ломти сала, а на другую – кружки свежего огурца и помидора. Сложив обе половинки, женщина открыла рот и с хрустом откусила от этого гигантского бутерброда здоровый кусок. Восхищённая Вера не могла оторвать глаз от этой картины.

– А ты шо не ешь? Вон, какая худая. Так и не родишь.

Вера действительно была раза в четыре тоньше соседки, но чтобы её не разочаровывать, не сказала, что у неё уже есть двое детей. Пока она раздумывала, что ответить радушной толстухе, её внимание привлёк мужичонка в чёрных «семейных» трусах. Мужичонка спокойно устроившись среди «бегемотих», сосредоточенно ковырялся в грязной, видавшей виды, тряпичной сумке.

– А это кто? Что он тут делает? – лениво щурясь на солнце, спросила Вера.

– А-а-а, это Петюня, – охотно сообщила толстуха. – Ты его не боись. Он не тронет. Он так – кому водички принести, кому спинку почесать. Безобидный он.

Женщина повернулась на другой бок и подняла над головой пустую бутылку. Петюня подскочил сразу. Вера накинула на себя сарафан.

– Та не боись, – повторила соседка. – Ты такая тонкая, что тебя здесь и не видно. Вот комсомольцев бойсь, холера им в бок. Как затеют облаву, так одна морока с ними. По выходным наезжают.

После этих слов толстуха накрыла голову газетой и тихо засопела. Вера приняла информацию к сведению. Пора было идти на обед и она, перешагивая через неподвижно лежащие тела, направилась к лечебнице.

* * *

В одну из суббот к «дикому» пляжу подкатил жёлтый автобус. «Бегемотихи», кутаясь в простыни и большие махровые полотенца, нехотя зашевелились. По случаю субботы процедур в лечебнице не было, и Вера с самого утра загорала на «голом» пляже. Её тело покрылось ровным красивым загаром без белых полос и треугольников, которые так уродуют тело. Жёлтый автобус Вера увидела издалека. Она бултыхалась у берега в упругой воде и рассматривала прозрачных комариных личинок в зарослях ажурных водорослей. Поспешно натянув купальник, Вера не спеша вышла на берег. Она могла бы и не выходить, но было очень интересно посмотреть на развитие событий.

Из автобуса высыпали комсомольцы. В тёмных костюмах при галстуках, они казались инородными телами на этом солнечном празднике жизни. Вере стало их жалко. «Такой прекрасный день, такое солнце. Живи и радуйся, – подумала она. – Зачем портить жизнь этим безобидным огромным женщинам. Ведь они просто не могли нанести никакого вреда моральному облику строителя коммунизма (разве что только эстетически), в силу своего внешнего вида и возраста».

События развивались не стремительно, но активно. Уже кого-то, закутанного в простыню, вместе с пляжным скарбом заводили в автобус. Остальные женщины, слегка прикрыв мощные телеса, без суеты, отпуская ехидные замечания, собирали в кучки, разбросанные на песке вещи. Одни лишь «чугунные изваяния» не проявляли ни малейшей тревоги. Они продолжали неподвижно стоять у самой кромки воды, широко раскинув руки навстречу заходящему солнцу. Вид у них был устрашающий: на лице, измазанном серо-голубой грязью, негодующе сверкали глаза, а всё тело было покрыто растрескавшейся засохшей коркой, под которой не было видно тела. Попытка комсомольца усовестить одно из аморальных «изваяний» кончилась для него плачевно – комок липкой грязи со свистом отлетел от мощной руки «изваяния» и намертво приклеился к выходному костюму борца за нравственность.

Наконец, один из комсомольцев подошёл к Вере. Вера стояла на своём полотенце, уперев руки в бока, и наблюдала за происходящим.

– Вот вы, девушка, что здесь делаете? – спросил он строгим голосом.

– Отдыхаю, – с вызовом ответила Вера.

– Как вам не стыдно! – укоризненно продолжал комсомолец.

– А почему мне должно быть стыдно? – возмутилась Вера. – Порядок я не нарушаю, матом не ругаюсь и совершенно трезвая.

– Вы что, не понимаете, о чём я говорю?

– Нет, не понимаю.

– Кругом же голые женщины!

– Вот именно. А вы здесь ходите, смущаете их. Это неприлично!

– Неприлично быть голым в общественном месте, – возмущался молодой человек.

– Но я же не голая, и место это не общественное, – парировала Вера, оглядывая пустые окрестности, – а они больные и здесь лечатся.

– А вот вы, такая молодая, тоже больная? – горячился комсомолец.

– Конечно. А что же я тогда делаю в этом санатории?

– И чем же вы больны? – настаивал активист.

Тут Верой овладело веселье. Она подошла совсем близко к симпатичному комсомольцу и, почти касаясь его грудью, постучала кулаком в вырез купальника и произнесла хриплым голосом:

– А может я внутри вся больная.

Парень испуганно отшатнулся и поспешно переключил своё внимание на лежащую «бегемотиху».

– А вы вставайте и идите в автобус.

«Бегемотиха», не шелохнувшись, хмыкнула и произнесла:

– А ты подыми меня.

На этом акция борьбы за нравственность была закончена. Парень махнул рукой и, утопая в зыбком песке начищенными до блеска ботинками, направился к автобусу. Вскоре автобус пылил по степной дороге, увозя комсомольцев и севших в него женщин. Основная масса так и осталась на берегу. Тут же появился Петюня, и всё опять пошло своим чередом.

Вера сладко растянулась на своём полотенце. Уходить не хотелось, до ужина ещё было время.

– А почему кроме тех женщин они больше никого не забрали? – спросила она знакомую «бегемотиху».

– Так им на автобусе по пути. Они домой поехали.

Вера весело расхохоталась.

* * *

Эту историю Вера рассказывала Соне уже дважды, каждый раз приукрашивая события, чем вызывала смех Сони, но сейчас это не помогало, и Вера сочувственно вглядывалась в бледное лицо подруги, не зная, чем ещё можно облегчить её страдания.

Но Соня не страдала. Она даже не слышала, о чём говорила Вера. В мыслях она была где-то далеко-далеко, почти на краю Земли. Соня грезила наяву и вовсе не хотела возвращаться в близкую реальность.

Наконец, подошла машина. Веня суетливо совал вещи в уже забитый багажник, с тревогой поглядывая на Соню. Он сам уговорил жену поехать в санаторий, славившийся своими лечебными грязями.

– Поедешь с Веркой, а я вас потом заберу. Может, и в Москву к ним смотаемся, – планировал Веня.

Но, видимо, процедуры спровоцировали обострение, и оставаться здесь дальше было бессмысленно. Прощай, Чёрное море, прощай, гостеприимная колоритная Одесса. Путь лежал на Западную Украину в старинный румынский город Черновцы, который по каким-то неведомым историческим законам некогда отошёл к Советской Украине. Веня, как только узнал, что Соне стало хуже, бросив всё, примчался в Одессу. Обежав весь санаторий, он нашёл знакомых, собиравшихся возвращаться в Черновцы, и быстро договорился, чтобы их с Соней прихватили с собой.

Усадив Соню в машину, длинный худой Веня забился в угол, освободив как можно больше места жене. Соня на прощание помахала рукой Вере и откинулась на спинку сиденья. Устроив её поудобнее, Веня приготовил бутылку с водой и успокоился. Соня, прислушиваясь к то утихающей, то опять вспыхивающей боли, погрузилась в привычные воспоминания. Она хорошо помнила тот день, когда осенью 1962 года она – десятилетняя девочка и осознала, что папа ушёл от них, оставив её, старшего брата Лёшку и маму с полугодовалой Иркой на руках одних. После такого предательства мама не захотела жить с ним даже в одном городе. Правда, это был не город, а маленький Военный Городок на Урале, где-то в районе Свердловска, где все друг друга знали. Муж служил командиром части и его уход из семьи был событием районного масштаба. Мать не хотела, чтобы ей перемывал кости весь Городок, и тогда отец просто посадил их в поезд и ушёл насовсем.

Без денег, без жилья они оказались в родных Черновцах. Потихонечку всё «устаканилось». Разрешилась и жилищная проблема – со временем они поселились в небольшой однокомнатной квартирке на втором этаже дома характерной южной постройки – с круглым двором посередине и внутренней балюстрадой вдоль второго этажа, с которой и был вход в квартиру. Спустя два года отец вдруг приехал к семье, на коленях просил прощения, целуя руки брошенной жены, каялся и клялся в любви, но она не простила его и отослала обратно. Больше отец никогда не приезжал и прощения не просил. Изредка он писал письма и присылал деньги, в которых семья очень нуждалась. На всю жизнь Соне врезалась в память картина: мама сидит перед кухонным столом и из потёртого кошелька вынимает мелочь – двух и трёх копеечные монетки. Слёзы капают из её глаз прямо на разложенные медяки:

– На батон хватит, а на килограмм пшена – нет, – шепчет она себе под нос, безнадёжно качая головой. – Придётся взять полкило.

Мать все деньги тратила на детей. Сама ходила в старых стоптанных туфлях и пальто, которое подарил ей муж ещё в год рождения Сони. И если бы не тётя Мирра, у которой мама часто одалживалась «до получки», семье пришлось бы совсем туго.

