Патти Каллахан
Однажды в платяном шкафу

Patti Callahan

ONCE UPON A WARDROBE

Печатается с разрешения литературных агентств Jane Rotrosen Agency LLC и Andrew Nurnberg

© Patti Callahan, 2021

© Тихомирова М, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

С большой любовью посвящается Бриджитте Кеа Рок

* * *

Надеюсь, ты никогда-никогда не станешь настолько старой, что перестанешь читать сказки

Mhamó[1]

«Иногда лучше рассказать обо всем в сказке».

К. С. Льюис

Глава 1
Джордж встречает Льва

Декабрь, 1950 год

Вустершир, Англия

Джорджу Генри Девонширу было всего восемь, но он уже знал правду. Ему даже не пришлось бы ничего объяснять: у него с рождения слабое сердце, и они ничего не могут сделать. Они – это врачи, медсестры, родители и старшая сестра Мэгс. Они бы обязательно его спасли, будь это возможно, даже ценой собственной жизни. Это ему тоже прекрасно известно. Но увы.

За окном его спальни было видно сугробы. Одна за другой вставали и опускались кипенно-белые волны декабрьского снега. Джордж сидел на кровати, на пухлых подушках, которые его мама никогда не забывала взбивать. К кровати был придвинут коричневый дубовый столик, на нем – расставлены пузырьки с лекарствами, стакан воды и чашка давно остывшего заваренного мамой чая. Посреди этого хаоса лежала книга. На обложке был нарисован лев и стояла надпись: К. С. Льюис «Лев, Колдунья и платяной шкаф». Джордж часто засматривался на льва так, будто хотел выпытать у него ответы на все свои вопросы.

А вопросов у него было очень много.

Раньше Джорджу казалось, что, будь у него достаточно времени, чтобы стать взрослым, он бы наверняка нашел все ответы. Теперь он считал, что взрослые понимают не больше, чем он сам.

Но взрослый, написавший эту книгу, – которая может перенести Джорджа из собственной спальни в Нарнию, – определенно что-то знает. Какую-то тайну.

«Давным-давно жили-были» – с этих слов начинаются все хорошие истории, а эта книга начинается с четырех имен: Питер, Сьюзен, Эдмунд, Люси – и волшебного шкафа.

Джордж ждал, когда наступят выходные, потому что из университета должна была приехать сестра Мэгс. Ему не терпелось рассказать ей об этой удивительной книге: о волшебной стране, где царит вечная зима, но не наступает Рождество, где животные разговаривают, а задняя стенка шкафа открывает проход в другой мир. Всех слов, которые он знает, не хватит, чтобы выразить, как он любит свою сестру.

Напротив кровати стоял платяной шкаф – самый обыкновенный. Джордж откинул одеяло и просунул ноги в пушистые мягкие тапочки из овчины. После этого ему нужно отдышаться: стоит резко потянуться – и слабое сердце тут же напоминает о себе. Он подождал, пока выровняется пульс, и, шаркая тапочками, побрел к шкафу. Дернул за массивные ручки, и тяжелые дверцы со скрипом раскрылись.

Внутри не было зеркал, как в шкафу из книги, – только резные рисунки: деревья и птицы. На вешалках висел его скудный гардероб (если проводишь большую часть жизни в кровати, то можно обойтись и парой рубашек). Рядом висели зимние куртки его семейства и все, что не влезло в шкаф к родителям. Здесь нет секретной дверцы, ведущей в заснеженную чащу, где у фонарного столба ждет фавн, который станет проводником в невероятном путешествии.

Все, что Джорджу остается, – это залезть внутрь, закрыть глаза и перенестись в мир, где его ждут приключения, где можно спрятаться от слишком реального мира, и где тело не будет стареть, а мама – плакать на кухне. Она не знает, что он все слышит.

Растолкав пальто, рубашки и платья, маленький мальчик забрался в шкаф. Он ниже и слабее, чем обычный восьмилетний ребенок, но ему все равно приходится подтянуть колени к самому подбородку и прижаться к задней стенке. Дверцу он никогда не захлопывает. Дверцу всегда оставляют открытой: как говорит Люси, самая большая глупость на свете – захлопнуть себя в каком-нибудь шкафу.

Джорджа окутала тьма. Она пахла розовой водой, которой душится мама, нафталиновыми шариками (прямо как в книге) и совсем чуть-чуть – древесиной дремучего леса. Расправив плечи, он прислонился к стенке и сделал глубокий выдох. Закрыв глаза, он представил себе говорящего бобра, который приглашает его в гости на чашку чая.

Джордж улыбнулся.

Зря они думают, что он боится. У него ничего не болит. И даже когда остановится сердце, больно не будет. А сейчас он просто устал и ему хочется спать.

Он прочел достаточно книг (а чем еще заниматься в кровати?), чтобы понять, что Нарния – не настоящая страна, по крайней мере, в мире взрослых (хотя, честно говоря, что они вообще знают?). Зато профессор, который написал про это волшебное место, – самый настоящий и живет всего в паре станций отсюда, там же, где учится Мэгс, – в Оксфорде. Вот он-то должен знать ответы на вопросы Джорджа.

Откуда взялась эта страна, в которой есть лев, белая колдунья, фавны, бобры и замки?

Как Аслан, такой же всамделишный, как и все, что окружает мальчика, попал на страницы книги?

К Джорджу неслышно, словно лев на мягких лапах, подкрался сон, и мальчик провалился в его объятия, обнимая руками за гриву (которая, на самом деле, была маминой кроличьей шубкой). Оказавшись посреди занесенных снегом деревьев, вдыхая морозный воздух, он снова погрузился в историю, которая запомнилась ему настолько, что не покидала даже во сне.

Глава 2
Мэгс присоединяется к истории

Когда-то, давным-давно, по оба берега реки Чаруэлл – где он стоит и поныне – раскинулся город. В том городе, как и в любом другом, родилось множество бессмертных легенд. Река Чаруэлл начинает свой неспешный бег в Хеллидоне, а заканчивает, впадая в Темзу, недалеко от Оксфорда, города каменных башен и сверкающих шпилей, – отсюда и берет начало наша история, как и многие до нее. Этот древний город битком набит удивительными историями. Они таятся повсюду: на шпилях колоколен и верхушках башен, в тишине библиотек и одноместных номеров, в музеях и на каменных мостовых. Некоторым из этих историй было уготовано стать легендами.

Или даже мифами.

Мы впитали эти истории, и они стали неотъемлемой частью нас.

Но мне, Маргарет Луиз Девоншир, или попросту Мэгс, до всего этого, откровенно говоря, нет никакого дела.

Мое сердце отдано цифрам и уравнениям, мой разум – поиску разгадок величайших тайн физики.

Наступила первая пятница декабря. Я сидела в поезде из Оксфорда в Вустер, который прибывал на станцию Форгейт, всего в миле от моего дома на Лондон-роуд. Я ездила домой чаще, чем мои сокурсники из Сомервилля – одного из немногих колледжей, куда принимали женщин. Конечно, ведь у них нет такого брата, как Джордж, поэтому их и не тянет домой, в родные пенаты. Я называю их сокурсниками, потому что пока мы не очень-то подружились. Возможно, оттого что я уезжаю из Оксфорда, как только выдастся возможность, а они – расходятся по пабам, чтобы за пинтой пива спорить о политике, играть в шашки и запросто кокетничать со всеми подряд.

Я бы никогда не смогла рассказать им о том, как ужасно тосковала по Вустеру: по тому, как вольготно он раскинулся по берегам реки Северн, по шуму Вустерского фарфорового завода, по старинному мосту и каменным аркам, сверкающим на солнце, по вересковым пустошам и шпилям Вустерского собора, величественно устремленным в небо.

Не подумайте, что я не рада учиться в Оксфорде. Еще как рада! Я стремилась к этому всю жизнь. Всегда хотела попасть именно сюда, сколько себя помню. Мне семнадцать, и в нашей семье я – первая женщина, которая учится в колледже, и горжусь тем, что получаю стипендию за свои успехи. Иногда мне даже немного стыдно, что у меня есть стипендия, собственная спальня и маленькая гостиная, полностью меблированная, и что все это мне далось так легко. Я просто занималась любимым делом.

Хотя, конечно, важнее всего для меня всегда будет Джордж.

Наша семья живет в Девоншире, в сельском каменном доме с низкой ольховой изгородью. Вдоль дорожки, идущей от деревянной калитки ко входной двери, растут дымянка и лунная трава, которые сейчас греются под снежным покровом. Пустые ящики для цветов, которые папа смастерил маме на день рождения, печально висят под окнами в своей зимней наготе.

Прошлой осенью, когда полевые работы уже подходили к концу, мама работала в саду с невиданным рвением, и я, кажется, понимаю, почему: она ничем не могла помочь Джорджу и спасалась от отчаяния, окружая заботой каждую выращенную ей былинку.

Я стояла перед своим родным домом, где провела всю жизнь до поступления в Оксфорд, и смотрела, как из трубы на крыше струится дымок. Потом осторожно прошла по каменной дорожке, припорошенной снегом и искрящейся на солнце, поднялась по ступеням и на мгновение замерла перед синей входной дверью.

Какая бы грусть ни лежала у меня на сердце, Джордж не должен ее видеть.

Я открыла дверь, и меня обволокло теплом от камина; его запах навеял детские воспоминания, от которых щемило в груди.

Нужно быть сильной.

Закрыв дверь, я стянула пальто и варежки, положила их на скамейку и скинула сапоги. Медленно пошла по дому, который знала наизусть и запросто могла обойти с закрытыми глазами, ни разу не наткнувшись на угол кухонного шкафчика, ножку стола или большое кожаное кресло папы. Даже с завязанными глазами я бы за минуту нашла свою спальню, забралась бы с грелкой в кровать под старое, тонкое покрывало и снова стала бы десятилетней девочкой.

На кухне никого не было. У плиты на голубой столешнице стоял чайник, рядом – пустые чашки. На деревянном столике – обложкой вниз, с заломанным корешком, – лежал детектив Дороти Ли Сэйерс. Мама уже прочитала половину очередной истории про лорда Питера Уимзи. Любопытно, что писательница тоже училась в Сомервилле, и мама была ниточкой, связывающей меня с ее книгами.

Дважды повернув направо, я оказалась перед спальней Джорджа. Мы отдали ему комнату с самыми большими окнами, чтобы он мог смотреть на улицу даже в те дни, когда прикован к постели. Временами он задыхается так сильно, что у него синеют губы. Окно для него – не просто окно, это окно в жизнь.

Войдя в комнату, я увидела гору смятых подушек и скомканное покрывало.

У меня застучало в висках. Неужели Джорджу резко стало плохо и пришлось везти его в больницу? Такое уже случалось.

Голос мамы вернул меня к реальности. Она вошла в комнату и крепко меня обняла.

– Ты дома!

– Где Джордж?

Я указала на пустую постель. Мама посмотрела туда, затем обвела взглядом комнату и, побледнев, стала испуганно звать Джорджа. Я присоединилась к ней. Брат не отзывался. Мы бросились обыскивать каждый угол нашего маленького дома, но все наши усилия были тщетны.

Распахнув входную дверь, мама высунулась на улицу.

– Здесь только твои следы, – с облегчением выдохнула она.

Я побежала обратно в комнату Джорджа, заглянула под кровать – но и там было пусто. А потом я вдруг заметила приоткрытую дверцу шкафа.

– Мам! Он здесь! – крикнула я и дернула за ручку. Внутри, поджав колени к груди, сидел и как ни в чем не бывало хлопал своими большими голубыми глазами Джордж.

– Мэгс! – бросился он ко мне. Я изо всех сил стиснула его в объятиях, забыв, что могу ему что-нибудь сломать.

– Джорджи-Порджи.

