Эльвира Кобзева
Коллекция ошибок. Я тоже буду в черном

36. Уходи, пока отпускает

Я медленно возвращалась в реальность. В ушах шумело, в носу стоял противный запах. Я догадалась, что это был нашатырь, никогда в жизни я еще не прибегала к его помощи. Приложив усилия, я открыла глаза. Он сидел рядом со мной и смотрел незнакомым взглядом, как будто это был другой человек. Его лицо было перепачкано грязью и кровью, висок рассечен и кровь густо запеклась вдоль раны. Губы были разбиты и покрыты кровавыми трещинами. Серая водолазка у воротника и на груди была грязной, перепачканной кровью и влажной. Он протянул руку и убрал в сторону прядь волос с моего лица. Рукава были закатаны по локоть. Его сильные, загорелые руки тоже были перепачканы грязью и кровью, костяшки пальцев сбиты до мяса и я удивилась, как он вообще мог двигать пальцами. Я взяла его руку в свои ладони и прижалась к ней губами. Да, плакала, конечно. И не могла ни слова выдавить из себя. Не будет вопросов, не надо ответов, наплевать. Я не знала, как пережила эту ночь. Но этот его взгляд меня сейчас пугал.

– Вика, ты как? – услышала я голос Батыра. – Может скорую вызвать?

– Не надо, все хорошо, – смогла произнести я, наконец.

– Костян, на пару слов, – Батыр кивком пригласил Мирона выйти из комнаты.

Он осторожно освободил свою теплую ладонь из моих холодных рук и вышел из комнаты, слегка прихрамывая, и прикрыл за собой дверь. Я приподнялась на локтях, дала себе время, чтобы голова перестала кружиться, и села уже увереннее. Дверь скрипнула и в комнату проскользнула Алька.

– Ты как? – шепотом спросила она.

– Хорошо, – кивнула я. – А ты?

Она поджала губы и готова была расплакаться.

– Я так испугалась, – она зажала пальцами переносицу, пытаясь сдержать слезы. – Бася говорит, что Косте нужно в больницу, он весь в крови.

– Ты не знаешь, он ранен? – осторожно спросила я.

– Вроде нет, но они ничего не рассказывают…

– Я долго была без сознания?

– Минут десять, наверное. Может, ты поешь чего-нибудь? Ты ведь вчера даже на обед не пришла.

– Нет, не хочу, – ответила я.

В этот момент дверь в комнату открылась, вошел Мирон, подошел ко мне и протянул руку:

– Вика, вставай, я отвезу тебя домой.

Вика?! Это еще что за номер?! Когда это я успела стать Викой?! Может, просто он так ведет себя при посторонних? Да, нужно было срочно уходить, чтобы остаться с ним наедине. Я протянула ему свою руку, он подхватил ее под локоть и поднял меня на ноги. В прихожей я надела пальто, обулась и стала озираться по сторонам, ища глазами свою сумку. Но быстро вспомнила, где она оказалась, и просто запахнув полы пальто, направилась к выходу.

– Ну, все, до вечера, – Мирон обнялся с Батыром и кивнул Альке, – Аля, пока.

– Пока, – ответила она, но я уже была у лифта.

Мирон встал рядом, пока мы ждали на этаже. Молчали оба. Молча спустились вниз. Просто смотрели друг на друга и не произносили ни слова. Только у машины он попросил:

– Ключи давай.

Я сунула руку в карман и достала ключи от машины вместе с клочком бумаги, на котором был записан адрес Влады. Он взял и то, и другое. Прочтя адрес, он усмехнулся, скомкал его и отшвырнул в сторону.

– Садись, – он мотнул головой и пиликнул сигнализацией.

Мы выехали из двора и не торопясь поехали по белоснежному, сказочному городу. Я испытывала одновременно два абсолютно противоположных чувства: мне было очень хорошо и бесконечно плохо. Я не знала, что будет дальше. Я не была уверена в том, что он вообще намерен со мной разговаривать.

Наступившая, пусть и не по календарю, зима наполняла меня каким-то новым ощущением, которого я никогда не испытывала. Рядом со мной сидел мужчина, за которого я была готова убить. Он смотрел прямо перед собой, при свете дня кровь на нем потемнела и вид он имел опасный. Он кого-то убил? Если да, то мне было наплевать. Он был моим.

Был? Или есть? Мне было опасно находится рядом с ним, я это понимала. На расстоянии вытянутой руки его молчание было равносильно лезвию ножа, который он во мне проворачивал, наблюдая, как я истекаю кровью.

– Ты была у нее вчера, Высоцкая?

О боже, ДА!

– Была, – спокойно.

– Зачем? – спросил он, спустя несколько секунд.

– Искала тебя.

– Эта сука опасна, – не дрогнув, произнес он. – Тебе нельзя к ней приближаться. Она и так слишком много знает о тебе.

– Она любит тебя, – усмехнулась я.

– Она не умеет любить, – отрезал он. – Держись от нее подальше.

– Она имеет отношение к тому, что с тобой происходит?

Мирон размял шею, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Это давалось ему с болью, я видела. Наконец, он ответил:

– Если ты не хочешь, чтобы я тебе врал, не задавай вопросов.