Вообще-то, Соня по паспорту была Роза – Розалия. Так захотел отец. Но Розой её никогда не называли, а звали по имени матери – Соня. Получилось это само – собой: «Вон Сонина девчонка пошла», – говорили соседи, или – «Сонину-то не видела?» В конце концов, все словесные дополнения исчезли, и осталась только имя – Соня. Соня не огорчилась. Возможно, она напрасно добровольно отказалась от имени, данном ей при рождении: ведь известно, что изменение имени или фамилии могут радикально изменить всю жизнь человека. Сильное звонкое имя «Роза» казалось ей напыщенным и неуместным, и больше подходило какой-то взрослой тёте, чем молоденькой хорошенькой девочке. К своим четырнадцати годам она превратилась в стройную волоокую красавицу с высокой грудью и смешливым жизнерадостным характером. Все мальчишки с их улицы почитали за счастье угостить её семечками, донести до дома портфель, или сбегать за билетами в кино. Особенно домогался её внимания Эдик – мальчик из соседнего дома. Они учились в одной школе, но он был на два года старше, и его мама спала и видела красавицу Соню – девушку из приличной еврейской семьи – своей невесткой. Мама Эдика ни секунды не сомневалась, что Соня чистокровная еврейка, тем более в городе, где большая часть жителей были евреи. Однако Соня была еврейкой только по матери, отец же был русским. Эти факты не скрывались, но и не афишировались. Возможно, Соня и стала бы со временем женой Эдика, если бы не случайная поездка Сони к отцу.

Папа давно приглашал детей на время каникул погостить у него на Урале. «Да, и матери будет немного легче», – убеждал он. Брат категорически отказывался от любых отношений с отцом. Он был старшим и отлично помнил трагедию ухода его из семьи. Помнил, как мама поседела за одну неделю. Помнил тот переполненный плацкартный вагон и маленькую сестрёнку на руках плачущей матери. Соня, более мягкая и менее непримиримая, смотрела на ситуацию иначе. Она решила, раз отец бросил их, то пускай немного позаботится хотя бы о ней.

На день четырнадцатилетия Сони мама решила сделать подарок и отправить её на летние каникулы к отцу. Соня обрадовалась – она почувствовала себя совсем взрослой, если поедет одна почти через всю страну. Вечером, сидя под цветущими каштанами и дурея от запаха белой сирени, Эдик почему-то ей сказал:

– Ты не вернёшься. Но помни, я тебя всегда буду ждать.

Соня совершенно не придала значения его словам. Ей льстило внимание такого красивого мальчика, да ещё старше неё. Ведь их дружба была предметом зависти всего класса и всей их улицы.

Глава 2

Лето 1966 года выдалось на Урале тёплым и солнечным. Военный Городок, приютившийся в глухой тайге, где служил отец после войны, разросся и похорошел. Везде торчали какие-то антенны, установки, вышки. Жёсткий пропускной контроль способствовал дисциплине и организованности. Жизнь здесь была спокойной и безопасной. За грибами и ягодами ватага девчонок ходила в сопровождении солдата, и то больше для того, чтобы не заблудились в лесу. Зато по Городку можно было передвигаться беспрепятственно куда угодно. В одну из таких бесцельных прогулок Соня, нос к носу, столкнулась с парнем. Опустив голову, парень медленно шёл по дороге. Подойдя ближе, она разглядела в его руках какой-то прибор. Парень внимательно следил за прыгающей стрелкой и не замечал ничего вокруг.

– А что вы делаете? – смело начала разговор Соня.

Парень нажал какую-то кнопку и поднял голову.

– Привет! А ты кто такая?

– Я – Соня. Мой папа – командир части Ерёмин.

– А-а-а! А я думал ты шпионка – лазутчица. И что же, Соня, ты здесь делаешь?

– Гуляю. Я недавно приехала, вот, осматриваюсь. А что это за прибор? – Соня ткнула пальцем в коробочку, висящую на груди парня.

– Секрет. Вообще-то я здесь работаю, а зовут меня Павел.

– Ой, действительно, – улыбнулась Соня, и ямочки прорезали её зардевшиеся щёки. – Я и не спросила, как вас зовут. А я – Соня.

– И откуда это чудо явилось?

– Из Черновиц. Ой, из Черновцов. Я и сама не знаю, как правильно. У нас в городе все по-разному говорят, – ответила Соня и засмеялась. Рядом с ней Павлу вдруг стало тепло и уютно.

– А чем мы занимаемся вечером?

– Я здесь ещё ничего не знаю и нигде не была. Нужно спросить у папы.

– Не нужно. Я сам всё знаю – не первый раз здесь. Сегодня суббота? Значит, будет кино, а потом танцы. Можно посидеть в Офицерском клубе в кафе.

– Туда не пускают.

– Детей одних не пускают, а со взрослыми можно, – с шутливой солидностью произнёс Павел. – Так, куда пойдём?

– Не знаю. Вам виднее.

– Хорошо, тогда в кафе.

– В кафе, – задумчиво повторила Соня, – боюсь, не разрешит папа.

– Ну, тогда в кино и на танцы. Это всё равно в Клубе.

В кино давали старый довоенный фильм «Сердца четырёх». Соня, затаив дыхание, не отрываясь смотрела незатейливую комедию про любовь, когда вдруг почувствовала, как рука Павла легла на её влажную от волнения ладонь. И… понеслась душа в рай.

К своим двадцати пяти Павел успел многое: с отличием закончил Высшее Бауманское училище, отслужил в армии и теперь работал в одном из закрытых НИИ Москвы. В этот Военный Городок он приезжал ещё студентом на преддипломную практику. Теперь он вёл свою тему и приезжал сюда по несколько раз в год в длительные командировки. Соня понравилась ему сразу. Несмотря на юный возраст, она выглядела старше и не казалась наивной провинциалкой. В первый же вечер Соня покорила его стихами – не своими, но каждый раз очень уместными цитатами известных и малоизвестных поэтов. Особенно понравилось Павлу, как Соня читала стихи на украинском. Павел и не предполагал, что украинский язык может быть таким красивым и певучим.

– Знаешь, я могу устроить целый вечер поэзии, – похвалилась Соня. – Стихи для меня, как музыка. Я её слышу, поэтому легко запоминаю.

– А я в школе с трудом учил Пушкина, – пожаловался Павел. – Для меня это было мукой. Больше тройки не получал. Вот математика, геометрия, физика – это другое дело. Я студентом даже подрабатывал репетитором. Оболтусов по физике и математике в институты готовил.

Командировка заканчивалась через две недели, и душа Павла разрывалась от предчувствия скорого расставания. Они встречались каждый день. Павел был обольстителен. Мягкие плавные движения, вкрадчивый голос, интригующий взгляд из-под полуопущенных ресниц и выразительная улыбка в изломе слишком красивых для мужчины губ, действовали безотказно. Но дальше поцелуев больше ничего потребовать он не решался, лишь взял с неё слово обязательно встретиться с ним снова. В последний вечер прощаясь, Соня провела рукой по его русым кудрям и помахала вслед удаляющейся спортивной фигуре. Она с тоской и, в то же время, с облегчением проводила Павла долгим влюблённым взглядом и решила во что бы то ни стало перебраться к отцу.

* * *

Легковушка неслась вдоль берега моря. Приняв пару таблеток обезболивающего, Соня продолжала сидеть неподвижно с закрытыми глазами. Веня, как сторожевой пёс, притих рядом, прислушиваясь к спокойному дыханию жены. Веня любил Соню. Любил страстно с первого взгляда, как только увидел её на свадьбе своего друга. Все предыдущие увлечения оказались жалкой прелюдией встречи с Соней. Она стояла среди гостей рядом с невестой, и трудно было сказать, какая из девушек лучше. Стараясь привлечь её внимание, Веня был в ударе – громко смеялся, шутил. Улучив минуту, когда Соня осталась одна, он подошёл к ней и протянул бокал шампанского с огромной пурпурной розой. Веня был просто великолепен – бархатный темно-синий пиджак наимоднейшего покроя сидел идеально. Идеальной была каждая деталь его костюма и не удивительно, ведь папа Венички, в стиле старинных еврейских традиций, был лучшим портным города.

Мысли Сони опять вернулись в безвозвратно ушедшее время. На следующий день после отъезда Паши Соня решила поговорить с отцом. Выбрав момент, когда он, пропустив обязательную вечернюю стопку, нацепил очки и устроился на диване с газетой, а тётя Лида, – его вторая жена – ушла на кухню, Соня обратилась к отцу:

– Пап, можно я насовсем останусь у тебя?

Отец отложил газету и удивлённо сдвинул очки на лоб. Детей с Лидой у них не было. Дмитрий Иванович не переживал на этот счёт. У него уже было трое и неважно, что они жили где-то далеко, главное, они были. А вот Лида переживала очень. Она любила этого замкнутого человека и считала, что Бог не дал ей своих в наказание за то, что она отняла его у родных детей. Лида видела Соню впервые и привязалась к этой весёлой красивой девочке. «А почему бы и нет?» – подумал Дмитрий Иванович. Вслух же произнёс:

– Этот вопрос нужно решать с Лидой.

При последних словах мужа Лида сразу вошла в комнату.

– Лида, как ты смотришь на то, чтобы Соня осталась у нас жить? – обратился к ней Дмитрий Иванович.

– Если ты сам не возражаешь, то я не против, – скрывая радость, ответила Лида. – Только Сонечке нужно закончить восьмой класс.

– Конечно, конечно, – скороговоркой затараторила Соня. – Я вернусь через год. Получу аттестат и приеду. Потом поступлю в педагогическое училище на дошкольное отделение.

– Да ты давно всё продумала, – удивился отец. – А что, дома учиться негде?

– Учиться есть где, только всё на украинском, – схитрила Соня.

