Андрей Манушин
От окна до океана

«Пятница, 27 августа. Протяжный скрип ворот известил погружавшийся в полумрак сад о госте».

За нестройной шеренгой ржавых прутьев здание казалось запущенным, но внутри меня ждали аккуратно подстриженный газон и ухоженные деревья. Я помню, как застыл у входа, ёжась от холода, оглядываясь назад и не решаясь зайти. Где-то в глубине аллеи мелькнул ослепительно белый халат сестры милосердия.

Наступал вечер. Тени трещинами расползались по стенам больницы. Под ногами захрустел мелкий гравий. Дорожку с утра тщательно разгладили, и теперь ступать по ней было неловко. Я чувствовал, как шаги портят ровное покрытие и нарушают тот хрупкий баланс, на котором держится равновесие в таких заведениях. Символизм и суеверия приобретают особое значение, когда речь идёт о тяжёлых заболеваниях или смерти. Но лететь по воздуху я не мог, и оттого скрепя сердце направился к потускневшим от времени ступенькам клиники.

В прихожей царил беспорядок. Здание было старым, с высокими потолками, лепниной и потрескавшейся краской на стенах. От просторного холла тянулись щупальца коридоров, которые, в свою очередь, дробились на ещё более узкие ходы. На второй этаж вела лестница с резными перилами, а под ней в тёмной кладовке гудели катушки огромного альтернатора. В воздухе будто чувствовалось напряжение от его работы.

Я невольно повёл носом. Сырость и плесень вперемешку с запахом берёзы. Дерево послужило материалом для новых половиц, старые прогнили и были сложены тут же, у нетопленного камина.

Я позвал Эрла. Эхо потонуло в бесчисленных поворотах коридорной сети. Паутина над зеркалом в позолоченной оправе задрожала. За стеной послышались шаги. Они несколько раз сменили своё направление, прежде чем в холле появился мой товарищ.

– Ваар! – улыбнулся Эрл, раскрывая объятия. – Наконец-то заехал к нам. Пойдём, я покажу тебе всё.

Мы шли по лабиринту человеческих нор, пересекая узкие коридоры и кабинеты. Я не пытался запомнить дорогу, просто делал снимки комнат, через которые мы проходили. Мутно-жёлтые изображения гелиографа вполне сгодятся для печати, а везти с собой фотографа с пресс-камерой я не хотел. Я рассчитывал, что прекрасно проведу время за городом и даже смогу отдохнуть за работой.

– Старик совсем выжил из ума, – поделился Эрл. Он говорил медленно, чтобы я мог записывать в свой блокнот все, что посчитаю нужным. – Последние больные встретят свой конец куда раньше положенного им срока. Я предупредил о тебе на прошлой неделе. Думаю, он успел подготовиться.

Мы прошли через библиотеку в комнату отдыха. Товарищ кивнул мне на плюшевое кресло рядом с журнальным столиком. Помещение было мрачным. Я заметил, что в больнице не включали свет.

– Экономим топливо, – объяснил Эрл.

Под потолком бежали латунные трубы громкоговорителя. Каждое движение в соседнем кабинете отзывалось в них дрожью. Профессор то и дело покряхтывал, прочищая горло. Я видел его однажды, ещё студентом. Он приехал в город прочитать лекцию на стыке социологии и экологии, значения которой никто не понял. Должно быть, он выбирался отсюда очень редко, посвящая всё свое время науке.

Эрл пригласил меня. Сухой тщедушный старик с необычайной для своего возраста энергией поднялся из-за стола навстречу. Профессору было уже далеко за семьдесят, и увидеть его в таком расположении я никак не ожидал. Он легко пронесся через весь кабинет и протянул мне шершавую руку.

– Ваар Немер, – представился я, отвечая на рукопожатие. – Я хотел бы написать о вашей больнице, господин Гединк. И о ваших экспериментальных методах.

– О, это прекрасно, – профессор расплылся в улыбке. – Для меня большая честь познакомится с вами. Я давно хотел бы составить подробные описания исследований, что проводил последние десять лет вдали от научного сообщества и на отшибе цивилизации, но мне никак не хватает времени сесть за работу. Вот и сейчас, как видите…

Гединк развел руками. На столе лежали контейнеры пневмопочты.

– Сметы о расходах, медицинские альманахи, бог знает ещё какая ерунда, – он горестно указал на документ с гербовой печатью. – Квартальный отчёт в министерство, например.