– Хорошо.

Если я стану послушной, он измениться? Он вернется? Тот, кого я знала, вернется ко мне?

Он прибавил громкость музыки и всю оставшуюся дорогу до моего дома мы проехали молча. Все внутри меня орало, вопило, кричало, но на лице я зафиксировала самое спокойное и покорное выражение.

У входной двери он вопросительно посмотрел на меня, а я опустила глаза и пояснила:

– Моя сумка осталась в машине, на которой я туда приехала. У меня ни ключей, ни денег, ни телефона, ни документов…

Он посмотрел на меня с упреком, но ничего не сказал. Достал свои ключи и открыл дверь. Я вошла, быстро сняла пальто и хотела помочь ему раздеться, но он мягко отстранился от меня и сам снял свое. Я сделала шаг назад, на тот случай, если ему было неприятно находится близко ко мне, и спросила:

– Можно мне обработать твою рану?

– Нет, – отрезал он и рывком снял водолазку.

Я похолодела: на его теле не было живого места. Я не удержалась и приблизилась к нему, со слезами хотела прикоснуться к нему и сказать, что мы срочно должны ехать в больницу, у него могли быть переломаны ребра! Но он так отшатнулся от меня в сторону, как будто я его током ударила.

– Мне что: нельзя дотронуться до тебя? – спросила я, сквозь слезы.

– Нет, – ответил он и направился в ванную.

– Что с тобой?! – вырвалось у меня с воплем. – Что с тобой такое?

Он остановился, повернулся ко мне, подошел вплотную и тихо ответил, глядя мне в глаза холодным и каменным взглядом:

– Ничего. Это я. Такой как есть. Что: не нравлюсь больше?

Я искала в его глазах намек на ложь, но не находила.

– Я люблю тебя.

– Зря, маленькая моя.

Он провел своей ладонью по моему лицу сверху вниз, его пальцы ненадолго задержались на моих губах. Большим он настойчиво раскрыл их, удерживая остальными меня за подбородок. Он медленно погружал палец все глубже и глубже. Единственное, чего я сейчас хотела, это закрыть глаза и ответить. Я сделала и то и другое. Он тихо шепнул мне на ухо:

– Я плохой. Ты хорошая. Уходи, пока отпускаю, Высоцкая. Потом поздно будет.

Он отпустил меня и ушел в ванную, заперев дверь. А я попятилась назад, не веря тому, что вижу и слышу. Он был плохим, он был хорошим, но таким, как сейчас, он еще не был. Он не позволял мне до себя дотронутся. Почему? Он злился, что я поехала за ним?

Я подошла к двери в ванную и села у стены напротив. Слушала, как шумит вода. Иногда до меня доносился приглушенный стон: ему было больно. Больше всего я хотела сейчас раздеться и зайти внутрь, встать у него за спиной, прикоснуться к нему губами… Пусть он разозлится, пусть ударит, пусть попробует меня выгнать, пусть кричит, пусть заставит меня отступить, только не так, как сейчас: молча и холодно.

Шум воды прекратился. Через две минуты щелкнул замок и он вышел из ванной. Увидев меня, он какое-то время пристально смотрел мне в глаза. Я не могла ничего – абсолютно ничего – считать с него. У него на лице не было вообще никаких эмоций. Я моргнула первой и он сразу же отвернулся и направился в спальню.

– Мы даже не поговорим? – крикнула я с вызовом ему вслед.

– Мне нужно отъехать по делам, – услышала я в ответ.

– Ты вернешься? – я поднялась на ноги и направилась к нему.

– Посмотрим, – холодно и сухо.

– На мое поведение? – снова дерзко.

– На мои возможности.

Он достал из шкафа джинсы, одел их, зажмуривая глаза, когда движения снова причиняли ему боль. Я хотела подойти ближе, но оставалась на месте. Он надел свитер, взял с кровати ключи и телефон и, миновав меня, хотел выйти, но я взяла его за руку:

– Ты сказал вчера, что любишь. Звучало правдоподобно.

– Вика, мне ехать надо…

– Какого хера ты зовешь меня «Викой»?! – не выдержала я и со всей силы толкнула его в плечо. – Ты забыл, кто я?! Что случилось за эту ночь?! Что изменилось?!

– Давай, рви связки, кричи, маленькая моя, – на его лице мелькнула жестокая улыбка.

– Сука, Мирон… Что ты делаешь со мной? Ударь меня! Наори! Сделай хоть что-нибудь! Я чуть не сдохла там, пока тебя ждала всю ночь! И стоишь сейчас, смотришь на меня, улыбаешься и делаешь вид, что я никто?!

Он ничего не ответил, потому что раздался звонок в дверь. Я хотела пойти и открыть дверь, но Мирон схватил меня за плечо, грубо толкнул вглубь комнаты и жестко приказал:

– Сиди здесь.

И не подумаю! Я пошла следом и через секунду увидела у себя на пороге моего ночного водителя. Увидев меня, он протянул Мирону мою сумку, переминаясь с ноги на ногу, и робко пояснил ему:

– Дамочка вчера у меня в машине забыла. Я, это, я не хотел. Там все на месте. Я адрес в паспорте посмотрел, вот.

