Сергей Федин
Дорога во тьме. Ч. 1

Часть 1

Глава 1

С вершины старого клёна сорвался ярко-бордовый лист, танцуя первый и последний в своей жизни вальс. Плавно описывая круги, он медленно опускался вниз, в красно-жёлтый костёр опавшей листвы, чтобы ненадолго стать ещё одним тлеющим угольком в пожаре, разожжённом этой осенью. В таком же пожаре год назад сгорел и синий «фольксваген», в котором были Маша и Кнопка. Эта мысль пульсировала в голове мужчины, стоящего возле дерева и пустым взглядом следившего за этим одиноким полётом. Неожиданный порыв ветра подхватил почти коснувшийся земли лист, давая нежданную отсрочку в неизбежном. Мужчина с тоской смотрел ему вслед, а он всё мелькал красным пятном в кристально чистом воздухе солнечного октябрьского утра. В этот момент у него перед глазами кроваво пульсировали мигалки «скорой помощи», стоящей на мокрой обочине возле дымящихся останков «фольца». Небо в ту ночь тихо плакало, смешивая свою влагу с той, что блестела на его щеках…

Ветер, наигравшийся со своей игрушкой, плавно опустил её на тело реки, неспешно катящей свои воды недалеко от обрывистого берега, где стоял человек, прислонившийся к стволу дерева. Теперь этот бордовый лист обрёл свою собственную судьбу, по воле случая избежав участи своих собратьев, покоящихся у подножия их родителя. Одиноким огоньком свечи он мерцал на стальной поверхности реки. Мужчина продолжал смотреть вслед уплывающему в неизвестность листику, ставшему кораблём, пока тот не исчез за поворотом реки…

В прошлой жизни человека у дерева звали Макаром Васильевичем Чуровым, тридцати трёх лет, и до не давнего времени он считал себя вполне счастливым человеком. Была работа… не сказать, чтоб она ему очень нравилась, но, по крайней мере, им хватало, даже что-то удавалось откладывать… Были друзья, какие-то свои увлечения… В центре же всего этого была его семья. Макар очень любил жену с пятилетней дочкой, но он давно свыкся с этим чувством, они были частью его жизни – как воздух, которого не замечаешь, пока он есть. Как зачастую бывает с людьми, они не осознают ценность чего-либо, пока этого не лишаются.

После той аварии жизнь Макара разделилась на «до» и «после». Работа, друзья, увлечения остались там, за чертой, даже ближайшие родственники отошли для него в тень. После похорон с закрытыми гробами он пытался жить старой жизнью, ходить на работу… Но работа вызывала лишь чувство нарастающего раздражения. Также не было ни сил, ни желания встречаться с родными и друзьями с их хотя и искренними, но выворачивающими наизнанку заботой и сочувствием. От всех этих взглядов, осторожных прикосновений его коробило, и откуда-то из глубины начинал накатывать гнев. Он понимал, что ведёт себя несправедливо, эгоистично. Возможно, он, как и прежде, был крайне необходим окружающим, но все его чувства как бы подёрнулись льдом.

Говорят, что время лечит. Что ж, наверное, это так… но до сего дня он не ощутил его чудодейственного действия. Этому, помимо прочего, способствовали частые сны. Какие-то из них были не более чем странными, оставляющими после себя в голове серый рой туманных образов и чувство, что упустил что-то важное, что не давало покоя. Но где-то в месяц раз Макар видел другие сны… Кошмары. Кошмары, из которых он вырывался обратно в реальность, словно поднимаясь со дна Марианской впадины сквозь кипящую смолу. Он просыпался в холодном поту с бешено бьющимся сердцем, дикий полукрик-полувой застревал в горле, тело становилось напряжённым как струна, готовая порваться в любой момент. Когда разум и чувства, оскальзываясь в топких остатках кошмара, наконец-то обретали подобие равновесия, в мозгу оставалась ослепительно ясная, как вспышка молнии, мысль: ещё одно мгновение, всего одно – и он остался бы в этой бездне бурлящей тьмы.

После одной из таких ночей Макар увидел в зеркале человека, очень на него похожего, но только вместо тёмно-русого цвета волосы его оказались едва ли не белее тополиного пуха.

Макар всегда считал себя не слишком эмоциональным человеком с крепкими нервами и способностью рассуждать здраво, не впадая в панику и не питая ложных иллюзий. Благодаря этим качествам он ещё держался, но вместе с тем чётко понимал, что ещё немного – и он окончательно соскользнёт в тёмные коридоры безумия, из которых не сможет выбраться, а в мире останется лишь пустая оболочка, пускающая слюни.

До недавнего времени его спасали изматывающие тренировки, которым он подвергал себя в зале, где преподавал его старый тренер по карате. Во времени он был практически не ограничен, так как четыре месяца назад уволился с работы. Это случилось как раз после того, как его голова поседела. Оказалось неимоверно тяжело ходить на работу, точно автомат, здороваться и общаться с людьми, а самому судорожно пытаться вспомнить и разгадать ночные головоломки. Параллельно с этим приходилось гадать, сошёл ли он с ума, а если нет, то когда это должно произойти – по пути на работу, на ней самой или дома? Физическая усталость ненадолго разжимала тиски, сдавившие его голову и душу, но на очень короткое время – до того момента, пока он не засыпал и начинал видеть сны. Всё остальное время, пока Макар не спал, он чувствовал себя относительно хорошо.

Поначалу сны не особо тревожили его, но по прошествии полугода стало очевидно, что это не просто тоска по ушедшим близким, а нечто переходящее за грань обычного человеческого горя. Он пробовал принимать снотворное в надежде вырубиться до утра, без сновидений; но выходило только хуже. Сны продолжались… Ему даже показалось, будто они стали более реальными, а после приёма лекарств стало гораздо труднее просыпаться. Он всё так же не мог вспомнить, что ему снилось ночью, но сквозь неясный морок стали проступать отдельные образы. Самыми яркими из них были Танюшка, которую он чаще всего называл просто Кнопкой, и видение старого двухэтажного дома. И если то, что он видел в снах Кнопочку, было естественно, то дом вызывал в нём смутное узнавание и тревогу.

Таблетки, видимо, стали своего рода детонатором. Даже после того, как он перестал их принимать, в последующие два месяца его состояние начало значительно ухудшаться. Идти же на приём к врачу Макар категорически не хотел. Он очень хорошо помнил историю, случившуюся лет пять назад с его соседом по лестничной площадке Петром Сергеевичем, учителем физики. Этот добрейший пожилой человек неожиданно начал слышать по радио передачи, где диктор настоятельно требовал от него убраться в квартире. Петр Сергеевич возьми и обратись за помощью к нашим докторам. Как-то Макар навестил его в психиатрической лечебнице, где обнаружил некую карикатуру на знакомого некогда человека… Такой судьбы для себя он не желал. Лучше уж…

И вот этот печальный спектакль, в котором Макар Чуров исполнял главную роль, близился к своему логическому завершению. Занавес. Только оваций с цветами не предвидится. Хотя букет с четным количеством цветов будет приемлем при определённом раскладе. Мысль о таком варианте развития событий посетила Макара неделю назад, когда кошмары стали ежедневными, а по пробуждении всё больше уродливых пазлов, вырезанных из тела ночного безумия, оставались в его голове. Видения были яркими и болезненными, как раскалённый гвоздь, забитый в тело, но продолжали оставаться разрозненными, не желая собраться в единую картину. Ужас прошедшей ночи подтолкнул Макара к самому краю кроличьей норы, у которой не было дна.

…Жар, боль, чёрная вьюга…Макар видел себя приколоченным к кресту. Кнопка бежит к нему, тянет свои ручонки… она кричит, но звука не слышно… Он пытается прорваться сквозь поле колючей проволоки, оставляя на ней куски своей плоти, щедро орошая кровью смесь из болотной жижи, испражнений и человеческих останков. Улыбающиеся мертвецы приглашают лечь рядом… Чёрный дом давит на него плитой своей тени… Из темноты свинцовыми волнами расходится колокольный звон, вдавливающий своей тяжестью в землю, от которого начинает ломить зубы и выворачивает наизнанку…Маша с Танюшкой стоят, прижавшись друг к другу, в окружении шелестящих голубых звёзд. Их круговерть скрывает притаившегося зверя, готового к последнему броску… Он сам в теле зверя, жаждущего убивать… Лицо Кнопки, она что-то говорит, но слов не разобрать из-за шума радиопомех, кроме последних:

– …ПА ЗА…РИ. …АС, Я НЕ Б…СЬ, Я…Е БОЮ… …Х…

…Макара выбросило из мира кошмара, с размаху приложив о давно немытый пол, на котором он очнулся, судорожно ловя воздух широко открытым ртом. Бледный свет раннего утра делал окружающую обстановку похожей на кадры чёрно-белой хроники. Его потные руки слепо шарили в этом неверном свете по ламинату, будто что-то ища. Из выпученных глаз текли слёзы, скатываясь по подбородку, тело сотрясала крупная дрожь. Онемевшие губы шептали:

– Девочки мои, я уже иду, я скоро, всё будет хорошо, всё будет хорошо, папа рядом…

Он видел перед собой лишь два родных лица, они звали его, он был им очень нужен. Путаясь в скомканном постельном белье, упавшем вместе с ним с кровати, он поднялся на трясущихся ногах, выставив перед собой руки, словно слепец. Шатаясь, сделал несколько неуверенных шагов, пытаясь догнать стоящие перед его мысленным взором две обожаемые фигуры. Ноги запутались в зацепившейся за них простыне, и Макар, вытянувшись во весь свой двухметровый рост, рухнул на пол, со всего маху приложившись лбом о дверной косяк. Вспышка – и его засосало в чёрный водоворот, на этот раз без сновидений…

…Макар сидел, прикрыв веки, возле дерева, облокотившись спиной о ствол. Открыв глаза, он посмотрел вверх, туда, где пронизывая красно-жёлтые витражи листвы, солнечный свет яркими лучами устремлялся вниз навстречу обращённому к нему лицу. Макар поднял руку, прикрываясь от разыгравшихся солнечных зайчиков. Проведя рукой по лицу, он болезненно сморщился, когда пальцами неосторожно задел пластырь прикрывающий рассечение на шишке занимающей пол лба. После того как он навернулся о косяк, события начали развиваться подобно камнепаду, сметающему с пути любые рамки и понятия о том, что реально или нереально…

…Открыв глаза, Макар попытался встать, что оказалось не лучшей идеей. В голове начала свою работу адская кузница, вознамерившись своими молотами разнести к чертям собачьим его многострадальную голову. Осторожно положив голову обратно на пол, он решил подождать, пока боль немного отступит. Макар не знал, сколько он так пролежал, вперив взгляд в плинтус, прокручивая в голове, словно слайды, произошедшее с ним за последнюю неделю, пытаясь проанализировать и принять верное решение. На кухне из крана, словно метроном, отбивающий такт, капала вода, разбиваясь о гору грязной посуды. Кап… кап… кап… Эти звуки завораживали, заставляли слушать себя, обещали покой. Как хорошо было бы так вот лежать, смотреть на щель между полом и плинтусом и слушать это убаюкивающее «кап-кап-кап»… Вслушиваться в это ожившее звучание времени, когда каждая капля разбивает хрупкое стекло настоящего, превращая его в прошлое, а прошлое унося в океан забвения. Макар очень устал, а забвение обещало покой, вечный покой… Никаких тревог, никаких воспоминаний, а главное – никаких снов. Он обретёт настоящую свободу.

Внезапно совсем рядом раздался негромкий шелест, но для Макара он был сродни пушечному выстрелу. Наваждение, вызванное звуком падающей воды, медленно отступало… Понемногу из тумана начал проявляться окружающий мир. Со всеми чувствами вернулись боль и тошнота, тело сильно затекло, и сейчас в него как будто воткнули тысячи иголок разом. Несмотря на свое плачевное состояние, Макар был рад этой боли, это была далеко не та боль, которую нельзя терпеть. Благодаря ей он смог начать связно думать, окончательно прогоняя дурман из головы. Но выдернуло его из небытия нечто совсем другое. Преодолевая слабость и то, что у него в голове опять начали работать молоты, он приподнялся на локтях и медленно, борясь с приступами дурноты, посмотрел в сторону кухни. Не заметив ничего необычного, перевёл взгляд на входную дверь и увидел то, что искал. Возле полки для обуви, в хлопьях пыли, лежал тетрадный лист в клеточку, сорвавшийся со стены. На нём детской рукой был изображен немудрёный рисунок. Посередине стояла девочка, справа она держала за руку маму, слева – папу. Папа на картинке был нарисован только по грудь. Когда Макар, впервые увидевший рисунок, спросил у Кнопки, почему она нарисовала его только наполовину, она ответила: «Папа, ну ты просто не поместился на таком маленьком листике, ты ведь такой большой…».

Тогда они вместе Машей долго смеялись, сейчас же по его лицу текли слёзы, но от этих слёз стало немного легче. Рассматривавшему белеющий в полумраке коридора клочок бумаги Макару показалось, что от него исходит слабое свечение, в лицо едва заметно повеяло тёплым ветерком с лёгким цветочным ароматом. Макар с силой зажмурил глаза, в голове мелькнула мысль: «Ну вот и глюки. Странно, я ждал их гораздо раньше».

Когда он вновь открыл глаза, не было никакого свечения, никакого ветра. Макару даже стало немного жаль, что всё это было не более чем плод его воспалённого воображения, ведь, по сути, это стало единственной светлой искоркой в темени прошедшего года. Он был на сто процентов уверен, что времени у него почти не осталось до того момента, когда сон сломит его и утащит в мир кошмаров. В его персональный ад. Можно было, конечно, попытаться отсрочить неизбежное, сопротивляясь желанию организма перезагрузиться, но в итоге его всё равно, как уже это случалось не раз, вырубит. Днём раньше, днём позже… итог будет один – его выбросит за пределы разума, либо, как поётся в песне, «…разбежавшись, прыгнуть со скалы…». Прямо скажем, выбор небогат, но он есть. Находиться всю оставшуюся жизнь во власти кошмаров, потеряв всё человеческое, либо покончить со всем разом – и всё… а что там, за гранью земного, ещё никто не вернулся, чтобы рассказать.

Губы Макара растянулись в невесёлой усмешке: «Что ж, похоже, мне предоставляется великолепный шанс проверить всё самому».

Глубоко вздохнув, он стал потихоньку подниматься. Для начала, встав на четвереньки, он добрался до рисунка дочки. Очень осторожно, как будто прикасался к старинному пергаменту, готовому рассыпаться в прах, взял его в руку и прижал к губам. На него снова повеяло едва уловимым цветочным ароматом. Запах был смутно знакомым. Макар, пытаясь разбудить свою память, вздохнул полной грудью – и… и оказался перед раскрытым окном в летний день…

…В конкретный день, 27 июля позапрошлого года. Тогда они втроем собрались на пикник, который ему из-за работы приходилось несколько раз переносить. Но сегодня всё получилось, и они радостно вышагивали по старой ивовой аллее. Никто не попадался им навстречу, они шли одни под сенью шелестящей листвы. Кнопка с рюкзаком в виде зайца с визгом носилась за бабочками, они с Машей шли, взявшись за руки, и разговаривали ни о чем. Аллея закончилась, и они углубились в заброшенный парк бывшей графской усадьбы. Тропинка вилась вверх по склону, вокруг стояли, будто стража, старые деревья, поросшие мхом. Некоторые из них были повалены непогодой и временем. Их оплетали дикие вьюн и виноград, преображая в фантастические фигуры. Там были дракон, корабль, вставшая на дыбы лошадь… До самой старой усадьбы они так никого и не встретили.

Деревья расступились, и они увидели сам дом, стоящий в зарослях крапивы, в которой прятала свои ягоды малина. Двухэтажный особняк был местной достопримечательностью, которую, даже как бы охраняло государство, но данная забота никак не отражалась на окружающем ландшафте. На территории усадьбы ранее располагались различные учреждения, такие как склад, всякого рода конторы, даже как-то одно лето там был пионерский лагерь. Все они в скором времени после открытия закрывались по разным, зачастую трагическим и таинственным, обстоятельствам. Достоверно было известно об одном из последних случаев, после которого закрыли пионерский лагерь. В то лето семьдесят второго года бесследно пропала маленькая девочка, а потом ещё трое ребятишек… И на следующий год новые корпуса, которые специально построили для отдыхающих детей, уже никого не приняли. Они так и остались никому не нужными, брошенными гнить и разрушаться, с тоской взирая заколоченными окнами на проплывающие мимо года.

Корпуса одно время пытались приспособить под общежитие для рабочих, но после пожара в одном из корпусов с гибелью пятерых человек их забросили окончательно. Саму усадьбу объявили памятником архитектуры, и на этом официальный список жертв этого места прервался… Но только официальный. Сам дом хотя и выглядел старым и заброшенным, но никак не дряхлым. Даже все окна были целыми, что само по себе считалось чудом.

Дом был стар, и, как и о всяком старом заброшенном доме, о нём ходило много слухов, историй и откровенных страшилок. Хотя для большинства людей он был просто старым домом, тем не менее, тропинкой, которая проходила мимо него, пользовались неохотно, из-за чего она практически заросла травой. Многие из тех, кто побывал рядом с особняком, испытывали сильные головные боли, чувство тревоги, некоторые даже видели галлюцинации. Но никому и в голову не приходила мысль, что причина могла таиться именно в самом этом доме, – всё валили на погоду и магнитные бури. Если же кто-то изредка и робко предполагал нечто подобное, над ним посмеивались, тем самым стараясь убить свои страхи, отрицая саму возможность их существования.

Тем не менее люди иногда ходили этим путём. Причина была в том, что это был самый короткий путь к озеру, куда Макар и направлялся со всей семьей. Напротив крыльца были старые клумбы, в которых росли цветы, но их названия Макар не знал. На вид самые обычные колокольчики, только цветом напоминали закатное небо. Ну и запах… Вот как раз таки запах у них был необычайно приятным, непохожим ни на какой другой.

– Папа, я хочу вон тот цветочек, можно я сорву его и буду красивая как принцесса?

Макар рассмеялся, взглянув на дочь:

– Ты у меня и так самая красивая и самая что ни на есть распринцесса!

– Не разрешай ей, – вмешалась Маша. И уже обращаясь к Танюшке, слегка нахмурила брови:

– Цветочки с клумбы рвать нехорошо, нас отругают.

Танюшка надула губы и с надеждой посмотрела на отца:

– Ну па-а-п…

Макар, не сдержав улыбки, ехидно спросил у жены:

– Маш, а кто ругать-то будет?