Его пальцы, высушенные, словно вяленый угорь, скрутили бумагу и поместили в капсулу. Потом доклад отправился в трубопровод. Профессор дернул рычаг, и сжатый воздух подхватил контейнер, отправив документ на утверждение бюрократам.

В комнате было жарко – здесь располагался паровой котёл, питавший здание, и тёмные от копоти трубы из клёпанной стали уходили в пол. Гединк налил мне рома, даже не взглянув на сидящего рядом Эрла. Тот едва заметно поморщился. Мы чокнулись.

– Когда мы сможем начать?

– Сегодня, дорогой Немер, уже поздно для вопросов, – ответил Гединк. – Вы переночуете у нас, а завтра мы с вами обстоятельно поговорим. Я проведу для вас обзорную экскурсию.

– Мне бы хотелось поговорить с кем-нибудь из пациентов, – сказал я, но старик продолжал улыбаться, смотря мне в глаза, и я закончил мысль. – Это возможно?

– Я не думаю, а, впрочем, посмотрим, что можно сделать. Больные не самый интересный материал.

Двусмысленность концовки смутила меня. Я кивнул, прощаясь.

– Мерзкий старикашка, – без тени злобы сообщил мой друг, когда мы вышли в коридор.

– Ты устроишь мне встречу с кем-нибудь из персонала?

– Гединк приставит за тобой кого-нибудь, так что на особенные откровения не рассчитывай, – предупредил Эрл.

В прачечной мне выдали смену белья. Я собирался провести здесь не больше трёх дней. В городе давно ходили слухи об экспериментальных методах Гединка, но всерьёз делами старейшей клиники никто не интересовался. Людям нет дела до того, что происходит с безумцами за её стенами. Им достаточно, чтобы умалишённые не бродили по улицам, и с этим учреждение справлялось.

Больница стояла на холме, у подножья которого заканчивался город. Вокруг был лес и едва тронутая цивилизацией природа. Иногда фабричный смог с окраин ложился невесомой дымкой на пруд в саду, и это производило впечатление, будто на клинику опустился туман. Я знал, что в больнице содержится несколько преступников, но разобраться, в чём их вина, не успел. Я почти не готовился к поездке. Газета дала мне небольшой отпуск, и я собирался навестить Эрла, моего приятеля с университетских времён. Охота за эксклюзивным материалом не интересовала меня. Отчеркнув жирную линию под записью о первом знакомстве с Третьей клиникой, я потушил светильник.

***

Утро было неожиданно тёплым. Распахнутое настежь окно не избавляло от духоты. Я оделся и спустился позавтракать. Врачи, санитары и остальные обитатели больницы сидели отдельно, и иерархия этих каст определялась близостью столов группы к буфету. Такая сегрегация соблюдалась не только в столовой. Клиника вообще походила на живой организм. Я чувствовал, что это место становится полноправным героем моей колонки, не менее важным, чем сам профессор или его методы.

«Суббота, 28 августа. Третья клиника. Расскажу немного о распорядке дня её обитателей. С утра Гединк принимается очищать свой нос. Он старательно высмаркивается, закапывает капли, потом снова высмаркивается и делает так до тех пор, пока не может дышать совершенно свободно. Ритуал этот вынужденный и не доставляет ему никакого удовольствия, потому он не особенно радостно встречает утро и не любит завтракать с другими обитателями особняка.

Последние делятся на два типа – больные, или пациенты, и клиенты, или постояльцы. Это совершенно разные люди, и отношение Гединка к ним тоже разное. Больные – это, в основном, бедолаги с повреждённым рассудком, а также несколько приписанных к клинике жителей соседних деревень и предместий, кому не посчастливилось заболеть ангиной или гриппом. Клиенты же приезжают загород отдохнуть от копоти и суеты, подышать полной грудью, а заодно, если получится, поправить здоровье».

После завтрака Гединк уходил себе в кабинет, хотя найти его там было невозможно. В первый день я прождал его под дверью несколько часов, а он так и не вышел. Внутри было тихо. Я стучал, просил помощницу заглянуть к нему, но она лишь качала головой. Вообще, его помощница – весьма любопытный экземпляр. Этой даме около сорока лет. Она, по её словам, четыре раза была замужем, все неудачно. У неё были короткие волосы и весьма прогрессивные взгляды на место женщины в современном мире. Никто из сотрудников Клиники №3 так не восхищался профессором в его присутствии и так беспардонно не вытирал об него ноги, когда доктора не было рядом, как она.