Он вложил мою сумку в руку Мирона, тот произнес «спасибо» и закрыл дверь перед его носом.

Не глядя на меня, Мирон положил сумку на комод, присел на танкетку и стал обуваться. В моем доме было много его вещей, но верхней одежды не было никакой, кроме пальто, перепачканного кровью. Он указал на него взглядом и попросил:

– Не сочти за труд, вынеси на помойку.

После этого он вышел и закрыл за собой дверь.

***

Мирон сел в машину, повернул голову и посмотрел в зеркало заднего вида на рану на виске. Она была глубокой, кровь снова начинала проступать понемногу. Наверняка ее нужно было зашивать, но у него не было на это времени. Он завелся и поехал на встречу.

Через три четверти часа он припарковался в отстойнике под эстакадой напротив черного BMWс тонированными стеклами. Посигналил фарами и отщелкнул замок блокировки дверей.

Из BMWвышел мужчина в черном строгом костюме и в черном пальто. В руке он держал бумажный пакет, похожий на те, в которые в кофейнях кладут горячие булочки. Медленной уверенной походкой мужчина подошел к машине Мирона, сел внутрь и поздоровался с ним, пожав руку. Какое-то время он с любопытством разглядывал повреждения на лице и с усмешкой констатировал:

– Нормально они тебя так отмудохали. Будет уроком.

– Не будет, Андрей Евгеньевич, – ухмыльнулся Мирон и положил руки на руль.

– Миронов, мне эта канитель тоже не нравится, но я тебе, блядь, уже сказал, что вариантов больше нет. Сиди на жопе ровно и жди суда. Даже если они его возьмут на трупе с дымящимся стволом в руке, он через пару часов с Газетного своими ногами домой уйдет.

Мирон отвернулся и сжал губы.

– Ствол, кстати, верни.

Андрей Евгеньевич развернул пакет, который принес с собой, достал оттуда прозрачный пакет с пистолетом внутри и положил его на панель перед собой.

– Скажи спасибо, что наши приехали, а то валялся бы щас в ИВС и кровью харкал.

– Спасибо, Андрей Евгеньевич, вашими молитвами…

– Миронов, не дури. Костя…

Мирон повернул голову и спросил:

– Как вы нас нашли?

– Мы твой мобильник ведем. Место знакомое, там ребят Артура брали…

– Я могу быть свободным, господин подполковник юстиции? Или, как вы там теперь называетесь: следователь по особо важным делам Следственного департамента МДВ России?

– Так точно. Можешь быть свободным, только один вопрос: кто такая Высоцкая Виктория Андреевна?

Мирон изменился в лице и тихо произнес:

– Я сделаю вид, что не слышал. Какого хера?

– Прослушку еще не сняли. Она фигурирует, мы пробили…

– Кто о ней говорит?

– Константин Александрович, я не…

– КТО, БЛЯДЬ?! Мне надо знать.

Андрей Евгеньевич ухмыльнулся и открыл дверцу.

– Всего хорошего. Если ты так за нее переживаешь, посоветуй ей держаться подальше от тебя. На какое-то время. Удачи. На связи.

– Добро, – ответил Мирон, наблюдая, как удалялся его визави. – Держать ее подальше… Твою мать, а я-то хотел поближе… поглубже… почаще… Высоцкая, Высоцкая, маленькая ты моя, как же мне держать тебя подальше, когда, сука, ты так нужна мне поближе?

37. Я схожу с ума

Я осталась одна. Я осталась одна. Я ОСТАЛАСЬ, СУКА, ОДНА!

Он уехал, и я не знала, приедет ли он обратно. Я стояла в прихожей и терла виски, пока не заболела голова. Из горла рвался вопль, но я плотно сжимала зубы и запрещала себе слабость. Со злостью я сорвала с вешалки его пальто, сунула ноги в кроссовки и вышла на улицу, чтобы выбросить его. Снег по-прежнему шел, и на улице было полно детей, которые радовались подарку природы.

Перед тем, как выбросить пальто, я поднесла его к лицу и сразу поймала знакомый запах. Закрыла глаза и глубоко вдохнула. Открыла глаза. Провела пальцами по пятнам крови и почувствовала, как сердце сжалось в комок. Смогла сдержать накатившие слезы. Помедлив немного, выбросила пальто в мусорный бак и вернулась домой.

Не зная, куда себя деть, разделась и отправилась в ванную. Набрав горячей воды, я погрузилась в пушистую пену и окунулась с головой. Вынырнув, я уставилась на дверь и поняла, что жду, когда в нее зайдет Мирон. Он часто заходил ко мне, когда я принимала ванну, что стерло из моих правил привычку запирать дверь. Он заходил, садился рядом, опускал руку в воду и очень быстро находил то, что ему нужно. Я вспомнила, как я выгибалась в воде, когда ощущала его пальцы в себе. Я вспоминала взгляд, которым он накрывал меня в такие моменты. Я не верила, что этого больше не повторится. Он придет. Он вернется. Вот-вот сейчас эта дверь откроется.

Но дверь оставалась плотно закрытой. Я со злостью на себя встала в полный рост, держась руками за бортики: водные процедуры были окончены.