– А как мама? – осторожно спросила Лида. – Она не будет против?

– Конечно, будет. Но я уговорю её.

На этом разговор был окончен.

* * *

Очередной учебный год для Сони прошёл как в тумане. Календарное время исчислялось днями ожидания от письма до письма. Наконец, наступило лето, сданы экзамены, получен аттестат за восьмой класс. Соня до сих пор так и не решилась рассказать маме о принятом решении. Оттягивать больше было нельзя. Нужно собираться в дорогу, потому что скоро в Городок в очередную командировку приедет Павел.

Разговор с мамой получился серьёзным, но коротким. Сказать, что она против – было нельзя, но и радости это известие не доставило. Глубокая обида, причинённая ей в тяжелейший момент жизни, не находила оправдания. Мама Соня справедливо расценила поступок мужа, как предательство по отношению к ней, прождавшей его всю войну, умирая от тревоги в ожидании писем с фронта. Это терпеливое ожидание было вознаграждено: муж не погиб, не был ранен, а после Победы его оставили служить в Австрии. Там родились Лёшка и Соня. Там Соня начала учиться музыке и с удовольствием тонкими гибкими пальчиками тыкала в белые и чёрные клавиши.

Наконец, когда в Европе всё успокоилось, они вернулись в Черновцы, откуда в своё время отец, поспешно отправив маму в эвакуацию, ушёл на фронт. Семья вернулась в свою квартиру в доме, построенном ещё румынами. Послевоенную жизнь в Черновцах спокойной назвать было нельзя. Недобитые бандеровцы держали в напряжении не только окрестности, но и кварталы старинного города. Досаждали и уязвлённые румыны. Молодой красивый майор со здоровыми амбициями, прошедший войну, конечно, хотел стать генералом. Когда ситуация несколько утряслась, он получил предложение командования о переводе в глухую Сибирскую тайгу с повышением и перспективой дальнейшего карьерного роста. Квартиру в Черновцах пришлось оставить. На новом месте их ждала семейная казённая жилплощадь со всеми удобствами.

Военный Городок жил своей напряжённой, но скучной жизнью – служба, дом. Вокруг тайга – зимой белая от снега, летом зелёная, полная тайной жизни. Иногда совсем близко подходили медведи. Вскоре родилась Ирка. Тут муж затосковал совсем. Детские пелёнки и Иркин писк гнали мужа из дома. И как-то раз он просто не вернулся совсем. Вначале мама Соня не придала значения, такое бывало и раньше: учебная тревога, неожиданный визит начальства, дежурства. Кроме того, она и раньше знала о его мужских шалостях, но не верила что муж, которому она всегда была верна, вдруг сможет отказаться от неё, от любящих его детей. Поверила только тогда, когда он сам сказал, что уходит к другой, более молодой и не обременённой детьми. Мама Соня не захотела даже вникать в причины тогдашнего поступка мужа. Она просто навсегда вычеркнула его из своей жизни.

На просьбу Сони разрешить ей переехать к отцу, она коротко отрезала:

– Решила – езжай. Захочешь – вернёшься.

Соня очень любила маму и была благодарна ей за эти жёсткие слова без всяких предварительных нравоучений. Скорее всего, мама практично, по-еврейски, рассудила, что ей будет значительно легче с почти взрослым сыном и пятилетней девочкой. Соня росла, становилась взрослой девушкой, требовавшей гораздо больших расходов, чем маленькая Ирка. «Вот пусть этот паразит и раскошелится». Ничего этого Соне она, конечно, не сказала.

* * *

Вторая половина лета для Сони прошла в хлопотах: поступление в педучилище, ожидание писем из Москвы, которые приходили теперь не в Черновцы, а в Городок. Областное педагогическое училище находилось в Первоуральске километрах в двадцати от Городка. Четыре раза в сутки туда ходил автобус. Конкурс в училище «на дошкольное воспитание» был небольшой. Видимо, мало, кто хотел «утирать чужие сопливые носы». Соня поступила без труда. Занятия должны были начаться только в сентябре, и Соня в ожидании приезда Павла проводила все дни дома, помогая Лиде по хозяйству.

У мамы Сони на домашнее хозяйство просто не оставалось ни сил, ни времени. Ей приходилось работать на полторы ставки, чтобы содержать свою большую семью. И на плечи Сони легли все обязанности по ведению их немудрящего быта. Соня была старательной девочкой, а вот готовить Соня, по малолетству, не умела, зато Лида готовила прекрасно. Работала Лида в библиотеке Офицерского Клуба и занята была всего два-три часа в день. Всё остальное время она посвящала мужу и созданию семейного уюта. И Соня с удовольствием осваивала эту новую для себя науку.

По вечерам, сидя в полутёмной комнате, при свете настольной лампы перечитывала письма Павла. Каждый раз она находила какой-то новый смысл в его словах, не замеченный, как ей казалось, раньше. Иногда она ходила с девчонками в кино или на танцы и не могла не замечать, что среди солдат и молодых офицеров пользуется вполне заслуженным вниманием.

Глава 3

Сержант Вася Рябцев не отрывал глаз от Сони, если она появлялась в клубе, а в кино старался подсесть к ней поближе, чтобы лишний раз переброситься хотя бы парой слов. Как-то вечером, когда Соня с подругами возвращалась из кино, Вася неожиданно подошёл и отозвал её в сторону. Девчонки удивились. Зная его неразговорчивость, трудно было предположить, что он может так осмелеть. Похихикав, они остановились невдалеке.

– Ладно, девчонки, идите. Я догоню, – махнула рукой Соня.

Вася долго топтался на месте, мял в руках пилотку, пока Соня не спросила:

– Ты что-то хочешь сказать?

– Угу, – промычал он. В принципе, он был неплохим малым, конечно не Цицероном, но и не ловеласом, а добрым и порядочным парнем – друзей не подводил, девушек не обманывал. Дар речи он терял только в присутствии Сони. Большой круглоголовый, с добрыми глазами в обрамлении коротких, торчащих ёжиком пушистых рыжих ресниц, он ещё год назад в первый приезд Сони потерял голову. Таких южных красавиц здесь, в тайге, не было. Да и там, откуда он родом, такие не водились. А родом он был из Казахстана – маленького посёлка под степным Целиноградом. Когда-то этот посёлок был главной совхозной усадьбой, но потом целинные земли распахали дальше, и посёлок оказался в глубоком «тылу». Теперь здесь осталась только свиноферма, да белые домики с палисадниками, в которых местные жители тщетно пытались вырастить кустики малины и смородины, или хотя бы цветы. Первый же пыльный суховей с корнем вырывал посадки, а на что у него не хватало сил, добивало летнее безжалостное солнце. Зимой посёлок утопал в снегу, и пока мороз не вымостит дорогу, жители затихали в своих белых, сливающихся со снежной пеленой, домиках, как медведи в берлогах. И только по тонкому дымку, вьющемуся над крышами, можно было определить, что здесь есть жизнь. Весной таяли зимники и добраться до посёлка можно было только на вездеходе или гусеничном тракторе по непролазной вязкой грязи, из-под которой обнажался безжизненный жёлтый песок или коричневая супесь.

Вася жил вдвоём с мамой в таком же белом домике. Отец работал механизатором, и погиб зимой, заблудившись на тракторе в заснеженной степи, когда Ваське было всего тринадцать лет. Нашли отца через два дня, когда кончилась метель. Он сидел в закрытой кабине, вцепившись в руль окоченевшими пальцами. Горючее в двигателе было выработано до капли. Обезумевшую жену едва оторвали от дверцы кабины. Она стояла и, подняв голову к высокому сияющему небу, выла, как раненая волчица. Вася после школы тоже работал на тракторе, потом его забрали в армию, где он влюбился до беспамятства в Соню.

Соня терпеливо ждала, пока Вася начнёт говорить. Наконец, он взял себя в руки.

– Я осенью демобилизоваться должен.

– Ну, и что …, – начала было Соня.

– Погоди, не перебивай, а то собьюсь. Так вот, демобилизоваться должен, – повторил он, – но я хочу написать рапорт, чтобы остаться на сверхсрочную. Я хочу стать прапорщиком. Ты ж ещё малолетка, а я три года послужу, тебе как раз восемнадцать будет. Тогда поженимся, – закончил Вася, вытирая пилоткой взмокший лоб.

Соня слушала его, теребя руками концы прозрачного шарфика, кокетливо повязанного на шее. На последней фразе она удивлённо вскинула брови.

– Ты что жениться на мне собрался?

– Ну, да. Сейчас же нельзя, – наивно продолжал парень.

– А ты меня спросил?

– Так ты же ещё маленькая!

– А может, я не захочу за тебя замуж, – тряхнула головой Соня.

– Ну, сейчас, да, а потом-то можно, – не сдавался жених, – я подожду.

Тут Соня поняла, что Вася искренне не понимает, что она имеет ввиду.

– Так чего же ты от меня хочешь сейчас?

– Скажи, оставаться мне в армии или на дембель идти?

Со стороны Васи это была уловка. Вася был совсем не прост, Скорее по-крестьянски хитёр. Возвращаться в свою бескрайнюю степь Вася не хотел. Он давно решил остаться в армии. Здесь можно было безбедно жить на всём готовом, а может быть до чего-нибудь и дослужиться, да ещё заполучить дочку командира – это тебе не хухры-мухры.

– Вась, дело хозяйское. Это тебе не со мной решать, – прочирикала Соня и упорхнула вслед за подружками.