Я подняла его на руки, и он обнял меня за шею. От него пахло розовыми саше, развешанными в шкафу, и я глубоко вдохнула его запах. Он вжался в меня, худой и хрупкий, и мы крепко обнялись. Я осторожно положила его на кровать. Он не отпускал меня, продолжая обвивать руками мою шею, пока я не засмеялась и не поцеловала его в щеку. Укутывая брата в одеяло, я заметила, что мама наблюдает за нами с явным облегчением.

Присев на край кровати, я почувствовала, как постель проминается под моим весом.

– Я получила твое письмо. Здорово у тебя получилось описать, как отец носился по саду, пытаясь поймать сбежавшую овцу! Когда это ты научился так хорошо писать?

Джордж широко улыбнулся. Волосы у него светлые, белые, почти как хлопок. Сумерки незаметно просачивались в комнату через окно, будто им было интересно, о чем это мы разговариваем, и я включила ночник.

– Джордж, зачем ты спрятался в шкафу? – шепотом спросила я.

– Я не прятался, я мечтал, – ответил он, глядя в окно. – Фантазировал.

Мама посмотрела на меня и кивнула в сторону кухни.

– Скоро вернусь, – я поцеловала Джорджа в щеку, и он закрыл глаза.

Мама поставила чайник на огонь, пару секунд посмотрела на него, а потом повернулась ко мне. В глазах у нее стояли слезы.

– Это все эта книга. Это из-за нее он прячется в шкафу. Перечитывает ее снова и снова. И наотрез отказывается от других книжек. Даже от своих любимых сказок про кролика Питера и бельчонка Тресси. Теперь все разговоры только о Нарнии, льве и четырех детях, которых война разлучила с родителями. О волшебстве, колдуньях и говорящих животных. И больше ни о чем он говорить не хочет.

– Ты прочитала книгу?

– Пока нет. Тетя Дотти занесла всего пару дней назад. Сказала, это новая детская книжка. Ее написал преподаватель из вашего университета.

– Клайв Стейплз Льюис, – вставила я. – До нее вышли «Письма Баламута» и наделали много шума. Слышала, что он собирается писать продолжение книги про Нарнию.

– Тогда лучше бы ему поторопиться. Сомневаюсь, что твой брат… – тут к ее глазам подступили слезы, которые она поспешила вытереть тыльной стороной ладони.

– Мам, не говори так. Прошу тебя.

– Но ведь так оно и есть.

– Ты не знаешь наверняка.

Засвистел чайник, и мама, взяв чашку с серебряным ситечком, залила чайные листья кипятком.

– Вот, держи. Отнеси брату чай и посиди с ним.

Поежившись, она плотней закуталась в свою серую кофту и застегнула ее под самым горлом, как будто надеялась, что теплая шерсть шетландских овец, которых когда-то разводил наш дедушка, поможет ей взять себя в руки. Я поцеловала ее в раскрасневшуюся щеку; она достала льняной платок, вытерла слезы, потом громко высморкалась – и мы дружно рассмеялись.

– Все, беги.

В спальне Джорджа тепло. Окна комнаты выходят на солнечную сторону, отчего летом в ней иногда может быть жарковато, зато зимой здесь теплее всего. На мгновение я застыла, любуясь небольшой кроватью, которую смастерил еще дед Девоншир, с четырьмя резными остроконечными навершиями по углам, напоминающими шпиль башни Магдалины. На паркетном полу – ковер из овчины, ворсистый по краю и вытоптанный у кровати. На ней лежит покрывало в сине-зеленую полоску, наброшенное поверх белоснежной отутюженной простыни. Напротив кровати, между двух окон, стоит шкаф, который когда-то принадлежал маминой сестре Дотти. Его дверцы украшены резным орнаментом с птицам и деревьями. Удивительно, что каждая вещь в доме – это часть истории нашей семьи, и любая безделушка так или иначе связана с Девонширами или МакАлистерами и переходила из поколения в поколение, – пока не дошла до нас.

Джордж безмятежно спал. Мягкая перьевая подушка под ним совсем не проминается, и поэтому кажется, будто он совсем ничего не весит. Его грудь мерно поднималась и опускалась.

– Джордж, – шепнула я.

Он открыл глаза и широко улыбнулся.

– Я знал, что ты приедешь, если я попрошу. Я так маме и сказал.

– С чего бы мне не приехать? – спросила я, взяв его за руку.

– Мама говорит, тебе учиться надо. Говорит, экзамены по математике очень сложные.

– Так все и есть, но я все равно приехала.

– Мне нужно тебя кое о чем попросить. – Голос у него хриплый, почти как у старика.

– Конечно, – я плюхнулась рядом на жесткий деревянный стул.

– Ты когда-нибудь его видела?

– Кого?

– Человека, который придумал Нарнию. И книжку написал.

– Клайва Стейплза Льюиса? Да, я частенько его вижу. Он вечно куда-то торопится, как будто опаздывает, и везде ходит с тростью и трубкой.

Джордж впился в меня взглядом.

– Мне нужно, чтобы ты у него кое-что спросила.

– Мы с ним даже не знакомы. Я просто видела его издалека. Он преподает в Магдален-колледж, а женщинам туда нельзя. Я учусь в Сомервилле. Их разделяет всего пара миль, но на деле между ними – целая пропасть.

– Но ведь это там же – в Оксфорде.

С этим было сложно поспорить, и я не нашлась, что ответить.

– А что ты хочешь у него узнать?

– Откуда появилась Нарния.

– В смысле?

– Ты же читала? – спросил он так, будто отрицательный ответ был просто невозможен.

Я покачала головой.

– Эта книга для детей. А мне больше по душе физика и математика, которыми управляется вселенная. Я читаю про теории Эйнштейна… у меня нет времени на детские книжки.

– Ты почти всегда права, но вот тут ты ошибаешься. Эта книжка совсем не детская. Если на обложку смотреть, то детская, конечно, но на самом деле она для всех. Пожалуйста, Мэгс. Мне очень нужно знать, существует ли Нарния.

– Конечно, нет. Это сказка. Как твои истории про бельчонка Тресси или про ту девочку, которая провалилась в яму.

– Алиса ее зовут, и не в яму. Тут дело в другом. Вот ты считаешь, что мир был создан при помощи какой-то математической формулы, – в его голосе слышалась несвойственное ему раздражение, – но я тщательно все обдумал и решил, что наш мир существует благодаря историям, и все эти уравнения, от которых тебя не оторвать, тут ни при чем. – Он редко говорил так возбужденно, но, вероятно, причиной такой горячности был вовсе не гнев, хотя на мгновение в его глазах как будто вспыхнул огонь.

– Ничего себе, – протянула я, приподняв бровь. – Вижу, ты основательно над всем поразмыслил.

– Пожалуйста, Мэгс, поговори с профессором Льюисом. Эта книга особенная. В ней все такое же настоящее, как папина яблоня или мамины цветы, такое же реальное, как все в нашем доме. Мне очень нужно знать, как он все придумал.

Вдруг я поняла, что для Джорджа это был вопрос жизни и смерти. Что ж, если ему так важно узнать, откуда появилась Нарния, то я непременно узнаю.

– Я спрошу. Обещаю.

Остаток выходных растаял, как ускользающий сквозь пальцы утренний туман. Я все время была с Джорджем и читала, пока не заболят глаза. Разгуливала по дому в старом шерстяном свитере и мягких тапочках. Иногда думала об однокурсниках, оставшихся в колледже, и чувствовала, что у меня с ними нет ничего общего. И дело даже не в том, что мне не интересна последняя мода, что я не знаю, как носить плиссированную юбку и симпатичные кардиганы, и не умею кокетливо переглядываться с красивыми мальчиками в жилетках, – просто это все не для меня. От всего этого мне неуютно. Не понимаю, зачем девочкам собирать волосы в гладкий хвост или мучиться с укладкой – мои темные кудри всегда свободно развеваются на ветру. Кожа у этих девочек словно фарфоровая, а мои веснушки на щеках и на носу не скроешь даже под слоем пудры. Пару раз они называли меня симпатичной. Я сама это слышала. Симпатичной, но красивой – никогда.

А вот числам не важно, что я ношу и как выгляжу, поэтому в их компании я и провела все выходные. В воскресенье, прямо перед отъездом, я наконец добралась до книжки, которая настолько увлекла моего брата, что он теперь постоянно прячется в шкафу и без конца тараторит про фавнов, говорящих бобров и зиму без Рождества.

– Хочешь, почитаю перед отъездом?

– Да, – улыбнулся он.

– «Жили-были на свете четверо ребят, их звали Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси…»

На чтение я собиралась потратить всего несколько минут, просто чтобы доказать, что я не заучка и могу читать что-то кроме учебников.

– Давай почитаем минут пять, – сказала я.

Всего пять.

Очнувшись через несколько часов, я поняла, что давно пропустила свой поезд. И лишь тогда, дочитывая последние страницы книги, с трудом разбирая слова, которые расплывались от слез, я поняла, что мой брат имел в виду.

Мы должны, мы просто обязаны узнать, откуда взялась Нарния.

Глава 3
Добро пожаловать в Килнс

С тех пор, как я пообещала Джорджу поговорить с мистером Льюисом, прошло три дня. И уже в третий раз я без спросу пробиралась в его поместье, которое называлось Килнс. Снег искрился под декабрьским солнцем. Свет и тень складывались в причудливые серебристо-серые узоры на глади замерзшего озера. Я сидела на огромном валуне, издалека похожем на голову великана, погребенного под курганом и укрытого снежным одеялом. Штаны плохо спасали от холода, но мне было все равно. Здесь, посреди Оксфордшира, мне явилось что-то сродни волшебству, в которое я никогда не верила, и я сидела, очарованная тишиной и таинственностью леса.

Я сделала все так (ну, почти все), как просил Джордж, – проследила за профессором Льюисом, который преподавал английскую литературу в Магдален-колледж. Я бы и сама с радостью поступила в этот колледж, но женщинам не разрешено там учиться. Из-за моей субтильности и небольшого роста меня часто принимали за девочку, а не девушку. Называли «юной мисс», «дорогушей» или «милочкой». Вот бы посмотреть, как они справятся с уравнением длиной с собственную руку. Сомневаюсь, что им это по плечу.

Поэтому, чтобы не брать ворота Магдален-колледж штурмом, я пошла на лекцию профессора вольным слушателем. В это время у меня по расписанию были занятия, но я пришла в Экзаменационный корпус на Хай-стрит, чтобы послушать лекцию Льюиса о сказках Эдмунда Спенсера. Тема не слишком интересная, но мне хотелось послушать профессора и попытаться задать ему один-единственный по-настоящему важный вопрос – вопрос Джорджа.

Мистер Льюис, в черном зимнем пальто и шляпе, быстрым шагом вошел в запыленную аудиторию, запустив за собой морозный воздух с улицы. Студентов пришло так много, что некоторым пришлось рассесться по подоконникам, а кому-то – стоя примоститься в самом конце аудитории, у дальней стены. Размотав шарф и скинув пальто, оставшись в черной преподавательской мантии, профессор поднялся на кафедру и, без долгих предисловий приступив к теме лекции, гулким басом принялся рассказывать про Спенсера и его книгу «Королева фей».

«Подчас вы можете услышать пение ангелов – или даже наткнуться на резвые игры сатиров…»

Благодаря его безупречной дикции я не упустила ни слова. Заканчивая лекцию, он потянулся за пальто со шляпой и стал наматывать на шею шарф, не прекращая говорить, пока не вышел из аудитории.

В конце я даже немного прониклась Эдмундом Спенсером, его творчеством, возрождением средневековых мотивов и словами о том, что поэт обязан учить добродетели. В этом был весь мистер Льюис: он приковывал внимание с первого слова.