– Кто надо, тот и будет, – строго сказала Маша. И, указав рукой на особняк, зловеще прошептала: – Вон в том старом доме злой дядя живёт.

С последними словами, сорвавшимися с губ Маши, как бы подтверждая, что в доме действительно кто-то есть, внутри особняка раздался громкий скрежет. Было похоже на то, что по ржавому железу с силой провели чем-то острым. Через секунду звук повторился.

Машка так и застыла с приоткрытым ртом и округлившимися глазами. Кнопка пулей подлетела к Макару, который, услышав это шум, рывком развернулся, готовясь встретить опасность. Оценив, что, по крайней мере, в данную секунду им ничто не угрожает, он бережно поднял перепуганную дочку на руки и, прижав к себе, подошел и обнял здорово перетрусившую Машку. Про себя он пришел к выводу, что, скорее всего, в доме что-то рухнуло, хотя два раза подряд это могло произойти вряд ли. Оставались бомжи и различная шпана, в чём Макар, по правде говоря, тоже сомневался. Сколько бы он здесь ни ходил, даже вечером, никого из их братии не встречал. Эту мысль подтверждало отсутствие рядом с домом пустых бутылок, пачек из-под сигарет, бычков… да и вообще какого бы то ни было бытового мусора, хотя здесь точно никто не убирался. Не любила местная шантрапа данное место, факт. Макар во время этих недолгих размышлений продолжал баюкать Танюшку, а другой рукой гладил пепельные волосы жены. Выругавшись про себя, Макар решил, что хватит с него головоломок, в конце концов, они идут на пикник, ну и нечего здесь торчать.

– Ну что носы повесили? Всё хорошо, я с вами, ничего не случилось. Пойдёмте-ка на озеро и организуем самый замечательный пикник на свете!

Маша немного смущённо посмотрела на него:

– Никогда мне этот дом не нравился, идём поскорее отсюда!

– Ну а я что говорю?!

В отместку за их испуг Маша решительно подошла к клумбе, на секунду замерев, словно перед погружением в холодную воду, резко нагнулась, сорвала один цветок и с победной улыбкой подошла к Макару, всё ещё державшему Танюшку на руках.

– Держи, солнышко, вот твой цветочек.

Маша закрепила цветок у дочки в волосах.

Макар с наслаждением вдохнул полной грудью чудную смесь из цветочного аромата и запаха Танюшкиных волос, брошенных тёплым ветром ему в лицо.

Кнопка подняла головку от груди Макара и, серьёзно посмотрев ему в глаза, сказала:

– Папа, я не испугалась этого, этого злого дядю, который так страшно шумел. Я не боюсь его! Вот честное слово, я не боюсь!..

…Ветер в волосах его дочери, запах её волос, смешанный с ароматом странного цветка. «Я не боюсь!» – так она говорила, когда действительно чего-то сильно пугалась. Так она сказала в его последнем сне. А может, и во всех остальных, которые он видел в течение года после их похорон. Его девочки… Они звали его, им требуется его помощь!.. Бред, возможно, но всё в течение последнего года в большей или меньшей степени походило на бред, так что это вполне укладывалось в картину его нынешней повседневности.

Свет летнего дня постепенно уступал место сумраку квартиры. Звуки летнего леса в вязкой тишине, прерываемой только капающей из крана водой… Убрав рисунок от глаз, Макар устало привалился спиной к стене, положив руки на колени, и стал прислушиваться к своим мыслям и ощущениям.

Трель дверного звонка разорвала цепь его размышлений. Макар сидел в лёгком замешательстве, пытаясь представить, кого это принесло. Он точно никого не ждал, и, зная его нелюдимость, особо в гости к нему в последнее время никто не рвался. Трель повторилась уже более настойчиво. «Не открою, позвонят и уйдут», – решил он.

Но кто бы ни пришёл, он серьёзно вознамерился увидеть хозяина квартиры. Звонок трезвонил настырно до раздражения, чей-то палец вдавил его и уже не отпускал. Макар зажал руками уши, но звон, как бормашина, проникал в его многострадальный мозг. Вскочив на ноги, Макар подлетел к двери и вырвал провода от звонка. К ним добавился ни в чём не повинный телефонный провод.

– Вот так!..

Макар стоял в коридоре и сжимал изо всех сил в кулаке оборванные провода, как будто это были ядовитые змеи. Однако насладиться чувством победы ему не дали, после непродолжительной паузы раздался уже телефонный звонок. Того самого телефона, провод от которого он только что вырвал и сейчас сжимал в руке. Где-то с полминуты он тупо смотрел на разрывающийся от звона телефон. Макар представил себя со стороны: жилистый седой мужик двухметрового роста, в одних трусах, заросший щетиной, пытается задушить в кулаке провода и боится подойти к телефону, который не должен работать. Картина складывалась неутешительная – пациент буйного отделения в период обострения. Пока он размышлял, кому-то, судя по всему, надоело ждать, и дверной звонок взорвался, присоединяя свой голос к голосу телефона. Неизвестная сила заставляла этот безумный дуэт мёртвых вещей наполнять квартиру своими воплями. Всё тело Макара покрылось гусиной кожей, в животе разлился жидкий азот, к горлу подкатила тошнота. В мозгу пронеслась мысль: «Так вот как это начинается! Я схожу с ума немного раньше, чем ожидал. Ну и гори оно всё синим пламенем! Пускай у меня начались глюки, но я пока ещё могу связно мыслить… Возможно, успею завершить все свои дела до того, как окончательно слечу с катушек».

Дверной звонок и телефон буквально разрывало, ещё немного, и они начнут оплавляться, капая раскалённой пластмассой. Макар попытался расслабиться, закрыв глаза, глубоко вздохнул, надеясь, что наваждение вот прямо сейчас прекратится и мир обретёт хотя бы подобие привычной реальности. Но из этого ничего не вышло: звук становился то совсем низким, словно гул самолёта, то взвивался до ультразвука, от которого начинало ломить зубы. Галлюцинации это или нет, терпеть эту акустическую агрессию далее для Макара становилось невыносимым; пора попытаться это прекратить.

На негнущихся ногах, словно на нём были заржавленные доспехи, он сделал шаг к тумбочке со взбесившимся телефоном. Нужно было сделать ещё один шаг, но аппарат, как будто решив подразнить его, начал от него удаляться и уже трезвонил в конце длиннющего коридора. На Макара начала наваливаться паника, грозя раздавить его всей своей тяжестью. Сжав зубы, упрямо наклонив голову и собрав остатки воли, он изо всех сил рванулся вперёд, вытянув руку и всем сердцем желая заткнуть эту тренькающую дрянь. Тумбочка оказалась гораздо ближе, чем он думал. Со всего размаху врезавшись бедром в острый угол тумбочки, Макар зашипел от боли, но эта же боль добавила ему уверенности в себе, ведь если он чувствует боль, значит, ещё не полностью выпал из реальности. Он обнаружил, что до сих пор сжимает в вытянутой руке оторванные провода, а из другой не выпустил листок с рисунком Кнопки. Боль сделала цветные линии, выведенные родной ручонкой, яркими, точно в них закачали неон. А они, в свой черёд, дали эффект вентилятора, разгоняющего туман в его голове и противную слабость из тела.

Посмотрев на (как ему показалось) уже не так уверенно дребезжащий телефон, он, отбросив провода в угол и не теряя более ни секунды, протянул руку к трубке. Пальцы плотно обхватили пластиковую ручку, и Макар медленно начал её поднимать. Аппарат, издав последний треньк, затих, его дверной собрат также оборвал себя и затаился. Макар стоял с трубкой в руке и наслаждался тишиной, как боец после канонады. Он раздумывал, а не положить ли трубку обратно на рычаг, ведь наверняка ему всё это почудилось и в телефоне он услышит лишь тишину. Но он вновь посмотрел на картинку своей дочери, и ему сделалось невероятно неловко и стыдно за свою слабость. Ухмыльнувшись, он обронил:

– «Тряхнул гривой – будь львом», нечего сопли размазывать.

Втянув в себя воздух сквозь зубы, Макар поднёс трубку к уху. В голове возник странный образ: будто он маленький мальчик, осторожно, на цыпочках, подобравшийся к двери, за которой разговаривают взрослые, и тихо-тихо, так, чтобы его не услышали и не прогнали, приложил ухо к двери и старается не пропустить ни одного слова, хотя сам многое не понимает из того, о чём там говорят, но услышать это кажется ему крайне важно. Очень похоже, только он давно не маленький мальчик, а вместо двери трубка сломанного телефона, и самое главное – кто и откуда те взрослые с их страшными тайнами. Также непонятно, что он надеется услышать.

Тишина… Ни гудков, ни щелчков, никаких других шумов. Макар так сильно прижимал трубку, будто хотел вживить её себе прямо в мозг. Ничего – абсолютная тишина. Когда у Макара начали плавать перед глазами чёрные пятна, он сообразил, что всё это время не дышал, пытаясь расслышать хоть что-нибудь. Он судорожно набрал полную грудь воздуха и выдохнул, чёрные пятна быстро пропали, дыхание выравнивалось. Макар почувствовал лёгкий укол разочарования (не было никакой страшной тайны, он просто постепенно сходит с ума). С другой стороны – огромное облегчение (тайна грозила быть слишком страшной, от которой уже не спрятаться ни под одеялом, ни на дне стакана). Он оторвал трубку от уха (наверняка будет красное) и медленно начал опускать её на рычаг. Трубка замерла на полпути, Макару как будто что-то послышалось (он очень надеялся, что послышалось). Трубка дрожала вместе с правой рукой, в которой была зажата. Макар не понимал, что происходит: то ли рука дрожит от перенапряжения (с такой силой он сжал трубку), то ли телефонная трубка обрела собственную жизненную силу и волю. Заставив себя успокоиться, Макар поднял её на уровень глаз. Звук повторился, изнутри микрофона что-то тихонечко скребло коготками, словно просясь впустить.

– Никого там нет и быть не может, это только моё воображение, моё чертово воображение!

Копошение в микрофоне прекратилось. Понимая, что поступает неразумно, Макар поднёс трубку к уху. Взрослый, пытающийся уцепиться за остатки здравого смысла, говорил ему, что это глупая и, быть может, даже опасная идея, не сулящая ничего хорошего. Но ребёнок, который прятался внутри него, уже слишком близко подобрался к запретной двери, ему требовалось немедленно услышать, что там, за ней, и, возможно, понять.

Голос, возникший в трубке, был больше всего похож на шелест сухих опавших листьев, гонимых осенним ветром:

– От-кр-о-оо-й дв-е-е-е-ри… – пауза, заполненная шумом ветра. И далее: – На-айди Про-о-во-дника-а. Защи-ти-и…

Снова пауза… Кто бы ни был владельцем шелестящего голоса, слова давались ему с огромным трудом, словно они были гранитными валунами, которые он пытался закатить на гору. Конец фразы Макар больше угадал, чем услышал, голос слабел и начал забиваться помехами, но некто пытался сказать ему что-то ещё, возможно самое важное:

– О… ив… у… и… я…

Что-то разобрать среди поднявшейся бури статических помех не представлялось возможным, но Макар всё равно пытался хоть что-нибудь расслышать. Сквозь занавес электрического шума пробивались лишь отдельные звуки:

– …Тру… у, б… сь… ку…

– Что?! Я не слышу! Кто это говорит?! Что вам от меня надо, вашу мать, уроды?! Я вас не боюсь, приходите, суки, посмотрим, кто кого!

Напряжение, которое он испытывал в течение года, достигшее апогея в последние дни, прорвалось наружу. Макар орал как никогда до этого, выплёскивая в крике всю накопившуюся боль и отчаяние. Прекратив орать, Макар тяжело отдышался. В трубке были треск и шипение, но к ним добавился какой-то новый аккорд. И вдруг из всего этого хаоса, как кит, пробивающий толщу воды и выпрыгивающий над поверхностью океана, пробился оглушительный крик:

– БРОСЬ ТРУБКУ, БРОСЬ ТРУБКУ, БРОСЬ ТРУБКУ!!! – голос был другим, рокочущим, как гром.

От неожиданности Макар разжал пальцы, и трубка выпала из них. Это спасло ему жизнь – жизнь, с которой он всерьёз решил расстаться самостоятельно, но, видимо, нечто решило ему в этом помочь. Падая, трубка развернулась микрофоном в сторону зеркала, висящего на стене; в этот момент из него ударил чёрный луч и вместо его головы попал в её отражение на стене. Не было ни взрыва, ни ярких вспышек, луч как дым растворился в заляпанной зеркальной глади. Но отсутствие внешних эффектов компенсировалось конечным результатом: зеркало заволокло чёрной матовой плёнкой, которую спустя миг перечеркнули молнии трещин, превращая когда-то идеально гладкую поверхность в выжженную солнцем пустыню. С деревянной рамки, как струпья с кожи прокажённого, начал отваливаться лак с кусками трухи, которая мгновение назад была здоровой древесиной. Макар с минуту молча смотрел на чёрную кляксу зеркала с остатками трухлявой рамы. Не докричись до него его таинственный собеседник (собеседники?), вместо зеркала на полу разлагался бы его труп.

Макар осторожно дотронулся до зеркала. Оно было холодным, как окно, за которым во мраке ночи бушевала зимняя буря, правда, рассмотреть что-либо в нём кроме каньона трещин было нельзя. Опустив голову, Макар увидел, что всё это время не выпускал из рук рисунок, как утопающий не отпускает спасательный круг. Аккуратно сложив его, он хотел было убрать его в карман, но понял, что до сих пор стоит в одних трусах. Пройдя в комнату, Макар сел на смятую кровать, поискав глазами в окружающем его бардаке свои вещи. Подцепив ногой джинсы, он стал не спеша их натягивать. Мысли у него в голове разбегались, словно испуганные лошади из горящей конюшни.

Теперь, помимо неизбежного сумасшествия и варианта прекратить мучения путём ухода из жизни, для него поначалу не ясно, а будто мираж в пустыне, начала проступать третья возможность – возможность невероятная, фантастическая! То, что он, Макар Васильевич Чуров, всё это время в течение года получал в своих снах послания от мёртвых жены и дочери. Возможность того, что их похороны – это ещё не конец и существует нечто, что вмешалось в их размеренную жизнь, превратив её в кошмар. Он не исключал того, что всё ж таки ещё год назад, после аварии, тронулся умом, а сейчас эта болезнь прогрессирует. Но зеркало! Это же не было галлюцинацией! Или было? В этот момент источенные ржой крепления не выдержали, и зеркало рухнуло на пол, заполнив коридор звоном разбитого стекла.

Выйдя в коридор, Макар осмотрел место падения. Чёрные стразы в обломках трухлявой рамы были рассыпаны по всему полу. Присев на корточки, он взял один из осколков и задумчиво осмотрел: обычный кусок стекла и такой реальный! Повертев осколок в руках, Макар бросил его обратно на пол, при этом порезав указательный палец. Капелька крови запылала рубином на чёрной поверхности, подмигнула Макару… и в следующее мгновение кровь исчезла. Моргнув пару раз, Макар взял другой осколок и выдавил на него немного крови. Через секунду история повторилась – капля исчезла, как будто стекло всосало её, как пиявка. Зажав кровоточащий палец, Макар проворчал себе под нос:

– Добро пожаловать в Страну чудес!

Теперь осталось только встретить Белого кролика, чтобы тот показал местные достопримечательности. Начав подниматься, он застыл, в голове пронеслось: «Стоп, голос в трубке велел найти проводника и что-то насчёт открытия дверей. Правда, каких дверей и где их искать, непонятно, хотя одна из них находится прямо передо мной. Неплохо для начала».

Разогнувшись, Макар сделал несколько шагов к входной двери. Чудом не порезав босые ноги, он заглянул в дверной глазок. Лестничная площадка была пуста. Перед тем как открыть дверь, его ладонь коснулась кармана, где лежал его оберег, рисунок дочери. Замок послушно щёлкнул, и дверь свободно подалась вперёд.

Стоя на площадке, Макар смотрел, как на коричнево-серой плитке играют в догонялки солнечные зайчики, проскользнувшие через окно, в которое заглядывало погожее осеннее утро. Макар стоял, прислушиваясь, хотя понятия не имел, что он хочет услышать или увидеть. Где-то на верхних этажах заработал лифт и медленно пополз вниз. Хлопнула подъездная дверь, судя по звуку, зашли несколько человек. Обычные звуки обычного подъезда обычной панельной десятиэтажки.

– Ну, видимо, не та дверь.

Взявшись за ручку, он уже собирался вернуться в квартиру, когда под ногами увидел красный кленовый лист. «Наверное, ребёнок с улицы принёс».

Подняв лист так, чтобы на него падали солнечные лучи, Макар прокрутил его между пальцами, любуясь игрой света на резных гранях. Слегка улыбнувшись, Макар втянул носом пряный запах опавшей листвы, который всегда ему нравился, а Кнопка, зная об этом, собирала вместе с Машей для него осенью гербарий.

Воспоминание о семье стёрло улыбку с его лица. Продолжая чисто механически крутить лист в пальцах, он вошёл в квартиру, но дверь запереть не успел.

– Макар Васильевич Чуров?

Голос был молодой, с нотками напускной строгости. Развернувшись, Макар безразлично посмотрел на живописную группу. Впереди, выше остальных на ступеньку, стоял старлей с заткнутой за погон форменной кепкой. Здоровый такой парень, кровь с молоком, видно, любит железяки в тренажёрке потягать… Лицо простое, но без явных признаков тупости, что обнадёживает. Двое других были младшим и старшим сержантами, особой статью не отличались, что восполнялось громоздкими брониками, поверх которых висели АКСУ. Тот, что младший, ещё совсем мальчишка заметно нервничал, его пальцы без конца теребили предохранитель. Старший, примерно ровесник Макара, с заметным пивным брюшком, видимо, в подобных мероприятиях участвовал довольно часто, спокойно следил за ним. Эти мысли пронеслись в голове Макара за считанные секунды, пока он рассматривал пришедших.

– Да, это я.

– Жалоба поступила на вас. Поступил сигнал, что из вашей квартиры доносились громкие крики, нецензурная ругань и звуки борьбы.

Тут из-за спин бронированных сержантов вынырнула сгорбленная фигурка, в которой Макар, без удивления, узнал соседку снизу Клавдию Ивановну. Склочная старушонка жила одна с котом в двухкомнатной квартире прямо под ним. Как только они заехали в дом, у них прорвало трубу, и они залили её. Потом Макар оплатил ремонт и сам нанимал рабочих, но смягчить сердце этой Изергиль ему не удалось, и они навечно попали к ней в чёрный список. Макара, в принципе, это особо не волновало, но «старая перечница» ничего не забыла. И момент-то выбрала «нарочно не придумаешь», Макар выглядел сейчас, как киношный маньяк. Голова разбита, небось, лицо в крови, по пояс голый, хорошо хоть джинсы натянул. Только окровавленной бензопилы для полноты картины не хватало.