На сердце у неё было легко и радостно – приближался день и час встречи с Пашей.

Незаметно летело время. Паша приезжал и уезжал. Они бродили по окраинным тропам Городка вдали от посторонних глаз. Зимой Паша ездил в Первоуральск и ждал Соню после занятий около училища. Поцеловав Соню, он, как фокусник, каждый раз доставал откуда-то из недр солдатского овчинного полушубка большое зелёное яблоко, привезенное им из Москвы специально для неё. Соня очень любила яблоки, но здесь, в таёжной глуши, даже за очень большие деньги лишь у азербайджанцев можно было достать мелкие залежалые плоды. Потом они шли в маленькое кафе рядом с училищем. Соня с хрустом грызла сочное яблоко, заедая его мороженым. Здесь, взявшись за руки, они долго сидели до часа отхода в Городок последнего автобуса. В кинозале Офицерского Клуба, обнявшись на последнем ряду и давно потеряв нить сюжета фильма, целовались, целовались и целовались…

До отца и Лиды доходили слуги о романе Сони, но отец, чувствуя свою ответственность за несовершеннолетнюю дочь, внимательно следил и оберегал Соню от «необдуманных» поступков. Для начала, призвав её по военному на ковёр, отец категорически запретил ей любые шашни с офицерами, а тем бол солдатами, пригрозив немедленной отправкой обратно к маме. Соня испугалась и торжественно пообещала отцу, что не будет делать никаких «глупостей».

* * *

Время, отпущенное на счастье, летело стремительно. Соня училась на третьем курсе училища, когда заметила, что письма от Паши стали приходить реже. В них уже не было того восторга и юношеского пыла, какими дышали предыдущие послания. Соня отнесла это на занятость, учитывая его повышение в должности – он стал руководителем группы в своём НИИ, но приезжал по-прежнему часто и надолго. Вот и теперь она ждала его в январе. Он должен был приехать накануне её дня рождения – её восемнадцатилетия. Они собирались торжественно отметить это событие.

В письмах Соня спрашивала, почему Павел не приезжает и здоров ли он. Павел объяснял своё молчание повышением в должности и, в связи с этим, большой занятостью, но ко дню её рождения обещал быть обязательно. В начале года Павел опять собирался, возможно, в последнюю командировку в Первоуральск. После сдачи этого объекта, его ждало очередное повышение. Уже был готов приказ по институту о назначении его начальником отдела, а это командировки по всей стране и, возможно, за границу, где располагался советский военный контингент.

Весь полёт Павел, глядя в мутный иллюминатор, думал только о Соне. В последнем письме он обещал ей устроить большой праздник по поводу её совершеннолетия. Подлетая к Свердловску, он понял, что на этот раз простым поцелуем и рукопожатием дело не кончится. Он так долго ждал, когда сможет обнять и обласкать это желанное, но недоступное тело. Павел не думал в этот момент, чем всё может обернуться, однако зубастый червячок совести тихонько грыз его, напоминая, что игра ведётся не совсем честная. «Не-а, пусть всё будет, как будет», – решил внутренний голос. И Паша подчинился ему без сопротивления.

Глава 4

Паша приехал в конце января какой-то унылый и потускневший. На вопросы Сони отвечал сдержанно и немногословно. Сетовал, что задёргали на работе, «навязывают» ещё один «объект». Жаловался, что не только на письма, но и на отчёты почти не остаётся времени. Обычно он приезжал с коллегами – весёлыми молодыми ребятами – выпускниками Физтеха и Бауманки. У некоторых из них уже были семьи, но это не мешало им вести себя, как мальчишкам. Здесь они отдыхали от московской суеты, начальников, жён и детей. В общежитии за ними была закреплена постоянная комната. И они приезжали сюда, как домой. В этот раз Павел был один.

Технические испытания очередной «установки» были закончены в конце прошлого года. Оставалось подписать отчёты и акты передачи «материальных средств». Соню он почти не видел. Она надеялась, что Павел приедет во время её каникул, но он приехал позже, и теперь днём она бывала на занятиях, а по вечерам Павел пил коньяк с военными начальниками за «успешно проведённую работу».

И всё же Паша сознательно старался избегать встреч с Соней и тем довёл себя до исступления. Небритый, полупьяный, он караулил Соню, когда она возвращалась вечером с занятий. Стоя за толстым стволом огромной лиственницы или прячась в лапах старой ели, он придумывал оправдания, почему не встретил её, почему не пошёл в кино, ссылаясь на вечные попойки при подписании актов сдачи.

Перед самым днём её рождения, он всё таки взял себя в руки и, прекратив всякие колебания, принял окончательное решение. Подарок для Сони был куплен ещё в Свердловске – роскошное ожерелье из прекрасных Уральских самоцветов. Торжество, вначале предполагаемое в кафе Дома офицеров, он решил перенести в комнату общежития, где в этот раз он оставался один. Паша любил Сонечку, любил все эти годы, желал её, мучился сомнениями, но сопротивляться дольше у него не было сил.

Так прошла неделя. До дня рождения оставалось несколько дней. Они столкнулись вечером на улице. Соня только что вышла из автобуса и шла к дому. Павел, покачиваясь, стоял недалеко от остановки, прячась от взглядов случайных прохожих. Выглядел он помятым и смущенным.

– Наконец я тебя встретил.

Вид Павла поразил Соню. Куда делся его московский лоск и независимый вид! Куда-то пропали его нежность и обаяние. И всё равно она очень обрадовалась долгожданной встрече. Письма от Сони приходили на старый адрес. Павел забирал их, читал и тут же рвал. Сам писал редко, и его письма становились всё короче и короче.

– Я думала, ты меня забыл совсем, – она обняла его и тут же почувствовала сильный запах коньяка.

– Опять подписывали?

– Честно, сил уже нет. Сегодня была последняя бумага. Завтра привожу себя в порядок и начнём отмечать твоё совершеннолетие.

– А как мы будем отмечать? – Соня заглянула в глаза Павла.

– Отлично! Но это секрет. Я всё приготовлю сам.

– А где мы будем отмечать? – удивилась Соня, – разве не в Доме офицеров?

– Мы будем отмечать у меня, – торжественно объявил Павел. – Никого же нет, я один.

У Сони замерло сердце. Наконец, они смогут остаться наедине. И «это» случится в такой торжественный день – в день её совершеннолетия. Соня давно всё решила и ни раз пыталась себе представить, как это произойдёт у неё с Павлом. Но все фантазии рассыпались в прах о полотно киноэкрана. Дальше поцелуев и объятий там ничего не происходило.

Наступил долгожданный день. С утра Соня пекла и жарила, мороча голову Лиде, что собирается отмечать свой день рождения вместе с подружкой, у которой день рождения в один день с Соней. Дома её торжественно поздравили. Лида приготовила праздничный обед – жаркое из огромного глухаря и большой пирог с клюквой. Отец подарил Соне золотое колечко с зелёным изумрудным камешком. Мама прислала большую посылку с грецкими орехами и еврейскими сладостями. В училище девчонки из группы «скинулись» на чёрную кожаную сумочку на длинном ремешке, о которой она давно мечтала.

Соня была в ожидании вечера. В назначенное время с причёской «хала» на голове, скрученной из её прекрасных густых волос, и сумкой, полной снеди, Соня появилась в общежитии. Паша встречал её у входа. Взглянув с усмешкой на «халу», делающую Соню похожей на взрослую тётку, он подхватил тяжёлые сумки и повёл в комнату, в которой она бывала только с большой компанией. В комнате царил полумрак. На столе, заставленном пустыми тарелками и бокалами, в майонезных банках вместо подсвечников горели простые белые свечи. В центре стола – бутылка сладкого шампанского и тонко нарезанный хлеб. Две узкие кровати, сдвинутые в одну и застеленные белоснежными простынями, прятались за выдвинутым шкафом.

Достать живые цветы зимой, кроме как в горшке на подоконнике местной библиотеки, было негде. Павел ночью, утопая по пояс в снегу, наломал душистый еловый лапник. Теперь, поблёскивая капельками смолы на глянцевых шишках, он благоухал в комнате. В неровном колеблющемся свете на ветках искрился цветной ёлочный «дождь».

– Как красиво! – восторженно прошептала Соня.

– У меня есть ещё подарок, – пообещал Паша.

Соня промолчала и начала распаковывать сумку. Разложив еду по тарелкам, они чинно уселись за стол.

– Ну, что ж, за твоё совершеннолетие, – торжественно поднял бокал Павел.– Когда я тебя встретил, ты была очаровательная девчонка. Теперь ты превратилась в прекрасную девушку и на пороге взрослой жизни, я хотел бы пожелать тебе не растерять той непосредственности, благодаря которой мы с тобой познакомились.

Бокалы со звоном чокнулись. Павел залпом выпил шампанское. Соня удивлённо посмотрела на Павла. Она ожидала других слов, но вместо них услышала «торжественную речь председателя профкома».

– Как же вкусно ты готовишь! – произнёс Павел, пытаясь скрыть смущение.

Все тосты и пожелания были уже произнесены. Свечи в банках догорали, а Паша всё не решался приступить к главному. Соня протянула руку и дотронулась до его щеки.

– А где же подарок?