После лекции я последовала за мистером Льюисом, издалека наблюдая, как он едва ли не вприпрыжку шел по улицам города, отбивая тростью одному ему известный такт. За колледжем он поспешно свернул на параллельную улицу под названием Кукушкина аллея, ведущую к Лондон-роуд. С трудом поспевая за его быстрым шагом, я продолжила семенить по узким, пустынным аллеям, поднимаясь по дороге в сторону Хедингтона. Я держалась на отдалении, чтобы не привлекать внимание, и уже начинала выбиваться из сил под тяжестью учебников за спиной. Но очаровательная прогулка по тайному маршруту того стоила. Пока мы шли под увитой плющом каменной аркой, соединяющей две стены, мне стало казаться, что весь мир состоит из камня, плюща и закоулков. Создавалось впечатление, что узенькая Кукушкина аллея, соединявшая Хедингтон и Старый Хедингтон, служила секретным проходом только для избранных, и теперь я тоже была посвящена в их тайну.

От Кукушкиной аллеи я устало брела к дому профессора на высоком холме. Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы задать один-единственный по-настоящему важный вопрос, но ничего не выходило. Погруженный в свои мысли, как и полагается писателю, Льюис не заметил меня. Прежде, чем я собралась с духом, он исчез за воротами Килнса.

И вот уже третий вечер подряд я сидела в лесу за его кирпичным домом и пыталась собрать всю свою волю в кулак, чтобы с ним заговорить. Но результата это пока не приносило. Я даже подумывала сама ответить на вопрос Джорджа: мол, у мистера Льюиса в кабинете есть большой чемодан с историями, и вот оттуда-то и появилась Нарния. Скажу, что мистер Льюис – волшебник, и у него есть такие тайны, которые он отказывается раскрывать.

Но Джорджу я не могу солгать. Я никогда не лгала ему, и начинать не собиралась.

Сегодня днем я доехала до Килнса на автобусе, и сейчас передо мной расстилался пейзаж с покатыми холмами, густым еловым и ольховым лесом, валунами и пнями. Килнс – совершенно особенное место, совсем не похожее на университет. Нет, это не Нарния. Я еще не настолько сошла с ума, чтобы думать, что где-то в его поместье может скрываться замок, увенчанный острыми шпилями, и белая колдунья. Но вдоль дороги и правда есть пара фонарных столбов, а деревья вполне могли бы приютить спящих дриад. По такому замерзшему озеру могли бежать Люси и мистер Бобёр. Надо только присмотреться повнимательнее, и все это покажется вполне реальным.

До лесной опушки, на которой я обосновалась, из дома профессора отчетливо доносились голоса людей, и я уже научилась их различать. Это были брат Льюиса и человек по имени Паксфорд; он обычно путанно тараторил, и я не могла разобрать ни слова. Паксфорд присматривал за поместьем и занимался садом. Дважды мне приходилось прятаться, чтобы не попасться ему на глаза. У него большие руки; когда он пилил ветку, закрывающую вид на маленькое озеро, я не могла оторвать от них взгляд.

Профессора Льюиса все зовут Джеком. А его брата – Уорни, но настоящего имени я не знаю. Мне кажется, они бы поняли (хоть они и намного старше меня), зачем я пробралась в их поместье и сижу тут на камне, потому что они любят друг друга также, как мы с Джорджем. Они бы поняли мою печаль и мой страх. А может и нет, ведь проникать на чужую территорию – не самый лучший способ завязать дружбу.

Я видела их всего однажды.

Первые два дня я сидела тут по несколько часов. И чем дольше сидела, тем увереннее холод пробирался ко мне в ботинки, и храбрости это не придавало ничуть. На самом деле нужно было просто рискнуть, окликнуть их и выпалить: «Откуда взялась Нарния? Моему брату очень нужно знать. Он обязан это узнать».

Но я трусиха, и решиться на такое я не могу.

Послеполуденное солнце скрывалось за грядой облаков, плоских и низких, и по лесу начали расползаться вечерние тени. На белом снегу отчетливо вырисовывались кружевные силуэты деревьев, кустов и камней. Несложно представить, почему в этих местах профессору мог прийти в голову образ Нарнии, – по-моему, я и сама начинала ее видеть. Вот мистер Тумнус выходит из-за камня, вот величественный Аслан твердо ступает огромными мягкими лапами по земле, и та сотрясается от его могущества. Я и сама не заметила, как погрузилась в свои фантазии и потеряла бдительность. Вдруг откуда ни возьмись раздался голос, вернувший меня к реальности.

– Ну здравствуйте.

От неожиданности я подскочила и, потеряв равновесие, свалилась в мягкий сугроб. Зрелище это было наверняка комичное: ноги враскоряку, руки по самые плечи провалились в снег. Передо мной стоял человек – я узнала в нем Уорни, брата профессора – и смотрел на меня сверху сниз.

– Простите меня, пожалуйста, – пробормотала я, безуспешно пытаясь встать.

Мужчина протянул мне руку в кожаной перчатке и помог подняться.

– Вы не ушиблись?

– Нет, я в порядке. Пожалуйста, не сердитесь. Простите, что я вторглась в ваши владения. Я уже собиралась уходить. Я просто… сидела и думала. Но ничего плохого не делала. Честное слово. – Слова, одно за другим, громоздились друг на друга несуразной кучей.

Он заразительно захохотал, и деревья будто затряслись от смеха вместе с ним.

– Так оно и есть, не сомневаюсь.

Встав на ноги, я смогла рассмотреть его получше. Он был высокого роста, с веселым лицом и лохматыми усами. Над раскрасневшимся носом поблескивали озорные карие глаза. Сам он был укутан в несколько свитеров и курток, на голове – твидовая шляпа, надетая немного набок и надвинутая на самый лоб. От одежды исходил манящий запах табака и каминного дыма. Казалось, ему одновременно и весело, и грустно.

– Все в порядке. Меня зовут Уоррен Льюис. А вас?

– Меня – Мэгс Девоншир.

– Вы, наверное, что-то потеряли? Или заблудились?

– Нет, я шла именно сюда. Я пришла специально. Я искала… Нарнию.

Глупее не придумаешь. Взрослая барышня – или почти взрослая, – а несет такую чушь. Смущение и неловкость комом встали в горле.

– То есть…

– Ничего, у нас такое случается. – В его голосе звучала доброта, без тени упрека или насмешки.

Я отряхнула пальто и похлопала рука об руку, стряхивая с варежек снег. Потом поправила волосы, которые выбились из-под шапки и растрепались.

– Я не сумасшедшая. Я знаю, что никакой Нарнии не существует. Я пришла ради брата… он хочет узнать, откуда все началось. Он болен. Он…

Все не так. Ну почему я заранее не продумала, что говорить, почему не просчитала все, как в математике?

– Ваш брат болен? – Уорни нахмурился, и улыбка сошла с его лица.

– Очень.

– Мне искренне жаль. Я могу чем-нибудь вам помочь?

– Честно говоря, можете.

И я, чудом откопав где-то в глубине своей неловкости жалкую крупицу храбрости, решилась все ему рассказать. Кто знает, может, это мой единственный шанс.

– Он хочет знать, откуда появилась Нарния. Ему необходимо это узнать. Джорджу восемь лет, и до своего девятого дня рождения он вряд ли доживет, сэр. Поэтому он попросил меня найти ответ на свой вопрос. Я его единственная сестра, и ему некого больше просить. Я должна ему помочь, но не знаю как, поэтому и сижу здесь, на холодном валуне рядом с вашим домом, в надежде услышать что-то, что поможет мне понять.

– Надо же, я как раз знаю того, кто способен ответить на ваш вопрос. Это мой брат Джек.

У меня вырвался сдавленный смешок.

– Я, конечно, знаю вашего брата. Но стесняюсь к нему подойти.

– И как же вы в таком случае надеялись найти ответ на свой вопрос, мисс Девоншир?

– В этом-то и проблема, сэр. Я оказалась перед трудным выбором: самой придумать, откуда взялась Нарния, или побеспокоить ее автора?

– Не хотите пойти вместе со мной, и мы все у него спросим? Не думаю, что вы его побеспокоите.

– Пойти с вами? В дом?

Я посмотрела вниз на дом, на черепичную крышу с дымовой трубой и поднимающиеся клубы дыма. Его очертания, окна, поблескивающие в лучах вечернего солнца, и зеленая боковая дверь уже отпечатались у меня в памяти.

– Да. Я вас приглашаю; я ведь тоже житель этого дома. К тому же, вы вся в снегу – полагаю, вам не помешает выпить чашечку чая и согреться.

Он не сказал больше ни слова и молча зашагал к дому, ожидая, что я пойду за ним. Осторожно ступая по следам его огромных сапог, я двинулась вдоль кромки скованного льдом серебристого озера, мимо припорошенного снегом пирса, испещренного крошечными следами какого-то неизвестного мне зверька, мимо пня, такого здоровенного, что за ним могло бы уместиться четверо, и, миновав низкую каменную стену, вышла на дорожку, которая вела к зеленой двери.

Ступив на кирпичное крыльцо, Уорни потопал ногами, стряхивая налипший на сапоги снег, и открыл дверь. На ступени упал бледно-лимонный луч света, и я поняла, что идти на попятную поздно, даже если передумаю или оробею: дом мистера Льюиса и его брата Уорни увлек меня внутрь своим золотым сиянием.

Стены прихожей были облицованы темным деревом, отчего она походила на вход в пещеру; на уложенном елочкой паркете у стены стояла скамейка. По обе стороны от входа на металлических крючках висели пальто и шляпы. По дому разносился отчетливый запах древесного дыма с легкой ноткой табака. Из открытой входной двери с улицы в коридор лился вечерний свет, и в его лучах было видно, как пылинки проплывают мимо и словно растворяются в пустоте. Уорни прервал их танец, захлопнув дверь, и повернулся ко мне.

– Добро пожаловать в Килнс, мисс Девоншир. Прошу за мной. – Сделав пару шагов, он свернул в комнату по левой стороне коридора.

Первое, что я заметила, войдя следом, – это камин, в котором потрескивали дрова, и легкую дымку, висящую в воздухе.

Пока я моргала, привыкая к свету, Уорни, обращаясь к кому-то, произнес:

– Джек, у нас гости.

– Правда? – откуда-то из дымки ответил густой гулкий бас, который я слышала в университетской аудитории. Кажется, будто его звук заполнял собой всю комнату. Наконец мне удалось найти взглядом его обладателя. Он сидел в просторном кожаном кресле, и, оторвавшись от книги, лежавшей у него на коленях, задумчиво жевал кончик своей трубки, чему-то улыбаясь.

Профессор окинул меня ясным, живым взглядом. Он поднялся и, положив книгу на тумбочку, поприветствовал меня:

– Здравствуйте. Добро пожаловать в Килнс.

Одет он был примерно так же, как Уорни, но, как мне показалось, выглядел он чуть более потрепанно. На нем были коричневые войлочные тапки со стоптанными пятками, а из-под пиджака с затертыми локтями выглядывала мятая рубашка.

– Джек, – сказал Уорни, – это мисс Мэгс Девоншир. У нее к тебе чрезвычайно важный вопрос.

Потом Уорни обратился ко мне:

– Давайте я повешу ваше пальто и варежки. А пока вы задаете свой вопрос моему брату, я заварю всем чай.

Я отдала свою верхнюю одежду Уорни.

Мистер Льюис улыбался, глядя на меня, словно мы были старыми друзьями.

– Что ж, мисс Девоншир, очень рад знакомству. Присаживайтесь. Какой вопрос привел вас ко мне?

Голос профессора звучал настолько располагающе, что я снова на одном дыхании выложила все, как есть.

– Моему брату Джорджу восемь лет, сэр. Он сильно болен и попросил кое-что сделать для него. Он попросил меня узнать, существует ли Нарния на самом деле. Я ответила: «Конечно же, нет», – но ему непременно захотелось узнать, откуда она. Прошу прощения, что испортила вам такой чудесный вечер. Даже мама порой говорит, что я бываю ужасно надоедливой. Но ради брата я готова на все.