Халат. Кофе. Подоконник. Ожидание. Я больше ничего не помню. Вечное ожидание. У окна, в постели, в ванной, на работе. Я жду его день за днем, и он всегда приходит. Что делать, если он не придет? Как мне жить? Я разучилась делать это без него.

Бесконечный долгий пустой день закончился и начался следующий – такой же, если не хуже. Я отсчитывала минуты своего одиночества на часах, которые он мне подарил. Он не приезжал, не звонил, не писал. Знать бы, где он. Просто знать, что он жив и здоров – это достаточно. Нет, не совсем достаточно: видеть его лицо, хотя бы на какой-нибудь фотке. И пусть он ломает все кровати в этом городе, пусть он гипнотизирует любую сучку, на которую у него встанет громко, грубо и грязно. Только бы та ночь не повторилась больше никогда. Существовать с мыслью, что его может не стать – вообще нигде и ни с кем – я не смогу.

Не в силах больше держаться, я набрала его номер. Мы не виделись уже сутки. Я ничего о нем не знала уже целые сутки. Я уже не боялась показаться зависимой, неадекватной и навязчивой. Ожидание было недолгим: он скинул вызов. Значит, жив. Я снова нажала кнопку вызова.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Умеете гипнотизировать телефон? Дам пару уроков! Я дыру в экране просверлила взглядом! Я разговаривала с ним, гладила его пальцами, зажимала в ладонях, прикладывала губы к экрану и уговаривала зазвонить: умоляла, плакала, угрожала.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

К вечеру я почти сошла с ума. Я отвечаю за свои слова: я была не в себе. От страха, от одиночества, от тоски и от бессилия что-то изменить. Сон не пришел. Ночью я дважды вставала, одевалась и выходила из дома, твердо намереваясь ехать к нему. Но оба раза возвращалась обратно.

С неясным умом, в нетвердой памяти и с больным блеском в глазах я приехала на работу. Люди вокруг меня визуально напоминали, что мир все еще существует. Других же подтверждений того, что я тоже жива, не было.

Обед я не стала пропускать, полагая, что нужно съесть хоть что-нибудь, хотя мозг не подавал сигналов, а желудок на мысли о еде реагировал крайне негативно. Я спустилась вниз в определенный час и села за свободный столик с тарелкой салата в ожидании подруг. Алька пришла одна и сообщила, что Нику снова тошнит и обедать она не придет.

Аля живет с Батыром. Батыр с ним видится, с Батыром он разговаривает. Я могу хоть что-то узнать о нем…

– Бася в субботу вечером уехал, но куда не сказал. Вика, ты точно в порядке? У тебя вид какой-то странный… – Аля смотрела на меня с нескрываемым опасением за мое здоровье.

Я долго облизывала губы и крутила головой, прежде чем выдала:

– Аля. У меня полный пиздец. Я не знаю, где он и что с ним. Он выключил телефон. Я больше так не могу…

Я разрыдалась. Прямо тут в столовой, не в силах больше держать этот долбанный покер-фэйс. Громко, не сдерживаясь, я выпустила безмерное горе наружу, не осознавая все это время его истинных размеров. Мои внутренние силы ушли в минус.

– Ты можешь попросить Батыра ему позвонить? Я готова в ногах у него валяться, я сделаю все, что он скажет, но я не могу больше без него. Пусть он приедет. Хотя бы на минуту. Пожалуйста…

– Тааак, ну-ка пошли отсюда живо, – Аля взяла меня под локоть и быстрой потащила меня к выходу. – Ты с ума сошла, господи. Я тебя такой никогда не видела.

Она вывела меня в коридор, увлекая этажом ниже, где находились помещения для курения. Я не видела дороги, еле передвигала заплетающиеся, ватные ноги. Где-то глубоко внутри понимала, что на меня смотрят, но мне было наплевать. Алька тащила меня, пытаясь успокоить, а думала только о том, что хочу просто выйти в окно: подняться на свой этаж, открыть его и шагнуть вперед, потому что боль внутри меня была больше невыносима. Она поглотила меня целиком, я больше ничего не понимала, почти ничего не осознавала и не хотела дышать. Никто не мог мне помочь. Никто, кроме него. Ему нужно было появиться сейчас передо мной и просто посмотреть на меня. И все. Я смогла бы продержаться еще пару дней…

– Бася, тут у Вики истерика, я не знаю, как ее успокоить. Ты можешь Косте позвонить? Она плачет, она бледная как поганка, она еле на ногах стоит. Я не знаю, что с ней делать, мы в офисе…

Я слышала ее слова как тумане, в ушах шумело и я уже готова была расстаться с сознанием, когда она поднесла трубку к моему уху:

– Высоцкая, ты меня слышишь?!

Сознание сделало шаг назад.

– Да, – ответила я сразу же, но не своим голосом.

– Ты в порядке?

– Нет, – я всхлипнула и голос дрогнул.

– Ты, давай там успокойся. Я заеду к тебе вечером. Поняла?

– Поняла.

Он отключился. Я закрыла лицо руками и громко выдохнула в ладони. Когда мои руки опустились, я увидела перед собой Алькино лицо. На нем застыл такого размера вопрос, что я поняла: разговора не избежать.