Спохватившись, Павел вскочил и, порывшись в своём чемодане, достал длинную узкую коробочку с золотой тиснёной надписью «Русский Сувенир» и поставил перед Соней. В коробочке, изогнувшись, как сияющая змея, лежало ожерелье из прозрачных Уральских самоцветов. Павел, подойдя сзади, поцеловал Соню чуть ниже мягкой тёплой мочки уха и надел ей на шею ожерелье, а затем начал выбирать шпильки из её немыслимой «халы». Тяжёлые вьющиеся волосы упали на плечи Сони. Паша осторожно разбирал эти спутанные, пахнущие талым снегом, пряди. Соня сидела, замерев, тихо прислушиваясь к биению своего сердца. Наконец, взяв Соню за руку, он подвёл её к раскрытой постели. Осторожно сняв с неё платье, он начал медленно снимать с неё бельё, расстёгивая каждую пуговку, каждый крючочек. Медленно скользя руками по стройным ногам, стягивал прозрачные чулки, и, целуя, целуя, дожидался, пока пик её желания не достигнет высшей точки, и Соня сама не взмолится о пощаде. Обнажённая Соня со сверкающим на груди ожерельем, было обворожительна. Она была похожа на молодую греческую гетеру с прекрасной статью. В мерцающем свете догорающих свечей бархатистая кожа казалась розовой. Павел почувствовал в горле сладкий комок и чуть не задохнулся от желания.

Всё случилось, как случилось. Ощущения Павла в отличии от той же ситуации с Галей были совершенно другими. С Галей было сладко, но чувство греховности происходящего не покидало. С Соней было всё по-другому, как будто он пил родниковую воду – светло и чисто.

Очнулись поздно вечером. Соне нужно было возвращаться домой, иначе, весь Городок будет поднят по тревоге. С трудом, оторвавшись друг от друга, они начали собираться. Теперь Павел в обратном порядке торопливо натягивал на неё чулки, неловко путался в застёжках и крохотных пуговках. Соня счастливо смеялась над его неуклюжестью и хотела, чтобы эти чудные мгновения никогда не кончались. Павел проводил её до дома. Они расстались, договорившись встретиться на следующий день. Всю неделю до отъезда Павла они провели вместе. С ощущением чистоты и счастья Павел вернулся в Москву

Соня прекрасно знала, что детей находят не в капусте, поэтому предпринимала кое-какие меры предосторожности. Видимо, меры оказались ненадёжными. Спустя три недели Соня поняла, что беременна. По её представлениям Павел был взрослым состоявшимся человеком и должен быть рад стать отцом их ребёнка. Она написала ему, уверенная, что эта новость его обрадует. Прошёл месяц, но писем от Павла не было.

Не зная, как поступить, она написала ему в очередной раз. Утром, как обычно спеша на автобус, Соня заглянула в почтовый ящик, и, наконец, обнаружила долгожданное письмо. Письмо было из Москвы, но без обратного адреса и подписано незнакомым почерком. Соня вскрыла конверт.

«Соня! Я видела вас только на фотографии, – читала она. – Уверена, Вы умная порядочная девушка и поймёте меня правильно. Мой сын, Павел, женат и у них скоро будет ребёнок. Павел молод, полон сил и ему нужно утвердиться в жизни. Вы никогда не смогли бы помочь ему в этом. Вы, такая молодая, красивая, обязательно найдёте себе спутника жизни достойного Вас. Прошу Вас больше никогда не писать и не звонить сыну. С наилучшими пожеланиями».

Письмо, как и конверт, были без подписи. Соня беспомощно оглянулась по сторонам. Её взгляд выражал мольбу и вопрос: «Люди добрые, это что же такое делается!» Первой мыслью Сони было: «Нет, этого не может быть, это ошибка». Она ещё раз перечитала письмо. Ошибки не было. Письмо адресовано именно ей, но Соня не хотела верить: «Павел скоро приедет (начинались испытания новой «установки») и всё выяснится. Это злая шутка. Он проверяет меня».

По утрам Соню мутило, бледная, она выползала из туалета и, быстро собравшись, бежала на автобус. Соня так тяжело переносила беременность, что у неё не было сил даже на сердечные переживания. В почтовый ящик она больше не заглядывала. Почту вынимала Лида и молча клала письма, адресованные Соне, в ящик кухонного стола. Соня не притрагивалась к этим письмам и стопка нераспечатанных конвертов росла. Каждый вечер Лида протягивала Соне эту пачку, но Соня, делая вид, что не замечает Лидиного жеста, молча уходила в свою комнату и ложилась на кровать. Больше всего Лида боялась, что на состояние дочери обратит внимание отец. Однако, в ожидании большой Государственной проверки части ему было не до этого, а Соня целыми днями пропадала в училище, готовясь к выпускному диплому.

Группа инженеров прибыла в конце марта. Павла среди них не было. Соня не удивилась, хотя в тайне и надеялась на его приезд. Старые знакомые, дружески обняв Соню, поведали ей:

– Шеф-то наш пошёл в гору. По командировкам теперь не мотается. Сидит в большом кабинете и бумажки подписывает.

– Передавайте ему привет. Скажите, что я рада его успехам, – сдавленно произнесла Соня.

Глава 5

Галя Роганова была заметной личностью. Работала она в технической библиотеке одного из Научно-исследовательских институтов министерства обороны, которым руководил её отец. Многие холостые, да и женатые сотрудники не гнушались лишний раз забежать в «техничку». Там, подолгу роясь на книжных стеллажах, нет – нет, да и бросали вожделенные взгляды на высокомерную красотку. Редко, кто из мужчин института не видел себя в мечтах зятем всесильного директора, стоящим на служебной лестнице, уходящей высоко в небо.

Паша в библиотеке бывал редко. Частые длительные командировки оставляли мало времени на досуг. С Галей Паша познакомился ещё будучи дипломником. Галя к этому времени окончила библиотечный институт, работала в «техничке» и писала кандидатскую диссертацию. И, несмотря на то, что она была замужем и года на два – три старше Паши, сразу обратила внимание на молодого дипломника. В то время Пашу не интересовали замужние женщины, да ещё старше него. Его волновала предстоящая служба в армии. Точнее, возможность получить распределение именно в этот институт на определённую должность, в обмен на службу офицером в одной из ракетных частей Подмосковья. Эта воинская часть располагалась как раз недалеко от их дачи в Кубинке. Паша, таким образом, убивал сразу трёх зайцев: отдавал долг Родине, чтобы потом к нему не было претензий; жил не в казарме, а на своей даче, где по вечерам собирались друзья на партию в бридж, и гарантированно получал должность в своём НИИ, о которой мечтал. Сразу после защиты диплома он надел офицерскую шинель и в чине младшего лейтенанта пошёл служить, как раз по профилю в соответствии с полученной специальностью, толком не успев познакомиться с Галей.

Вернувшись в чине старшего лейтенанта ракетных войск и получив хорошую профессиональную подготовку, Паша сразу стал заметен в институте. Таких молодых специалистов, кроме него, просто не было. В одну из своих первых командировок на Урал Паша и познакомился с Соней.

К тому времени Галя развелась с первым мужем, бывшим сокурсником, и вышла замуж во второй раз. На этот раз её избранником был сын министра среднего машиностроения. От первого мужа Галя сбежала сама, поняв, что он не тот человек, который может обеспечить ей «достойную жизнь». Второй брак тоже оказался неудачным. Папа её второго мужа, чтобы только избавить от неё своего сына, оставил ей большую двухкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной – одном из престижнейших районов Москвы, категорически запретил сыну судиться с ней из-за ребёнка и иметь с ней какие-либо дела вообще. Сына от второго брака Галя вскоре передала на воспитание своей маме, и опять получила статус завидной невесты. Вот тогда она и обратила свой пристальный взор на Павла.

Два года Галя безуспешно пыталась привлечь внимание Павла к своей персоне. В ход шло всё – от приглашений на лучшие постановки в театр и чаепитий с его мамой на кухне, до вечеринок на папиной служебной даче. На третий год знакомства на одном из таких сборищ Паша и «сломался». Откровенная попойка была в разгаре. Пары разбрелись по комнатам. Где-то в кустах тихо стонал женский голос, то ли не хватило комнаты, то ли терпения и страсть обуяла пару прямо под звёздами. Паша сидел один за неубранным столом, уже плохо понимая, что происходит. Галя вынырнула из темноты и присела рядом.

– Что, плохо? – сочувственно спросила она.

– Ничего, пройдёт. Сделай кофейку.

Галя вышла на кухню, долго возилась, потом пришла с подносом, на котором дымились две чашки свежесваренного кофе.

– Слушай, пойдём отсюда. Наверху пустой кабинет. А то в этом бардаке сидеть противно. Сейчас кто-нибудь ещё и припрётся.

Она была права. Повсюду валялись пустые бутылки, остатки еды кисли на немытых тарелках, стоял сильный запах перегара и какой-то горелой травы. Паша поднялся и пошёл по лестнице за Галей. На площадке второго этажа он зажёг свет. Галя глазами показала на нужную дверь. Паша распахнул её и пропустил Галю с подносом вперёд. Поставив поднос на широкий письменный стол, она села на валик кожаного кресла.

– Присаживайся, посидим в тишине. А то у меня голова разболелась, – томно произнесла Галя.

Паша, боясь задеть Галю, неловко втиснулся в кресло, пригубил кофе и сразу почувствовал вкус крепкого алкоголя.

– С чем кофе?

– Вкусно? Это «Рижский бальзам». Отец из командировки из Риги привёз.

– Слишком крепко.

– Ничего, зато бодрит, – придвинулась ближе Галя.