Убедившись, что полдня позади, три кружки кофе выпито, а утренняя газета прочитана вдоль и поперек, я поднялся с кресла и пригласил Жанет – так звали помощницу Гединка – пообедать. Мне было неловко сознавать, что она видела моё пятичасовое унижение у дверей её начальника. Я решил, что начну свою историю иначе – с интервью у правой руки профессора. По крайней мере, так мне тогда казалось.

Мы вышли на улицу и закурили.

– Не люблю тех, кто курит, – сообщила мне Жанет, затягиваясь. У неё были крепкие сигареты с ароматом ежевики из далёкого Оттиска. Я набил трубку недорогим табаком из колониальной лавки. – Мой бывший муж часто курил. Мы расстались, конечно, по другой причине, но всё равно весьма скверная привычка.

«На улице не жарко и не холодно. Весь день здесь стоит хорошая температура, словно в инкубаторе».

Я хотел было пойти в столовую, но Жанет обогнула здание и направилась к другому корпусу. Там был небольшой ресторанчик, для клиентов и обеспеченного персонала. Ещё один способ избегать санитаров и медсестёр за бокалом вина и жареными креветками со спаржей. В столовой, тем временем, подавали тушеные овощи и жидкий суп.

– Я задам вам несколько вопросов, – я не спрашивал разрешения, меня злила напрасная потеря времени.

– Так я и думала.

– Вы давно работаете с профессором?

– Девять лет. Двенадцать, если считать его преподавание в Университете.

– Вы закончили медицинский?

– Боги, нет. Я ничего в этом не понимаю. Я бы не выдержала. Моё дело – бухгалтерский учет и письма. Для «принеси-подай» у нас есть Кори. Когда доктора стали уходить, мне пришлось взять на себя вопросы статистики…

– Уходить? Почему доктора стали покидать клинику?

– В больнице введён экспериментальный режим. С недавнего времени. Новый порядок. Гединк хочет попробовать особые методы. Некоторые с ним не согласились.

– Что это за способы? Лечение?

– Да, – Жанет глотнула чай. – Вам лучше спросить у него самого, я в этом не разбираюсь. Я только выписываю чеки на новое оборудование, составляю сметы по новым препаратам. Меня это не касается. Я тоже могла бы уйти, но пока меня всё устраивает. Вернее, – она выругалась, – ничего меня не устраивает, но он платит мне хорошие деньги по меркам города. Я бы не заработала столько машинисткой, даже если бы пахала в две смены. Не хочу возвращаться в грязь трущоб. Уж лучше работать со старым…

Она вновь выругалась.

– Он не нравится вам? Или дело в самой работе?

Жанет немного помолчала.

– Я понимаю, что мы постоянно требуем от этой жизни невозможного. А между тем, самой жизни на это плевать, она не может измениться и стать идеальной для каждого. Все думают, какие они особенные, и вот стоит им только захотеть, они реализуют все свои мечты. Но работают за ломоть хлеба в прачечной или обслуживают похотливых стариков горничными. Так что я хорошо устроилась. Да, пожалуй, хорошо. Нужно чаще повторять себе это.

После обеда выяснилось, что у Гединка нет времени провести для меня экскурсию, и он прислал ассистентку, чтобы она поводила меня по окрестностям.

«Кори около двадцати пяти. Это скромная, даже застенчивая девушка, но, если речь заходит о докторе Релммиге, при котором она работает стажёром, Кори меняется в лице и проявляет такую твёрдость, которую никак нельзя от неё ожидать. Она готова наброситься на вас, если вы не выразите к его персоне подобающего почтения.

– Доктор Релммиг настоящий гений. Вам следовало бы раньше познакомиться с ним. Никто из светил медицины в нашем городе, – она переходит на шёпот, – за исключением доктора Гединка, конечно, не сравнится с ним в образованности и учтивости».

Мы с Кори поднялись на второй этаж. В палате на десять мест, спрятанной за закутками кладовых и санитарских, было всего четыре человека. Один из них привлёк моё внимание необычайной худобой и неестественной формой черепа. Он был истощён, я бы сказал, высушен. Неуклюже расположившись на койке, он прикрыл глаза костлявой рукой и посмотрел в мою сторону. Мне захотелось узнать его историю, и я попросил Кори оставить нас.

– Я знаю вас, – его голос был тихим. – Вы журналист. Из города.

Он помолчал, собираясь с силами.

– Я читаю вашу колонку. По субботам.

– Верно. Позвольте, я возьму у вас интервью?

– Такие вас не интересуют, – улыбнулся он и покачал головой.

– Почему же? Меня все интересуют. Как вы здесь оказались?