– Да убивец он, граждане милиционеры, я сама всё слышала – шум, гам! А энтот орёть как оглашенный! Мол, подходите, всех переубиваю! А матом-то, матом, хуже сапожника…

Старлей слегка поморщился, словно от зубной боли (видно, бабулька вынесла им мозг ещё по телефону), и уже обращаясь к Макару:

– Макар Васильевич, разрешите осмотреть квартиру. Так сказать, чтобы уладить недоразумение.

В принципе, кроме бардака, не было ничего, что могло бы заинтересовать служителей правопорядка. Хотя в свете последних событий полностью быть уверенным в этом было нельзя.

– Только у меня не убрано, – буркнул Макар, делая приглашающий жест рукой.

– Ничего страшного, и не такое видали.

Договаривал старлей, уже входя в квартиру, младший сержант прошёл вместе с ним внутрь, а тот, что постарше, остался около двери. Клавдия Ивановна попыталась проскользнуть в квартиру, но, наткнувшись на недружелюбный взгляд Макара, осталась на лестничной площадке, изо всех сил вытягивая сморщенную шею и пытаясь рассмотреть, что творится внутри. Под начищенными до блеска берцами старлея захрустели осколки зеркала, тот целенаправленно направился в комнату. Не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Что у вас с лицом?

Макар осторожно дотронулся до лба. На ощупь размеры шишки впечатляли, а со стороны наверняка выглядит ещё хлеще.

– Споткнулся, ударился головой о косяк.

Макар указал младшему сержанту рукой на косяк и на лужицу крови, что натекла, пока он валялся на полу, приходя в себя. Сержант энергично нагнулся к каплям крови на полу, точно охотничья собака, только что без хвоста и в форме. Радостно отрапортовал:

– Сань, на полу и вправду кровь.

Старлей Саша возник в коридоре, загородив дверной проём, и с сарказмом заметил:

– Молодец Савин, далеко пойдёшь.

Тут в разговор влезла Клавдия Ивановна, изнывавшая от безделья на площадке, краем уха услышавшая про кровь.

– А что я вам говорила! Маньяк он всамомделешний, небось трупы в ванной спрятал. Ага, ага…

Закончить ей не дал лейтенант, произнеся с раздражением:

– Гражданка Фазанова, не мешайте, сами разберёмся.

Посмотрев на Макара, как тому показалось, уже без такой строгости, как вначале, старлей проговорил:

– Вам бы умыться, да и рассечение осмотреть надо. Как раз и ванную увидим. У вас есть чем обработать рану?

Макар отрицательно покачал головой:

– Вряд ли.

– Савин, сгоняй в машину за аптечкой, я пока тут закончу.

Младшой, хотя и с недовольным видом, вышел из квартиры, шёпотом перекинулся парой фраз с напарником, и его шаги горохом посыпались по ступеням.

Пока Макар в ванной оттирал засохшую кровь со лба и с переносицы, оставшийся с ним лейтенант, осмотрев ванную с санузлом и кухню, остановился перед закрытой дверью в бывшую детскую и, постучав по ней костяшками пальцев, переспросил:

– А что у вас находится в этой комнате?

Макар вздрогнул от этого звука, как будто его ударило током. Смотря на своё отражение в зеркале, он видел себя стоящим в чёрном костюме под хмурым осенним небом и глядящим, как вслед за гробом жены опускается в могилу маленький гробик с телом его дочери, а где-то невдалеке истерично стучал по дереву дятел…

– Макар Васильевич, Макар Васильевич, вы меня слышите, с вами всё в порядке?

Макар плеснул холодной водой в лицо и слегка потряс головой, отгоняя нахлынувшее воспоминание, повернув голову, посмотрел на старлея. Тот стоял в дверях ванной с вопросительным выражением на лице. Видя, что на него, наконец, обратили внимание, он повторил свой вопрос про запертую комнату. Макар проглотил тугой комок, подступивший к горлу. Тяжело вздохнув, он произнёс:

– Это комната моей дочери, она погибла вместе с женой в автомобильной аварии год назад.

Образовалась неловкая пауза. Старший лейтенант Александр Кондратов, сконфуженно кашлянув в кулак, посмотрев на грязный кафель пола и, не найдя там ответа, не глядя на Макара, пробормотал:

– Мои соболезнования.

Макар устало пожал плечами. Атмосферу разрядил вернувшийся с аптечкой Савин. Радуясь возможности перевести тему, Кондратов попенял Савину за нерасторопность:

– Я сказал – сгоняй, а не сползай, ты чего, за аптечкой в отделение бегал?

– Саш, да я перед подъездом, пару затяжек сделал и бегом сюда.

– Бегом… – передразнил Кондратов. Ты бы так зачёты сдавал, как куришь. Давай аптечку.

Недовольно насупившись, Савин протянул требуемое и с видом оскорблённого достоинства удалился в коридор. Повернувшись к Макару, Кондратов, протянув тому видавшую виды автомобильную аптечку, спросил:

– Сами справитесь?

– Да, конечно. Спасибо.

Достав перекись, Макар быстро обработал рану и заклеил бактерицидным пластырем. Вышло уж не сказать, что намного лучше, но, по крайней мере, не так вызывающе. Старлей переминался с ноги на ногу, ему явно было неловко, но Макар чувствовал, что он всё равно не отстанет и придётся открыть комнату, чтобы снять все вопросы. «В конечном счёте, это его работа, – подумал Макар, – искать, осматривать». В данном случае – определить наличие или отсутствие гипотетических трупов в его квартире.

Взъерошив давно не стриженные седые волосы, Макар понуро направился из ванной. Кондратов посторонился и отошёл к дверям детской:

– Одну секунду.

Макар прошёл в большую комнату к стенному шкафу, со скрипом открыв стеклянную дверцу, достал маленькую деревянную шкатулку, из которой вынул небольшой ключ. Ключ показался Макару удивительно тяжёлым, словно каждый прошедший день после того, как он закрыл комнату, вернувшись с похорон, слой за слоем накладывался на него. Зажав его в ладони, он отправился к ожидавшему его Кондратову. Протянув тому ключ, Макар ушёл на кухню и сел на табурет. Его начинало слегка знобить, сердце тяжело бухало в висках… Чтобы унять дрожь, Макар зажал ладони между коленями и, сгорбив спину, напряг всё тело.

Кондратову давно не было так хреново. Наводить порядок у разбуянившихся калдырей или торчков было гораздо проще, чем по звонку полоумной старухи теребить не зажившие раны человека, потерявшего семью. К тому же ему страшно не хотелось заходить в комнату, ну не хотелось, и всё тут.

Набрав в грудь воздуху, словно приготовился рвануть большой вес, вставил ключ в замочную скважину. Два поворота ключа – ЩЁЛК, ЩЁЛК – бьют Макара словно палкой, заставляя ещё больше скорчиться на табуретке. Старлей быстро вышел из комнаты, зашёл на кухню, аккуратно положил ключ на стол. Тут же, на столе, заполнив протокол и дав расписаться, стараясь не глядеть на скрюченную фигуру Макара, тихо извинился за возникшее недоразумение, и, пожелав всего доброго, направился к выходу, про себя матеря несносную старуху. Макар догнал Кондратова у дверей. Тот, уже в дверях, обернулся.

– Макар Васильевич, это, конечно, не моё дело, но вы бы убрались, а то вон стекло по всему полу разбросанно, вам так и пятки заклеивать придётся.

– Да, конечно, это у меня как раз перед вашим приходом зеркало разбилось.

Кондратов недоверчиво покосился на останки зеркала и вежливо поинтересовался:

– Извините, а почему чёрное?

– Да оно такое и было, знаете ли… – Макар судорожно придумывал, каким может быть чёрное зеркало, и, не найдя ничего лучшего, ляпнул: декоративное.

– Ну да, понимаю… – хотя по лицу старлея было видно, что он ничего не понял. – Ну ещё раз всего хорошего, извините, если что не так, работа такая.

– Ничего, я понимаю, – сказал Макар и протянул старлею руку, которую тот крепко пожал.

Видя, что результат вызова полиции (по привычке называемой ею милицией) не оправдал её надежд и Макара Чурова не увозят в наручниках в тюрьму, Клавдия Ивановна Фазанова решила ретироваться с поля боя на свою территорию. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как её настиг праведный гнев старшего лейтенанта Кондратова.

– Гражданка Фазанова, между прочим, за ложный вызов и за клевету также ответственность имеется. В следующий раз, если вам, что-то почудится, вы уж точно выясните, что случилось, а потом в полицию звоните. Вам всё понятно?!..

– Дак милок, чё с меня взять, я ж старая совсем. Тут по телевизору один криминал кажуть, а чё мне одной с котом делать, я и смотрю. Ну а как раз про убивства показывали, а тут сверху звон, шум… Я на площадку-то вышла, слышу, к Чурову Макару в дверь ломятся, весь звонок оборвали, а он не открывает. Ну, думаю, не моё дело. А он – кивок в сторону Макара – как заорёть, у меня аж сердце зашлось. Знаете, у меня ведь сердце слабое. Всех, говорить, переубиваю… и матом, матом кроеть не хуже моего мужа-покойника, царствие ему небесное…

– Всё, стоп. Хватит, – старлей уже не скрывал своего раздражения, – идите домой и хорошенько обдумайте, что я вам сказал.

Не говоря больше ни слова, он почти бегом спустился вниз. Вслед за ним, как верные оруженосцы, прогромыхали два сержанта. Клавдия Ивановна, притиснутая к стенке спускавшимися полицейскими, с достоинством одёрнула рукав кофты и, задрав нос, в ледяном молчании, которому позавидовал бы айсберг, продефилировала вниз.

Макар задумчиво посмотрел ей вслед: «Ай да соседка, Клавдия, свет Ивановна, хотела насолить, а вышло-то наоборот». Захлопнув дверь и стараясь не порезаться босыми ступнями об осколки, он прошлёпал на кухню, где сшиб подвернувшуюся под ноги табуретку, но даже не заметил этого. Остановившись посредине, Макар в волнении сжимал и разжимал кулаки. Это что же получается, он не такой уж и псих?! Старлей видел, что осколки зеркала чёрного цвета. Чёрного! Значит, даже если предположить, что тёмный луч ему привиделся (в чём сейчас он сомневался), то зеркало, действительно, изменило цвет и разлетелось вдрызг… Да и соседка слышала, что ему звонили в дверь. По крайней мере, это два подтверждённых факта, с остальным ещё предстояло разбираться.

Тут его блуждающий взгляд наткнулся на кленовый лист, который лежал на столе рядом с ключом от детской. «Когда я его туда положил?»

Макар поглядел на него, и ему вспомнилось одно место на берегу протекавшей недалеко от города реки, где они любили гулять втроем. Там, где берег заканчивается небольшим обрывом, рос красавец клён, широко раскинувший свои руки-ветви, на которых пели свою тихую песню тысячи отражений этого листа, одиноко лежащего сейчас на столе. «А не прогуляться ли мне к нему, глядишь, на свежем воздухе в голову придет что-либо путное», – подумал Макар и, прихватив со стола кленовый лист, направился к выходу из кухни. Почти переступив порог, он неожиданно для себя развернулся к раковине и с мстительным удовольствием затянул вентиль. «А нечего мне на больные мозги капать!»

Процесс одевания немного затянулся. Если футболка с толстовкой нашлись сразу, то носки никак не хотели собираться в пару. Наконец, преодолев это препятствие, Макар обулся в кроссовки, накинул куртку и вышел из квартиры.

Звук хлопнувшей двери гулко отразился от стен пустой квартиры, мячиком проскакал по коридору и в испуге замер перед открывшейся дверью детской, где затаилась пыльная тишина. Раздавшийся шёпот не могло уловить даже самое чуткое человеческое ухо, в отличие от животных, которые хотя и не могли его слышать, прекрасно его чувствовали. Любимый полосатый кот Клавдии Ивановны, Семён, сорвался с рук хозяйки, сильно оцарапав её, и взлетел на верх шкафа. Забившись в дальний угол среди пыльных пакетов, он, выгнув спину со вставшей дыбом шерстью, издал протяжный, тоскливый вой. На все увещевания пенсионерки бедное животное ещё глубже забивалось в пакеты, остервенело шипя. На седьмом этаже, как показалось хозяевам, ни с того ни с сего протяжно, как по покойнику, завыла собака. Все животные в доме словно взбесились. Нечто, появившееся на краткое время в нашем мире, отбросило свою холодную тень, лёгшую на осколки зеркала. Подогреваясь изнутри силой произнесённых слов, они, растаяв, превратились в чёрные капли, начавшие медленное движение по кругу, всё убыстряя и убыстряя свой бег. В конце концов они превратились в маленький чёрный вихрь, которому не были преградой ни расстояния, ни толстый бетон перекрытий. Чёрный смерч притягивала тёмная энергия людских душ. И в этом ничто не могло сравниться с квартирой на десятом этаже, слева от лифта. Она, как магнит, притягивала к себе воронку. Растаяв в коридоре квартиры 51 на четвёртом, она остановила свой дьявольский танец шестью этажами выше. На месте осколков зеркала возникли чёрные, как глаза ворона, бусины, в центре каждой мерцал кровавый огонёк. Вся живность, бесновавшаяся в доме, неожиданно успокоилась, словно ничего и не было. Эхо от слов, растворившись в пустоте квартиры Макара и невидимым облаком опустившись на вещи, висевшие в прихожей на десятом, стало терпеливо ждать… ждать оно могло долго, очень долго…

…Минут двадцать прошло после того, как Макар пришёл к подножию старого клёна и под его сенью просматривал диафильмы своих воспоминаний. Всё случившееся с ним сегодняшним утром, после пробуждения, убеждало его, что пришедшая ранее мысль о реальности некой силы, перевернувшей всю их жизнь, очень близка к действительности. Макар не знал, почему эта сила выбрала их семью, была ли она причиной той аварии или возникла позже… и почему открыто проявила себя только год спустя после похорон, для того чтобы убить его. А может, он подошёл, сам не зная того, к черте, за которой открывалась причина всех его кошмаров, не дававших ни на секунду забыть о случившемся? Да и сами кошмары после сегодняшнего утра виделись теперь ему не просто ужасными снами, подталкивающими его к безумию, но и ответами на все его вопросы.

Именно страх мешал разглядеть, что они несли в себе. Его сны теперь представлялись Макару, как длинная вереница окон, за которыми жил своей странной, зачастую пугающей жизнью другой непонятный ему мир, отгороженный от него лишь тонким, мутным стеклом реальности. И в эти окна каждый раз, как только сон размывал границы между мирами, бились, пытаясь достучаться до него, самые близкие ему люди. А он не видел всего этого за застилавшей ему глаза пеленой страха. Про суицид Макар уже не думал. У него появилась новая цель в жизни, пускай бредовая, нереальная, но она появилась. И если в конце пути будет тупик, так тому и быть, но он разобьёт это грязное окно между мирами, отделяющее его от любимых. Он очень устал от сомнений, давивших на него гранитной глыбой, которая, наконец, свалилась с его плеч. Стратегия ясна, теперь разработать тактику, то бишь где и каким образом искать пресловутого Проводника, который доведёт его до нужной двери. Макар чувствовал, что логика в этих поисках будет плохим советчиком, скорее, нужно будет опираться на чувства и интуицию, которая у Макара, по его мнению, была на рудиментарном уровне. «Ну да ничего, будем справляться чем есть». Вскочив на ноги, Макар нанёс серию ударов руками и с резким выдохом завершил связку правым маваши в голову. Удовлетворённо хмыкнув, отметил про себя: «Есть ещё порох в пороховницах!»

Повернувшись к клёну спиной, он направился в сторону домов, скрытых сейчас небольшим леском. У него осталось одно срочное дело. Сегодня был ровно год после похорон, что бы ни случилось дальше, надо навестить могилки. Кто знает, а вдруг это чем-то сможет помочь. Хотя каким образом, Макар не представлял. Он всё дальше отходил от клёна, идя лёгкой пружинящей походкой человека, вновь обретшего твёрдую почву под ногами.

Глава 2

Лиза Камушкина стояла в ванной и делала вид, что умывается. На самом деле она уже умылась, а сейчас открыла воду посильней, специально, чтобы не слышать ругани, раздававшейся из кухни. Мама с отчимом совершали ежеутренний ритуал, что-то вроде «С добрым утром!», только более эмоционально. С угловатой подростковой фигурой, чью худобу лишь подчёркивали высокий рост и сутулость, Лизавета походила на мальчика, если бы не длинные белые волосы. Лицо можно было бы назвать миловидным, только вот глаза… Смотрящие всегда прямо и мимо, как бы насквозь, похожие на два солёных озера, в которых уже ничего не отражалось.

Свою инвалидность Лиза получила в три года. Пьяная мать уронила её, когда хотела искупать, и падая, девочка ударилась головкой о край ванны. В больнице мать сказала, что дочь выпала из коляски. Это уже потом, в приступе пьяного раскаяния, мама рассказала ей правду, прося простить её, стоя на коленях. Правда, к утру раскаяние сменялось похмельем и полной амнезией. Врачи были уверены, что девочка не выживет, но ребёнок, наперекор всему, остался в живых, расплатившись за это возможностью видеть и шрамом на затылке. Зрение покинуло девочку не сразу, но достаточно быстро. К своим тринадцати она уже три года ничего не видела.

С потерей зрения у девочки постепенно развилось чувство предвидения. У неё часто получалось предугадывать беду, которая грозила ей непосредственно в данную минуту (своеобразный бонус за слепоту). Таким образом она не единожды избежала гибели под колёсами машины, а один раз спасла незнакомого человека, дёрнув его назад за одежду из-под пронёсшегося мимо мотоцикла.

Для матери инвалидность дочери давала множество плюсов в виде различных льгот и выплат пособий. Именно благодаря инвалидности Лизы они смогли переехать из полусгнившего барака на окраине города в новую двушку (их тогда даже по местному телевидению показали, мама по этому случаю была трезва как стекло). Нельзя сказать, что мать её не любила. Любила по-своему, наверное. Но, по большей части, нежные чувства выражала, когда приходило пособие либо по пьяни. К матери Лиза не испытывала ни любви (от этого чувства остался только шрам на затылке), ни ненависти (на это не хватало сил). Чувство было сродни глубокой жалости – как к человеку, совершающему мерзкие поступки под чужим влиянием, но не имеющему сил сопротивляться.