Дождавшись, пока Павел поставит чашку на стол, она, едва касаясь кончиками пальцев, провела рукой от шеи вниз по его спине и почувствовала, как напрягся Павел. Потом Галя соскользнула с подлокотника к нему на колени и, засунув одну руку в разрез рубашки, второй рукой обняла его за шею и впилась губами в его сопротивляющиеся губы. Через несколько секунд Павел обмяк и ответил жадным поцелуем.

Утром, лёжа на диване, Павел осмысливал происшедшее. Гали не было долго. Она ушла ополоснуться в бане, стоящей на берегу пруда, на другом конце участка. Гости разъехались, оставив грязь и беспорядок. Внизу копошилась тётя Нюра, нанятая отцом Гали присматривать за порядком. Она жила в соседнем посёлке и была домашним «тайным осведомителем». Сегодня работы у неё было много.

– Нагадют, накурют и разбегутся, – ворчала тётя Нюра, соскребая с тарелок в ведро объедки для её любимца – поросёнка Борьки. – И куда отец смотрит! Чего этим бездельникам у серьёзного человека делать. А всё эта вертихвостка! Ни стыда, ни совести.

«Опять всё донесёт отцу, кошёлка дырявая, – со злостью подумала Галя, – и всех, кто был, перечислит. Старая, а память, как у разведчика – закалка чекистская».

* * *

Директор НИИ Роганов знал обо всех проделках своей великовозрастной дочурки. Он не мешал ей жить, но строго следил за ситуацией, чтобы Галина не вляпалась в какую-нибудь неприятную для него историю, учитывая его положение. На её замужества он смотрел сквозь пальцы – чем бы дитя не тешилось. Главным для него была работа. Верная жена права голоса в семье не имела. Её дело было вести дом и не вмешиваться в его отношения с дочерью.

Следующим объектом для замужества Галя окончательно выбрала Павла. К этому было много причин: молод, хорош собой, неиспорчен, перспективный специалист. Даже отец как-то обратил на него внимание и сказал, что «этот молодой человек далеко пойдёт».

Галя вернулась в комнату свежая, как утренняя роса. Как будто и не было бурной бессонной ночи.

– Как ты себя чувствуешь, мальчик? – весело спросила она.

– Как ни странно, хорошо.

– А что же здесь странного? – спросила Галя и, распахнув халат, навалилась полной обнажённой грудью на Павла. – С такой красивой женщиной и, вдруг – плохо, не может быть, – засмеялась она. – А что, если нам пожениться? – неожиданно предложила Галя. И события ночи продолжились уже днём.

Галя была яркой темпераментной шатенкой. Умело пользуясь косметикой, она лишь слегка подчёркивала свою индивидуальность. Тёмные с лёгким медным отливом волосы прекрасно сочетались с очень белой кожей. Карие глаза смотрели холодно и насмешливо. Зная эту свою особенность, Галя в разговоре специально прикрывала веки, чтобы собеседник не видел их холодного блеска.

Вечером, возвращаясь на машине в Москву, Галя строила планы их будущей жизни. Паша молча сидел рядом, пока Галя, весело ругаясь на нерасторопных водителей, крутила «баранку» своего «Москвича». Он был несколько обескуражен и ошарашен столь стремительно развивающимися событиями. Мастер – класс, который в эту ночь, показала ему Галя, не шёл ни в какое сравнение с его прежним опытом. Он понял, что полный профан в таком тонком деле. В нём всё ещё жили ощущения прошедшей ночи. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал её прикосновения, запах. Ощущал болезненный взрыв радости, выражающийся в зверином рыке, и дрожь, пробегающую по всему телу, и, наконец, полное бессилие. Павлу хотелось опять и опять переживать эти сладкие мгновения. В эти минуты он был готов на всё, о чём попросит, или даже прикажет эта женщина. С этого дня они встречались почти каждый день в квартире Гали на Фрунзенской набережной.

Глава 6

Преддипломную практику Соня проходила в детском саду в малышовой группе. Надя, заведующая детским садом, была ни намного старше. Они быстро подружились. Надя оказалась девушкой понятливой и сразу догадалась, в чём дело. В тихий час уложив детей спать, Надя вызвала Соню к себе в кабинет и без предисловий потребовала:

– Давай, рассказывай, что случилось.

Соня так долго всё держала в себе, что при первом же проявлении участия разрыдалась.

– Нет, так нельзя, подруга, – констатировала Надя, выслушав Соню.– Конечно, тебе решать – стать матерью-одиночкой в восемнадцать лет, или начать жизнь заново. Тут я тебе не советчица. Единственное, чем смогу помочь, так это определить в больницу, чтоб всё по-человечески было.

Соня благодарна была и за это. Сославшись на трудности с транспортом, Соня упросила отца перед защитой диплома разрешить ей пожить в городе в общежитии училища. Отец разрешил, и Соня облегчённо вздохнула.

По-человечески не получилось. Операция прошла с осложнениями. Соня сначала провалялась несколько дней в больнице, а потом в детском садике – днём в тёмной комнатушке старой нянечки, а ночью на раскладушке в игровой комнате, потому что в общежитии ей отказали, сославшись на отсутствие мест. Надя помогала, чем могла: подкармливала витаминами, покупала лекарства, оформила и подписала отчёт по преддипломной практике.

Сразу после вручения диплома Соня собралась в Черновцы. На вокзале её провожал прапорщик Вася Рябцев. Они стояли у вагона. Вася с надеждой заглядывал в глаза Сони.

– Возвращайся обратно. Я буду ждать.

– Спасибо, Вася, – Соня чмокнула его в щёку. – Я вернусь. Только навещу родных и вернусь.

* * *

Пересадка была в Москве. Рано утром поезд прибыл на Казанский вокзал. На Черновцы уходил только поздно вечером. В распоряжении Сони оказался почти целый день. Добравшись до Киевского вокзала, она сдала вещи в камеру хранения и поехала по адресу, за четыре года переписки, выученному наизусть. С Пашей в Москве они никогда не встречались, то ли это не приходило им в голову, то ли Паша стеснялся своей «провинциалки», теперь это было неважно. В этот раз она решила преодолеть страх перед большим городом, разыскать улицу с красивым названием «Софийская набережная» и швырнуть в лицо Павлу его нераспечатанные письма, в душе надеясь на чудо.

Софийская набережная оказалась недалеко от центра. Старинные дома, с возвышающейся между ними церковью, выстроились вдоль реки напротив мрачного гранитного парапета. Большой пятиэтажный дом стоял в стороне за автомостом. По номерам квартир, указанным над входной дверью, Соня нашла нужный подъезд и, приготовившись к долгому ожиданию, села в беседке на детской площадке напротив. Мелкий дождь, навевая грусть, застучал по крыше, зато дурманяще запахла молодая тополиная листва.

Соня всё сидела и сидела, потихоньку теряя надежду на встречу. Собственно, она не была уверена, что Паша живёт по старому адресу. Но надежда умирает последней. На город опускались летние сумерки. Люди возвращались с работы, в окнах вспыхивали разноцветные огни, а до отхода поезда оставалось всего два часа. Дождь перестал. Соня поднялась со скамейки и, вдыхая терпкий тополиный аромат, вошла в подъезд. Поднявшись на пятый этаж, она достала пачку нераспечатанных писем и подсунула их под ручку двери, затем спустилась во двор и, любуясь фасадами старинных домов, пошла по сумеречной набережной Москва-реки прочь от улицы с красивым названием «Софийская набережная». Медленным светом разгорались уличные фонари. Тихо плескалась тёмная вода реки. Запоздалые рыбаки собирали свои немудрящие снасти. На волнах, спрятав голову под крыло, как огромные поплавки, спали дикие утки.

Чуда не случилось. Не случалось оно и в следующие редкие приезды Сони в Москву.

* * *

В Городок Соня вернулась осенью, окрепшая и неожиданно повзрослевшая. От отца она перебралась в Первоуральск в общежитие и начала работать воспитателем в том самом детском садике. Именно «детский садик» – только так, с любовью, она говорила о месте работы. Вася приезжал часто. Он молча стоял у ограды, ожидая, пока Соня выйдет на улицу. Как-то Надя сказала:

– Выходи за него замуж. Парень здоровый, крепкий, тебя любит. Что тебе ещё нужно?

– Чтобы я любила, – грустно ответила Соня.

– Ничего, стерпится – слюбится. Там глядишь, ребёночка родите.

И Соня решилась при условии, что Вася уволится из армии, и они уедут к нему на родину, чтобы никогда больше не видеть этого Городка, где каждое окно, каждое дерево и каждая скамейка напоминали Соне о несостоявшейся любви. Соня надеялась, что замужество и перемена места помогут ей забыть Павла.

В Казахстан они уехали весной. Как отец не отговаривал Соню, понимая, что её скоропостижное замужество было опрометчивым, непонятно чем вызванным шагом, она стояла на своём. Махнув рукой, они с Лидой, обливающейся слезами, собрали девочку в дорогу. Лида догадывалась о причине, но молчала, не желая расстраивать мужа.

Молодые приехали в посёлок в мае, когда цвела степь. Каждый бугорок, куда не добрался плуг трактора, полыхал алыми язычками тюльпанов. В лучах жаркого полуденного солнца казалось, что в знойном мареве степь горит. Это зрелище поразило Соню. Такого простора она не видела никогда. Такое даже представить трудно. На пороге чистого белого дома их встречала мать. У дома за невысокой оградой палисадника полыхали те же тюльпаны, набирали бутоны маки и бордовые георгины. Вася взял Соню за руку и вошёл в калитку палисадника.