– Простудился, – уклончиво ответил пациент.

Спустя четверть часа я узнал, что больного зовут Берни Ростингсон, и он симулировал болезнь, чтобы оказаться на попечении городского бюджета, выделяемого клинике за каждого сельчанина на стационарном лечении. В деревне дела совсем плохи, и в прошлом году от голода умерли его жена и новорожденный ребенок. Иногда ему приходится пить одну воду по несколько дней, чтобы не чувствовать болей в животе.

– Как же вы выживаете? – воскликнул я.

– В основном, сплю, – пожал плечами Ростингсон и перевернулся на другой бок.

– Вы не пропадаете сутками на работе? Это у вас не от переутомления?

– Нет. Когда человек спит, он не хочет есть, не моется и не тратит топливо на обогрев и освещение. Это очень удобно. Экономит большую часть расходов.

Ростингсон был столяром. Эрл написал в приёмном журнале, что у него грипп, чтобы доходягу не выбросили на голодную смерть. Мне сказали, сейчас он выглядит гораздо лучше, чем когда его сюда доставили. Вечером я поинтересовался о его судьбе у Гединка, но он ответил, что больница не может кормить всех нуждающихся, поэтому, как только несчастный справится с гриппом, его выпишут.

– Безусловно, он в каком-то роде болен, но нищета – не наша специализация. У нас ведь не дом милосердия, верно?

Перед сном я спустился в комнату отдыха, чтобы разобрать свои записи. Тихо играл фонограф. Свет от камина создавал творческий уют. Я открыл окно и достал трубку. Аромат табака вместе с ночной свежестью заполнили помещение. Я зажёг небольшую свечу и сел в кресло за столик с незаконченной шахматной партией. Белые разыграли дебют королевского коня, но чёрные перехватили инициативу центральным контргамбитом. Белые приняли жертву, за что поплатились отставанием в развитии. Скоро им придётся идти в размен или уходить в глухую оборону.

Я зашелестел заметками и погрузился в их редактуру. Часы пробили полночь. Луна разлилась серебром по гладкому подоконнику. В комнату вошла одна из постояльцев санатория. Растрёпанные кудри на её голове смотрели в разные стороны. Она была одета только в полупрозрачную сорочку и нисколько не стеснялась бродить так по спящей клинике. Я поздоровался и снял очки, чтобы эта едва накинутая на тело пижама превратилась в одно бесформенное пятно. Девушка села напротив и протянула длинные босые ноги к камину.

– Тоже не спится? – спросила она, не отрываясь взглядом от огня.

– Ночью всегда легче работать, – ответил я.

– Не понимаю людей, которые встают рано и остаются бодрыми днём. Самое интересное всегда случается ночью, всего больше желаний рождается после полуночи. И никакой суеты, чтобы отвлекать от самих себя. Зачем мир ложится спать, когда опускается темнота?

Я не стал объяснять, что вынуждает биологические организмы функционировать днём, тем более сам ощущал вдохновение и пик мыслительной активности исключительно с первыми сумерками. Мы молчали, и я решился вновь приняться за систематизацию своих черновиков.

– Меня зовут Хэлли, – она наклонилась ко мне, протягивая руку. Я увидел, как через легчайший шёлк ко мне навстречу потянулись её груди. Кожа Хэлли блестела, и в её полуобнаженных плечах, стройных бёдрах и бледном лице отражалась игра теней и пламени. Я бы не сказал, что она была красива, хотя это дело вкуса, но в ней бурлила жизнь, молодость и энергия, будто я сам был дряхлый старик рядом с ней.

– Как давно вы живёте здесь?

– Почти два месяца. Это четвертый раз, когда меня забирают сюда.

– Забирают?

– Кое-кто позаботился, чтобы у меня была койка здесь. Вы записываете?

– Да, это… – я и сам смутился, заметив у себя в руках карандаш. – Профессиональное. Я журналист. Приехал, чтобы написать репортаж о больнице. Вы не против?

– Нет, – она заметно оживилась, – это, должно быть, очень интересно.

– Пока не знаю.

– Я о вашей работе. Ездите по свету, общаетесь с разными людьми, потом рассказываете о простых вещах как о чем-то необыкновенном.

Я рассмеялся.

– Вы же понимаете, что это не совсем то, чем я занимаюсь?

– Разве вы не приписываете фактам несуществующую значимость, чтобы задеть читателя?

– Пожалуй. Но я редко покидаю стены газетной конторы и никогда не бывал за окрестностями города.