– Дорогая мисс Девоншир, а кто вам сказал, что Нарнии не существует?

Он выбил трубку о поднос и наклонился поближе ко мне.

– Никто, сэр. Я изучаю математику в колледже Сомервилль и знаю достаточно, чтобы понять, что ваша история – не более чем детская сказка. Я просто хочу объяснить Джорджу, откуда взялась Нарния. Я ответила ему, что она родилась в вашем воображении, но такой ответ его не устроил. Ему нужно обязательно узнать, как… сэр…

Слезы, подступившие к глазам, грозили вот-вот рекой покатиться по щекам.

– Я не знаю, что ему ответить. Речь идет о жизни и смерти, а мне нечего ему сказать.

– Вы прочли книгу, мисс Девоншир?

– Да. Но я знаю, что это книга для детей.

Мистер Льюис затрясся от оглушительного хохота.

– У нашей мамы тоже была степень по математике. И не одна. И это в то время, когда женщины подобными вещами не занимались. И при этом она никогда не пренебрегала возможностью послушать интересную историю, миф или сказку.

От смущения я почувствовала во рту металлический привкус, словно прикусила язык. Я вдруг забыла все на свете и не могла найти ни слова в свою защиту.

Он ждал.

– С-сэр, я… н-не пренебрегаю. Просто… это детская книжка, – заикаясь, выдавила я.

– Так-так. По всей видимости, осведомлены вы плохо. Но вы присаживайтесь, не стесняйтесь.

– Плохо осведомлена?

– В начале книги я написал одну важную вещь. Я написал: «Когда-нибудь ты станешь насколько взрослой, что снова начнешь читать сказки».

Он указал на стул. Я присела, скрестив лодыжки, заранее готовая к тому, что меня в любую минуту могут отправить восвояси.

– Не уверен, что смогу ответить на вопрос вашего брата, но зато у меня есть для вас пара историй.

Из-за камина в комнате было жарко, и у меня начинала кружиться голова, поэтому я просто молча уставилась на мистера Льюиса.

– Вам известно, что у истории про Нарнию будет продолжение? – спросил он.

– Я слышала об этом. Но пока у нас есть только «Лев, Колдунья и платяной шкаф».

– Новая книга выйдет осенью следующего года.

– Джордж может не дождаться. Скорее всего… мама говорит, что он…

Я не смогла закончить предложение. На глаза навернулись слезы.

– Мисс Девоншир… Вашу боль невозможно выразить словами. Ему всего восемь?

– Да, сэр.

– В таком случае, лучшее, что мы можем сделать – это поведать мальчику истории, которые помогут в его путешествии.

– Пожалуйста, сэр. Я буду рада всему, что можно будет рассказать Джорджу.

Наш разговор был прерван внезапным шорохом: обернувшись, мы увидели Уорни, державшего черный лакированный поднос с самым обыкновенным коричневым чайником, тремя глиняными чашками кремового цвета и такими же блюдцами. Хозяева не любили ничего вычурного, и от этого мне становилось как-то уютней.

В камине потрескивал огонь. Уорни разлил чай по чашкам, и мы сели в круг. Я бы не отказалась от пары кусочков сахара, но его было не достать. Спустя пять лет после окончания войны в свободном доступе появилась мука, шоколадное печенье и сироп, но сахар по-прежнему оставался редким лакомством.

Я сделала глоток. Чай был обжигающе горячий, но я даже не вздрогнула. Я все еще нервничала и чувствовала, как волнение электрическим током пробегает по коже.

Гостиная Льюисов представляла собой совершенно неожиданное зрелище. Мне представлялось, что кабинет преподавателя и, вероятно, самого уважаемого лектора Оксфорда, обязательно должен быть обшит темными панелями и окутан полумраком, в котором виднеются книжные полки, с кучей наград и книг, библиотечная лестница и застекленные этажерки для редких фолиантов. Но не тут-то было! Комната была заставлена потрепанной мебелью с вязаными покрывалами, и повсюду, словно игрушки в детской, были разбросаны книги. Светонепроницаемые шторы, оставшиеся со времен Второй мировой войны, по-прежнему висели на окнах, словно над Англией до сих пор кружили истребители.

Книги лежали повсюду: на столиках, на полу, на письменном столе в дальнем конце комнаты. Стены, должно быть, когда-то были выкрашены в кремовый цвет, но теперь из-за табачного дыма приобрели желтоватый оттенок.

– Кто знает, откуда взялась Нарния? – начал мистер Льюис и понизил голос. – Кто знает, когда именно началась эта история? Вероятно, в начале времени. А может, Нарния зародилась в том месте, которое мы с братом сочинили в детстве, сидя на чердаке. Мы называли его Самшит. Что думаешь, Уорни?

– Вполне возможно, – ответил брат. – Но в тех историях не было настоящего волшебства. Наверное, оно появилось позднее. В Нарнии.

– Будем считать, что я учился писательскому ремеслу.

В глубине комнаты у окна стоял огромный деревянный стол, заваленный кипой бумаг и оттого бросающийся в глаза даже в полутьме.

– А рукопись книги тоже на том столе? – поинтересовалась я, чтобы позже рассказать Джорджу, что в доме мистера Льюиса видела исписанные от руки страницы оригинала.

– Рукопись? – спросил он.

– Рукопись «Льва, Колдуньи и платяного шкафа».

– Увы. Рукописи у меня больше нет. Когда я заканчиваю писать книгу, я пишу что-нибудь еще на оборотных сторонах страниц. И когда все листы исписаны и перепечатаны, – я с ними прощаюсь.

– Вы написали ее за этим столом?

– Нет. Это стол моей матери. Мой кабинет находится на верхнем этаже.

Его глаза потускнели. Он взглянул на Уорни так, словно во всем мире не было никого, кроме них двоих, а стол матери хранил какую-то тайну, которую мне не было дозволено знать.

– Мистер Льюис, я хочу понять одну вещь: как можно просто взять и придумать Нарнию?

– Между фантазией и разумом есть определенная разница – ответил он. – Вы хотите понять разумом. «Когда-то и я считал, что они борются друг с другом – фантазия и разум, – поскольку они противопоставлены друг другу». Он взял трубку и затянулся.

– Но мы здесь собрались не поэтому, мисс Девоншир. Может быть, со временем вы почувствуете эту разницу.

Я не поняла, что он имел в виду, но кивнула.

– Может, расскажем ей о крохотной комнатке в нашем фамильном поместье Литл Ли? – обратился мистер Льюис к брату. – Которое, кстати, чем-то напоминает Килнс, не находишь?

– Да, действительно, – кивнул Уорни и сделал глоток чая. – Давай расскажем.

И мистер Льюис своим громоподобным голосом с очаровательным акцентом начал рассказ о двух братьях, коротавших время на чердаке в Ирландии. В камине медленно тлели угли. За окном опускалась ночь.

Глава 4
Крохотная комнатка

– Я его спросила! – объявила я Джорджу, влетев к нему в комнату и плюхнувшись на деревянный стул рядом с кроватью. Бросив сумку с учебниками на пол, я поцеловала брата и вытащила записную книжку с мраморным рисунком на обложке, которую купила по дороге домой в книжном магазине Блэквелла.

– Ух ты, Мэгс! Правда? И что он ответил? – Джордж приподнялся на кровати; я услышала, что его голос вдруг окреп, и отбросила все сомнения. Я была уверена, что содержимое записной книжки, которую я принесла с собой, сделает его счастливым.

– Он самый вежливый и добрый человек на земле. Он так… точно выражает мысли. Не знаю, как объяснить. Как будто каждое слово у него всегда на своем месте, и говорит он ровно то, что имеет в виду.

Джордж взял меня за руку.

– Где ты его нашла? В колледже?

– Я пряталась в лесу за его домом, пока меня не нашел его брат.

Джордж засмеялся, и его лицо расплылось в улыбке; он сбросил все одеяла, и подвинулся ближе ко мне.

– И?

– Их поместье как две капли воды похоже на Нарнию, как будто кто-то перенес ее со страниц книги прямо к ним на задний двор. Или, – я улыбнулась, – словно это она переместилась с их заднего двора на страницы книги.

– Что ты у него спросила? Что он сказал?

– Не торопись, глупенький. Я все тебе расскажу. Обещаю. Он слегка приоткрыл завесу тайны, но не так, как того можно было ожидать. Он рассказал мне пару историй и пригласил снова прийти к ним в гости в понедельник.

– Так он не ответил?

Джордж поник и откинулся обратно на подушку.

– Ответил. Но по-своему. Через истории. Он не позволил мне записывать за ним, как я обычно делаю на лекциях, но зато разрешил делать записи по памяти, когда я вернусь домой. Вот они, – я показала ему записную книжку. – Так я их запомнила.

Джордж взял ее у меня из рук и принялся листать страницы, второпях исписанные убористым почерком.

– Я плохо понимаю, что ты тут написала. Не слова, а гармошка.

– Сама вижу. Писала быстро, чтобы ничего не забыть. Давай я сама прочту.

Я взяла у Джорджа свои записи и начала читать ему вслух. По оконным стеклам медленно сползал мокрый снег.

«За пределами Белфаста, в графстве Даун, жил-был один маленький…»

– Стой! – Он положил свою руку на мою. – Так не начинается ни одна история.

– А как лучше? – поинтересовалась я, оторвав взгляд от страницы. – Может, с «однажды»?

– Можно.

Судя по всему, такое скучное начало не внушало ему оптимизма.

– А может… – взяв паузу, я сделала пару глубоких вдохов. – Может, «в недалеком прошлом…»?

– «И не так далеко отсюда…», – продолжил он.

– Или, – я лукаво улыбнулась, – во времена одного… платяного шкафа!

Он просиял.

– Да! – воскликнул он, переведя взгляд на шкаф, стоящий в другом конце комнаты.

– Отлично! Так и начнем. Во времена одного платяного шкафа, в недалеком прошлом и не так далеко от нас, в графстве Даун за пределами Белфаста, жил Джек Льюис – маленький мальчик восьми лет, того же возраста, что и ты, – со своим старшим братом Уорни, одиннадцати лет. А еще с ними жила мама Флора и папа Альберт, няня Лиззи и гувернантка Энни, и еще дедушка. Настоящий фамильный дом.

– Кто такой Джек? – снова перебил меня Джордж.

– Это наш писатель, мистер Льюис, – улыбнулась я. – Клайв Стейплз Льюис. Наверное, нужно было сказать раньше. Он еще в детстве поменял себе имя. Клайв Стейплз ему не нравилось, поэтому он стал Джеком. А мама ласково звала его Джекси.

Джордж залился звонким смехом, таким же приятным, как шелест прибоя о мелкие камешки на пляже Брайтон-Бич.

– Джекси? Как маленького?

– Довольно милое прозвище, как по мне. И вообще, все мамы так себя ведут, сам знаешь.

Он снова засмеялся и мельком глянул на дверь: а вдруг мама подслушивает.

– А теперь попрошу меня не перебивать.

Джордж кивнул и заулыбался.

– Они жили в красном кирпичном доме под названием «Литл Ли», стоявшем на холме с видом на зеленую пустошь, и в ясный день оттуда можно было разглядеть бурные воды Белфастского залива и горы Антрим. На чердаке было много потайных мест, где любили играть Джек и Уорни. Они часто сидели у окна и зачарованно наблюдали за кораблями в бухте, потому что их прадед был корабельщиком. В это время в Белфасте прямо у них на глазах строили огромный «Титаник», которому пророчили великое будущее, и им бы в жизни и в голову не пришло, что его ждет такая трагичная судьба.

Я замолчала и посмотрела на Джорджа. Не уверена, что это именно то, что он ожидал услышать, но больше мне предложить было нечего, поэтому я продолжила читать.