– Заходите, гости дорогие, – поклонилась мать в пояс сыну с невесткой. – Здесь ваш дом теперь. Скоро соседи пожалуют, а там и свадьбу сыграем. Не гоже без свадьбы-то.

Соню удивила речь и манера обращения – какая-то очень домашняя и добрая. «Может и ничего, притрёмся, слюбимся», – подумала Соня.

После весеннего праздника жизни начались обычные будни. Вася в рабочем комбинезоне и кирзовых сапогах уходил утром в МТС. Вечером, уставший, возвращался домой. Соня из кувшина «сливала» ему над тазом, кормила ужином, и они ложились спать. Муж, пахнущий потом и машинным маслом, наваливался на Соню, вскрикивал, кусал подушку, чтобы не слышала мать, затем поворачивался к Соне спиной и засыпал. Соня долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к усиливающему храпу мужа.

Осенью в телогрейке и высоких резиновых сапогах Вася утром уходил в МТС. Вечером, уставший, возвращался домой. Соня «сливала» ему над тазом, кормила ужином, и они ложились спать. Муж, пахнущий потом и машинным маслом, наваливался на Соню, вскрикивал, кусал подушку…

Зимой в тулупе и валенках Вася утром уходил в МТС. Вечером…

Когда муж засыпал, Соня, едва сдерживая слёзы, глухо рычала, закрывая рукой рот, чтобы не разбудить тётю Ганю. Как Соня ни старалась, но пересилить себя и называть свекровь «мамой», она не смогла. Сошлись на нейтральном – тётя Ганя.

С каждым днём жизнь с Васей становилось всё хуже и хуже, нетерпимее и нетерпимее. Единственной отдушиной была её работа в поселковом детском садике. Здесь у Сони появилась подруга – детсадовская медсестра – весёлая Натаха. Протянув руку «лодочкой» она так и представилась в первый день знакомства. Натаха была крепкая розовощёкая дивчина. Её родители, одни из первых целинников с Украины, гордились своей дочерью и подыскивали ей достойного жениха. Натаха с матерью – самые голосистые запевалы посёлка – славились ещё и своим хлебосольством. В женихи отец прочил главного агронома, недавно приехавшего по распределению института из Харькова. Но худенький паренёк в очках никак не заинтересовал Натаху. Зато рослый Вася нравился Натахе давно. Она с нетерпением ожидала каждого его приезда в отпуск. Её закадычная подружка Танька, влюблённая в Васю со школы, потеряв надежду, вышла замуж за его друга и растила уже троих детей. Когда Вася с Соней появился в посёлке, сердце Натахи едва не остановилось. На свадьбе гулял весь посёлок. Голос главных запевал почти всю ночь вёл за собой послушный хор. Гости не могли налюбоваться Васиной гордостью – молодой женой. Всю застольную ночь Натаха крепилась, дружно запевала с матерью очередную величальную, но, вернувшись под утро домой, наплакалась до синяков под глазами. И всё же Натаха решила подружиться с Соней, особенно, когда выяснилось, что и работать им придётся вместе.

Ревность пожирала Натаху, но, познакомившись поближе, она поняла, что Соня не любит Василия. «Как же можно не любить такого парня! – недоумевала она. – Зачем же нужно было выходить за него замуж?». Открытие, сделанное Натахой, вселило в неё некоторую надежду. При встречах с Васей она так и сверлила его своими огромными глазищами, чем приводила парня в смущение. Соня догадывалась о чувствах Натахи и искренне не знала, чем ей помочь, вспоминая свои собственные душевные терзания.

Тем временем в детском садике дела у Сони шли хорошо. Малыши полюбили новую воспитательницу, а она, в свою очередь, любила своих воспитанников и надеялась, что с появлением своего ребёнка и в их семье дела наладятся. Но беременность не наступала, и свекровь начала подозрительно поглядывать на красивую невестку. Задумался и Вася. Только он знал о тех страданиях, которые Соня испытывала в критические дни. Тогда он становился мягким и заботливым и не требовал от неё близости. Однажды муж, видя в очередной раз её мучения, предложил отвезти Соню в город к врачу. Соня согласилась. Мучительные боли, и отсутствие беременности начали её тревожить всерьёз.

Домой Соню не отпустили, а оставили в больнице на обследование. Вася вернулся один. Встревоженная мать начала свои неуместные расспросы, когда Васе и без того было тяжко.

– Девка-то больная, небось, – причитала мать.– То-то гляжу всё пустая и пустая.

– Вот подлечится, – отмахнулся Вася, – и всё наладится.

– Как же наладится, – расходилась тётя Ганя. – Писала тебе, какая красавица Танька была. С детства по тебе сохла. Теперь уж давно замужем, детей трое, а ты всё бобыль-бобылём, хоть и при жене.

– Ну, хватит, мать, и так тошно.

Тётя Ганя, в сердцах пнув ногой, стоявшие в углу валенки, ушла к себе. Василий налил стакан водки и, не закусывая, опрокинул в себя. Потом сел, подперев рукой щёку, и задумался. «Паву-то он себе привёз, а дальше-то что? Не любит она его. Может, потому и детей нет, что рядом с ним, как бревно лежит. Он всё ждёт ласки какой-никакой от неё, или хоть когда в постель позвала бы. Нет. Думает, не вижу, как глаза зажмуривает. Если б она по-другому, так и я с ней по-другому бы. Не знает она, каким я могу быть. На руках носил бы. Цветами полевыми засыпал, если б ребёночка родила».

Забирали Соню через месяц, когда вовсю журчали весенние ручьи, и ослепительное солнце над Великой степью согревало её необъятное пространство. Новости были неутешительные. После месячного обследования и лечения консилиум врачей вынес свой приговор – детей у Сони не будет. Никогда! Вот это «никогда» взорвало Соню. «Как это – никогда! Вон сколько малышей в домах малютки без мам. Неужели мы не сможем взять ребёнка и воспитать его?»

Вася уцепился за эту идею, надеясь, что такое решение сможет наладить их семейную жизнь. Слишком давно и сильно он любил Соню. Соня была как наваждение, как морок, от которого он не мог избавиться. И ни за что на свете он не хотел её потерять, поэтому был готов на всё что угодно, лишь бы удержать Соню рядом.

Первым желанием матери, когда она узнала об их решении, было проклясть обоих. Доводы сына она выслушала молча, потом плюнула на пол, растёрла войлочной тапкой и как отрезала:

– Да делайте вы, что хотите, – и заперлась в своей комнате.

* * *

Подходящего малыша ждали почти три года. Юрке было несколько месяцев, когда Соня забрала этот тёплый комочек из дома малютки. Ребёнка оформили без проволочек, потому что она имела «специальное дошкольное образование и ребёнок попадал в полноценную семью». Но того, на что надеялся муж, не случилось. И хотя по утрам в любую погоду Вася бежал на молочную кухню за детским питанием, появившийся ребёнок семью не скрепил, а разъединил ещё больше. Теперь Соня была занята только малышом и совсем не подпускала мужа к себе, ссылаясь на усталость. В семье начались скандалы. Масла в огонь подливала мать. Она ничего не имела против этого черноглазого тихого малыша и даже порой сидела с ним, скрывая собственную радость, ребёнок всё же был чужим.

– Нет своей кровиночки, – причитала она, – а ты, сирота убогий, вырастешь и бросишь своих родителей, как твои бросили тебя.

К слову, как в воду глядела. Но это всё позже. А пока её причитания доводили Соню до исступления. Так Соня дотянула до следующей зимы.

Если бы не счастье, которое она испытывала от возни с Юркой, конфликт разрешился бы гораздо раньше. Соня решила расстаться с Васей давно, ещё в больнице. «Зачем мучить человека, – думала она. – Мало того, что не люблю, так ещё и ребёнка не могу родить». Но идея с усыновлением задержала этот разрыв на несколько лет.

«Взрыв» произошёл неожиданно в конце декабря накануне Нового года. Ещё днём Василий уехал в город за новогодней ёлкой. Давно стемнело, а его всё не было. Соня уложила Юрку и собиралась ложиться сама, когда раздался громкий стук в дверь. Накинув на плечи платок, она выскочила в холодные сени. В дверном проёме окутанный ледяным паром стоял муж и, покачиваясь, опирался на какую-то палку с растопыренными ветками. Присмотревшись, Соня поняла, что когда-то это была ёлка. В степном Казахстане это дерево нужно было ещё найти. Вася специально поехал за ёлкой в Целиноград, чтобы порадовать Соню и малыша.

– Давай, заходи, а то холодно, – миролюбиво позвала Соня, понимая, что выяснять обстоятельства порчи ёлки сейчас бессмысленно.

– А-а-а, заходи-и-и. Ты меня никогда к себе не звала, – пьяно бубнил Вася.

– Такого пьяного и сейчас не позову, – опрометчиво ответила Соня.

– А я тебе никакой не нужен. Правильно мать говорила, на Таньке надо было жениться. Она – девка здоровая. Уже троих родила, – продолжал Вася. С трудом произнося и растягивая слова.

– Вась, какая муха тебя укусила?

– Меня не муха укусила, а ты – гидра знойная. Я на коленях перед тобой ползал. Можно сказать, подобрал тебя, а ты морду крючишьо!

Вася протянул руку к Соне и ухватил её лицо своей огромной лапищей. Соня невольно отшатнулась.

– Что, не нравится? А мне, думаешь, нравится, как ты от меня отворачиваешься? Не так ем, не так сморкаюсь. Вот какой есть, такой есть. Такого и люби.