– То есть вы не видели всех этих великих учёных, невероятных чудовищ и чужеземцев в экзотических нарядах, о которых пишут в журналах?

– Нет. Обычно я вижу то, о чем просит главный редактор, так, как это видит главный редактор и тогда, когда за это заплатят главному редактору. Поэтому всё заканчивается забастовками рабочих на заводах или телами выпавших из окна проституток. Ещё я позволяю себе вести субботнюю колонку о событиях и людях нашего города.

– Достаточно скверная работа, – согласилась она.

– Отнюдь. Мне нравится освещать нашу с вами жизнь. Видеть, как сухая заметка, проплаченная администрацией или магнатом, превращается в большую статью, на глазах у тебя меняется, обрастает совершенно другими смыслами и играет красками, как только сталкивается с реальной жизнью города. Правда, иногда для этого ей приходится полежать в столе и настояться.

Теперь засмеялась Хэлли.

– Вам ведь не дают писать всё, что захотите?

Я немного помолчал.

– Мы независимое издание с большой аудиторией, потому что газетные мальчишки получают надбавки за то, что разносят номера к парадным купцов и бакалейщиков, приторговывают ими из-под полы на заводах или прикладывают их к толстым альманахам. Но чтобы быть независимым, нужны деньги, а деньги без подписки бывают только от рекламы. Поэтому иногда мне приходится упоминать товары, которые я не хочу упоминать, или писать оды людям, которых я терпеть не могу, но это позволяет мне сохранять творческий подход к остальным материалам. Не припомню, чтобы редактор или цензор хоть раз отзывали мои тексты из печати. Впрочем, нельзя сказать, что я многое себе позволяю.

Хэлли откинулась в кресле и запрокинула голову так, что тени скрыли её. Сорочка едва держалась на хрупких плечах девушки. Мне даже показалось, её одежду вот-вот сдует ветер, ворвавшись в распахнутое окно. Она молчала, пока я рассматривал её тело. Кажется, на ней совсем не было белья. Я решил, что она может угадать мои мысли и смутился.

– Что же самое сложное в вашей профессии? – спросила она, глядя в потолок.

В эти мгновения наверху умирал Берни Ростингсон.

– Подбирать слова, когда их нет. Иногда от увиденного при свете дня можно потерять дар речи.

Я немного задумался, стоит ли приводить ей примеры. В конце концов, это показалось мне излишним – она здесь явно не за тем, чтобы слушать драмы.

– Чем вы занимаетесь? – спросил я.

– В общем… Я просто живу.

– Уже не мало.

Мы снова замолчали. Хэлли полулежала в кресле у камина, и я вновь зашуршал бумагами.

– Моя жизнь не интересна, поэтому вы ничего не теряете, – сказала она. – Сперва я подумала – вот будет здорово, если про меня напишут в газете! А потом поняла, что и писать-то особо нечего. У меня нет семьи, работы или образования. Я скучный собеседник. Да и на обычного жителя города не особенно похожу. Белая ворона среди других постояльцев, так что вряд ли вы можете рассчитывать на сенсацию.

– Мне уже очень интересно, Хэлли. Вы не похожи ни на кого из здешних обитателей, вы не говорите, как они, вы не одеваетесь, как они, вы не думаете, как они. И это прекрасно. Я хотел бы написать ваш портрет, даже если его никто не увидит.

Похвала – лучший способ расположить собеседника. Только искушённые люди понимают, зачем я это делаю, но с такими я почти не работаю. Хэлли сказала, что не знает, с чего начать. Я задал первый вопрос, потом второй, третий. Мы очень быстро нашли общий язык.

– Я сирота. В работном доме живется не сладко, поэтому отпуск здесь настоящий рай. Мой благодетель не может взять меня к себе – у него семья. Снимать отдельную комнату я не хочу. Умру от тоски. Работать я не умею, да и незачем. Поэтому я продолжаю жить с детьми.

Мы называем их беспризорниками, подумал я. Бродягами. Попрошайками. Отбросами, в конце концов, но она всё равно предпочитает их общество. Хэлли рассказала, как умерли ее родители, и сестра матери, обманом заполучив её наследство, выбросила тринадцатилетнюю девочку на мороз. До шестнадцати она побиралась на свалках с такими же, как она, потом её забрали в приют. Там их заставляли выполнять самую тяжелую работу в штольнях и на фабриках, кормили кашей из отваренной шкуры картофеля и заставляли попрошайничать. Когда она стала старше, терпеть взгляды и намёки мужчин стало невыносимо. Она боялась всех вокруг, у неё не было близких подруг. Из этого ада ее забрал какой-то обеспеченный господин, который договорился с Гединком о новой постоялице. Теперь у нее была своя одежда, еда и даже косметика. Иногда она участвует в благотворительных аукционах и посещает презентации новых книг, чтобы приобщиться к светской жизни, но по-прежнему продолжает жить в работном доме и получать небольшое пособие от государства. Его она откладывает, чтобы однажды навсегда уехать отсюда, никому не оставив нового адреса.