* * *

Джордж слушал, как сестра излагает ему факты, а его воображение расцвечивало их яркими красками. Он слушал ее голос и смотрел на красивое лицо: на левой щеке веснушек больше, чем на правой, и еще ямочка над уголком рта; кудрявые волосы пружинили, стоило ей качнуть головой; ее улыбка – редкая, но очаровательная – оправдывала любое ожидание.

Бесконечные часы, проведенные в постели, научили Джорджа находить в рассказах слабые места, от которых можно оттолкнуться, чтобы сочинять вымышленные миры и уходить в них с головой. Закрыв глаза, он сосредотачивается на словах, и они подхватывают и несут его, словно плот, по реке повествования. Нежный голос Мэгс мягко переносит его в новый мир к двум мальчикам, сидящим на подоконнике в крохотной комнатке на чердаке.

Братья, не отрываясь, смотрели на изумрудную пустошь, на пенистые гребни волн в диком заливе за ней и горную гряду, пронзавшую острыми вершинами облака. Два темноволосых мальчугана молча наблюдали, как одни корабли прибывают, а другие уходят в дальнее плавание.

– А этот куда поплыл, а? – подпрыгнул младший, в коричневых брюках и льняной рубашке, и снова прижался к стеклу. Он указывал в сторону шхуны, выходившей в открытое море настоящих приключений, которые, вне всякого сомнения, ее ожидали. В небе над заливом раскинулся огромный купол из облаков, напоминавших морскую пену.

– В Индию, – ответил старший, Уорни.

– У тебя все корабли только в Индию и плывут, – ухмыльнулся Джек. – А может, в этот раз он отправляется в Зверландию?

Братья озорно переглянулись, как умеют переглядываться только настоящие друзья. Джек очень любил этот пейзаж, а Уорни, словно загипнотизированный, смотрел на корабли: барки, бригантины, клипперы с тремя парусами и двухпалубные квадратные галеоны. Галеры с веслами и шхуны с мачтами.

Потолок в комнатушке был очень низкий, с торчащими балками. На чердаке было множество разных дверей, которые вели в другие комнаты. В одном углу притаился платяной шкаф с толстыми, как ветви дерева, ручками. В щербинках темного резного орнамента скопилась пыль. В этом шкафу мама держала шубы и вечерние платья. Не раз и не два братья забирались внутрь, чтобы рассказать друг другу какую-нибудь историю.

Однако сейчас мальчики тихо сидели и наблюдали, как парусные суда, величественные исполины, заходили в залив. Темно-синие волны разбивались о пирс; паруса, как драконьи крылья, вздымались и опускались, подобно огромным белоснежным мехам. Тут Джека осенило, и он повернулся к брату.

– Точно, Уорни. Ты же через две недели сядешь на такой корабль и уплывешь в Англию, да? В школу-пансион. И оставишь меня здесь одного.

– Ага, но я буду часто приезжать, – храбрился Уорни. – Дни пролетят незаметно, вот увидишь. Ты тоже будешь учиться. Рядом всегда будут Лиззи, Энни и мама с папой… и дедушка.

– Я ненавижу учиться. Математика – сущее зло.

Джек спрыгнул с подоконника и сел за парту, которую смастерил для него отец. На ней так и было написано: «Парта Джека». Всюду валялись раскиданные рисунки и карты, подписанные стопки бумаг и пеналы с цветными карандашами.

Уорни поднялся вслед за братом.

– У тебя все будет распрекрасно. Я скоро вернусь. И не забывай, что с тобой остается Зверландия.

Он показал на кучу листов бумаги с чертежами и картами, на альбомы с рисунками, которых было так много, что некоторые из них попадали на пол. Джек любил рисовать забавных существ: одни были наполовину люди, наполовину животные, другие – обычные животные, но в человеческих нарядах: с цилиндрами или в рыцарских доспехах и с мечами наперевес. Все карты выдуманных братом мест были тщательно продуманы и в мельчайших подробностях описывали местность: горные хребты и заливы, моря и города.

Все это Джек называл Зверландией.

Создавая этот мир, Джек использовал абсолютно каждый цветной карандаш из всех наборов, которые у него были, и абсолютно каждый лист бумаги, который попадался ему под руку. Один за другим он исписывал блокноты своим корявым почерком, выдавая историю за историей, повествующую о Короле Кролике, сэре Питере-Мыше, Голливоге и других персонажах с не менее странными именами. На разлинованном листе бумаги все тем же забавным почерком, прописными и печатными буквами одновременно, он выписал все имена и сверху озаглавил: «Dramatis Personae»[2].

Внимательно рассмотрев рисунки, Уорни взглянул на брата и широко улыбнулся.

– У меня идея! Давай у меня будет Индия, а у тебя – Зверландия. – Он указал на рисунок, изображавший еще одного придуманного Джеком героя – сову Паддифат во фраке с длинными фалдами.

– Мы объединим наши миры и всегда будем вместе, даже если мы очень далеко друг от друга!

Он провел пальцем по рисункам на карте Джека: по пенистому морю и таинственным существам в его бездне. Извилистые линии, разделяющие королевства, складывались вместе, как части большой головоломки.

Уорни нырнул в дальний угол комнаты, пригнувшись, чтобы не стукнуться о низкую балку, и тут же вернулся обратно с картой Индии в руках. Он положил обе карты – Зверландию и Индию – рядом.

– Давай объединим их в одну страну! Займись этим, пока я буду в Виньярде. И не забывай почаще писать мне о том, что происходит в нашем новом двукоролевстве.

Джек порылся в бумагах на столе и достал рисунок Короля Кролика в доспехах.

– Давай! Мы придумаем карты и…

– Назовем это место Самшит.

Джек тут же вскочил.

– Сделаем пароходы, поезда. Добавим рыцарей, типа сэра Конана Дойла, и говорящих животных, вроде бельчонока Тресси.

Воображение Джека рисовало картины, которые в одиночку воплотить было бы просто невозможно. Объединившись с братом, Джек открыл нечто совершенно новое, что в то же время никак не стесняло мир его собственных фантазий. Тем временем дождь на улице прекратился, и через окно, подсвечивая висящую в воздухе пыль, на чердак стали пробиваться лучи солнца.

Братья погрузились в создание нового королевства, и много часов спустя, ценой едва не пропущенного обеда, наконец закончили работу, которая не только объединила две страны, но и сблизила самих создателей.

* * *

Неделю спустя ранним осенним днем солнечные лучи, острые, как воображаемый меч Короля Кролика, прорвавшись в спальню Джека, упали на паркет. Выйти на улицу Джек не мог. Как это часто бывало, с утра его тошнило и у него совершенно не было сил. Тяжесть в груди не давала ему дышать, а чудовищный кашель заставил родителей срочно вызвать в Литл Ли семейного доктора.

– У него слабая конституция, – гулким басом констатировал доктор, думая, что Джек его не слышит. Но это было не так. Джек всегда слышал, о чем говорят взрослые, даже когда те об этом и не подозревали. Сейчас над ним суетилась мать, и ему было запрещено вставать с кровати. Теперь у Джека было больше времени, чтобы читать книги, громоздившиеся на прикроватной тумбе. И в этом был единственный плюс постельного режима.

Когда мамины шаги стихли в коридоре, Джек снова плюхнулся на подушку и закрыл глаза, представив, что играет с Уорни, а не лежит в постели с кашлем.

Дом их семьи пронизывало несметное количество коридоров. Джек любил носиться по ним, из одной пустой комнаты в другую. Когда солнечные лучи пробивались через окна, дом чем-то неуловимо напоминал веселую лесную полянку. Джек знал, что волшебство можно найти абсолютно везде, надо только включить воображение. Вот тут, под дверью в столовой, вполне мог бы прошмыгнуть Кролик Питер. Если хорошенько присмотреться, на грядках в огороде наверняка можно заметить фермера МакГрегора, а под ветвями дуба, что растет у окна, – танцующих кельтских фей.

Из-за «слабой конституции» Джеку, в отличие от других мальчиков, разрешалось выходить на улицу очень редко. Что в принципе не так уж и плохо, учитывая, что дом был битком набит книгам. Их было так много, что, когда семья перебралась из старого дома в новый, построенный отцом, Джек поначалу никак не мог понять, откуда они постоянно берутся. Они словно бы появлялись из ниоткуда.

Болезнь могла надолго приковать Джека к кровати, но не могла помешать ему читать. Когда он потянулся за сказкой о бельчонке Тресси, дверь со скрипом отворилась, и в спальню вошла няня Лиззи. Из-под белой шапочки торчали темные кудри, выдававшие в ней горячую ирландскую кровь, а в голубых глаза поблескивали искорки. Она говорила с сильным белфастским акцентом.

– Джекси, – придвинув стул, она села рядом с кроватью, широко улыбнулась и поставила на столик чашку чая. – Я хочу побаловать тебя одной занятной историей.

Джек знал, что у Лиззи так начинаются все истории, и улыбнулся в ответ. Отложив книгу, он выпрямился и потянулся за чашкой.

– За западным морем есть невидимый параллельный мир, где один год равен семи нашим, где в Сиде живут феи, а люди поклоняются богине Дану.

Джек обрадовался, когда услышал начало знакомой сказки, и придвинулся ближе к няне, желая побольше разузнать о племени богини Дану и их приключениях.

– Это, – промурлыкала она, – история о короле Нуаду.

– Расскажи про то, как ему отрубили руку и…

Дверь в спальню внезапно распахнулась. На пороге возник Уорни, и комната сразу наполнилась чуть уловимым запахом суглинистой земли и атмосферой детского озорства.

Уорни, улыбаясь, поспешил к постели брата.

– Смотри, что я тебе принес!

В руке Уорни держал жестяную крышку от коробки из-под печенья. Он аккуратно положил ее Джеку на ладонь. Внутри был крошечный лес из веток и мха, – миниатюрный мир, такой же невероятно реальный, как и сотканные из воздуха миры, о которых рассказывала Лиззи. Джек зачарованно уставился на этот шедевр, и его охватило непонятное теплое чувство, которому он никак не мог подыскать название: томление, тяготение, тоска…

В руках у Джека был крошечный мир, который Уорни создал для него, а сердце переполняло это новое непонятное чувство, несмотря на то, что день отъезда брата стремительно приближался.

Последние часы и дни в Литл Ли братья провели за игрой в шахматы, шашки и Халму. Они читали книги и создавали свой новый мир Самшит.

Когда Уорни в конце концов отправился в школу-пансион – сначала в Англию на пароме, а потом в Виньярд на поезде, – Джек трепетно оберегал Самшит и крошечный лес, словно это могло ускорить возвращение брата.

* * *

Одной холодной ноябрьской ночью – Уорни на тот момент уже проучился в Англии несколько недель – дом совершенно опустел. Мама пришла уложить Джека в постель, держа в руках «Сказку про бельчонка Тресси и его хвост». Джек хотел было возмутиться, что ему уже девять и он слишком взрослый для таких сказок, но это было бы неправдой. Он так любил эту книжку, что ради нее готов был поступиться гордостью.

Мама подсела к Джеку. За окном тихо падал снег, оседавший на перекладинах оконной рамы тонкими белыми полосками. Джек подумал, что Уорни в это время наверняка лежит в каком-нибудь ничем не примечательном общежитии в окружении храпящих мальчишек, и, может быть, даже мерзнет из-за нехватки теплых одеял. Но мягкий голос мамы тут же отвлек его и рассеял печальные мысли.

Джек почти видел, как под дверь проскользнул непоседа Тресси, убегавший от мистера Гука. Тресси и Чоппи попадали в переделки на протяжении всей истории, а один раз непоседа-бельчонок даже чуть не потерял хвост, дразня старого филина.

Джек поглубже зарылся в одеяла. Тут безопасно и тепло.

Дочитав сказку, мама поцеловала Джека и пожелала ему спокойной ночи. Она уже собиралась потушить свет, как вдруг заметила кипу бумаг и стала рассматривать их при свете лампы.