– Это что сейчас было? – спросила она ошарашенная увиденным.

– Аля, я не…

– Даже не вздумай, – она угрожающе подняла указательный палец, – сейчас от меня отмахнуться, поняла?

– Поняла, – кивнула я, осознав, что нахожусь в полной заднице, раз даже Алька начала мной командовать.

– Ты давно такой стала?

– Какой такой?

– Такой больной, – уточнила она.

– Когда его встретила, – я понемногу успокаивалась и приходила в себя. – Прикури мне сигарету, пожалуйста…

Аля выполнила мою просьбу. Я, все еще дрожащей рукой, взяла этот легкий наркотик из ее пальцев, глубоко затянулась и выпустила дым.

– Это не похоже на любовь, – с сомнением произнесла Алька и тоже закурила.

– А это и не любовь. Это болезнь. Я больная на всю голову.

– Знаешь, заметно. Что он с тобой делает?

– Все, что захочет.

– Я как будто с другим человеком сейчас разговариваю.

– Я другая. Я сломалась. Я не помню, какая я была до него. Я не умею без него. Я умираю, когда его нет. Когда я его выгоняю, у меня температура зашкаливает, ты видела один раз…

– Ох, ну, нихера себе, – выругалась Аля, что было дня нее редкостью. – А почему ты ничего не рассказывала?

– Что рассказать, Аля? Что я с ума схожу? Что я люблю его как кошка? Что он сильный и крутит мной, как ему вздумается, а я слабая и не могу ничего с этим поделать? Что я свою гордость давным-давно потеряла и готова на коленях за ним ползти, если он позволит? Что он мой персональный сорт героина и без него у меня ломка начинается? Что он грубый и жестокий садист, которому нравится надо мной издеваться морально и физически? Что он врет мне? Что он возит в машине наручники и оружие? Что он вляпался в какую-то херню и его могли убить? Что я понятия не имею, чем он занимается на самом деле? Что он купил мне часы за сорок пять штук баксов как простой пакетик семечек в супермаркете и я понятия не имею, откуда у него такое бабло? Что еще мне тебе рассказать? Я ничего, слышишь – НИ-ЧЕ-ГО – о нем не знаю. Кроме того, что я не могу без него.

Да, такого она не ожидала.

– Ты себя сейчас слышишь, Вика?

– Слышу.

Я щелчком отправила недокуренную сигарету в урну.

– Это ненормально. Может быть, тебе нужно от него уйти?

– Это ненормально. Мне нужно от него уйти. Он сказал, что отпускает меня пару дней назад.

– И?

– Что «и»? Он это просто сказал. Вслух. Он глазами меня держит и не отпускает, понимаешь. У меня на шее как ошейник невидимый. Строгий. С шипами внутрь. А поводок у него в руке, на кулак намотан. Ему даже рукой шевелить не нужно, он глазами все делает. Я с ума схожу, Аля… Он только словами отпускает. Потому что знает, я приросла к нему кожей. Мне очень плохо.

– Но сейчас-то тебе стало лучше?

– Сейчас да. Просто потому, что он обещал вечером приехать.

– М-да, – произнесла она многозначительно. – Со стороны вы казались нормальными.

Я болезненно усмехнулась.

– Посмотри на меня: я даже не схожу с ума. Я уже сошла.

Аля отвернулась от меня и смотрела прямо перед собой:

– Слушай, я видела его с телками, ну, до тебя, – сразу поправилась она. – Они и, правда, по нему как кисель растекались. Я все время думала, что он такого может с ними делать, что они наизнанку при нем выворачиваются? Он, что: правда, так хорош?

– Ты про секс? – уточнила я.

Она кивнула.

Я откинула голову назад, закрыла глаза, но тут же поняла, что лучше сейчас не начинать вытаскивать из памяти яркие вспышки, которые приводили мое тело в состоянии острой потребности его касания, а отсутствие разума в героиню сюжета из передачи «в мире животных». Поэтому я промолчала и просто посмотрела на нее. Она прочитала ответ.

Мы вернулись каждая в свой кабинет. Я чувствовала себя лучше и до конца рабочего дня сумела сохранить баланс между отчаянием и ожиданием. Надеялась, что он заедет за мной на работу, но на улице никто меня не ждал, и я со всеми вместе пошлепала по снежной каше к метро. Поднявшись дома на свой этаж, я с надеждой дернула ручку двери, но она была заперта: тут меня тоже никто не встречал. Ну, что ж: опять ждать, больше ничего не оставалась. Ждать и держать в уме, что он мог меня обмануть и приезжать не собирался.

Я переоделась, взяла в руку телефон и села на пол в прихожей напротив входной двери. Решила ждать здесь. Кто-то там, наверху сжалился надо мной, и минут через двадцать ручка двери опустилась вниз. Мирон зашел с двумя большими пакетами из ближайшего супермаркета, полными какой-то еды. Он поставил пакеты на пол, запер дверь, снял свое новое пальто, повесил его на вешалку, подошел ко мне и протянул руку, предлагая подняться:

– Почему ты не закрылась на замок? У тебя дверь нараспашку.

38. Двое мужчин в моем доме

Я пожала плечами.

– Пошли на кухню, – скомандовал он и взял пакеты с пола.