– Простите, – сказал я, когда Хэлли прервала рассказ. – Сколько вам лет?

– Двадцать один. Вчера исполнилось. Он взял меня сюда впервые, когда мне было семнадцать. Потом это стало ежегодной традицией.

Из-за всего, что ей пришлось пережить, она выглядела куда старше. Я думал, ей около тридцати. Я так и не выяснил, была ли она близка со своим покровителем. Знаю, что должен был задать этот вопрос, но не смог. В любом случае, она почти не говорила о нём. Ни плохого, ни хорошего. Я не мог уловить, благодарна ли она этому человеку, но, кажется, ей нравилась новая жизнь.

Мы проговорили с ней до глубокой ночи. Я делился своими историями, страхами и надеждами, она много смеялась и рассказывала о жизни на улице и грядущих планах. Я знал, что такой откровенной может быть только ночь, и не боялся быть рядом с ней, будто мы знакомы целую вечность. Когда мы проснемся, будет новый день, и ничего из этого не останется. Родство душ пропадет, будто его и не было никогда, в наших речах не останется прежнего доверия, а мысли перестанут быть такими схожими и оттого понятными, как в эту ночь. Мы будем также сильно желать новой встречи, как бояться её. Когда мы в следующий раз заговорим, мы не покажем интереса друг к другу. Когда мы заговорим, нас будет преследовать чувство стыда, будто мы видели друг друга голыми, будто мы поспешили, открывшись друг другу. Когда мы заговорим, нам будет не о чем говорить. И от того я ценил каждый миг в эту ночь.

Под утро мы всё-таки расстались. Оба не хотели уходить, будто чувствовали, что вот-вот случится что-то важное. Наконец, Хэлли попрощалась и обняла меня. Я почувствовал её влажные губы на моей щеке. Наступила тишина.

Я был слишком возбуждён, чтобы продолжать работу, да и давно пора было отправляться спать. Тем не менее, я постарался взять свои эмоции под контроль и разобрать новые записи. В комнату вошел Эрл. Он потянулся и сделал что-то вроде ленивой зарядки. Я спросил, почему он не спит.

– Сегодня у меня выходной. Можем поболтать, а потом спать до обеда.

– Тебе не нужно в город?

– Я могу попросить Винсора привезти тебе что-нибудь. Мне там делать нечего.

– Чем же ты обычно занимаешься в клинике?

– Читаю, сплю и ем. Иногда работаю на полставки. Выходной – это просто название. С Гединком каждый день, словно праздник, – он усмехнулся.

Я решил написать историю Хэлли отдельной колонкой. Интервью получилось большим, материала хватило бы, чтобы показывать читателям трансформацию сироты из работного дома в течение двух месяцев еженедельных выпусков. Эрл бегло прошёлся по записям и закурил.

– Всё это сантименты, – сказал он. – Как красиво ты пишешь, и как далеко это от истины.

– Разве? – спросил я, убирая блокнот. – Если бы я писал о жизни, кого бы это интересовало? Тебе что, мало своих проблем?

– Да нет, – угрюмо ответил Эрл. – Я просто говорю, что это всё романтическое словоблудие.

Я вспомнил вопросы Хэлли и сейчас спросил себя, как часто мне приходилось идти на сделку с совестью, чтобы сохранить работу. Конформизм убивает. Стоит остановиться и перевести дух, и ты уже отравлен. Если зарабатываешь на лжи или полуправде, нужно работать как конвейер, не задумываться, не пытаться задавать вопросы, никогда не сомневаться в выбранном пути и избегать копаний в собственных мыслях.

– Ты ещё здесь?

Свобода не бывает абсолютной, и за возможность не думать о еде мы отказываемся от сострадания. Нет, это просто очередная уловка, чтобы избежать ответственности, с горечью подумал я. Ведь я хочу, чтобы мир был несправедлив, чтобы оправдывать собственные слабости. А ещё, о чём бы я писал, если бы всё было хорошо?

– Ваар, ты уснул?

Я вернулся в комнату, где горел камин и стоял запах Хэлли.

– Считаешь, что из этого ничего не получится?