– Джекси, что это такое?

Он выпрямился в постели.

– Это я написал. Называется «Моя жизнь», – сказал он, просияв от гордости. – Все, кто живет в этом доме, есть в этой истории.

Мама наклонилась ближе к свету и стала листать страницы. Джек затаил дыхание: ему очень хотелось, чтобы ей понравилось. Спустя какое-то время она громко рассмеялась и зачитала вслух: – «Скверный характер, толстые губы, необъяснимая любовь к свитерам». Это так ты видишь своего отца? Не уверена, что ему захочется это читать.

– Но ведь это правда, – возмутился Джек.

– Как бы там ни было… – она прочла еще несколько страниц и взглянула на сына. – Ты перечислил всех наших домашних животных: мышь, канарейку Пита и даже терьера Тима! И всех замечательно описал, дорогой – мне очень понравилось! Знаешь, я ведь тоже когда-то писала.

– Ты? Писала?!

Поразительно. Для Джека мама всю жизнь была просто мамой.

– Да. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. А сейчас пора спать. – Она собрала исписанные страницы. – Можно я возьму почитать?

– Да! Мам?

– Что?

– До приезда Уорни осталось всего четырнадцать дней, – сказал Джек и повернулся на бок.

Последнее, что он услышал, был мягкий щелчок закрывающейся двери.

Глава 5
Чернила – лучшее лекарство

Комната Джорджа, залитая вечерним светом, окрасилась в розоватые и маслянисто-желтые тона. Он сидел в постели неподвижно, с закрытыми глазами. Не издавал ни звука. Наверное, уснул. Я закончила с первой историей. Очень старалась рассказывать как можно интереснее, но, видимо, только навеяла скуку. Может быть, он просто хотел услышать какой-то однозначный ответ; наверное, надо было все-таки сочинить что-нибудь. Что есть такой особый чемодан со сказками. Вряд ли он когда-нибудь узнает правду. Я так торопилась, потому что боялась упустить что-нибудь из того, что рассказал мне мистер Льюис, что в итоге история получилась довольно скомканная.

Я взяла брата за руку.

– Джордж?

– Я тут. Слышал каждое слово.

От мысли, что ему приходится подавать знак, что он все еще здесь, со мной, к горлу подступил ком, а на глаза навернулись слезы, но я заставила себя их проглотить. Тут брат открыл глаза и печально улыбнулся.

– Что случилось, когда Уорни вернулся из школы? Он по-прежнему любил Самшит, или он повзрослел и больше не…?

– Ну что ты! Разве он мог разлюбить Самшит просто потому, что пошел в школу? Они же столько над ним трудились.

– Ну, в рассказе ты через этот момент перескочила.

– Я думала, ты уснул, глупенький.

– Ну да! Как можно уснуть на середине истории? Я был там… с ними. Это не сон, это что-то более яркое и…

– С ними?

– Да. Разве ты так не делаешь?

– Нет… вряд ли.

– Когда я читаю сказку или ты мне ее читаешь, то я всегда в нее погружаюсь.

– Правда?

– Так что произошло, когда Уорни вернулся домой?

– Ну, закрывай глаза и узнаешь, – засмеялась я и прикрыла его глаза своей рукой.

* * *

Джордж откинулся на подушки и вновь оказался рядом с девятилетним Джеком, скучающим по брату, который вот-вот должен приехать на каникулы.

Джек сидел на чердаке, глядя на холмы, за которыми простиралась темно-синяя гладь Белфастского залива, а над ним нависали плоские низкие облака, застилавшие светлое небо.

По лесной просеке, скрытой за высокими деревьями, двигался черный экипаж: отец Джека, Альберт, поехал на причал встречать Уорни. Дома по комнатам и коридорам туда-сюда носились взрослые. На кухне хлопотала мама. Она готовила большой обед в честь возвращения Уорни. Няня Лиззи стелила свежую постель, встряхивая над кроватью большую, как корабельный парус, простыню. Энни выметала из коридора комки коричневой грязи, которые Джек на ботинках принес из сада в дом. Дедушка, живший в гордом одиночестве в верхней спальне, сидел в кресле в библиотеке и читал новости. Дедушка никуда не спешил. Как и подобает министрам, пусть даже отставным, он был воплощением спокойствия и неспешности.

Уорни ждали все, но особенно Джек. Пока брат был в Англии, Джек делал уроки: математику, которую ненавидел больше всего, литературу, которую просто обожал, латынь, греческий язык и историю. А в перерывах продолжал продумывать мир Самшита.

Застыв в ожидании, Джек стоял у чердачного окна и пристально вглядывался в даль залива. Наконец у входа в гавань показался долгожданный паром. На палубе низенького пузатого судна, медленно шедшего к пристани, суетилась толпа пассажиров. Где-то среди них был Уорни. И хотя с такого расстояния его было не разглядеть, как ни старайся, Джек, прыгая от радости, принялся размахивать руками, приветствуя прибытие брата.

Часом позже воссоединившиеся дети стояли на чердаке, в крохотной комнатке.

– Наконец-то ты приехал! – Джек не мог сдержать радость.

За время своего отсутствия Уорни явно подрос. Он еще не успел переодеться с дороги, на нем до сих пор была школьная форма, накрахмаленная, без единой складки.

– Как же я рад вернуться домой! – он сиял от счастья.

– Расскажи мне про все, – начал Джек. – Я хочу знать все.

– Наш директор… – Уорни заговорщически посмотрел на Джека. – Отец Кэпрон, но за глаза все зовут его Стариком. В общем, он читает наши письма перед отправкой, поэтому писать можно было далеко не обо всем. Но давай пока не будем про школу. Расскажи мне, что происходит в Самшите. Ты писал, что Короля Кролика похитили!

Уорни расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Я спас его! – торжественно заявил Джек. – Я написал нам кучу историй: «Кольцо короля», «Мэнкс против Мэнкса», «Запертая дверь», «О расах, населяющих страну Мышляндию», «Освобождение Мерри».

– Здорово! Скорей бы все это прочитать.

– Я даже написал пьесу «Кольцо короля» про менестреля Иктуса-Оресса, сына покойного мясника. И вот еще. – Джек показал брату новые рисунки: мышей, расхаживающих в цилиндрах и со шпагами на поясе, и жаб в костюмах-тройках.

Уорни потянулся за стопкой рисунков и тетрадей, а Джек наблюдал за ним, подмечая изменения в поведении брата. Что-то поменялось в нем, совсем немного, – взгляд смягчился, когда разговор зашел о Самшите.

– Тебе не нравится в Виньярде? – предположил Джек, пытаясь угадать причину этой странной перемены, привнесшей в черты брата что-то новое, незнакомое.

Губы Уорни изогнулись в грустной улыбке.

– Мне нравится крикет и гулять я люблю, но…

– Мне бы там точно не понравилось. Ты же знаешь, я плохо играю в такие игры. Я слишком неуклюжий.

– Папа говорит, это все из-за того, что у нас в больших пальцах не хватает сустава, а не потому что мы неуклюжие, – сказал Уорни и взял в руки листок с изображением совы Паддифат.

– Зато какие замечательные истории ты сочиняешь! Мама бы сказала, что Бог дает каждому свой талант.

Джек опешил и уставился на брата, который слово в слово повторил то, что говорили родители. На один страшный миг ему показалось, что Виньярд и взрослая жизнь навсегда похитили у него брата.

Но Уорни тут же улыбнулся и присел на корточки.

– Чем же обернется для Поросят следующая битва?

Ответить Джек не успел, потому что Энни позвала всех за стол, и братья ушли обедать, оставив страну Поросят, Самшит и Паддифат дожидаться их возвращения.

* * *

Я замолчала. Джордж приоткрыл один глаз, проверяя, собираюсь ли я читать дальше.

– Ну вот! Это все? Они больше ничего не рассказали? Они тебе еще что-нибудь говорили? Что вы делали потом? Что сказал профессор?

– Ну, во-первых, он не профессор, то есть не такой Профессор, как в книге. Мистер Льюис преподает английскую литературу и дает частные уроки, но звания профессора у него нет, поэтому я обращаюсь к нему просто «мистер Льюис». Правильней было бы назвать его учителем или преподавателем, но…

Измученный моими пресными комментариями, Джордж бросил на меня вопросительный взгляд, и я поспешила перейти к более интересным вещам.

– В общем, на этом они закончили. А потом Уорни выскочил из гостиной и куда-то убежал, но вскоре вернулся с горой старых рисунков. – Я наклонилась вперед. – Какие же это были прекрасные рисунки, Джордж! Там были и кролик на велосипеде, и жаба в костюме. Мистер Льюис нарисовал их, когда был совсем мальчиком. Лет ему тогда было не больше, чем тебе сейчас. Он хотел что-то создавать – так он сам выразился.

– Думаешь, так и зародилась Нарния? – тихо спросил Джордж, словно боясь узнать правду.

Я пожала плечами.

– Никто из них не может ответить на этот вопрос.

– А что насчет больших пальцев мистера Льюиса? Что, если бы они были самые обыкновенные?

Он замолчал: наверное, подумал о своем сердце, не таком, как у всех.

– Что, если бы у мистера Льюиса большие пальцы были идеальными?

– Не знаю, – ответила я Джорджу. – А что, если бы он был лучше сложен, был крепче и никогда бы не болел? Начал бы он тогда рисовать и сочинять истории, пока бродил по залитым солнцем коридорам и сидел в пыльной комнатке на чердаке, потому что на улицу ему было нельзя? Может, и не начал. Может, тогда он гулял бы с другими детьми, никогда бы не создал Зверландию, а потом и Самшит. Не уверена, что Нарния своим возникновением обязана именно негнущимся большим пальцам. Но вообще это мысль любопытная, и мистер Льюис тоже ей задавался.

– Тебе удалось прочитать что-нибудь о Самшите?

Я покачала головой.

– Мистер Льюис редко перечитывает свои произведения, но иногда все же просматривает старые тетради и рисунки, восхищается тем миром, который они вместе с братом создали в детстве. После смерти отца они с Уорни вернулись в Литл Ли и простились со всеми своими игрушками с чердака, закопав их в саду. Но часть рисунков все-таки оставили. Позднее, когда Джеку было уже двадцать восемь, он написал целую энциклопедию, чтобы рассказать все о Самшите.

Лицо Джорджа помрачнело.

– Больше они ничего не сказали? – спросил он, глядя в окно.

– Есть еще одна история, но ей займемся после обеда. Ты же помнишь, что меня поймали, как воришку, когда я пряталась на их территории? Удивительно, что они вообще чем-то со мной поделились. Но они ждут меня на чай в понедельник. Не забывай, братишка, – ответила я, взъерошив ему волосы, – у меня скоро экзамены. Я не могу целыми днями сидеть у мистера Льюиса. Мне нужно заниматься, а ему – читать лекции, давать уроки и проставлять отметки.

– Знаю, – сдался Джордж. – У вас там совсем другая жизнь, все время что-то происходит. Не то, что у нас дома. Но, может, начнешь ту вторую историю? Хотя бы совсем капельку?

Я поцеловала его в щеку.

– Тогда вот тебе то, что мистер Льюис сказал перед началом следующей истории: «А потом все изменилось».

– Вот это ход! Ну и как теперь я засну? Умеет мистер Льюис заинтриговать! – засмеялся Джордж.

Тут в комнату вошла мама с подносом, на котором стояли три чашки и чайник с узором из желтых цветочков. Ее каштановые волосы стали чуть длиннее, а прядка над ухом поседела. Мама еще совсем молода, ей всего сорок, у нее не должно быть седых волос. Заметив темные мешки у нее под глазами, я задумалась, когда она в последний раз по-настоящему высыпалась. Ее милая улыбка скрадывала всякую усталость, а мелодичный голос всегда поднимал всем настроение. Папа по-прежнему был от нее без ума. И я знала почему: она излучала такой свет, который был заметен каждому.