– Девочка ты моя бедная, – говорила заплетающимся языком мать, обращаясь к Лизе. – Никому-то ты не нужна, кроме мамки-то.

После обычно она долго ревела и просила прощения, гладя дочь по голове. Потом мама, выплакавшись и утолив своё чувство раскаяния и жалости к себе, уходила на кухню допивать (или в свою комнату, где падала на старый раскладной диван, который делила с отчимом). Раньше у мамы бывали другие мужчины, но тот, что орал сейчас на кухне, был самым худшим из всех. Его Лизавета ненавидела всеми фибрами её души. Ненавидела и боялась, боялась до состояния ступора.

Она думала, что её жизнь не сахар, но с появлением около трёх месяцев назад в её жизни дяди Пети (который сразу стал требовать от неё, чтобы она называла его папой) она превратилась в камеру пыток. Дядя Петя обладал внешностью портового грузчика, лет сорока, ростом под метр восемьдесят, со здоровыми ручищами и внушительным пивным животом. Лицо его, в молодости весьма привлекательное, изрядно потрепали разгульная жизнь на пару с алкоголем, но оно до сих пор не утратило привлекательности для женщин. При всём при том он имел ярко выраженные садистские наклонности, замешанные на педофилии, и не стеснялся им предаваться, когда был абсолютно уверен в своей безнаказанности.

С первого же дня он повёл себя в их квартире, как полновластный хозяин, полностью подчинив маму своей воле. Но при всех своих садистских наклонностях он был ловким манипулятором и чувствовал, когда не стоит перегибать палку, ведь в квартире, несмотря на все его старания, он прописан не был. Но праведный гнев матери если и вспыхивал, обычно заканчивался очень быстро, и всё шло дальше по накатанной. Вот и сейчас кухонная дверь врезалась в стену, из неё в распахнутом халате, как локомотив, с багровым лицом вырвался отчим, за ним, цепляясь за полы халата, выбежала мама.

– Да пошла ты козе под вымя! – Голос у отчима был под стать внешности. – Вы меня задолбали вместе с доченькой! Ну на кой хрен вы мне обмарались, такие волшебные?! Одна алкашка, другая слепая. Тоже мне, ни спереть, ни покараулить! Ты (толстый палец с жёлтым толстым ногтем упёрся в мамину грудь) будешь ещё меня попрекать?! Да если бы не я, обе бы уже загнулись! Одна от бухла, другая бы в проститутки подалась, там глаза не нужны. Вы за мной как за каменной стеной. А какая благодарность?! Постоянно меня пилишь, дочка твоя как от чумного дёргается… – Сказав это, он бросил взгляд в сторону Лизы: слова доброго не дождёшься!

– Петь, ну чё ты в самом деле, ну сказала чё…

– Чё, чё… Вот только мычать и можешь… Смотри, Катерина, – он погрозил пальцем, – уйду, локти будешь кусать! У меня таких пруд пруди!

Конечно, никуда он уходить не собирался. Шикарная хата, баба – сама первая наливает, да и дочка хоть и слепандырая, очень даже ничего. Сделав вид, что ещё раздумывает, уйти или нет, презрительно цыкнув, процедил:

– А то тоже… И, развернув мать Лизы, от души приложился широкой ладонью пониже спины. – Собери пожрать, на работу опаздываю.

Работал Пётр Семёнович Рыбаков на местном рынке мясником, благодаря чему дома всегда было мясо, о чём он постоянно напоминал: «Без меня бы уже ноги с голодухи протянули». При этом всю зарплату, которую он получал, тратил исключительно на себя.

Отправив присмиревшую сожительницу на кухню, сам направился в ванную, где стояла, замерев, Лиза. Этих моментов она боялась больше всего – когда он находился в непосредственной близости от неё. Её окутал запах жареного лука и перегара. Воровато оглянувшись, не то что бы он чего-то опасался, но лишняя предосторожность не помешает, Пётр Семёнович, похотливо улыбнувшись, дотронулся своими пальцами до обнажённого плеча девочки. Лиза, вжав голову в плечи, попыталась протиснуться мимо, но он с усмешкой преградил ей путь своей рукой, уперев её в косяк.

– Ну что ты испугалась, глупая, – прошептал он, наклоняясь к её макушке. – Другой рукой обхватив её за талию, притянул к себе.

– П-п-пожайлуста, не н-н-надо… – от страха и отвращения Лизу начало трясти.

– Да я ничего и не делаю, – хохотнул дядя Петя. – Пока. Ну, чё ты кобенишься, ну…

Дыхание его стало учащённым, он ещё сильнее прижал девочку к себе. Отпустив косяк, это сопящее, похотливое животное нетерпеливо полезло к перепуганной до смерти Лизе под ночнушку. У Лизы спазмом перехватило горло, и она смогла издать лишь слабый, наподобие комариного, писк. В панике, как утопающий, девочка начала махать перед собой руками, пытаясь выдавить из отказавшегося ей служить горла хоть какое-то подобие крика. Но наружу просочился только полупридушенный стон. Отчим, не обращая внимания на слабое сопротивление падчерицы, продолжал с наслаждением тискать худенькое тело, упиваясь беспомощностью своей жертвы. Тут одна из беспорядочно машущих рук задела гранёный стакан с зубными щётками, стоявший на раковине. Стакан врезался в стену, разлетевшись на осколки, а щётки, как маленькие косточки, загремели по дну ванны. Звук разбитого стакана прорвал плотину, сковавшую голосовые связки Лизы. Визг отбросил от неё отчима, как разряд шокера. Воспользовавшись секундой замешательства, Лиза ящерицей проскользнула мимо тяжело сопящего мужчины в свою комнату. Захлопнув за собой дверь, она привалилась к ней спиной. Из незрячих глаз ручьями бежали слёзы, в горле стоял ком, всё тело сотрясалось, как в ознобе. Она не рыдала навзрыд, душа крик внутри, зная, что это бесполезно.

После того, как отчим первый раз ущипнул её пониже спины, она пожаловалась матери. Но Пётр Семёнович невозмутимо все отрицал:

– Ну, хлопнул по-отцовски, а она навоображала бог знает чего.

Мама с ним согласилась. Она хотела с ним согласиться. Ведь если дочка права, то это значит, придётся признать, что она хреновая мать, и лишиться такого мужчины. Ну, бьёт иногда…так ведь бьёт – значит любит! А если любит её, значит, и Лизку тоже. «Нет, не мог он ничего такого сделать, да и зачем? Ведь у него я есть!» Себя Екатерина Матвеевна считала в свои тридцать восемь ещё очень даже ничего. Ещё больше её убедили слова Пети поздно ночью после того, как он был с ней очень нежен (он мог быть нежным): «Да ревнует она просто тебя, вот и несёт всякую чушь… Не удивлюсь, если завтра она к тебе в разорванной сорочке прибежит».

«А ведь и верно, – думала Катерина, лёжа рядом с храпящим любовником, – отец-то нас ещё до рождения Лизки бросил, кобелина! И мне, слабой женщине, пришлось самой заботиться о себе и ребёнке! Что ж я, простого бабского счастья не заслужила? А Лизка, ну что она… Всё в пику мне делает!»

Тот период своей жизни Катерина потеряла за пьяными испарениями, начисто забыв, какой она была раньше, что с ней происходило, кто был рядом. Всё это было погребено под цистернами выпитого алкоголя, а забытое она восполнила новыми придуманными воспоминаниями, соотносимыми с той жизнью, что она вела сейчас. Теперь в большинстве своих неудач она винила свою дочь. Только у неё личная жизнь налаживаться начинала, как Лизка тут как тут, всё эта коза портила! «Ну да ничего у неё не выйдет, уж они-то с Петей ей мозги вставят».

Когда с утра она подошла к двери комнаты дочери, у неё глубоко внутри закопошилась беспокойная мысль: «А вдруг Лиза говорит правду, и…», но тут же она изгнала эту непрошеную гостью обратно на самое дно и уже без колебаний открыла дверь. Лиза сидела на кровати, рассматривая одной ей видимые узоры на стене, и медленно водила щёткой по волосам. Глядя на неё, Екатерина Матвеевна немного растерялась. Чтобы придать себе смелости, она встала прямо перед дочерью и нарочито громким голосом начала без обиняков:

– Так, Лизавета, мне надо с тобой серьёзно поговорить… – Сделав паузу, она посмотрела на дочь. Та всё так же молча смотрела куда-то за горизонт сквозь мать и продолжала медленно расчёсывать волосы. – Ты мне эти штучки насчёт того, что к тебе дядя Петя пристаёт, прекрати, нечего фантазировать!

Девочка всё так же, без эмоций, продолжала свой туалет. Рука медленно двигается вверх, щётка погружается в густые волосы и с тихим шелестящим звуком, раздвигая светлый занавес волос на отдельные пряди, идёт вниз, чтобы в конце снова начать свой плавный подъём. В комнате воцарилась напряжённая тишина, прерываемая только шуршанием щётки по волосам, из-под которой иногда выбегали с тихим потрескиванием искорки статического электричества. Мать завороженно следила за движением руки дочери. В затуманенном от долгого употребления алкоголя сознании билась птицей в клетке слабая мысль, что она делает что-то непоправимое, что-то, что… Но мысль ускользнула из головы тяжёлым камнем из слабых рук и канула в тёмной воде.

Тишина стала невыносимой, нарастающее напряжение требовало немедленного выхода.

– Да что же это такое! – Екатерина Матвеевна, не выдержав, грубо вырвала щётку из рук дочери и отшвырнула в сторону. Та, ударившись о стену, отлетела в угол и завертелась там стрелкой сломанного компаса. – Мать с ней разговаривает, а ей хоть бы что! Лизка, ты меня не выводи! – Рука Лизы в последний раз провела, уже пустая, по волосам и безвольно опустилась на колено. – Да ты вообще меня слышишь или нет?! – Катерина Матвеевна, не выдержав, сорвалась на крик.

– Я слышу тебя, мама… – На бледном лице шевельнулись только одни губы… – Я тебя поняла и больше не буду рассказывать тебе про дядю Петю. Никогда.

– А, ну и молодец. Вот и… хорошо, умница… Да… – Слова ложились на язык неохотно и вразнобой: – Ну вот и… молодец… – Последнее слово Екатерина Матвеевна произнесла с явным облегчением, завершая с трудом начатую реплику.

Разговор был закончен. Лиза поняла, что у неё не осталось даже иллюзии защищённости. Была единственная отдушина – специальная школа для слепых, которую она посещала. Первые разы её водила туда мама, теперь она сама находила дорогу, помогая себе белой тростью, выучив путь наизусть.

Почему она никому ничего не рассказала? Точно ответить девочка не могла даже самой себе. Друзей у неё не было, а после разговора с мамой она думала, что если рассказать про неё с отчимом преподавателю, ничего не решится, а об этом узнают мама с дядей Петей и будет только хуже.

По выходным отчим работал на рынке допоздна, и она чувствовала себя почти счастливой. Но приходили вечера, и Лиза хотела превратиться в маленькую букашку, чтобы её никто не смог ни увидеть, ни услышать. К сожалению, чуда не свершалось, и не проходило и вечера, чтобы этот огромный толстый человек с сильными руками, называющийся её отчимом, не зажимал её, когда был рядом. Однако сегодняшний случай в ванной выделялся из всех. Случись сегодня находиться в квартире с ним вдвоем, так просто бы она не отделалась, отчим распалился не на шутку.

Перед сном она долго сидела на кровати, устремив взгляд своих незрячих глаз в окно. Она не могла видеть прекрасный вид с их десятого этажа на простирающийся за городом лес с загорающимися над ним первыми звёздами. Но Лиза старательно выдумывала его, беря краски из небогатой палитры воспоминаний, которые сохранились до восьми лет, пока позволяло зрение. Воспоминаний было не много, но все они были очень яркими, живыми. Недостающие детали она додумывала сама. В её воображении мир был полон самых невероятных расцветок и света. Там обитал единственный в мире друг, большой белый волк. Откуда у неё в голове появился этот образ, Лиза не знала. Просто однажды, когда она прогуливалась по тропинкам своего тайного убежища, он вышел ей навстречу и с тех пор стал частью её мира, частью её самой.

Но всё чаще в её маленький мирок проникала Тьма. Она выползала из уголков её сознания незаметно, притворяясь белёсым туманом, проникая туда из внешнего мира. И генералом армии Тьмы был отчим, каждый день разрушавший её жизнь, отравлявший её мысли и чувства. Защитные стены очень скоро падут, и от её уютного маленького мира останется лишь бесцветная пустыня, зажатая среди хрупких стен тела, лишённого души. Но она ничего не могла с собой поделать, неоткуда было брать светлые краски, а отчим забирал последнее. Лиза понимала, чего тот добивается, и наверняка сложится так, что они останутся наедине и всё произойдёт. Даже если она решится на убийство, то как это осуществить – слепой девочке тринадцати лет в отношении здоровенного мужика, весящего далеко за сто кило?! Можно было, конечно, попытаться, когда он спит… Но от одной мысли о том, как она крадётся к спящему с ножом (ей почему-то всегда представлялся большой кухонный нож), Лизу пробирал озноб и накатывала слабость. А если он проснётся, если она промахнётся и ударит ножом не туда? Да и куда – туда?! С какой силой?! Всё, что в своей жизни она резала, это был хлеб. Однако надрезанный батон не будет пытаться тебя убить. От мысли попасть к разъярённому от её неумелого нападения отчиму в руки, а ведь это обязательно произойдёт, если только не случится чуда и удар не будет смертельным, у неё немело и переставало слушаться тело.

Сжавшись в комочек на своей кровати, Лиза мысленно просила кого-то сильного и доброго раздавить её отчима как таракана. Да так, чтобы и следа от него не осталось. Кого она просила о помощи, девочка и сама не знала, да ей было всё равно, лишь бы её спасли от этого кошмара… За такими мыслями она скоротала не одну ночь.

Но вот наступал рассвет воскресенья. Небо за окном потихонечку светлело, звёзды таяли кусочками сахара в огромной чаше неба. Девочка так и заснула, сидя с прижатыми к груди худыми коленками, обнимая их руками. Волосы лёгким плащом укрыли фигуру девочки, мерцая в такт биению молодого светлого сердечка, вынесшего уже столько горя и разочарований, что многие не увидят за всю жизнь… Но оно жаждало жить, несмотря ни на что. Как это уже было однажды… И кто знает, какая цена будет на сей раз… и сможет ли этот маленький человек расплатиться по счетам…

…Белый волк, сливаясь с волнами тумана, неспешно спускался с холма. Огромная полная луна наблюдала за ним в ночном небе, усеянном крупными звёздами. Лунный свет жидким серебром разлился по небольшой долине у подножия высоких, поросших ельником холмов, отражаясь от снежной спины большого сильного зверя. За волком не мигая следили необычные глаза, лунное серебро тонуло в тёмных водах зрачков, заполнивших собой всю радужку. Волк немного не добежал до места, где стоял человек. Их взгляды встретились.

– Торопись, я долго не смогу сдерживать тьму, время на исходе.

– Что же я могу?

– Ты можешь попытаться. И ты не одна.

– Но кто…

Образ волка начал размываться, превращаясь в туман, из серой мглы послышался голос, кто-то звал её издалека:

– Лиза, Лиз-а-а, Лизка, – плечо немилосердно начало трясти. – Да ты будешь просыпаться или нет? Только и знает, что дрыхнет.

Голос матери настойчиво требовал, чтобы Лиза проснулась. Девочка, вздохнув, привычно погрузилась в темноту реального мира. Видя, что дочь наконец-то проснулась, Екатерина Матвеевна отпустила её плечо.

– Значит, так. Как умоешься, я на холодильнике положила сто рублей, сходи, купи хлеба и бутылку пива для отца.

– Он мне не отец, – хмуро буркнула девочка.

– Поговори ещё у меня! В общем, сходишь и купишь, пиво в холодильник положишь. Да, я сегодня буду поздно, нужно убирать подъезды в соседних домах, так что слушайся па… – женщина на секунду запнулась: – Петю.

Лизу точно хлыстом перетянули.

– Как?! Он же должен на рынке быть!

– Комуй-то чего он должен, тебе, што ль? Приболел человек, решил дома побыть.

Голос матери раздавался уже из коридора:

– Ну всё, я пошла, мусор захвати.

Говорят, что плохие мысли имеют свойство материализовываться. Когда накануне Лиза думала, что неизбежно придёт час, когда она останется наедине со своим злейшим врагом один на один, она представляла это не так буквально. Сейчас она чувствовала себя боксёром на ринге, пропустившим сильный удар: ноги сделались ватными, руки налились свинцовой тяжестью, в голове туман и монотонный шум прибоя, тело требует, чтобы прекратили это издевательство… Надо всего лишь остановиться и опустить руки, и всё будет кончено. Но для неё «опустить руки» означало не просто проиграть. Остаться и ничего не сделать значило, что отчим, как огромный бульдозер, раздавит её «Я», весь её мир, оставляя лишь пустую шелуху, втоптанную в грязь. Нужно попытаться… хоть что-то сделать! Хотя бы попытаться, ведь именно об этом просил её белый волк, единственный её друг.

Скатившись с кровати, Лиза судорожно начала переодеваться (как хорошо, что она давно приучила себя складывать вещи в одно место). В голове тревожным набатом билась мысль: «Только бы отчим спал, только бы не проснулся!» Осторожно, как минёр, она потихоньку открыла дверь комнаты и вышла в коридор. Из родительской спальни раздавался богатырский храп отчима. Немного расставив руки, стараясь идти как можно тише, Лиза начала красться к входной двери. Благополучно добравшись до неё, она вспомнила о деньгах и магазине. Пиво и хлеб можно принести вечером, в любом случае сотка не помешает. Завернув на кухню, она начала пробираться к холодильнику. Раздался оглушительный звон – это она угодила ногой в расставленную на полу батарею бутылок, оставшихся после вчерашнего застолья. Лиза замерла, точно соляной столб, обливаясь потом. Храп прервался, сменившись натужным кашлем, заскрипел старыми пружинами диван, освобождаясь от массивного тела. Уже не думая о деньгах, Лиза крутанулась на месте и бросилась прочь из кухни. Уже у самой двери ей под ноги попалась пивная бутылка, выкатившаяся из кухни. Левая нога продолжила движение вперёд, а правая подвернулась под неестественным углом… Девочка, охнув от боли, начала заваливаться навзничь. «Только бы не упасть!» – вспыхнуло в голове у Лизы. Растопырив руки в стороны, она попыталась зацепиться за что-нибудь. Ободрав запястья, Лиза схватилась за дверной косяк кухонной двери. Издав крик отчаяния, она рванула себя руками к спасительной двери. За спиной послышались тяжёлые шаги и сопение…

…После того как шум разлетевшихся бутылок разбудил Петра Семёновича, тот тяжело поднялся с дивана. Голова была, как свинцовый котёл, во рту – помойка… – «Ну гниды! Поспать не дают. Если это Катька, точно по харе получит».