Я села на свое привычное место и просто смотрела на него. Он достал из пакетов продукты, включил воду в раковине, положил в нее какие-то овощи и зелень. По-хозяйски, не задавая вопросов, достал из ящика разделочную доску и взял в руки нож. Попробовав его остроту на собственных пальцах, он остался удовлетворен результатом и вытащил из пакета кусок мяса в упаковке.

– Ты будешь меня кормить? – подала я голос, наконец.

– А ты себя в зеркало видела? – ответил он вопросом на вопрос, не оглядываясь.

– А ты себя? – с вызовом.

– Мне идут шрамы, – усмехнулся Мирон.

Он нарезал мясо крупными кусками, бросил их в глубокую миску, добавил соль, перец и какую-то приправу из яркого пакетика, который тоже принес из супермаркета. Почистил несколько зубчиков чеснока, положил их на доску и плашмя раздавил лезвием ножа. Затем ножом с доски отправил чеснок к мясу, закатал рукава и опустил руки в миску. На левой руке у него был огромный темный синяк размером с баклажан и несколько длинных, рваных порезов, которые заживали. Глубокая рана на виске начиналась от самой брови и тянулась почти до линии роста волос.

Я смотрела, как он передвигается по кухне, режет овощи и зелень, и мне было очень спокойно. Я закурила и Мирон кивком показал мне, что я должна подойти и дать ему затянуться. Я спрыгнула, подошла к нему и он сделал затяжку из моих рук. Рядом с ним пахло мясом, чесноком и луком.

– Целовать меня в губы сегодня ты не планируешь? – поинтересовалась я.

– У тебя на меня сил не хватит, отойди, – ответил он и легонько оттолкнул меня бедром в сторону от плиты, из недр которой он извлек большую сковороду и поставил ее на стол.

Я вернулась на свое место. Он пришел ко мне с едой, готовил ужин и не говорил со мной. Я понимала, что ужин – это проявление заботы, но проявлений любви он не выказывал. Удовлетворившись тем, что он просто пришел, я теперь хотела большего. Но он продолжал колдовать и, поставив сковороду на большой огонь, выложил на нее куски мяса, хорошенько спрыснул все маслом и принялся за овощи.

В этот момент раздался протяжный звонок в дверь.

– Ты кого-то ждешь? – спросил Мирон и я видела, как он внутренне напрягся.

– Нет, – испуганно ответила я.

Он перехватил нож, которым кромсал помидоры так, что лезвие легло вдоль его руки, став незаметным, и пошел к входной двери.

– Сиди здесь, – тихо приказал он.

Опять. Он кого-то боится. Он думает, что сюда кто-то может прийти. Кто-то, для встречи с кем нужен нож. Он боится за меня? Я прислушалась: сначала тишина, потом щелкнул замок, открылась дверь, Мирон произнес «добрый вечер, вы кто?» и я услышала голос папы:

– Тот же вопрос, молодой человек.

– Папа, – шепнула и я бросилась в прихожую.

Мирон отступил, раскрывая дверь, а я упала в папины объятия.

– Куся, – улыбнулся мне папа. – Ты бессовестная дочь, но теперь я хотя бы вижу, куда ты пропала.

Он протянул Мирону руку и представился:

– Высоцкий Андрей Анатольевич.

Мирон перехватил нож в левую руку, правую вытер о джинсы и пожал руку моему папе:

– Константин Миронов, очень приятно.

– У вас вкусно пахнет, – сказал папа, раздеваясь и внимательно разглядывая моего мужчину. – Я не помешаю?

– Нет, конечно, – я взяла папу за руку и потащила его в кухню.

– Куся, я глазам своим не верю: ты научилась готовить? – спросил он, окинув взглядом мою кухню, которую он помнил только девственной.

– Издеваешься? – спросила я у папы, который сел напротив меня за столом.

Мирон вернулся к своему занятию и продолжил ловко нарезать перец.

– Надеюсь, вы едите мясо? – поинтересовался он.

– Пока ее мать не видит, я ем все, – улыбнутся папа. – Ну, рассказывай, как у тебя дела. И почему ты такая худая и бледная? У тебя все в порядке?

– Все хорошо, – ответила я и скользнула взглядом по Мирону.

– Вижу, Куся, – он взял мои ладони в свои руки.

– Куся? – переспросил Мирон с улыбкой, не отрываясь от готовки.

– Для меня Виктория Андреевна навсегда останется маленькой Кусей, – он щелкнул меня по носу. – Ну, так, как ты? Как успехи? Как там твои права? Получила?

– У нее экзамен послезавтра, – ответ Мирон вместо меня и я поняла, что совсем об этом забыла.

– Да, пап: Мирон директор автошколы, в которой я учусь…

– Мирон? – папа удивленно поднял бровь.

– Угу, она меня зовет «Мироном», по фамилии, – пояснил мой мужчина.

– А как ее зовете вы? – спросил папа.

– Преимущественно «маленькая моя», – ответил он и поставил нам на стол миску с овощным салатом и с улыбкой взглянул папе в глаза. – Здесь мы с вами похожи.

Мирон вернулся к плите, а папа посмотрел на меня и тоже улыбнулся.