– Над чем смеетесь? – поинтересовалась мама, водрузив поднос на стол, уставленный пузырьками с лекарствами. На нем бы лежать учебникам и тетрадям… Увы, Джорджу выпала иная участь.

– Над мистером Льюисом. Как он ловко поймал Мэгс на крючок! На самом интересном остановился, а потом позвал на чай. Значит, скоро ко мне пожалуют новые истории.

Мама строго посмотрела на меня, словно предупреждая, что мне следует быть осторожней со всеми этими выдумками.

– Эти истории – чистая правда, – объяснила я, потянувшись за чашкой и вспомнив страшно крепкий чай, который пьют в Килнсе. – Я задала мистеру Льюису и его брату вопрос, который так волнует Джорджа. Он не ответил прямо, но поделился двумя историями из жизни и попросил передать их ему. Обещал в следующий раз поведать что-нибудь еще.

Мама покачала головой.

– Не растрачивайте попусту время бедного учителя. И свое тоже. Нарния – это всего лишь плод воображения, просто детская книжка. Красивая история, чтобы занять Джорджа. Нельзя же так докучать занятому человеку.

Джордж откинулся назад и провалился головой в подушки.

– Нет, мама. Это не так. Все не так просто.

– Что ж, мой дорогой мальчик, иногда простые ответы – самые правильные.

– Тут кроется нечто большее. Я уверен в этом, – решительно заявил Джордж и вдруг зашелся в приступе жуткого кашля. Мы с мамой принялись похлопывать его спине, пока кашель не стих. К той минуте, когда Джордж наконец глубоко выдохнул, кончики его пальцев уже приобрели синеватый оттенок, а губы словно исчезли с лица – настолько они обесцветились.

– Мэгс, – никак не унимался Джордж, – мистер Льюис не рассказывал, ему сложно было придумывать Самшит? И Нарнию? Ты… ты не заметила? Ему было столько же, сколько сейчас мне, когда он написал сказку про короля Кролика. Ему было столько же, когда он создал совершенно новый мир из кусочков нашего мира, и он тоже в это время болел!

– Он ничего про это не говорил, – я взглянула на маму, но она осматривала Джорджа в поисках признаков недомогания. – Он успел рассказать только о Самшите и доме, в котором они жили в Ирландии и который, судя по всему, был просто грандиозен. – Я замолчала и наклонилась чуть ближе к Джорджу. – Самшит не так широко известен, как Нарния, тут не поспоришь. Про него почти никто не знает. Но мистер Льюис сказал мне, что когда история наклевывается, то она как «лев, который пытается вырваться на свободу».

Джордж кивнул.

– Точно. Повсюду этот лев встречается.

– Вот что я могу тебе сказать наверняка: с самого начала мистер Льюис писал о вымышленных мирах. Возможно, все его королевства появились из одного и того же места, будь то Самшит, Зверландия или Нарния. Это мои догадки, но я помню, как он говорил о воображении вот что (тут я замолчала, пытаясь в точности вспомнить, что он сказал): «Когда сыт жизнью по горло, берись за перо: чернила, – лучшее лекарство от всех человеческих бед».

– Ого, – удивился Джордж. – Вот было бы здорово, если бы чернила спасли бы меня от моих бед, а?

Мама устало выдохнула.

– Не думаю, что он имел в виду именно это, сынок. Мне кажется…

– Мама, я знаю, что он имел в виду. Он говорил о душевных бедах, и он прав. – Джордж взглянул на меня. – Мэгс, когда ты поедешь в университет, можешь купить мне бумаги и цветных карандашей, как у Джека? И тетрадей? Если мистер Льюис писал в моем возрасте, значит, и у меня получится.

Он улыбнулся; я лишь молча кивнула, потому что за словами неминуемо последуют слезы, а уж они-то делу точно не помогут.

– У тебя есть еще что-то, Мэгс? Прежде чем мы приступим к следующей истории.

Я крепко задумалась, мысленно вернувшись в теплую гостиную Килнса к мистеру Льюису, который рассказывает мне о том, как из ничего можно придумать что-то. Я раскрыла тетрадь и прочитала свою заметку.

– Он сказал мне следующее: «Для меня разум – естественный орган истины; но воображение есть орган смысла».

Я посмотрела на Джорджа. Кажется, из уст мистера Льюиса это звучало гораздо лучше, но что есть, то есть. Вести записи во время рассказа он мне не разрешил. Сказал, что нужно просто слушать, ведь мы не на лекции в университете. Но я очень хорошо запомнила эту мысль, как будто где-то ее уже встречала: «Воображение есть орган смысла».

Джордж кивнул и с довольной улыбкой закрыл глаза, как будто я напомнила ему о чем-то, что он знал и без меня.

Я посмотрела на маму, и она кивком позвала меня на кухню.

Папы еще не было дома, хотя уже наступил вечер. Сейчас у него начиналось самое загруженное время: на Вустерском фарфоровом заводе только что закончилась вечерняя смена, и освободившиеся рабочие стекались на рынок, которым он заведует. Таков был их распорядок дня, жесткий и несгибаемый, как рельсы от моего дома до Оксфорда. Родители придерживались этого распорядка уже больше семнадцати лет, начиная со дня моего рождения.

В голове вертелись ужасные вопросы: что будут делать мама и папа, когда Джорджа не станет? Как изменится их жизнь, их быт? Когда мы дошли до кухни, безысходность стала настолько невыносимой, что у меня из груди невольно вырвался стон.

– Дорогая? – в замешательстве спросила мама. – Ты в порядке? – она поставила поднос с чаем на массивный дубовый стол. На плите в железной кастрюле что-то булькало – какой-то гуляш, баранина, судя по насыщенному аромату.

– Нет, я совсем не в порядке. Неужели единственное, чем я могу помочь брату, – это рассказывать ему истории? Должно же быть еще что-то. Что говорят врачи?

– То же, что и всегда, Мэгс. Мы больше ничего не можем сделать. Поездка в Лондон не принесла ничего нового, а обследования и анализы, как и сама дорога, только ухудшили его состояние. С этим трудно смириться. Но мы должны.

– Но ведь на дворе 1950 год. Наука далеко продвинулась, мам. Должен же быть какой-то выход.

– Хотелось бы мне знать какой. Раньше ему помогали антибиотики, а теперь…

В ее голосе слышалась накопившаяся за эти годы усталость. Она тяжким грузом легла на ее плечи и посеребрила волосы. Зачем я лишний раз причиняю ей боль?

Нас прервал шорох гравия под колесами, и мы обе выглянули в окно. Это был папа, на велосипеде. Взлохмаченные черные волосы, румяные от зимнего ветра щеки.

– Почему он не на машине? – спросила я.

– Боится, что она может понадобится, когда он на работе. – Ее голос стих, и подробности неотложных поездок в больницу так и остались невысказанными. – Ну-ка, теперь улыбнись и поприветствуй отца. И никаких больше историй про всякие шкафы и мифических существ. Обещаешь?

Я молча кивнула, но знала, что мне еще не раз придется поднять эту тему, потому что именно об этом Джордж жаждет говорить больше всего.

Глава 6
На развалинах замка

О болезни Джорджа мы знали с самого рождения. Мне было девять, и мама с папой уже давно хотели еще одного ребенка. Холодным ноябрьским днем 1943 года, когда Европа была охвачена войной и над Ватиканом разрывались бомбы, у мамы неожиданно отошли воды. Добираться до роддома времени не было, и ребенок появился на свет прямо в родительской спальне.

Это был мальчик! Чудесный мальчик с пронзительно-голубыми, как два маленьких океана, глазами.

Но он был какой-то очень мягкий, как будто даже… вялый. Не такой, как другие дети, которые всем телом извиваются и сучат своими маленькими ручонками.

Его слабые легкие и щуплое тело, слабые ноги и руки стали причиной бесчисленных визитов врачей в наш теплый дом, и все они выносили один и тот же неутешительный приговор. Виной всему сердце Джорджа. Сделать ничего нельзя. Циркуляция крови нарушена. Сердце не справляется. Доктора осматривали Джорджа, щупали его, слушали, брали анализы, отправляли на рентген – чтобы затем покачать головой и сообщить маме с папой, что он едва ли доживет до своего пятого дня рождения.

Но ему исполнилось пять лет, а потом и шесть, и семь, и, наконец, восемь.

Вся жизнь Джорджа протекала внутри дома и не выходила за пределы кухни, кладовой и сада. Лишь изредка, когда позволяло его самочувствие, мы предпринимали вылазки в деревню, чтобы сходить в церковь или устроить пикник. Чем будем заниматься, тоже решали в зависимости от того, как Джордж себя чувствовал. В те дни, когда ему становилось лучше, мы, усадив его в коляску, отправлялись в долгие прогулки. Когда Джордж чувствовал себя плохо, он оставался в постели, много спал, читал или слушал, как ему читают. Никогда нельзя было угадать, что принесет завтрашний день, но особенно тяжко приходилось зимой. Мороз ледяной хваткой стискивал слабые легкие Джорджа, из-за чего он почти не выходил на улицу. Поэтому я была вдвойне благодарна истории про Нарнию: она, как и все его любимые рассказы, помогала ему сбежать за пределы четырех стен, – хотя бы мысленно. Зима была временем книг о приключениях и путешествиях, странствиях и загадках: «Заколдованный лес», «Джек и бобовый стебель», «Винни-Пух», «Маленький лесной народец», «Ветер на Луне».

Горы книг.

Горы приключений.

Я бы, разумеется, не стала читать ничего из этого. Но меня грела мысль, что эти истории помогают Джорджу.

Иногда, войдя в его комнату темным зимним вечером, я обнаруживала, что он перетащил кресло, обычно стоявшее у кровати, к окну, и, взобравшись на него, стоит, уткнувшись носом в запотевшее стекло. В такие мгновения особенно отчетливо ощущалось, что Джордж, хоть и находится с нами, живет в своем собственном мире. Что наполняло его: мысли о приключениях, печаль или радость, ласка и забота, – я так и не смогла понять наверняка. То, что Джордж видел за окном, будь то зимний пейзаж или собственные фантазии, принадлежало лишь ему одному.

Когда мне исполнилось семнадцать, я поступила в Оксфорд. Стипендию мне обеспечила теория относительности Альберта Эйнштейна – он трижды приезжал в наш университет. Все его формулы были мне понятны, как день. Уравнения Эйнштейна перевернули мир, и я хотела стать частью этого нового мира, в котором все тайны мироздания можно объяснить с помощью цифр и расчетов.

Но книги? Книги я читала ради Джорджа. Книги занимали его ум и, полагаю, поддерживали в нем жизнь, пока он медленно оправлялся после очередного обострения. Сказки и истории помогали Джорджу почувствовать себя другим человеком, другим ребенком, другим существом. Он мог вырваться из постели и, оставив подушки с одеялами, взлететь прямо к звездам, мог рычать, как лев, или, нырнув в прохладный быстрый поток, плавать в реке, как рыба. Мама все понимала и была не против, а вот папа сказок не любил.

Я любила папу всем сердцем, но Джорджа я любила больше. Может быть, мысль о неизбежной потере заставляет нас любить яростней и неистовей. Конечно, жизнь так или иначе состоит из потерь, но в случае с Джорджем предчувствие скорой утраты ощущалось буквально в каждой комнате, в каждом вдохе, на каждом семейном празднике.

Тем декабрьским вечером, когда я рассказала Джорджу вторую историю мистера Льюиса, стемнело почти мгновенно. Вот золотые лучи закатного солнца еще падают на подоконнике – и вдруг за окном уже стоит безлунная, темная, зимняя ночь.

Пока родители обсуждали дела, я вернулась в комнату Джорджа. Он не спал – снова читал книгу, в которой четверо ребят ехали по лесу верхом на льве. «Лев, Колдунья и платяной шкаф». Я забралась в мягкую кровать и устроилась рядышком с Джорджем, чтобы не сидеть на неудобном стуле.