Идя на выход из комнаты, он бросил взгляд на настенные часы – полдвенадцатого. – «Так, Катька должна была свалить…». Лицо мужчины расплылось в довольной плотоядной улыбке: «Лизка, дочурка ненаглядная, как же я забыл… Ну-ка, ну-ка…».

Тяжело сопя, он вынес свою тушу в коридор, где увидел, как падчерица, цепляясь за косяк, бросила себя к выходу, подволакивая правую ногу. Когда требовалось, Пётр Рыбаков соображал достаточно быстро. Эта малолетняя сука пыталась кинуть его, лишить того, что Пётр по праву считал своим и хотел сегодня получить во что бы то ни стало. Глаза его сузились до щёлок, наклонив голову, он пошёл по коридору к стоящей к нему спиной Лизе. Та была одета кое-как, видно, торопилась, а значит, сильно боится его. Эта мысль приятной истомой прокатилась по всему телу. «О, да он покажет этой маленькой дряни чудеса на виражах». Пётр протянул руку, чтобы схватить свой приз…

…Замок, как в плохом кино, не поддался. Лизе под кожу вонзилось миллион ледяных иголок паники. «ДУРА! В ДРУГУЮ СТОРОНУ!» – замок щёлкнул, дверь легко подалась наружу. Лиза наполовину выпала из квартиры, но тут тяжёлая ладонь зажала плечо в тиски и рванула обратно.

«Ну вот и всё». Время для Лизы замедлилось, было ощущение, что отчим тянет её к себе через густой бульон. Она чисто инстинктивно рванулась вперёд. Старая кофточка, не выдержав такого натиска, с треском порвалась. Оставив порядочный кусок ткани в сжатых пальцах отчима, Лиза вылетела из квартиры и, зацепившись за порог, растянулась на полу. Подвёрнутая нога взорвалась болью. За спиной послышался звук падения чего-то большого, сопровождаемый отборным матом. «Нужно встать, лифт налево, наискосок, три шага». О том, что лифт может быть на другом этаже, она старалась не думать. При падении Лиза правым плечом ударилась об открытую дверь, и теперь, судорожно нащупав ручку, Лиза, вцепившись в неё обеими руками, потянула себя вверх. Встать ей удалось, было слышно, как отчим пытается сделать то же самое. Желая отгородиться от него, Лиза изо всех сил толкнула железную дверь назад, одновременно с этим отпрыгнув на одной ноге в сторону лифта. Судя по звуку, дверь не закрылась, а врезалась во что-то. Раздался оглушительный рёв отчима. Оценить нанесённые повреждения Лиза не могла, да и не хотела… Допрыгав до лифта на левой ноге, она только с третьего раза попала по кнопке вызова. Чудо, но лифт был на месте. В спину, обдирая кожу жгучей ненавистью, летела брань отчима, но Лиза не разобрала не единого слова. Залетев в кабину, она, уже не контролируя себя, начала бить по кнопкам, лишь бы закрыть двери… Каждую секунду она ожидала, что отчим схватит её. Она услышала, как дверь их квартиры с силой врезалась в стену, и отчим, грязно ругаясь, вырвался на площадку. У Лизы перехватило дыхание, слёзы заливали лицо и до жути захотелось в туалет…

…У Петра Семёновича, когда падал с куском кофты в кулаке, в голове промелькнула мысль: «откуда у этой слепой пигалицы столько прыти?!» Упал он неудачно, прямо на копчик, отдавшийся острой болью. День определённо начинался не так, как он себе представлял. Кое-как перевалившись на бок, Пётр Семёнович потёр ушибленное место. Он с ненавистью посмотрел, как эта задрыга повисла на дверной ручке, суча левой ногой. Правой она еле шевелила, видно, подвернула. «Это хорошо!» Не тратя время на то, чтобы встать, он, как стоял на корточках, потянулся к её травмированной ноге.

– Щас я тебе, гнида мелкая, руки с ногами местами поменяю!

Почти дотянулся, но в последний момент девка успела отскочить. Пётр вцепился левой рукой в косяк, готовясь рывком встать на ноги. В следующую секунду на него надвинулась тень, и он тут же получил дверной ручкой в переносицу и одновременно с этим мужчина почувствовал оглушающую боль в руке, которой держался за косяк. Железная дверь перебила четыре пальца, точно посередине вторых фаланг. Кровь из перебитых пальцев не спеша заливала стремительно распухающую ладонь, тяжёлыми каплями плюхаясь на пол. Пётр на какое-то время забыл обо всём: перед глазами плыл кровавый туман, рука онемела почти до плеча, со сломанного носа на грудь обильно текла кровь. Пётр Рыбаков умел терпеть боль, но ни разу в жизни ему не приходилось испытывать нечто подобное, тем более от руки женщины. Наоборот, они всегда были его игрушками, с которыми он творил что хотел. А сейчас ему сломала нос и изувечила руку слепая девчонка, с которой он планировал удовлетворить свои фантазии.

Внутри взорвался вулкан ярости, которая начала извергаться из него, грозя спалить всё, что попадётся на дороге. Бережно прижав искалеченную кисть к груди, он от души пнул приоткрытую дверь. Та, оглушительно громыхнув, влетела стену. Он увидел, что девчонка исчезает в кабине лифта.

– А ну стоять! Убью, мразь! Я убью тебя!..

Протянув здоровую руку, он хотел не дать дверям захлопнуться, но опоздал, врезавшись в сомкнувшиеся створки. Зашумели моторы, лифт поплыл вниз. Врезав ещё раз кулаком по двери, он побрёл в квартиру. Бежать за ней сейчас было неразумно, его могут увидеть, он и так был неосторожен, выскочив на площадку. Ярость вместе с болью раздирали его на части. Ну ничего. Он своё возьмёт, теперь уже без вариантов. Он пострадавший. У Лизки, по-хорошему, на него ничего нет, кроме слов и порванной кофты. Он за ней дверь хотел закрыть, а эта психопатка изуродовала его. Так что пусть побродит по холодку, остынет. С ней он разберётся чуть позже. С рукой хреново совсем, надо в больницу. Хорошо ещё, что травмпункт недалеко. Посмотрев себе под ноги, Пётр с кряхтением нагнулся, подобрал оторванный кусок кофты и, зажав в кулаке, процедил:

– И кофту порвала неизвестно где, сука.

Дверь закрылась, и на площадке наступила тишина, как будто ничего и не было…

…Лифт неспешно отсчитывал этажи, Лизу колотило, как в лихорадке, адреналин первых секунд отпускал… Ему на смену пришли тупая боль и опустошённость. Куда теперь идти и что делать? Лиза понятия не имела.

Двери лифта с шумом разъехались. Сильно хромая, стараясь не опираться на больную ногу, девочка вышла из лифта. На какой этаж она приехала, Лиза понятия не имела, ведь в панике она била по всем подряд кнопкам. По всему телу разлилась свинцовая усталость, безжалостно кружилась голова. Словно пилот подбитого самолёта, она пыталась посадить своё измученное тело. Держась за стену и стараясь не опираться на ногу, она сползла в угол. «Сейчас немного посижу и пойду. Куда? Не важно. Сейчас мне надо чуть-чуть отдохнуть и…»

Её, видимо, выключило, тело затекло и не хотело слушаться. Видок, наверное, у неё ещё тот. Внизу, на лестнице, раздались чьи-то шаги. «А вдруг это отчим?!» Лиза попыталась встать, но неловко оперлась на подвёрнутую ногу и чуть не упала. Плюхнувшись обратно на пол, Лиза подобрала коленки и зажала голову руками. «Господи, ну за что? За что?!» …

…Огоньки на тонких жёлтых стебельках купленных свечек подмигивали ему, пока не прогорели до конца. А он всё продолжал молча смотреть на их огарки, слушая тишину. Макар сидел ещё около получаса на старенькой лавочке возле родных могил, ожидая сам не зная чего, что подсказало бы ему, как быть дальше. Но ничего не происходило. Вздохнув, Макар нагнулся, чтобы поцеловать милые фото перед уходом.

– Их здесь нет, надо поискать в другом месте.

Голос был смутно знакомым. Макар резко выпрямился и стал вертеть головой, пытаясь определить источник голоса. Невдалеке стояла опрятно одетая старушка, которая смотрела на своего спутника – такого же опрятного, чистого старичка. При взгляде на пожилую пару Макар чуть не опрокинулся на землю. Да ведь это… Макар, присмотревшись повнимательнее, понял свою ошибку. Те, за кого он принял старичков, несколько лет покоились не так уж далеко отсюда. Они, конечно, похожи, но мало ли на свете совпадений? Тем более, если учесть обстоятельства, приведшие его на кладбище, было удивительно, что он ещё лешего с зелёными человечками не увидел. Вытерев вспотевший лоб, Макар шумно выдохнул. Старичок, увидев Макара, оживившись, спросил:

– Я прошу прощения, молодой человек, это линия тридцать шесть?

– Нет, вам надо, вон в ту сторону. – Макар махнул рукой в нужном направлении, – по тропинке, по-моему, второй или третий перекрёсток, там указатель должен быть.

– Спасибо большое.

Престарелая чета, взявшись под ручки, направилась в указанном направлении. Макар с тоской посмотрел на могильную плиту: «Ну вот тебе и знак». Проведя ладонью по гладкому граниту памятника, он закусил губу. В голове неоновой вывеской горели вопросы: «Где же вы?» – и чуть ниже просто слово: «Проводник».

Вскинув голову, Макар обомлел: старички как сквозь землю провалились. Дойти до первого перекрёстка они не успели бы, либо, пока он несколько секунд смотрел на могилу, они рванули как пара гепардов… или из детской шаловливости спрятались в кустах и ехидно хихикали над ним. Макар не удержался и прошёлся до второго перекрёстка, докуда бы нормальные бабушка с дедушкой точно бы не добрались за то время, что он на них не смотрел. Никаких следов, парочка ветеранов словно растаяла в воздухе. Ну что же, похоже, в его новой реальности такие вещи стали обычным делом. Засунув руки в карманы, он побрёл с кладбища. Глядя себе под ноги, наблюдая за тем, как его кроссовки поднимают волны опавших листьев, Макар не заметил парочки пожилых людей, стоящих за старенькой оградой. Оба смотрели ему вслед, покуда он не скрылся за входными воротами. Седая женщина поднесла маленькую ладошку ко рту и тяжело вздохнула, её спутник бережно положил руку ей на плечо. Осенний ветер принёс вместе с листьями густой дым от костра, окутавший их с ног до головы. Когда дым рассеялся, старики исчезли вместе с ним, за оградой остались лишь два старых надгробья. С потёртых фото смотрела та самая семейная пара, прожившая долгую совместную жизнь и погибшая в один день.

Всю дорогу до дома Макар обдумывал свой следующий шаг. Может, стоит повнимательнее присмотреться к осколкам зеркала, у которых появились замашки графа Дракулы? В любом случае он уже подходил к подъезду, а других идей у него не было. «Значит, зеркало». Входя в подъезд, он столкнулся со здоровым мужиком, в котором не сразу признал соседа откуда-то с верхних этажей. Тип этот никогда не нравился Макару с его устойчивым запахом пота, к которому часто примешивался перегар. Но дело было даже не в запахе – было в нём что-то отталкивающее… в том, как он вёл себя с окружающими, особенно с женщинами. Хотя обвинить его в чём-то конкретно Макар не мог. Ну мало ли «хамла» кругом… К тому же было видно, что ему совсем недавно здорово досталось. Нос под прикрывавшим его пластырем здорово распух, левая рука, продетая в перевязь, была кое-как замотана бинтом, пропитавшимся кровью. «Как под каток попал» – мелькнуло у Макара в голове.

Поднявшись на четвёртый этаж, первое, что Макар увидел, это сгорбленную фигуру около своей двери. Из-под плотно сжатых над головой рук выбились светлые пряди, лицо было спрятано за худенькими коленками. Макар слегка растерялся: «На бомжа вроде непохоже». Одежда старая, но чистая, только вся растрёпанная да у кофты на плече дыра. Стоп, эту кофту он точно где-то видел… и эти волосы… «Ну конечно, слепая девочка… Лиза, кажется». Это с её папашей он столкнулся возле подъезда. Присев на корточки, Макар осторожно дотронулся до плеча девочки. Та шарахнулась, будто от раскалённого железа, и ещё сильнее сжавшись, задрожала всем телом. Из-под сжатых рук донёсся тихий голос:

– Пожалуйста, не надо.

Макар оторопело уставился на ребенка: «Это что ещё такое? Что могло её так напугать?» Как можно спокойнее он спросил:

– Эй, что с тобой случилось? Тебя кто-то обидел?

Девочка не ответила, ну хотя бы дрожь стала меньше.

– Не бойся, меня зовут Макар, я живу с тобой в одном подъезде. Помнишь?

Не зная, как реагировать на молчание явно испуганного ребёнка, Макар опустился рядом на колени. Кашлянув, он в растерянности потёр подбородок.

– Мы сейчас на четвёртом этаже, как раз возле моей квартиры. В голове мелькнула мысль: «Какого хрена я несу? Какая ей, на фиг, разница, где у тебя квартира?!» – Я тебя знаю, тебя же Лиза зовут?

Девочка не разжимая рук кивнула. Макар обрадованно улыбнулся – хоть какой-то диалог.

– Послушай, сейчас тебе ничего не угрожает, я никому не дам тебя обидеть. Давай-ка я помогу тебе встать и отведу домой. Ты ведь на восьмом живёшь? Лиза энергично замотала головой. – Что, не восьмой?

Девочка убрала руки, и Макар увидел заплаканное лицо в обрамлении белых волос, на котором застыли огромные глаза, подёрнутые белёсой дымкой слепоты. Их взгляд проходил сквозь Макара, словно рентгеновский луч, видя нечто недоступное обычному зрению.

– Не надо домой… – голос был приятным, немного охрипшим от слёз. – Извините, я просто ногу подвернула. Сейчас уже всё хорошо. Только собиралась вставать, а тут вы пришли. Мне ещё в магазин надо. Со мной всё в порядке – честно-честно.

Лиза говорила торопливо, как бы саму себя убеждая, что с ней действительно всё хорошо. Она начала подниматься. Макар встал вместе с ней, благодаря чему успел поймать Лизу. Торопясь, она наступила на больную ногу и чуть не завалилась на бок. Подхваченная девочка показалась Макару удивительно лёгкой, почти невесомой. «Какая же мразь смогла её обидеть?!» Макар подозревал, что эту «мразь» он только что встретил у подъезда, хотя и мамаша была та ещё… Одним словом, семейка Адамсов… «Да уж. Не повезло тебе, девочка».

– Ну куда ты пойдёшь с такой ногой? Давай сделаем так: ты здесь побудь, а я за аптечкой схожу. Макару не хотелось вести ребёнка к себе в квартиру после случая с зеркалом. Мало ли что…

От мысли остаться одной на площадке у Лизы противно засосало под ложечкой. Конечно, отчим при свидетелях ничего с ней делать не будет, но сейчас даже сама возможность встречи с ним, вызывала у неё тошноту. А рядом с так неожиданно появившимся дядей Макаром она чувствовала себя защищённой. Он располагал к доверию. Ей нравился его голос, без сюсюканья и фальшивой жалости. Раньше он часто был весёлым, но после трагедии с его семьёй он уже больше не улыбался, но всегда здоровался, спрашивал, как дела, и делал это искренне, в этом она была уверена. Когда теряешь зрение, учишься различать малейшие оттенки голоса, интонации.

– Дядя Макар, а можно с вами?

Ну что тут ответить? «Прости, малыш, у меня в квартире «аномальная зона», и я боюсь, чтобы тебя монстры не съели?»

– Конечно пойдём, просто я не хотел навязываться.

Макар приобнял Лизу за плечо, придерживая за локоть, осторожно повёл к двери квартиры. Что-то насторожило Лизу. В голосе Макара появился новый оттенок неуверенности и… Лиза подумала, что ей показалось – нотка страха. Наверное, сама перенервничала, а теперь мерещится всякое.

– Постой секундочку, я дверь открою. Макар достал из кармана слабо звякнувшие ключи. С первого раза попасть в замочную скважину не получилось, руки тряслись, словно он пил не один день. «Успокойся, издёргался, как гимназистка перед первой брачной ночью. Там просто пустая квартира». Ключ наконец-то вошёл. В голове промелькнуло: «Это уже было, только с той стороны двери – страх и неуверенность. Ну вроде в прошлый раз прошло… всё не так уж плохо». Ключ начал своё вращение, раздался первый щелчок, бисеринки пота появились на висках у Макара: «Да что со мной?!» В голове гудела сирена, предупреждая об опасности.

Лиза почувствовала разлитую в воздухе напряжённость… Значит, ей не показалось, и дядя Макар действительно чего-то боится.

– Дядя Макар, с вами всё в порядке? Её рука неуверенно коснулась рукава его куртки.

Тот, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринуждённо, ответил:

– Да, конечно. Извини, просто замок заело.

Сам же подумал: «Хорош герой, тебя уже успокаивает слепая девочка-подросток, которой ты вызвался помочь». Вытерев пот, Макар провернул ключ второй раз. Сирена в голове сошла с ума, он чувствовал себя на корабле, получившем пробоину и каждую секунду готовым пойти ко дну.

– Дядя Макар, не надо открывать, если не хотите. Мне уже лучше.

Лиза чувствовала страх Макара всей кожей, словно попав под струю горячего пара. Но самое главное, она была абсолютно с ним согласна: дверь открывать ни в коем случае нельзя. Сейчас, когда её собственные переживания улеглись, она смогла ощутить исходящую от закрытой двери угрозу, сочащуюся запахом гнили, проникающим прямо в мозг, миновав доступное для человека обоняние. И на сей раз она не просто чувствовала это, она видела.