Я коротко рассказала папе, чем занималась последний месяц, а Мирон в это время закончил с мясом, накрыл на стол и мы втроем принялись ужинать.

– Отлично приготовлено, – оценил папа, пережевывая мясо, – у вас прирожденный талант, Константин.

– Благодарю, – отвел Мирон и повернулся ко мне. – А тебе как?

– Вкусно, – сказала таким нежным голосом, на который только была способна.

– Не будет слишком бесцеремонно, если я поинтересуюсь, откуда у вас такие «украшения» на лице? – мой папа всегда был тактичен.

– Подрался, – спокойно ответил Мирон, разрезая мясо на своей тарелке.

– Из-за тебя, Куся? – усмехнулся папа, а я закатила глаза.

– Пап!

– Шучу, – парировал он. – И все-таки, Константин: я по праву ее отца не могу не поинтересоваться. Дочь совсем пропала с горизонта и подозреваю, что причина заключается именно в вас. Чем вы занимаетесь? Я могу быть спокоен за нее?

Вот тут мне самой стало интересно.

Мирон вытер губы салфеткой, поставил локти на стол, а руки сплел в замок и, глядя на моего отца, ответил:

– Тридцать один год, женат не был, детей на стороне не имею. Ну, насколько мне известно. Факультет иностранных языков МГУ по настоянию родителей сразу после школы, потом автомобильный в МАДИ по собственному желанию. Люблю машины, знаете ли. Два автосалона в Москве, четыре автошколы. За нее, – он посмотрел на меня, – можете быть спокойны. За нее я любому глотку перегрызу.

– Он мне нравится, – закивал папа, глядя на меня, а я готова была расплакаться, но теперь от счастья.

– Кто хочет кофе? – спросил Мирон, вставая и собирая пустые тарелки.

– Хорошего кофе здесь не сварят, – засмеялся папа.

– Ну, это смотря, кто варить будет, – улыбнулся Мирон и я знала, в чей огород был этот камень.

Когда у меня в ладонях оказалась чашка с ароматным напитком, я обернулась назад, взяла с подоконника пачку сигарет, достала одну и прикурила, забывшись, что напротив меня сидел мой папа, который такое наблюдал впервые.

– Куся! – воскликнул он. – Ты куришь?

Я сообразила, что произошло, но было уже поздно и папа мерил меня порицающим взглядом.

– И ты ей позволяешь? – он взглянул на Мирона.

И сразу добавил чуть тише:

– Не возражаешь, если я перейду на «ты»?

– Без проблем, – ответ он на второй вопрос и перевел взгляд на меня. – Она меня совсем не слушается. Маленькая моя. Но я это исправлю.

Он поднялся, подошел ко мне, наклонился, поцеловал и забрал из моих рук сигарету. Потом еще раз поцеловал. На глазах у папы. Нежно.

– Мне пора, я поехал к себе. А вы тут поговорите спокойно.

Папа поднялся и пожал Мирону руку:

– Всего хорошего, рад был познакомиться и спасибо за ужин, Костя.

– Доброй ночи. И спасибо за дочь, – ответил Мирон и направился в прихожую.

Я скользнула за ним. Пока папа не видел и не слышал, в надежде, что сейчас он не станет меня отталкивать, я схватила его за руку:

– Не уходи, – шепотом. – Не оставляй меня одну. Папа скоро уедет.

– Мне надо ехать, Высоцкая. Я не могу сегодня остаться.

– Тогда поцелуй меня.

Он едва коснулся меня и сразу отстранился.

– Не так. Как раньше, пожалуйста…

– С тебя хватит. Прекрати истерики, начинай нормально питаться и спать по ночам. Ты меня поняла?

– Да, – дрожащим голосом ответила я.

Он снял с вешалки пальто.

– Ты прощаешься? Ты больше не придешь?

– В среду экзамен, маленькая моя. Не забудь.

И он вышел.

Я коснулась ладонью двери, закрыла глаза, силясь прогнать слезы, собралась с духом, натянула улыбку и вернулась на кухню. Папа показывал пальцем на свою чашку с кофе и выставлял большой палец в знак одобрения.

– Отличный кофе, – похвалил он. – И отличный мужик. Он мне нравится.

– Мне тоже, папуль, – ответила я.

– Ты влюбилась, Куся?

– Очень. Сильно. По-настоящему.

– Иди ко мне, маленькая моя. Дай я тебя обниму.

Чуть позже, когда я снова взялась за сигарету, папа указал на мою руку и произнес:

– Дорогая вещь. И очень хорошая. Это он тебе подарил?

Я взглянула на часы и кивнула.

– Мне нравится думать, что когда тебя будут убивать из-за них в какой-нибудь подворотне, он окажется рядом и будет способен защитить тебя.

– Теперь я точно знаю, в кого я пошла, – усмехнулась я папе.

– Он тебя не обижает? Ты счастлива?

– Да, папа. Я очень счастлива.

Они оба назвали меня «маленькая моя» и оба уехали. После общения Мирона с папой мне стало легче: теперь родители знают о нем. Он понравился папе, значит, маме понравится тоже. Он уехал, да, но он же не говорил всего этого моему папе просто так? Верить, что я все еще ему важна мне было необходимо. Что же происходит? Чего он боится? Зачем он меня отталкивает? Он же не из простой вежливости так говорил обо мне с моим отцом?