– Скоро мама придет и напомнит про молитву, – сказал он. – У нас мало времени.

– С такими историями нельзя торопиться, – я старалась говорить низким голосом, немного нараспев. – Однажды в платяном шкафу, не так давно… – Я оторвалась от блокнота и искоса посмотрела на Джорджа.

– И неподалеку отсюда… – продолжил он за меня, и мы оба засмеялись.

* * *

Джордж смотрел на сестру и слушал, а она продолжала читать рассказ, записанный в черном блокноте. Мэгс такая красивая, и он знает, что свет, которым горят ее глаза – это ее любовь к нему. И ему кажется, что пока он его видит, у них все будет хорошо, – что бы ни случилось.

– Итак, сейчас 1908 год, мы по-прежнему в Белфасте, в Литл Ли – фамильном доме Льюисов. Джеку уже почти десять, а Уорни – двенадцать.

Мэгс любит факты и точность в деталях, но воображение Джорджа уже перенесло его в Ирландию, которую он знал только по фотографиям и рассказам взрослых. Вот маленький мальчик стоит на коленях у кровати в комнате с большим широким окном-порталом в туманную ночную мглу.

«Господи, пожалуйста, спаси мою маму. Спаси ее. Пусть она поправится. Я не могу жить без нее».

Джек стоял на жестком деревянном полу, колени у него ныли. Он крепко-крепко зажмурился, повторяя молитву снова и снова.

В комнату просачивался запах эфира, от которого першило в горле. Джек изнывал от тоски по брату. Никогда прежде он не чувствовал себя так одиноко. Он молился, потому что внизу, на первом этаже, на красивом деревянном столе, где мама обычно раскатывала тесто, резала хлеб или сидела с книгой, – на этом самом столе шла операция. На нем оперировали маму.

Этого просто не может быть.

Это лежит за гранью понимания.

Они говорят, это называется «рак».

Воздух в комнате Джека холодный и прозрачный. Все дрова пошли на поддержание тепла на кухне – обогревать медсестер, которые в своих белых шапочках напоминают лебедей, и врачей с серьезными лицами и страшными металлическими пинцетами и скальпелями.

Уорни учился в Англии, когда у мамы начались головные боли. Вскоре суета, охватившая дом, превратилась почти в панику, когда из комнаты в комнату сновали люди в белых халатах. Дедушку, который раньше жил в спальне наверху, пришлось перевезти в дом престарелых, поскольку дочь была больше не в состоянии ухаживать за ним.

Если дедушка прав, то Бог услышит молитвы Джека и спасет маму. Джек изо всех сил старался представить ее добрую улыбку на круглом лице. Он представлял, как мама поправится и на каникулах они отправятся на море или в замок Данлюс; как они поедут в Лондон, чтобы снова увидеть огромных львов на Трафальгарской площади; как она будет проверять, выучил ли он домашнее задание по латыни, или читать ему вслух.

Он представлял ее живой. Все остальное было не важно.

Она чем-то болела – вот и все, что он понимал о происходящем. Но Джек тоже болел, много раз, и каждый раз он выздоравливал, и все было хорошо. И с мамой не может быть по-другому.

Джеку казалось, что мир переворачивается и земля уходит у него из-под ног.

Тишина обрушивалась на него, обдавая ледяной волной. Поднявшись с пола, Джек юркнул под холодное шерстяное одеяло и, прижавшись спиной к дубовому изголовью, замер в ожидании хороших новостей. Он натянул одеяло по самый подбородок и уставился в окно. Сердце гулко билось в груди. Он представил себя в объятьях мамы – живой и здоровой.

Может быть, сила молитвы и воображения спасет ее? Может быть, если мама останется жить в его фантазиях, то она будет жива по-настоящему? Это не может не сработать.

Джек мог выдумать целый мир, вроде Самшита, который они создали с братом, – но если там не будет Мамы, то какой в этом смысл?

Забывшись на мгновение, Джек погрузился в воспоминания. Перед ним на скале возвышались зубчатые руины замка Данлюс, которые они с Уорни видели два года назад, когда ездили с мамой в город Каслрок.

Поезд набирал скорость, направляясь на самый север Ирландии, и мерный стук его колес незаметно убаюкивал братьев. За окном пролетали сельские пейзажи и очертания городов: маленькие трубы, из которых шел дым; церковные шпили, устремленные в небо; овцы с грязной шерстью и фермеры, которые из-за заборов и изгородей махали проезжающим мимо пассажирам.

Джек и Уорни – оба в неудобных дорожных костюмах – сидели напротив мамы, которая была одета в бледно-голубое платье с кружевным воротником. На голове она носила темно-синий завязанный лентой капор. Темные локоны почти касались плеч. Она постучала пальцем по столику, на котором лежали раскрытые тетради мальчиков.

– Давайте покончим с этим до прибытия в Каслрок.

Джек оторвался от сельского пейзажа.

– Ну мам, сейчас же лето. Хватит уроков.

Она покачала головой со строгой, но доброй улыбкой. Джек и Уорни взяли каждый свою тетрадь и стали переводить новые слова и вставлять их в пропуски. По правде говоря, латынь Джеку нравилась, и греческий тоже, но смотреть в окно на деревенский пейзаж Ирландии и сочинять новые истории о Самшите ему нравилось больше.

– Почему уроки должны делать мы, а не ты? – спросил Джек у мамы, хотя понимал всю абсурдность своего вопроса еще до того, как начал его задавать.

– Раньше я много училась. Когда вам будет столько же, сколько и мне, то уроки больше делать не придется, – если, конечно, не увлечетесь чем-нибудь настолько, что не сможете оторваться.

Она замолчала, словно на мгновение перенеслась куда-то в совершенно другое место, но вскоре вернулась к сыновьям.

– Я тоже всегда любила читать, как и вы. И мне всегда нравилось учиться чему-то новому.

Джеку раньше и в голову не приходило, что мама тоже когда-то училась в школе.

Уорни оторвался от тетрадки, в которой что-то писал убористым почерком.

– Где ты училась?

– В Куинз-колледж, – ответила она, приподняв голову. – Я изучала математику и физику.

Уорни ахнул от удивления.

– Математику и физику?

Джек уставился на маму, на ее милую улыбку, теплые карие глаза и тонкий нос и впервые задумался о том, как она выглядела и как себя вела в его возрасте.

Это было удивительно.

Наблюдая за отцом и его серыми буднями, Джек пришел к выводу, что никогда в жизни не хотел бы повзрослеть. Но в тот момент он на секунду представил свою молодую маму в колледже, и это вселило в него надежду на то, что взрослая жизнь может быть по-своему интересной.

– Но ты же говорила, что была писательницей, – возразил Джек.

– Человек вовсе не обязан заниматься только одним делом. В мире полно всего интересного.

– Я бы так не смог, – рассмеялся Джек, и следом Уорни.

– Что ж, я смогла.

– И о чем ты писала? – спросил Джек.

– Мне нравилось сочинять рассказы. Перед свадьбой мы с твоим отцом писали друг другу много писем, и я отправляла ему свои наброски. И так, мои дорогие мальчики, я влюбилась в него, – поскольку он всерьез воспринимал меня и мое творчество. Он был очень добр.

– Отец когда-то был добрым? – воскликнул Уорни, разинув рот от удивления.

Мама рассмеялась. Джек обожал ее смех и всегда старался ее развеселить.

– Очень добрым, – ответила она. – Твой отец писал прекрасные письма, в которых всегда хвалил мои рассказы. Даже заставил отправить их в издательство. Что-то даже опубликовали в «Домашнем журнале». Что же это был за рассказ…? – Она чуть подалась вперед и заговорила завораживающим голосом, какой бывает у истинных рассказчиков мифов и легенд. – Он назывался «Принцесса Розетта».

Джек отложил карандаш и серьезно заявил: – Я хочу его прочитать.

Мама засмеялась еще сильнее.

– От тех времен ничего не осталось. Не знаю, что именно случилось во всей этой суматохе с переездами, но… ваш отец его читал. Джекси, я понимаю, что ты видишь в нем лишь сурового отца, который не способен тебя понять, но на самом деле у него доброе сердце, и тот серьезный подход, с которым он решает по-настоящему важные вещи, заставил меня в него влюбиться.

Джек уставился на маму. Мысль о том, что можно влюбиться во что угодно, кроме природы и сказок, была для него такой же непонятной, как принцип движения планет. Оставшийся путь до Каслрока с его пляжами и ленивыми буднями они проделали в тишине.

Одним пасмурным и ветреным днем Джек и Уорни поднялись вместе с мамой к замку Данлюс, возвышавшемуся над Белфастом, – это крайняя северная точка Ирландии. Еще когда Джек стоял внизу и смотрел на замок на изумрудно-зеленом холме, у него захватило дух. Время буквально остановилось, и все вокруг замерло. Джека непреодолимо тянуло к этим каменным стенам и полуразрушенным башням, некогда пронзавшим облака.

Странная тоска, которая до этого ни разу не мучила Джека по-настоящему, вдруг ледяной волной окатила его с ног до головы. Замок со сторожевыми башнями по углам возвышался над морем, зубчатые стены словно вырастали из-под земли. Под каменным мостом, изогнувшимся над ущельем, вполне могли бы прятаться и огры, и драконы, готовые при первом удобном случае напасть на королевство. И лишь храбрейшие из храбрых могли дать им отпор. Внизу с шумом разбивались о скалы морские волны. В небе, раскинув крылья, висели две чайки. Внизу, в лужицах воды, оставшейся в скалах после прилива, отражалось облачное небо, и все вокруг было пропитано резким запахом морской соли.

– Уорни, – позвал брата Джек, – ты только посмотри.

Тот оглянулся, и вместе они принялись сочинять, с кем здесь сражались рыцари и короли, как они приходили спасать принцесс и какие опасные приключения ждали их в землях этого королевства.

* * *

– Мэгс! – Джордж так внезапно воскликнул посреди рассказа, что его сестра едва не выронила тетрадь.

– А? С тобой все в порядке? – спросила она и потрогала его лоб.

Почему всегда лоб? Почему именно от него взрослые пытаются добиться ответа на все свои вопросы?

– Замок… – с придыханием заговорил Джордж. – Этот замок в Ирландии… это Кэр-Паравэль? Он существует?

Мэгс сделала глубокий вдох и приобняла брата.

– Замок Данлюс – существует. Но тот ли это самый замок из книги мистера Льюиса – я не знаю.

– Его мама… какая безнадежно грустная история. Он выжила?

– Я еще не закончила рассказ, Джордж.

– Не уверен, что хочу знать, чем все закончится. Хочу, чтобы с мамой Джека все было хорошо. Она ведь поправится?

– Хорошо, давай на этом остановимся, если хочешь.

Мэгс лукаво улыбнулась. Джордж обожает эту улыбку – она словно говорит, что сестра сделает все, что он попросит, и ей наперед известно о всех его желаниях.

Джордж выпрямился. Мысли о маленьком Джеке Льюисе и его старшем брате как будто исцеляли его больное сердце. Он должен узнать, что произошло дальше, даже если там случилось что-то ужасное.

– Мэгс, – он выдохнул и сильнее прижался к ней. – В любой истории всегда есть темная и страшная глава. Может, сейчас мы именно на ней. Но за черной полосой всегда идет белая.

Джордж взял ее за руку.

– Продолжай. Что там дальше?

* * *

Молитвы Джека сработали, по крайней мере, так ему показалось, потому что пару недель после операции мама лежала в постели и восстанавливала силы. Одним мартовским днем, когда Уорни приехал домой на выходные, они с Джеком пришли к ней в тихую спальню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бабушка (ирл.)

Вернуться

2

Персонажи (лат.)

Вернуться