Соня, кутаясь в платок, пятилась назад. Спиной, привалившись к двери, она нащупала ручку и рванулась в «залу». Вслед за Соней муж успел заскочить в дом. Ухватив накинутый на плечи платок, сдёрнул его, после чего не удержался и, с зажатым в руке платком пьяно рухнув на цветастую самотканую дорожку, затих. На шум выскочила свекровь и запричитала тонким противным голосом. Поняв, что сын просто уснул, она успокоилась и, с трудом стащив с него валенки, попыталась перевернуть его на спину. Соня молча помогла снять с него тулуп и ушла в комнату, стараясь не разбудить сладко спящего Юрку. Она села перед стареньким трюмо, задумчиво глядя на себя в зеркало, машинально взяла расчёску и начала приглаживать завитки коротких, давно остриженных волос. «Так продолжаться больше не может, – билась назойливая мысль. – Нельзя жить с человеком, которого не любишь, иначе совсем потеряешь себя, и всё это может плохо кончиться».

Бросив расчёску, Соня поднялась и начала тихо собирать Юркины вещи в дорожную сумку. Из своих вещей она взяла только документы, фотографии маленького Юрки и любимое ожерелье из уральских самоцветов. Сняв обручальное кольцо, положила перед зеркалом на видном месте. При свете настольной лампы Соня написала заявление с просьбой об увольнении с работы и решила отправить его почтой с вокзала. Небольшие сбережения на «чёрный день» оказались кстати. Деньги мужа она решила не трогать, чтобы не обвинили в воровстве. «Завтра утром с главной усадьбы пойдёт автобус на железнодорожную станцию. Только до главной усадьбы нужно протопать километра два по снежной целине, да по морозу. Юрку закутаю, на санках довезу и сумку ему поставлю. Авось доберёмся. Только бы свекровь с мужем завтра на работу ушли, – неспешно укладывая вещи, размышляла Соня. – Ну, вот я и готова». Соня, не раздеваясь, прилегла на кровать и так продремала до утра.

Всё получилось именно так, как и предполагала Соня. Муж, проспавшись, ушёл на работу. Свекровь побежала на свинокомплекс, где она подрабатывала к пенсии. Соня, с головой закутав годовалого Юрку в шерстяное одеяло, сдёрнутое прямо с кровати, усадила его на санки и пошла пешком на главную усадьбу, прикрывая рукой в пуховой варежке лицо от ледяного степного ветра.

Напрасно метался по посёлку, вернувшийся с работы муж. Напрасно гнал трактор на главную усадьбу, а потом умывал мокрое от слёз лицо колючим снегом. Поезд мчал Соню с тихо сопящим Юркой обратно в её мир, в её старую – новую жизнь. Соня возвращалась в Черновцы.

– Ничего, ничего, сынок. Так-то оно лучше, – приговаривала мать, стоя над плачущим сыном. – Не пара она тебе. Не будет жизни у вас. Сердце болит на вас глядючи.

Глава 7

В Черновцах Соню с маленьким Юркой встретили без фанфар: однокомнатная квартира, младшая сестра Ирка, мама с больными ногами и совсем скверным от невзгод характером. Свою личную жизнь она так и не устроила. Да и куда там с тремя детьми-то. А тут ещё чужой малыш. Хорошо, брат Лёшка к тому времени женился и ушёл жить с женой на квартиру. О своём приезде Соня предупредила родных телеграммой с почты главной усадьбы. Это известие было воспринято без энтузиазма. Мама Соня, прочитав телеграмму, только вздохнула и молча протянула бланк Ирке. По молодости лет права голоса Ирка пока не имела, но своё острое недовольство высказала. Мама Соня дала ей подзатыльник, и на этом диспут был закончен.

На вокзале мама Соня грустно посмотрела на черноглазого малыша и тихо сказала:

– Троих одна вырастила. А уж одного как-нибудь все вместе воспитаем.

Вася приехал через две недели помятый и уставший. Видимо, целую неделю пил, а как пришёл в себя, так и приехал. Он стоял во дворе дома и ждал Соню. Опухшая небритая физиономия выражала полное раскаяние. Соня шла по балкону, ведя за руку ковыляющего Юрку.

– Сынок, – бросился Василий вверх по лестнице. Юрка прижался к ногам матери и заплакал. – Ты что же не узнаёшь меня? Я же твой папка, – обиженно пробасил от волнения Вася.

Соня взяла Юрку на руки.

– Ты небритый, он не узнал тебя. Давно приехал?

– Сегодня утром.

– А почему сразу не пришёл?

– Да так, решил здесь тебя обождать.

– А если б я не вышла? Всё равно ждал бы?

– Ага, всё равно, – обречённо опустил руки Василий.

– А мама знает, что ты к нам поехал?

– А как же. Деньги-то она дала. Свои все пропил, – он виновато улыбнулся.

– Что же мы делать будем? – сокрушённо покачала головой Соня.

– Возвращайся, а? – и столько в его словах было тоски и боли, что у Сони сжалось сердце.

– Ладно, какой разговор на пороге. Заходи в дом. Никого нет, мама на работе, Ирка в школе. А мы с Юркой в поликлинику шли, в детский сад оформляемся.

Вася понуро пошёл за Соней в квартиру. Он уже понял, что Соня не вернётся, и проклинал ту минуту, когда решил ехать в Черновцы. Как мать не отговаривала, он стоял на своём, но всё получилось именно так, как она и прочила. Слабая надежда, что Соня простит и вернётся, таяла на глазах. И не в обиде было дело. Не любила его Соня совсем, а эти шесть лет, прожитые вместе, только терпела его. Сейчас Вася отчётливо это понял. Понял и что жизнь придётся начинать заново и семью новую строить. Соню он ни в чём не упрекал – насильно мил не будешь. А что замуж за него пошла, так это у всех свой интерес. Если на то пошло, он тоже в этом браке искал для себя выгоду. Дочка командира, красивая, городская…

– Голодный, наверное, – прервала его размышления Соня. – Иди руки мой. Сейчас покормлю.

Вместо того чтобы повернуться и идти в ванную, Вася вдруг тихо опустился на колени, обнял Сонины ноги и, целуя их, заплакал.

– Всё, что хочешь, только возвращайся.

От неожиданности Соня едва не упала. Юрка заревел снова и стал тянуть Василия, пытаясь поднять его с пола. Внутри у Сони всё похолодело, она почти превратилась в «ледяной столб».

– Не нужно, Вася. Я не сержусь на тебя, – глухо произнесла Соня, – и не обижаюсь. Я просто не люблю тебя и поэтому не могу с тобой жить. Думала, смогу, а потом поняла, нет, не смогу, потому что я тебя никогда не полюблю. Прости, если можешь.

Соня говорила и гладила его по жёстким соломенным волосам. И была эта ласка единственной за несколько прожитых с Соней лет, но только ласка не любви, а жалости.

«Ну, уж нет, – Василий резко встал на ноги. – Чего-чего, а жалеть его не надо. Вон, почти все холостые девчата их посёлка ждут, чем его драма кончится. Взять хотя бы Натаху – детсадовскую медсестру – дырки у него на спине взглядом просверлила. Как ни пройдёт мимо, так глазищами и зыркает, а как он на неё взглянет, так она отворачивается, как будто не при чём. Вот жена, так жена, хозяйственная и работа у неё чистая, не то, что мать, свиньям «пятачки» моет. А с этой и ребёнок будет хорошо пристроен и ухожен, да и сама не урод вовсе».

– Давай обедать, – неожиданно твёрдым голосом приказал Василий. – Да и поеду. Загостился я тут у вас. Вот Юрке подарки и деньги привёз. – Вася достал из дорожной сумки большую коробку, на боку которой была нарисована красная пожарная машина. Потом полез в карман и достал пачку денег. Соня отвела его руку.

– Не нужно. Деньги я не возьму. Не потому что гордая, а просто я их не заслужила.

Василий бросил на стол пачку трёхрублёвок, обёрнутых банковской лентой.

– Это не тебе, это Юрке. По документам я его отец, а это алименты. Если захочешь, возвращайся, а нет – развод потом оформим.

Соня разогрела обед. Василий ел, медленно поднося ложку ко рту, по-деревенски подставлял под неё ладонь или кусочек хлеба. Вот этого-то Соня и не выносила. А ещё, когда он облизывал ложку с тыльной стороны, когда заканчивал есть. Да много чего ещё. Сейчас прощаясь с Васей, она с облегчением думала о том, что объяснилась с ним и сразу на душе стало легче, как будто сняла с себя груз.

– Мы проводим тебя на вокзал, – предложила Соня.

– Не нужно, долгие проводы – лишние слёзы. Идите по своим делам. Я и сам доберусь. Сюда дорогу нашёл, а уж обратно и подавно.

Больше Соня никогда не видела Василия. Только её подружка Наташка, с которой они работали в детском садике, написала ей одно единственное письмо и прислала фотографию, где она в белом свадебном платье и фате счастливо улыбается, глядя на своего жениха. «В хорошие руки попал Вася», – подумала Соня.

Весной Соня устроилась на работу воспитателем в детский садик, куда уже водила Юрку. Осенью поступила на заочный факультет пединститута в Ивано-Франковске на отделение дошкольного воспитания. Мама и Ирка помогали по мере сил. Иногда терпение Ирки лопалось, и она возмущённо протестовала против «насилия над личностью», хотя Юрку она обожала. Он рос ласковым послушным мальчиком. Соня в нём не чаяла души и старалась дать ему всё то, чего сама не дополучила в детстве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.