Картинка возникла прямо у неё в голове. Дверь, обитая коричневым дерматином, ходила волнами, как плёнка, натянутая на бассейне, из-под которой пытается выбраться нечто. Она видит себя со стороны – худая, бледная девочка в драной кофте. Рядом стоит высокий седой мужчина (дядя Макар?). Вид у него, точно он собрался сделать шаг с крыши. Его пальцы, побелевшие от напряжения, сомкнуты на ключе, торчащем из замочной скважины. Забыв, как надо говорить, Лиза только мотала головой, жалея, что не убедила дядю Макара не открывать эту страшную дверь. В следующий миг сердце девочки, бившееся испуганной птицей в клетке, пропустило положенный удар. С той стороны сквозь замочную скважину просунулся тонкий чёрный волос. Хватая ртом воздух, Лиза смотрела на то, как этот росток, извиваясь, протянулся к пальцам, державшим ключ, и не понимала, почему дядя Макар не отдёрнет руку?!

Никогда прежде у неё не было столь подробных и ярких видений. Обычно это было похоже на вспышку, которая тут же гасла. Однако близость неведомой силы за дверью обострила её возможности, выведя на новый уровень.

– Дядя Макар, пожалуйста, не надо! Не надо открывать эту дверь, лучше отведите меня домой.

Макар и сам был рад прекратить, он буквально оглох от внутренней сирены, но на последнем обороте ключ зажил собственной жизнью. Медленно, но неуклонно он самостоятельно стал вращаться, преодолевая последние сантиметры.

– Лиза, не бойся, всё нормально.

– Не открывайте её, пожалуйста!

Макар попытался повернуть ключ в обратную сторону, но тут же запястье сковало судорогой, ключ начал вырываться из пальцев…

Лиза всё видела так неожиданно возникшим внутренним зрением, как волос (сейчас та его часть, что сжимала руку, заметно увеличилась в диаметре, став похожей на чёрный блестящий шнур) накидывает всё новые петли и уже добрался до локтя. У неё нет сомнений, что эта дрянь реальна и опасна, но не так, как то, что выпустило из себя это. Не отдавая отчёт в своих действиях, Лиза вцепилась в руку мужчины, изо всех сил сжав отвратительный росток. Последовал резкий укол холода, от которого свело кисти, но девочка не отняла рук. Тихо зарычав (девочка очень бы удивилась, если бы раньше ей кто-нибудь сказал, что она может издавать подобные звуки), Лиза сжала пальцы ещё сильнее. Вихрь неясных видений стаей летучих мышей пронёсся в голове. Свет стремительно сменялся Тьмой – и наоборот. В этом мелькании вспыхивали знакомые образы её выдуманного мира, полустёртые воспоминания детства, монстры, сбрасывающие человеческий облик, как тесную одежду. Новая волна Света и Тьмы приносит новых людей и места, никогда не виданные ею. Сквозь рёв прибоя она слышит звон колокола, бьющий по ней, точно молот по наковальне. Резко всё прекращается. Оглушённая и дезориентированная девочка видит, как по чёрному шнуру прошла дрожь, и тот, стремительно истончаясь, убирается обратно…

…Макар, обливаясь потом, борется со злой волей, пытающейся покорить его. На его руку, сведённую болью, легли детские ладони, и боль неохотно, но отступила. Однако ключ продолжал вырываться из его пальцев. Стиснув зубы и зажмурив глаза от напряжения, Макар помог себе другой рукой. Жалобно клацнув, ключ сломался, не выдержав противоборства. Вытерев рукавом пот, застилающий глаза, Макар с шумом выдохнул воздух.

– Так, Лиз, ты меня извини, но, наверное, отведу-ка я тебя домой, а с замком, – Макар угрюмо посмотрел на дверь, – с замком я потом разберусь сам.

Лиза была как в ступоре, ни о чём подобном она в жизни не слышала. Она попыталась увидеть дверь, увидеть хоть что-нибудь, но у неё ничего не вышло. Она снова стала слепой. Вдвоём они направились к лифту, девочка, держась за Макара, неловко подпрыгивала на одной ноге. Исходящие от Макара волны адреналина заставляли её пульс учащенно биться. Необычным для неё было то, что сейчас она гораздо ярче чувствовала эмоции идущего рядом мужчины. Это был сногсшибательный коктейль из гнева и страха. Но появился новый нюанс: Лиза легко разложила этот страх, как сомелье аромат вина. Совсем немного понятного чувства, когда человек сталкивается с иррациональным и жутким, львиная же доля была страхом за неё. Впервые кто-то так искренне переживал за её судьбу. У неё защипало в глазах, а в груди распространилось тепло от чувства благодарности к этому чужому, по сути, для неё человеку.

– Дядя Макар, у вас сильно рука болит?

Макар хотел было спросить, откуда она знает про боль в руке, но не успел. За их спинами щёлкнул замок – дверь была открыта. В голове у Лизы снова включился волшебный телевизор. Обернувшись, она увидела, как дверь приоткрылась и оттуда вырвались клубы тумана, словно дверь была не в квартиру, а в холодильную камеру. По всему косяку засеребрился иней. Крутанувшись на месте, Макар ударил по кнопке вызова и прижал Лизу к закрытым дверям лифта, закрывая своим телом.

В следующую секунду дверь плавно отворилась. Макар почувствовал, как его обдало волной холода. Дверной проём зиял открытой могилой, в которой голодным зверем перед прыжком затаилась темнота. Лиза увидела: в дверях стояло страшно худое существо с пепельной кожей. Ссутулившись, оно качалось из стороны в сторону, как маятник. Ей показалось, что оно принюхивается, она ясно видит, как ему не нравится солнечный свет, но вряд ли это остановит его. Передние конечности, похожие на лапы богомола с двумя костяными лезвиями и зазубренной кромкой, чуть вздрагивали. Вдруг существо замерло – оно наконец-то нашло цель и сейчас бросится на них.

– Дядя Макар, оно убьёт нас…

В голосе девочки не было паники, во все её чувства будто ввели новокаин, просто констатация факта.

Сжимая кулаки, Макар силился разглядеть хоть что-то во тьме за порогом, но там проходила граница, за которую не мог проникнуть его взгляд. Лиза не увидела, как монстр прыгнул, движение было слишком быстрым. Серая молния промелькнула от двери в их сторону.

Перед Макаром полыхнуло ослепительно белым светом, точно взорвалась световая граната. На какую-то долю секунды он увидел очертания огромного зверя, загородившего дорогу чему-то сильно смахивавшему на насекомое. Подробности рассмотреть Макар не успел, свет потух так же внезапно, как и вспыхнул.

«Он пришёл! Пришёл её белый волк, её друг, он спас их от серого монстра! Он был окружён белым сиянием, от которого у серого пошла волдырями кожа, и он, не издав ни звука, метнулся обратно в квартиру, нырнув в неё, как в прорубь с чёрной водой». Дверь захлопнулась с чавкающим звуком.

Макар посмотрел на Лизу:

– Прости меня, малыш. Я… я… – слова путались и мешали друг другу, – я не знал, прости…

Лиза, уткнув голову в живот Макару, прошептала:

– Дядя Макар, я всё видела. Чуть помолчав, робко спросила: – Дядя Макар, а ты правда был готов умереть за меня?

Макар не удивился ни заданному вопросу, ни тому, что слепая девочка говорила, что она ВИДЕЛА… Он, кажется, начиная с сегодняшнего утра, вообще потерял способность удивляться. Но самое главное, что он понял и уверовал, что эта девочка – его Проводник, его единственный шанс узнать, что на самом деле сталось с его семьёй и где они сейчас. А насчёт вопроса всё просто:

– Ну конечно, Лиз.

Он положил широкую шершавую ладонь на белокурую головку и погладил девочку по волосам. Лиза сильнее прижалась к Макару, ей хотелось подольше так постоять с человеком, ставшим ей в течение нескольких минут самым родным. А, собственно, кто у неё был? Только мать, которая, если она пропадёт, не будет шибко убиваться. Продолжая гладить ребёнка по голове, Макар посмотрел на закрытую дверь. Сейчас он не был готов зайти на тёмную сторону, в которую превратился его дом.

– Лиз, а что ты скажешь на то, чтобы прогуляться? Нам, кажется, о многом нужно поговорить. Но сначала я отведу тебя в травмпункт, если надо – отнесу.

Глава 3

Пётр Семёнович вышел из травмпункта в отвратительнейшем настроении. На переносицу наложили два шва и пообещали, что до свадьбы заживёт. А вот с рукой дела обстояли гораздо хуже, врач сказал, что перелом скверный, требуется операция, необходимо вставлять спицы. Соответственно, что бы всё прошло более-менее гладко, требуются деньги, и немалые. «Вот ведь, зараза, ещё и на бабки попал… Я теперь эту курву мелкую на органы продам, в качестве компенсации».

Хмурый, как грозовая туча, он шёл по скверу, разбитому вокруг городской больницы. Чёрные мысли в голове Петра Рыбакова стаей акул кружили вокруг падчерицы. Никогда в жизни его так не унижали, да ещё кто! С остервенением пнув подвернувшуюся под ноги пачку из-под сигарет, он мрачно проследил за её полётом и остановился, будто наткнувшись на стену. На лавочке возле крохотного магазинчика с продуктами (в основном в него ходили сами больные и те, кто их навещал) сидел, как ни в чём не бывало, объект его ненависти. Он-то думал, что Лизка зашкерилась под каким-нибудь кустом и дрожит от страха, а эта кошка драная сидит себе и на солнышке свои мослы греет, да ещё и лыбится, как будто миллион выиграла!

Первым побуждением Петра было подлететь к ней, скинуть с лавочки и бить ногами до состояния фарша. Он очень живо представил, как носок его ботинка с прекрасным сочным звуком стирает эту паскудную улыбочку. По телу Петра Семёновича прошла приятная дрожь, мысль была очень заманчива. Но он понимал, что если даст себе волю здесь и сейчас, то, скорее всего, его кто-нибудь увидит, а отвечать за свои поступки, тем более садиться в тюрьму, в его планы никак не входило. Он очень любил себя и маленькие радости жизни, чтобы так бездарно всё потерять. Возмездие обязательно придёт, он только выберет момент.

Стылые струи ветра забрались под одежду, заставив Петра Семёновича зябко передёрнуть широкими плечами. Ссутулившись, он засунул правую руку в карман куртки, левая – опухший, завёрнутый в бинты кусок бесполезного мяса – висела на перевязи. Нащупав в кармане какой-то предмет, он вынул его из кармана и увидел на раскрытой ладони ключи от гаража. «О, а я-то думал, где их оставил?». Про этот гараж не знал никто, он его приобрёл года два назад, по случаю, у одного мужика, с которым разговорился, продавая ему мясо. Машины у Петра Семёновича не было и в обозримом будущем не предвиделось, поэтому всё это время гараж пустовал. Задумчиво взвешивая связку, он переводил взгляд с ключей на девочку и обратно. «Чисто гипотетически, – подумал он, – если представить, что эта мелкая пизда каким-то образом попадёт в закрытый гараж, то там её никто искать не будет. Да и кому она, на хер, нужна? Тем более что у меня в гараже есть прекрасный глубокий погреб». До этого Пётр Семёнович никогда не рассматривал своё приобретение в таком ракурсе, но сейчас понял, что именно этого мига он и ждал всё это время, откладывая продажу, казалось бы, бесполезной недвижимости. Всё бывает в первый раз… Облизнув полные губы, растянувшиеся в кривой ухмылке, он направился в сторону лавочки, на которой сидела Лиза. Новый порыв холодного ветра толкнул его в спину, словно понукая действовать быстрее…

…Подставив лицо солнечным лучам, Лиза, несмотря на всё случившееся сегодня, блаженно улыбалась. Дядя Макар успел ей многое рассказать. И о том, как он чуть не сошёл с ума от мучивших его кошмаров, и о телефонном звонке, о своей семье… В свою очередь она рассказала ему о себе, о белом волке и своём мире, о своей жизни, умолчав лишь о приставаниях отчима (она вообще не представляла, как об этом рассказать). Они почти дошли до травмпункта, но у неё разболелась нога и она попросила немного передохнуть.

– Да, конечно. Вон и лавочка подходящая, посиди на солнышке, отдохни, а я схожу на минутку в магазин.

– Хорошо.

Поддерживаемая Макаром, Лиза присела на скамейку. Подставив лицо октябрьскому солнцу, девочка сложила руки на коленях и тихо вздохнула. Солнечные лучи, застряв в белых прядях, окружили её голову мягким свечением, точно нимбом. Макар невольно залюбовался этой картиной – «У Танюшки тоже светлые волосы». Зажмурив глаза, он тряхнул головой: «Нужно решать проблемы по мере их поступления, а там как бог даст». Лиза, не переставая улыбаться, повернула голову в его сторону:

– Сегодня очень тепло. Правда?

– Да. – Макар, прищурившись, глянул на солнце. – Прямо бабье лето вернулось.

Его губы дрогнули от ставшей чем-то давно забытым светлой улыбки. «Вырастет – красавицей станет, если бы только не глаза». Макар с грустью покачал головой.

– Ну ты посиди, я скоро.

Дверь магазина хлопнула, и Лиза осталась наедине со своими мыслями. Ей было хорошо, она впервые в своей жизни поговорила с кем-то по душам, пьяные мамины излияния не в счёт, а белому волку не было нужды её о чём-то спрашивать. Ей и в голову не могло прийти, что она с такой лёгкостью будет рассказывать малознакомому мужчине свои секреты. Однако, словно прорвав плотину, река слов текла от истоков её души к человеку, ставшему для неё меньше чем за час самым родным. Единственным, кому она могла всё рассказать. Теперь она знала точно – её мир не просто выдумка, он реален. «Это я смогла сделать его таковым! Ведь Дядя Макар тоже видел белого волка. Правда, он не разобрал, что это был именно волк, ну да это мелочи! И ещё то, другое, жуткое существо, монстра из другого мира». Лиза плавным движением отвела с лица светлые пряди. «Другие миры». Она смаковала эту мысль, повторяя её на разный манер. Было что-то в этих словах неимоверно притягательное, заставляющее быстрее биться сердце. «Интересно, а много этих миров?»

Неожиданно ей стало неуютно. Холодный ветер, загородив тучами солнце, безжалостно разметал хорошее настроение. Но Лиза знала – дело не в ветре, ей что-то угрожает. И раз она не видит никаких картинок, то угроза имеет обычный, не потусторонний характер, что не делало её менее опасной. «Надо позвать дядю Макара», – подумала Лиза. Она уже открыла было рот, чтобы крикнуть, но тут на неё опустилась тишина, забившая уши и рот ватой, заполнила тело своей свинцовой тяжестью. На задворках погружающегося в беспамятство сознания с надрывом завыл волк.

…В магазине Макару пришлось задержаться. Перед ним крайне придирчиво выбирала мандарины женщина бальзаковского возраста. Отобрав килограмм с недоверчивым видом, она поставила пакет на весы и одновременно с этим задала вопрос, презрительно сморщив напудренный нос:

– А у вас финики свежие?

– Свежие.

Судя по унылому виду продавщицы, женщина успела порядком ей надоесть. Наконец-то удостоверившись в свежести фиников и взяв вместо них пакет с пряниками, она отошла от прилавка и начала копаться в сотовом. Купив два пломбира (очень захотелось сделать для Лизы что-то приятное) и поблагодарив продавщицу, Макар, с улыбкой открыв дверь, вышел на улицу.

Слова, которые он хотел сказать, так и не сорвались с губ, застряв на полпути. Несколько секунд он просто смотрел на пустую скамейку. Подойдя к ней вплотную, Макар, словно сомневаясь в своём зрении, провёл рукой по воздуху, там, где только что сидела Лиза. Секунды вытягивались в дрожащие нити нервов, окончательно стянувших с лица остатки улыбки. За спиной хлопнула дверь магазина, женщина с пакетом, громко говоря по телефону, направилась в сторону больничных корпусов. Макар молча, с трудом сдерживая недобрые предчувствия, осматривался кругом. «Мало ли почему человек отошёл, совсем не обязательно, что что-то случилось». Совсем не обязательно, но… В груди начал своё медленное вращение холодный водоворот. «Надо крикнуть… Ну куда слепая, хромая девочка могла уйти, пока он был в магазине?» Постояв в нерешительности, Макар негромко позвал:

– Лиза… Лиз?!..

Тишина. Беспокойство усиливалось с каждой секундой. Немного выждав, чутко прислушиваясь к окружающим звукам, он крикнул уже во весь голос. Ничего. Если не считать кошки с мышью в зубах, припавшей к земле от его крика и секундой спустя стрелой метнувшейся в кусты. Даже если предположить, что девочка отошла по нужде или ещё куда, она обязательно его бы услышала. Значит, всё-таки что-то случилось, но что? Макар обошёл лавочку по кругу, ища хоть какие-то следы, ведь не мог же человек испариться в воздухе… Или мог? Макар, не глядя, выбросил ставшее ненужным мороженое в урну и тяжело оперся руками о лавочку. «Как же так?! Если бы не эта тупая бабища с мандаринами!»

Взгляд Макара зацепился за три маленьких красных пятнышка рядом с рукой. Он провёл по одному из них пальцем, оставив росчерк, словно хвост кометы. Пятна были совсем свежими. «Кровь, но чья?!» Внутренний голос нашёптывал, что это кровь Лизы. Макар гнал от себя эту мысль. Вот сейчас кусты зашумят, оттуда выберется Лиза и обязательно всё объяснит, а он посмеётся над своей паранойей. Однако всё оставалось неизменным – пустая аллея, шорох листвы под ногами и никаких признаков, что Лиза где-то рядом. Макар быстро окинул взглядом аллею, она была прямая и хорошо просматривалась в обе стороны. Около самого заезда на территорию стояла машина «скорой», водила о чем-то разговаривал с охранником. Макар ещё секунду постоял на месте, принимая решение, и побежал к охраннику. На его вопрос о слепой девочке с длинными белыми волосами тот развёл руками и отрицательно покачал головой.

– Вы бы в самом травмпункте спросили или в приёмном покое, может, какая медсестра с собой забрала.

Макар с сомнением покачал головой, слова охранника его не очень убедили.

– Да не переживайте вы так, найдётся ваша девочка. У меня здесь уже минут двадцать никто не проходил, а машины так вообще около часа никакой не выезжало, так что на территории она. Выход-то один, кругом забор. Вы уж простите, но без глаз особо по заборам не полазишь.