– Ты про свою газету?

– И про неё. И вообще.

Эрл подмигнул мне и поднялся к себе. Через минуту вернулся со стопкой старых газетных вырезок.

– «Город должен развиваться, а не сохранять своё лицо. Если градоначальник решает исключительно текущие проблемы, он не может рассчитывать на поддержку избирателей. Нельзя бросить вызов нищете и преступности, не рискуя собственным креслом, но именно так поступают сильные лидеры. Нынешний глава не может справиться даже с уборкой снега на улицах, не говоря уже… так, сейчас, сейчас будет самое интересное, вот… Поддерживать приемлемый уровень жизни – удел слабовольных и зависимых политиков».

Он закончил почти торжественно и вскинул руки. Очевидно, он пытался воодушевить меня, но я хотел сквозь землю провалиться.

– Я всем показывал эти строчки, рассказывая про тебя.

– Этой статье три года.

– Какая разница? Всё не зря.

– Это чушь. В конце концов, я был вчерашним выпускником.

– Хорошо, вот ещё одна, датирована прошлым ноябрём. «Вернувшиеся с войны не могут найти себе места в новом мире, но это и не их задача. Они не выбирали провести несколько лет своей жизни в окопах под бесконечными бомбардировками, они не хотели жить скоротечными мгновениями между остервенелыми атаками. Город забывает своих ветеранов, потому что боится признать, что у него нет совести».

– Достаточно, – я опустил голову на стол. – Ты больной человек, если хранишь всё это.

Эрл засмеялся.

– Я не люблю эти мрачные обороты, но именно они удаются тебе особенно хорошо.

Я посмотрел на него:

– Волбег проиграл выборы два месяца назад. Считаешь, его сменил сильный политик? И что это вообще значит, «сильный политик»?

Подкрался серый рассвет. Я оторвался от записей. Угли в камине накалились так, что в комнате было светло и без свечи. Эрл принёс графин с крепким ромовым пуншем. Напиток обжёг горло, спустился по пищеводу и вспыхнул в желудке. Я вспомнил, что не ел ничего уже двенадцать часов.

Эрл достал вчерашнюю газету и вырезал оттуда заметку. Потом он аккуратно сложил выпуск и почти любовно положил в камин. Заметку он убрал в карман и отпил рома. Потом плеснул немного на угли и долго смотрел, как те шипят и плюются короткими языками пламени.

– В прошлом месяце у нас уволился один санитар. Совсем молодой и проработал всего две недели. Накануне он подошел ко мне и спросил, почему нельзя заполнять бумаги в конце рабочего дня, а не рано утром, ведь так гораздо логичнее – уже известно, что случилось за день. Я посмотрел на него как на сумасшедшего, но не ответил, что так заведено, ведь он был прав. Помнишь, нас с тобой раздражало, когда говорили, что и как делать, не слушая доводов, как будет лучше? А теперь «все всё понимают». И мы тоже поняли.

Ночь прошла. Её волшебство осталось позади, но я старался продлить его с помощью алкоголя. Я вспоминал студенческие годы. Эрл говорил о работе. Ром быстро стал вызывать отвращение, и я ушёл к себе. Мой друг просидел внизу, пока персонал не затеял уборку. Я слышал, как он поднялся по лестнице и долго ворочался за стенкой. Я так и не привёл свои записи в порядок.

А мир уже растворился.

***

«Воскресенье, 29 августа. Итак, вернёмся к распорядку дня. После завтрака начинаются стандартные процедуры – обход пациентов, за который отвечает дежурный врач, посещение лечебных занятий для постояльцев и заполнение отчетностей персоналом. В этом мероприятии участвуют все доктора и медсестры, не занятые в обходе. Гединк превратил этот скучный бюрократический акт в целую церемонию, в ходе которой в течение получаса изо всех кабинетов раздаются лишь бесконечные числа, из звукоусилителей сыплются приказы тех, кто успел завладеть громкоговорителем раньше остальных, печатные машинки превращаются в агрегаты макулатуры, а Гединк торжественно разгуливает по коридорам, кивая направо и налево. Может показаться, что в больнице царит хаос, но это ложное впечатление. Все действия выверены до мельчайших деталей, и внешняя суматоха рождает внутренний порядок в делах. Когда с отчётами покончено, все пьют кофе и принимаются за повседневную работу».

Но в этот день всё было иначе.