Поблагодарив охранника, Макар помчался в травмпункт. Ничего. В приёмном тот же результат. Он носился по территории больницы словно борзая, забегая во все открытые двери, расспрашивая редких прохожих… «Нет, не видели, спросите там-то», «Обратитесь в милицию». «Нет, нет, нет»…

В голове у Макара вовсю полыхала паника. Эта девочка оказалась тем солнечным зайчиком, который смог проникнуть в сумерки его души и хоть ненадолго разогнать тень, застилающую все его мысли и чувства. Она же была его единственным шансом проникнуть за завесу, которая скрывала правду о том, что случилось с его семьей. От быстрого бега кололо в боку, пот заливал глаза, от крика саднило горло, на него уже начинали показывать пальцами, но ему не было до того никакого дела. Макар хотел добежать ещё раз до КПП, но тут его взгляд уткнулся в стену густых кустов. Кровь, внезапное исчезновение… Ну конечно, кто-то утащил Лизу в кусты, поэтому её никто и не видел. Словно бульдозер, Макар врезался в заросли, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. Бешено работая руками, он проделывал просеки сквозь кустарник, разросшийся позади магазина.

– Господи, только бы с ней ничего не случилось, сделай так, чтобы всё это я себе навыдумывал и с ней было бы всё в порядке!

…Ужасно холодно… Холодно и больно… и поверх всего этого разлился животный страх, заполнивший собой всё вокруг. Лиза тонула в этих ледяных водах ужаса и боли. Однако к этому примешивалось и кое-что другое. Но что? Измотанный разум девочки не мог понять. Она лежала, судя по ощущениям, на бетонном полу, всё тело сильно замёрзло и болело, в бок вонзилось множество острых, как зубы, каменных крошек. Девочка попыталась лечь поудобней, но из этого ничего не вышло, кто-то туго связал ей руки и ноги, соединив лодыжки с запястьями у неё за спиной. Выгнувшись дугой, она застыла, словно в припадке эпилепсии. Рук и ног она практически не чувствовала, в дополнение ко всему у неё жутко болела голова. Лиза помнила момент удара, дальше как она ни старалась, простиралась мгла беспамятства. С приходом сознания её начало сильно мутить, и, чтобы хоть как-то унять рвотные позывы, она старалась глубже дышать носом. Каждый вдох давался с большим трудом, нос был заложен и пропускал слишком мало воздуха. Тошнота накатывала всё сильнее, во рту чувствовался мерзкий вкус рвоты, но выйти ей было некуда – рот был плотно заклеен скотчем. Чтобы освободить рот, не обращая внимания на боль от раздирающих кожу камушков и острых выступов неровно залитого бетона, Лиза начала изо всех сил тереться лицом об пол. Слёзы от боли стекали по лицу, кляп никак не поддавался. Девочка забилась в путах, уже ничего не соображая, она из последних сил сдерживала рвоту. Мыча как испуганное животное, Лиза прогнулась ещё больше, колотясь разбитой головой об пол. Рвотные массы наполнили рот, раздув щеки, тонкая струйка зловонной жижи всё же нашла дырочку в плёнке, брызнув на лицо и пол…

…Вот он, сладкий момент мести. Пётр Семёнович Рыбаков с наслаждением смотрел на извивающееся тело.

– Теперь ты моя! Слышишь, сука? Ты моя!

Он не спешил, смакуя сладостное предвкушение. Волны возбуждения от стоящего колом члена прокатывались по всему исходящему жаром телу. Мужчина снова и снова прокручивал в голове столь стремительно прошедшую охоту. Всё прошло практически безупречно. «Эта мразь даже пикнуть не успела. Даже пикнуть! Нет! Теперь все твои крики принадлежат мне. Ты вся принадлежишь только мне!». Взвесив в руках инструмент, с помощью которого он выбил дерьмо из этой тупой сучки, он взмахнул им и нанёс удар по воздуху. Всё так и было.

…Старая добрая свинчатка, он никогда с ней не расставался, сколько раз его выручала и сейчас пришлась как никогда кстати. После того как он нанёс удар по голове ребёнка, внутри Петра Рыбакова окончательно рухнула решётка, за которой скрывался монстр. То, что раньше для человека было сладкими фантазиями, сейчас стало прямым руководством к действию. Все запреты были сняты, он стал вне закона, было важным только одно – его собственные желания. Зверь вырвался на свободу, и он был голоден. Был единственный негативный момент – дочурка оказалась не одна. Он успел донести Лизу через кусты почти к самому забору, отделяющему больничный сквер от гаражей, как со стороны лавочки раздался крик. Кто-то искал девчонку. Не теряя времени, Пётр Семёнович поволок Лизу к дыре в заборе. «Надо поторопиться, но главное – без суеты, чтобы не наделать ошибок». Голова была лёгкая и ясная, боль практически не тревожила, что было крайне удивительно, если вспомнить, как она пульсировала в его руке и голове всего лишь несколько минут назад. Но так было правильно! Твёрдая уверенность в этом оплетала позвоночник, делая Петра Семёновича не слабым человеком, а кем-то другим. Хищником на охоте. Он уже взял принадлежащую ему добычу и отдавать её никому не собирался.

Оставалось самое трудное – незаметно протащить тело до гаража. Ведь сегодня воскресенье, в гаражах могут тереться всякие сраные автолюбители, встреча с которыми не входила в планы мужчины. В принципе, его гараж располагался совсем недалеко. От того места, где он затаился со своей добычей, метров через пятьдесят был проход между гаражами. Пройдя между ними, можно сразу свернуть налево, и вот он, номер сто семнадцать.

Вдалеке кто-то опять звал Лизу по имени, нужно было решаться. Никакого беспокойства он не испытывал. Высунув голову из лаза в заборе, посмотрел по сторонам. Пока везёт, никого. Удача любит сильных и смелых. А значит, она любит его. Легко подхватив Лизу поперёк живота здоровой рукой, Пётр Семёнович бодро прошагал до намеченного места, по ходу мурлыча под нос весёлую песенку. Когда он уже готов был шагнуть в тесный проход, слева скрипнула открывающаяся дверь гаража под номером восемьдесят семь, чей хозяин решил покурить на свежем воздухе. Равнодушно взглянув на пару ног, обутых в стоптанные ботинки (остальное было скрыто открытой дверью), Пётр Семёнович нырнул в полумрак между гаражами. Уже ничто не могло его становить. Уверенность в этом легла на плечи мужчины триумфальным плащом победителя.

Вышедший из-за двери дед в замызганном камуфляже, не глядя по сторонам, прикурил от зажжённой спички и глубоко затянулся. Поправив очки в роговой оправе, косо сидевшие на мясистом, в красных и синих прожилках носу, он бросил оценивающий взгляд на хмурое от набежавших туч небо. В этот миг тяжёлая капля упала с неба на небритую щёку, сухую землю стали покрывать тёмные пятна начинающегося дождя. Пробормотав что-то нелицеприятное о непостоянстве погоды и женщин, дед, смачно сплюнув в пыль, затушил начатую сигарету и скрылся в гараже.

Замечание по поводу погоды было более чем верным. Холодный ветер, дувший уже не переставая, вместе с облаками пыли, среди которых в панике метались разом потускневшие листья, пригнал полчища грозовых туч. Среди серых громад, заполонивших небо, вспыхивали кривые клинки молний, рассекавшие небеса пополам и вызывающие обвал сталкивающихся друг с другом валунов грома.

Петра Семёновича не интересовала погода, он был на охоте и принёс добычу в свое логово. «Да, точно логово! И кое-кому отсюда уже не выйти, по крайней мере целиком!»

Остановившись, Пётр Семёнович слегка склонил голову набок, словно прислушиваясь к своим мыслям. Кривая улыбка, в которой не было и грамма веселья, разрезала его лицо. Эти новые мысли, рождающиеся в его голове, очень нравились ему. Они были признаком его бесстрашия и избранности. Вскинув девочку на плечо, он начал спуск в погреб, где без церемоний скинул Лизу прямо на бетонный пол. В гараже, очень кстати, нашёлся моток шпагата, и он не спеша (теперь торопиться ему было некуда) основательно связал свою жертву, закрепив запястья на лодыжках. Такая поза показалась ему весьма возбуждающей. Критически осмотрев дело своих рук, он добавил последний штрих: взяв моток скотча, он залепил девочке рот. И вот он стоит над той, что полностью в его власти. Это было волшебно!

– Ну что, милая, пора просыпаться, папочка соскучился.

Он слегка пнул Лизу по ноге – никакой реакции.

– Эй, ты не окочурилась ли часом? Пётр Семёнович нагнулся над Лизой и пощупал на шее пульс. Радостная улыбка возникла на его лице.

– Живая! Ну вот и чудесно! Нельзя так папу пугать.

Поднявшись наверх, он вернулся с ведром холодной воды, набрав ту из бочки рядом с гаражом. Размахнувшись, он выплеснул содержимое ведра на свою пленницу, и, засунув руку в карман, стал наблюдать. Через минуту Лиза зашевелилась, издав слабый стон…

…Спустившись в погреб, Пётр Семёнович с интересом продолжал смотреть на её неудачные попытки освободиться. Вдруг с девчонкой что-то пошло не так, она начала бешено тереться лицом о пол, расцарапывая его в кровь, её начало корчить, словно в припадке. Мужчина нагнулся над Лизой, с беспокойством следя за падчерицей. Через мгновение у неё щёки надулись, словно она пыталась что-то сыграть на трубе, из-под скотча на лицо побежала струйка рвоты. С недовольным ворчанием Пётр Семёнович, поддев пальцем, отодрал кусок скотча.

Рвотные массы вырвались наружу вонючим фонтаном. Лиза жадно вдыхала влажный подвальный воздух, вяло сплёвывая остатки дряни, заполнявшие рот. С кислородом к Лизе медленно возвращалось ощущение реальности – со всеми деталями, отступившими на время удушья – боль во всём теле, холод и мысли, напоминающие сумасшедших, запертых в горящей палате.

– Помогите!..

Она думала, что кричала, но на самом деле её было еле слышно. Измученное тело с трудом рождало звуки.

– Пожалуйста, помогите мне, пожалуйста… – девочку начали сотрясать рыдания, заглушившие слова.

Совсем рядом с Лизой скрипнули по бетону подошвы ботинок. Задрожав всем телом, Лиза попыталась повернуть голову в сторону, где услышала звук.

– П-п-пажжалуйста (от холода и ужаса зубы начали выбивать чечетку), я з-здесь, п-п-пом-могит-те…

– Конечно помогу.

От этого спокойного, уверенного голоса Лизу парализовало. Все мысли, которые метались у неё в голове, рассыпались чёрным пеплом, осталась лишь одна, уродливой опухолью заполнившая весь мозг: отчим! Он, он… Дальше Лиза уже не могла связно мыслить. В её голове, заполненной огромной, источающей ужас фигурой отчима, которого она никогда не видела, но ставшей для неё самым страшным кошмаром, вспыхивали и гасли рваные полотнища видений о том, что сейчас будет.

– Сейчас папа поможет тебе.

Пётр Семёнович нагнулся к своей маленькой пленнице и легко дотронулся толстыми пальцами до грязной, исцарапанной щеки. Лиза даже не почувствовала прикосновения, ещё немного – и она разлетится на осколки от сковавшего её напряжения. И она жаждала этого! Чтобы одним мгновением всё кончилось. Только бы всё уже кончилось! Но, конечно, ничего не закончилось.

– Вот только для начала тебя надо умыть, а то ты вон как замаралась.

Голос отчима оставался таким же спокойным, но Лиза чувствовала, что за хлипким заборчиком этого показного спокойствия бесновался, брызгая слюной, бешеный зверь, который в скором времени вырвется на волю.

Скотч снова залепил рот. Убедившись, что девочка может дышать, отчим отошёл от неё. Раздались удаляющиеся шаги, Пётр Рыбаков медленно поднимался по лестнице с пустым ведром, он наслаждался моментом, растягивал удовольствие, предвкушая главное блюдо. На его лице застыла плотоядная ухмылка. Поднявшись наверх, Пётр Семёнович не спеша поставил ведро на пол и, взяв с верстака сигареты, с наслаждением затянулся, выпустив струю дыма в потолок. Зажав сигарету уголком губ и запустив руку в карман куртки, он извлёк на свет чётки, сделанные из чёрного матового стекла. Интересная находка. И самое весёлое, что Пётр Семёнович не помнил, откуда они у него. Но ведь не из воздуха они появились в его кармане?! Мужчина усмехнулся этому нелепому предположению. Самое простое объяснение, что где-то по пьяни прихватил и забыл. Это уже было больше похоже на правду. Когда только они коснулись кожи, то обожгли ему ладонь, словно он взял в руку кусок сухого льда. Но это чувство тут же прошло, его сменила приятная прохлада. С интересом разглядывая находку, Пётр Семёнович медленно перебирал гладкие чёрные бусины, удивляясь, какие они тяжёлые, как приятно было ощущать под пальцами их прохладное прикосновение. Они успокаивали его, из этого спокойствия рождалась уверенность в своей правоте.

– Каждый получит по заслугам.

Пётр Семёнович заметил, что с того момента, как чётки оказались у него, боль в руке и в переносице, с началом охоты и так сдавшая свои позиции, теперь заметно уменьшилась. «Может, у него вовсе и не перелом, а эта крыса-врачиха наверняка всё перепутала? Точно! Ей нужно будет вправить мозги. Просто и быстро, а может, и не очень быстро. Ну да ничего, сначала любимая дочурка, а затем придёт черёд других, тех, кого я выберу. Однако не стоит заставлять девочку ждать». Выщелкнув окурок в стену, он, подхватив ведро, пошёл за новой порцией воды…

…Лиза, оставшись в одиночестве, неподвижно лежала мёртвой бабочкой, приколотой к полу. Ещё никогда в жизни ей так не хотелось умереть, как сейчас. Ужас от ожидания своей участи вырывался из неё щенячьим тоскливым воем. Где-то с задворок сознания ей пришёл ответ – пока ещё далёкий волчий вой. «Волк! Ну конечно! Он спасёт меня! Пожалуйста, спаси меня!». Мысли о помощи наскакивали друг на друга, в голове воцарился хаос: «Быстрей, быстрей, СПАСИ МЕНЯ!!!»

– Успокойся, постарайся увидеть меня. – Мягкий и глубокий голос ненамного отогнал панику, заполонившую голову Лизы.

– Но как!? Я… я не могу. Я видела тебя только, когда засыпала, и слышу тебя сейчас только потому, что ты сам пришёл. Почему ты не поможешь мне?!

– Сейчас не время объяснять. Ты можешь меня увидеть и не засыпая. Просто представь, представь меня хорошенько и поверь. Поверь, что видишь меня на самом деле. Ты должна успеть, пока чудовище не вернулось, ему дали вещь. При ней я не могу перейти грань.

– Я не могу, отчим… он…

Паника снова начала брать верх. Наверху скрипнули давно не смазанные петли, с улицы доносились звуки разыгравшейся непогоды, являвшейся отражением бури, бушевавшей у неё в голове. Сквозь хаос, творящийся в мозгу, Лиза с трудом уловила слова, доносящиеся до неё словно со дна океана:

– Мы с тобой одно целое, я – это ты, быстрее…

Это казалось невозможным – быть маленькой, испуганной, избитой девочкой, связанной по рукам и ногам, и одновременно представлять себя, прогнав отвратительных ведьм, устроивших шабаш в её душе, сильным, прекрасным, а главное – свободным зверем. Ведь до этого дня он приходил к ней только в снах. Но если она не сможет, то погибнет не только она – умрёт целый, пускай и маленький, реальный мир, созданный ею. Вместе с ней погибнет и белый волк. Лиза, сколько могла, глубоко втянула воздух через разбитый нос и медленно выдохнула, представив, как от её дыхания колыхнулась белоснежная шерсть на могучем загривке. Они связаны, они всегда были связаны неразрывной цепью и всегда стремились друг к другу. Осталось совсем чуть-чуть. Сделать крохотный шажок за черту, навстречу половинке своей души.

Лиза не заметила, как после очередного вдоха время приостановилось. Она понимала, что продолжает лежать связанной на бетонном полу, и в то же время Лиза стояла в темноте и, задрав голову, наблюдала, как сверху, мерцая, опускаются невесомой звёздной пылью голубоватые былинки, словно семена небесных одуванчиков. Одновременно с этим видела себя со стороны – связанной девочкой в тёмном подвале и белым волком, стоящим под огромной луной на вершине заросшего вереском холма.

От таких спецэффектов её снова начало подташнивать. Но девочка чувствовала, что она на верном пути, и осознание этого помогало удержать в подчинении своё тело. Небесных светлячков становилось всё больше, голубоватые блики легли на серые стены, осветив лицо Лизы, неотрывно смотрящей на них и даже не отдававшей себе в этом отчёт. Кружась, они превращались в сплошную завесу голубоватого света, за которой медленно начали проявляться очертания её долины и очень размытый образ стоящего напротив белого волка, который в нетерпении переминался с лапы на лапу. Где-то далеко снова скрипнула не смазанная дверь и раздались тяжёлые шаги. Картина перед Лизой задрожала и пошла рябью, словно гладь озера, потревоженного брошенным камнем. Отчим замешкался перед входом в погреб, было слышно, как он остановился и громко, точно большой зверь, принюхивается, бормоча себе что-то под нос.

Лизу, которую только что трясло от холода, бросило в жар, по вискам стекали ручейки пота… Она пыталась удержать перед своими глазами образ волка. Лиза сделала выдох, время, сорвавшись с цепи, рвануло вперёд, навёрстывая упущенные мгновения. Дыхание у девочки сбилось, будто она только что бегом поднялась на десятый этаж. Отчим начал медленно спускаться, с каждым шагом загоняя Лизе в позвоночник ледяной гвоздь. Собрав остатки воли, она сделала последнее вытягивающее жилы усилие. Всё, что у неё осталось внутри, она бросила на туманную стену, стремясь пробить в ней коридор для её второго «Я». Эта попытка полностью исчерпала тот уже полупустой колодец, из которого она брала свои силы. Перед тем как потерять сознание, она увидела ринувшуюся к ней белоснежную фигуру, распластавшуюся в прыжке между мирами. Это было так прекрасно! Тяжёлые шаги, сойдя с лестницы на пол, растоптали её сознание…

…Пётр Семёнович с полным ведром подошёл к лестнице и уже собирался спуститься вниз, но что-то его насторожило. Поставив ведро на пол, он сделал то, чего раньше никогда в жизни не совершал, – втянул носом воздух. Делал раньше он так или нет, но то, что он учуял, ему совсем не понравилось… Вернее сказать, сам Пётр Семёнович не понял, что заставило его остановиться, но нечто притаившееся в нём подсказывало: «Будь внимателен!»

Он поднял ведро здоровой рукой и начал осторожно спускаться, бурча под нос ругательства. Левой искалеченной рукой Пётр Рыбаков сжимал чёрные четки. По мере того, как он спускался по лестнице, его перебитые ещё утром пальцы всё быстрее перебирали тяжёлые бусины, и это не вызывало у него ни малейшего беспокойства.

Если что и произошло, надо всё проверить и устранить причину беспокойства. В погреб спускался он крайне осторожно, словно каждая ступень была заминирована. Чётки с мягким постукиванием живой чёрной змеёй скользили у него в руке. Вот он и внизу. Добыча лежала в той же позе, в которой он её и оставил. Руки прикручены к ногам, вроде бы всё в порядке. Спрятаться в погребе было просто некуда. Бетонный куб три на три был пуст, лампочка под двухметровым потолком достаточно хорошо освещала окружающее пространство. Девочка и он были единственными, кто находился здесь, но гнетущее чувство не покинуло Петра Семёновича, а только усилилось. Аккуратно поставив ведро, Пётр вперил тяжёлый взгляд в падчерицу.

– Учти, мразь, – произнёс он свистящим шёпотом, – если ты что-нибудь задумала, то я обеспечу тебе персональную преисподнюю в течение гораздо большего времени, чем планировал вначале.

Чётки в его руке мелькали плёнкой, прокручиваемой в кинопроекторе, шурша и постукивая, словно десяток скелетов, затеявших пляску смерти. Пётр Рыбаков нагнулся над жертвой, его уже трясло от вожделения, ещё пара мгновений – и всё случится. Мысли начали путаться от раздиравшего тело желания.

– Сейчас, сейчас…

Он уже плохо контролировал себя, возбуждение дошло до своего пика, но всё же он протянул дрожащую руку и проверил путы. Всё отлично. Уже не сдерживаясь, он рванул ворот своей рубашки, маленькие пластмассовые пуговки разлетелись по полу.

– Иди к папочке!

Его хрип отразился от бетонных стен, руки со скрюченными пальцами протянулись к лежащей Лизе. В этот самый момент зверь, скрывавшийся до поры до времени в лабиринтах его сознания, зарычал от бешенства. Ещё не понимая, что произошло, Пётр Семёнович продолжал тянуться к девочке. Вот он коснулся худого тела и про себя успел удивиться, каким твёрдым оно оказалось, он словно дотронулся до живой мраморной статуи. В следующую секунду путы, сковывавшие Лизу, с треском лопнули, одна из верёвок больно хлестанула его по лицу. От неожиданности Пётр Семёнович отшатнулся назад. Сделав пару неуверенных шагов, он угодил ногой в оставленное им ведро с холодной водой и с грохотом рухнул на спину. При падении он здорово приложился затылком о лестницу. Комната, проделав полный оборот, закачалась, словно на огромных качелях. Помотав головой, Пётр Семёнович смог кое-как сфокусировать взгляд. Напротив него стояла сгорбленная грязная фигура. Свисавшие обрывки верёвок и изорванная одежда делали её похожей на призрака. Пётр Семёнович, глядя на неё, почувствовал лёгкий укол неуверенности. Чтобы заглушить эту непрошеную слабость, мужчина, злобно зарычав, попытался подняться.

– Ах ты сука, что, хочешь поиграть?! Давай поиграем!

И тут девочка подняла голову. Длинные волосы разошлись в стороны, словно занавес, обнажая бледное, с не по-детски жёсткими чертами лицо, с которого на обомлевшего отчима смотрели янтарные глаза зверя. Лиза растянула губы в оскале, обнажив белоснежные удлинившиеся клыки…

…В сознание её привело ощущение, что она находится в потоке сильного ветра, пронизывающего насквозь, хотя воздух оставался неподвижным. Её вены превратились в реки, чьи стенки вибрировали от жизненной силы двух половинок из разных миров, наконец-то нашедших друг друга. Шум сердца перекачивающего этот поток, на несколько мгновений заглушил все остальные звуки. Вместе с кровью в неё вливались новые знания и силы, но вся беда была в том, что они попали в треснувший сосуд. Тело девочки было настолько измученным, что практически всё получаемое ею уходило, как песок сквозь пальцы. Но даже той малой доли, что ненадолго задержались в ней, хватило на то чтобы дать ей шанс. Лиза затаилась, обострившиеся слух и обоняние давали ей достаточно информации. Отчим остановился совсем рядом, судя по звуку, поставил полное ведро на пол. На неё посыпались оскорбления и угрозы. Лиза не слушала слова, она слышала, что отчим пытался скрыть за ними. Его что-то беспокоило, и хотя он был очень возбуждён, всё же не терял осторожность. И ей очень не нравился непонятный звук, от которого у неё по спине побежали мурашки. Её воображение нарисовало пустой череп, в котором копошились огромные тараканы. Дрожащая от похоти рука проверила прочность её пут. Ненавистный голос что-то бормотал, но Лиза не слушала. Волк внутри собрался перед прыжком. У неё есть только одна попытка, и если она сорвётся, конец будет жутким.

Раздался треск рвущейся ткани, по полу застучало что-то маленькое. Лиза ощущала, как поток силы начинает истощаться: «Пора!». Резко выдохнув, девочка растянутой пружиной подалась вперёд. Верёвки, связывавшие руки и ноги, разлетелись, точно гнилые нитки. Вскочив на ноги, она, развернувшись, прижалась спиной к стене. Когда она разорвала верёвки, за спиной раздался страшный грохот и ругань отчима. Лиза очень надеялась, что, падая, он сломал себе что-нибудь. Её слегка пошатывало, взятые взаймы силы стремительно покидали её, слишком много потрясений за сегодня для одной тринадцатилетней девочки. Сжав зубы, она подняла глаза. Впервые за долгое время Лиза видела мир вокруг не в воображении, а при помощи собственных глаз! К сожалению, первое, что ей довелось увидеть, был кошмар.

При других обстоятельствах позу отчима можно было бы назвать комичной – вверх тормашками, одна нога в ведре. Только ей было не смешно, совсем не смешно. Её захлестнула жгучая ненависть к существу, лежащему перед ней. И сейчас на лице у него были написаны растерянность и испуг, которые тот пытался прикрыть гневом.

Не задумываясь, что делает, словно бросая вызов, девочка растянула губы в оскале, обнажая выросшие клыки. Сильно оттолкнувшись от стены, Лиза кинулась к лестнице. Она почти вылезла из погреба, когда снизу раздался рёв отчима и большая рука вцепилась в её щиколотку. Не оборачиваясь, Лиза лягнула свободной ногой. Куда попала, она не знала, главное – хватка немного ослабла, и она, вырвав уже босую ногу, взвилась вверх, кроссовок остался в руке отчима.

Со всего маху врезавшись в дверь, Лиза мячиком отскочила от неё. Бросив взгляд назад, она увидела, как из люка, словно мертвец из могилы, поднялся отчим. Снова подлетев к двери, она с рычанием затрясла ручку. Дверь не поддавалась. Её взгляд упал вниз, и она увидела засов. За спиной – шаги и тяжёлое дыхание.

Слабость ядом проникала в мышцы и суставы. Холодея от чувства ускользающего спасения, дрожащими руками она вцепилась в засов и потянула вверх. С металлическим клацаньем засов вышел из щели – и тут же на её плечи упали тяжёлые руки, пригибая её к полу. Вывернув шею, Лиза вцепилась зубами в одну из них. Клыки вошли в плоть, как нож в масло. Чисто звериным движением Лиза мотнула головой, разрывая связки и вены на правой кисти своего преследователя. Отчим, зарычав от боли, отдёрнул руку:

– СУКА!!!

Воспользовавшись этим, Лиза отчаянно рванулась вперёд. Дверь, со скрипом распахнувшись под общей тяжестью двух тел, бухнула о стену гаража. Две сплетённые фигуры провалились в бушующую за порогом бурю. Упав на гравий перед гаражом, Лиза оказалась под тушей отчима, воздух со свистом вылетел из её лёгких и уже не мог зайти обратно. Питаемая одной ненавистью, она попыталась высвободиться и даже наполовину выползла, обдирая локти и колени из-под придавившего её большого тела, однако на большее её не хватило. Руки отчима, точно два удава, оплели девочку. С трудом протолкнув в лёгкие воздух, Лиза издала хриплый крик. Отчим рывком перевернул её и, притянув, плотно прижал к себе.

– Шустрая, мразь! Пожалуй, сначала придётся оторвать тебе башку. Твои милые зубки я возьму на сувениры, а трахнуть тебя я всегда успею. Прямо в оторванную башку выебу!

С последним словом он нанёс удар кулаком, метя в лицо, надеясь оглушить. Но девочка немного отклонила голову – и удар пришёлся вскользь по скуле, взрыв щебёнку рядом. Не дожидаясь второго удара, Лиза резко подняла корпус и сомкнула клыки на носу отчима, для верности сцепив руки у него на затылке. Пусть она проиграла, но она попытается сделать победу отчима как можно более горькой!

Отчим заорал от боли, брызгая слюной и кровью ей на лицо. Схватив её за волосы, рванул от себя, но с таким же успехом он мог попытаться оторвать бультерьера: Лиза во что бы то ни стало решила не разжимать челюсти. Девочка была слишком близко, и отчиму не хватало места для сильного удара. Боль была невыносимой и росла с каждой секундой. Чётки на его руке начали медленно пульсировать, от них по всему телу стали расходиться волны холода, от которого оно начало терять чувствительность… Боль не ушла, но стала как бы глуше.

У девочки начали неметь зубы, как если бы в них воткнули ледяные иглы… Зарычав, Лиза только плотнее сжала челюсти, почувствовав, как захрустел хрящ. Отчим, схватив голову Лизы и не переставая орать, стал большими пальцами выдавливать ей глаза. Лиза, потерявшая голову от боли, раздирающей ей зубы, попыталась отстраниться, но отчим крепко держал её голову. Давление на глаза росло, запуская кровавую карусель у неё в мозгу. Лизу закружило на этом адском аттракционе, унося всё дальше в беспросветную муть…

…Макар, словно лист, зажатый меж холодных пальцев ветра, метался между гаражами. Он уже не помнил, как сюда забежал, одежда на нём вымокла до нитки, от беспрестанного крика он окончательно сорвал голос, который был всё равно едва слышен из-за шума ливня и громовых раскатов. Макар успел уже обежать все гаражи два раза и даже забирался на крыши в надежде увидеть девочку. Посмотрев на открытую калитку рядом с тёмной сторожкой, Макар развернулся и побежал вглубь гаражей в третий раз. Какое-то чувство не отпускало его из переплетения однотипных низких строений, заставляя метаться промеж мокрых стен.

Уже ни на что не надеясь, он брёл по лужам на выход из гаражного товарищества. «Надо было сразу идти в полицию». В небе в очередной раз громыхнуло, Макар поднял осунувшееся лицо и равнодушно посмотрел на разыгравшуюся на небе фантасмагорию, которая была лишь слабым отражением того, что творилось у него в душе. Дождевые капли нещадно секли его лицо, будто желая стереть с него все черты. Опустив голову, Макар побрёл дальше. На помощь дождю пришёл град, забарабанивший по опущенным плечам, желающий ещё больше их согнуть.

Где-то справа ему послышалась плохо различимая за шумом бури ругань. Он уже три раза врывался в гаражи на похожие крики, а результат один – недоумённые лица и дружные пожелания быстрейшим образом добраться до конечного пункта сексуально-пешеходного маршрута либо присоединиться. И вот опять очередные народные «Кулибины» устроили себе праздник жизни… Макар в задумчивости повернулся в ту сторону, откуда слышались крики… Похоже, это было где-то на следующей линии. Он там проходил в самом начале. «А, всё равно идти в ту сторону».

Макар, прислушиваясь, пошёл в выбранном направлении. Долго искать ему не пришлось. Как только он вышел к нужным гаражам, сразу справа от узкого прохода, в жёлтом треугольнике света, падавшего из раскрытой настежь двери, прямо на земле сплелась в страстных объятиях целующаяся парочка, мужчина что-то кричал. Макар повнимательнее присмотрелся к фигурам на земле, в следующую секунду он сорвался с места быстрее, чем в его голове сформировалась мысль: «Лиза!»

Он пролетел отделявшее их расстояние со скоростью дальнобойного снаряда. На его приближение участники схватки, поглощённые борьбой, не обратили никакого внимания. За долю секунды Макар оценил обстановку. Лиза боролась за свою жизнь, вцепившись зубами в лицо своему отчиму, её голова была еле видна из его огромных лапищ.

Не говоря ни слова, Макар с ходу, полностью вложившись, ударил правый прямой сверху вниз в голову этой жирной мрази. Удар пришёлся в висок, под костяшками хрустнуло, и отчима отбросило на левый бок. Лиза завалилась на спину, всё её лицо было в крови, которую быстро смывал ливень. Макар пнул ногой для проверки тело отчима, тот никак не отреагировал. На всякий случай проверил пульс, тот отсутствовал. «Готов. Вот ведь сука! Да и хер с тобой!» Гораздо больше факта убийства им человека и собственной судьбы его интересовало состояние Лизы. Присев на корточки перед ребёнком, Макар приподнял её за плечи, осторожно придерживая голову. Неожиданно девочка вывернулась из рук и, упав на бок, стала брыкаться, пытаясь отползти подальше. Макар, закрывшись от её ног, закричал:

– Лиза! Лиза! Это я, дядя Макар, успокойся!

Ему пришлось перехватить и аккуратно придержать её ноги: – Всё, малыш, всё. Я рядом.

Лизу начало тошнить, её буквально выворачивало наизнанку, спазмы терзали девочку и после того, как уже было нечем. Макар стоял рядом на коленях, бережно поддерживая её и гладя по спутанным грязным волосам. Он что-то говорил, успокаивал, а самого трясло от бешенства и жалости. Когда Лизу прекратило выворачивать, она без сил обвисла на его руках. Лиза хотела сказать Макару что-нибудь, но мысли разбредались у неё в голове и никак не хотели ложиться на язык. Макар поднял девочку на руки и перенёс в сухой гараж.

– И что же нам с тобой делать?

Макар больше спрашивал у себя, чем у Лизы. Та, сжавшись комочком у его ног, дрожала от холода и вряд ли вообще его слышала. Макара тоже донимал холод, мокрая одежда облепила ледяным саваном всё тело, вытягивая последние остатки тепла. Зябко передёрнув плечами, он окинул взглядом гараж: не было похоже на то, что они найдут здесь сухую одежду. Это был вообще достаточно странный гараж – не было ни инструментов, ни кучи сменной одежды и всякой всячины, обычной для большинства гаражей. Пустое, если не считать кучи ветоши под верстаком, помещение с провалом погреба в полу.

– Значит так, ловить тут нечего, в мою квартиру нельзя. Бог его знает, что сейчас там творится. Макар в раздумье потёр подбородок. – Есть одно место, давно там не был… Ну да сейчас не до жиру. Лиз, малыш, ты как?

– Н-н-норм-м-мально…

Зубы у Лизы выбивали частую дробь, она плотнее прижалась к Макару, обхватив плечи руками. Макар залез в карман толстовки и извлёк оттуда смятую, мокрую, но целую пятисотрублевую купюру, последняя заначка. На такси хватит, даже на что-нибудь перекусить, если не шиковать.

– Лиз?

Не поднимая головы, девочка буркнула себе под нос что-то невнятное.

– Чтобы не замёрзнуть, нам с тобой придётся пробежаться, я буду держать тебя за руку, и всё будет все в порядке. Но сначала надо решить ещё одну проблему.

Макар мрачно посмотрел на открытую дверь, за которой продолжало неутешной вдовой лить слёзы небо. Макар был более чем уверен, что убил отчима девочки, проломив ему висок. Никаких сожалений он по этому поводу не испытывал. Тот был «нелюдем», мразью, поднявшим руку на ребёнка, тем более слепого. Нет, угрызения совести его мучить не будут. Однако надо решать, что делать с телом. Самое верное – скинуть в погреб, шикарная гробница для такого упыря… А что дальше – там видно будет, с их везением надо и до этого «дальше» ещё дожить. Макар уже было собрался выйти, как его за руку поймала Лиза.

– Не ходите туда.

Макар взял маленькую ручку Лизы в свою большую мозолистую ладонь и, нагнувшись, поцеловал её в макушку:

– Ну, во-первых, давай уже на «ты», хорошо? А то я себя совсем древним ощущаю. Во-вторых, со мной ничего не случится, там – он махнул рукой в сторону двери – уже всё закончилось, так что ничего не бойся.

Лиза упрямо замотала головой, ещё сильнее сжав ладонь Макара.

– Я не боюсь – она заставила зубы прекратить отбивать чечётку. – Просто ничего не закончилось, он там, просто затаился и ждёт.

Макара кольнуло неприятное чувство, что реальность опять начинает ускользать от него. Прокашлявшись («чёрт, горло дерёт как наждачкой»), он спросил:

– Ты уверена? Ведь он был просто человеком, очень плохим, но человеком, не как тот, из моей квартиры.

– Он «был», – Лиза выделила это слово, – просто человеком. Кто или что он сейчас, я не знаю.

Макар на всякий случай повернулся к двери, чтобы контролировать дверной проём.

– Но откуда у тебя такая уверенность? Малыш, ты пережила сегодня кошмар, я даже не представляю, каково тебе пришлось. Но может быть, ты просто в шоке. Ну и, не знаю… Тебя немного подвела интуиция?

– Я так уверена, потому что… – повисла пауза, наполненная шумом дождя. Лиза, прикусив губу, подбирала слова: – Потому что я теперь очень хорошо чувствую ту, другую сторону. Я ведь теперь тоже не совсем человек. И у него предмет из твоей квартиры, очень плохой.

С последним словом она сделала маленький шаг назад. Лизе вдруг стало очень страшно, что Макар не захочет иметь с ней ничего общего, когда узнает, что теперь в ней живёт волк.

– Да о чём ты говоришь?

Макар с беспокойством посмотрел на Лизу. Но ответить она не успела: в дверях застыла грузная фигура, с которой стекали ручьи воды и грязи, ворот рубашки, выглядывающий из-под свитера, был весь залит кровью вытекшей из страшной раны на лице. Макар глазам своим не поверил, когда разглядел увечье. На бледно-сером, словно брюхо дохлой рыбы, лице отчима отсутствовал нос, по краям рваной дыры висели лохмотья кожи и мяса. Из такой раны у живого человека кровь должна была хлестать потоком, у отчима же она свернулась тёмной коркой. С правой стороны на виске вздулась огромная шишка. Несмотря на всё это, он стоял на пороге, слегка пошатываясь, и растягивал рот в гримасе, судя по всему, означавшей улыбку. Его глаза превратились в два чёрных колодца абсолютной ненависти, сверлившие фигуры Макара с Лизой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.