В восемь утра ко мне заглянула медсестра Йиваль Броствернэлл и передала приглашение профессора позавтракать на веранде санатория. Выход туда был только через его кабинет, а потому чести разделить с Гединком трапезу удостаивались лишь избранные. Очередь приглашённых была составлена на неделю вперёд, и для меня сделали «известное исключение». Йиваль улыбнулась мне и не спешила уходить, хотя я сделал вид, что встаю и собираюсь одеваться. Она спросила, нужно ли мне чего-нибудь, а потом справилась, хорошо ли я спал. Так я испытал давно забытое, по-настоящему юношеское смущение.

Веранда примыкала к кабинету Гединка и одновременно выходила окнами на пруд в парке и редколесье, за которым открывался потрясающий вид на город. Отсюда были видны лучшие его части – зажиточные предместья и административный квартал. Дымка скрывала и гавань, и путы железной дороги, сковавшей южные районы, и другой берег реки с фабриками и цехами. Собравшиеся за столом долго ждали хозяина.

– Плохо то, что у всех нас разные обычаи на завтрак, а профессор не придаёт этому значения, – сказал мне Томэн, широколицый врач из детского отделения. – Я, например, люблю плотно закусить беконом и гренками, а он выпивает чашку чая с клубничным джемом и долькой лимона, а потом кружится до полудня по палатам. У меня же обед наступает не раньше двух часов. До этого времени на одном кофе не протянешь.

Вскоре к нам присоединились другие. Эвигель, нежная девушка из верхних палат, Орсий, неуклюжий механик и племянник Гединка, два хирурга-близнеца, которые вечно заканчивали друг за другом предложения, Релммиг и его помощница Кори, несколько других врачей. Гединк обошёл всех присутствующих, пожимая руки мужчинам и кланяясь дамам, а потом опустился на соседний со мной стул.

– Как вам спалось? – он улыбнулся и посмотрел мне в глаза. – Я не мог уснуть до полуночи. Надеюсь, ремонт закончится в ближайшие недели и здесь станет намного уютнее.

Последним в комнату зашёл святой отец. Длинная белоснежная ряса его сверкала вышитым золотом. Гединк подмигнул мне.

– А зачем вашему преподобию такие роскошные одежды? – спросил он.

Смущённый отец расплылся в улыбке:

– Сегодня воскресенье. День божий. У нас будет служба, – обратился он ко мне. – Приходите.

Я кивнул и поблагодарил за приглашение, надеясь, что за делами у меня не останется на это времени. Мы принялись за еду. Релммиг спросил:

– Скажите, ваше преподобие, это боги создали людей или люди богов?

Прелат опять одарил присутствующих мягкой улыбкой и заговорил со мной.

– Вот, – он протянул мне одну из святых книг. – Я читаю её перед сном. Здесь сказано: «Начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых».

Релммиг засмеялся.

– А что там сказано о конце света?

– Если богам будет угодно, эту трапезу мы закончим целыми и невредимыми.

Небожители клиники обсуждали всякую чушь, но я почти не слушал их и смотрел на Эвигель. У неё были рыжие кудряшки, прямой нос в веснушках, тёмные глаза и красивый загар. Она ловко забралась на стул вместе с ногами и не принимала участия в разговорах, только улыбалась. Солнце заливало веранду, и девушка, зажмурившись, подставила ему лицо.

«– Все эти ваши мученики, святой отец, просто ширма. Они бы убили его снова, если бы он жил, как убивают во имя его.

– Верно. Для них он опасен живой и свободный. Оттого они и пригвоздили его к этой доске и рассказывают о страданиях и муках.

– Вы заблуждаетесь, как неразумные дети, потерявшееся в дремучем лесу. Пророк нёс божье слово…

– Почему же боги не защитили его?»

Эвигель доела пирожное и принялась чистить апельсин. На ней были голубые брюки и меховой жакет. Я спросил, как давно она здесь. Девушка задумалась.

– Три месяца, – посчитала она.

– Что вы здесь делаете?

– То же, что и все. Отдыхаю.

Я не стал спрашивать, что у неё за болезнь. На вид она весила не больше сорока килограмм. Я видел её выступающие ключицы, тонкие пальцы и лучезарную улыбку, такую нелепую за столом, где обсуждали историю грехопадений и смертельные муки.

«– Был бы он жив, кто спросил бы его о Церкви?

– Она была им основана.

– Чушь! Святой отец, при жизни пророка никто не следовал его предписаниям, за исключением кучки фанатиков. И для общения с богами не требовались ни книги, ни обряды, ни правильный порядок слов в молитве. Если бы он был жив, как судили бы его за те страдания, что он принес?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.