Я снова взяла в руки телефон и набрала его номер.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Черт бы его побрал! А если меня тут убивать будут? Как он узнает, что мне нужна помощь, если он постоянно выключает телефон?

Я пошла в спальню, упала на кровать, расставив руки, и закрыла глаза. Почувствовала знакомый запах и повернула голову: на краю лежала его водолазка, перепачканная запекшейся кровью и грязью. И она все еще пахла им. Я взяла ее в руки, поднесла к лицу и глубоко вдохнула этот запах. Через минуту я уснула.

39. Экзамен

Нет, он не звонил, не писал. Он снова исчез. Он исчез и я отказывалась верить, что все в порядке. Десятиметровой волной цунами во мне росла уверенность, что он меня бросил. Несмотря на то, что он пришел, когда я позвала. Несмотря на то, что она назвал меня, как раньше. Несмотря на то, что он говорил «до».

В среду рано утром я пришла к входу в автошколу, где к тому моменту уже собралось прилично народа. Я пришла не сдавать экзамен, я пришла за дозой. Я знала, что он будет присутствовать и не сможет от меня сбежать.

Я подошла к своим ребятам из группы, поздоровалась со всеми и стала ждать. Мирон приехал к девяти. Вышел из машины и направился в нашу сторону. Совсем как тогда, когда я поняла, что пропала. И снова он делал вид, что не замечает меня. Только в тот раз он был в белом и без повреждений на лице, а теперь на нем был строгий костюм и темно-синее пальто. И, несмотря на шрам на виске, легкую синеву под ним и заживающие трещины на губах, он все равно был самым красивым мужчиной на земле, а его губы были все такими же ядовито-сладкими для меня.

Шутливо ответив на все вопросы, касавшиеся его внешности и предстоящего испытания, он зашел внутрь. В это время к входу подъехала пара автобусов и всех пригласили занять там места: наши группы должны были ехать в экзаменационный отдел инспекции, чтобы сдать там теоретический экзамен. Я тянула время, сколько могла, в надежде, что сейчас он выйдет и мы поедем с ним вдвоем. Наивная. Он не вышел, я залезла в автобус и мы уехали.

Теорию я сдала, причем самая первая, не допустив ни одной ошибки. На кнопки я жала, как во сне. На этапе теоретического экзамена «отвалились» двое ребят, а все остальные вернулись в автобусы, и мы поехали по площадку, чтобы исполнить там «змейки», «горки» и прочее. Его машину там, на месте, я заметила сразу. Сам он курил возле нее и смотрел в нашу сторону. Когда я вышла из автобуса, он махнул мне рукой, чтобы я подошла к нему. Я, дрожа от радости, шагала к нему, кутаясь в пальто.

– Замерзла? – спросил он, когда я остановилась в паре сантиметров от него.

– Привет.

– Садись в машину, переобувайся.

– Зачем? – удивилась я.

– Высоцкая, твою мать, как ты будет педали жать на таких каблуках?

Я опустила глаза вниз и посмотрела на свои сапоги.

– Я не подумала… Мне не во что переобуться.

– Ты слышала, что я тебе сказал, маленькая моя? Садись в машину и переобувайся.

Я нерешительно обошла машину спереди, открыла пассажирскую дверцу и увидела внизу на резиновом коврике свои кроссовки. Он видел, что я пришла в сапогах, и съездил ко мне домой за ними.

Я села на сиденье, сняла сапоги и нацепила на ноги кроссовки.

– Готова?

– Нет, – честно ответила я ему. – Я не готова. Я в эмоциональной заднице, мне плохо без тебя. Мне нельзя садиться за руль, я кого-нибудь убью.

Он смотрел на меня, а я не могла понять, о чем он думает. Раньше в его глазах я всегда читала одно и то же: я была для него как меню в ресторане, а он просто выбирал последовательность блюд. Сейчас голода в его взгляде не было. Я вылезла из его машины и подошла к нему очень близко. Подняла голову и смотрела ему глаза с этими его чертовыми ресницами, ища там хотя бы малейший проблеск того, что было раньше.

– Я хорошая. Ты плохой. Правильно? – тихо и спокойно произнесла я.

Он прикрыл глаза в знак согласия.

– Я твоя. Правильно?

Он слишком долго медлил с ответом. Он отворачивал голову, поджимал губы, раздувал ноздри, вздыхая и сжав зубы. И молчал.

– Да, твою мать, Мирон! Что происходит? Что там случилось?! Какого хера…

Он быстро поймал рукой меня за подбородок и его пальцы вцепились в него мертвой хваткой, сжимая до боли.

– Не смей материться, Высоцкая. Я не люблю повторять дважды, – он разозлился.

Ну, хоть что-то.

– А ты накажи меня, – с вызовом, негромко произнесла я, убирая его пальцы от своего лица.

Он сжал мою руку и провел пальцем по моим губам.

– Тащи свою задницу в белый «Поло», ты первая.

Сопроводив эти слова шлепком по моей заднице, он толкнул меня вперед. «Наказана?» – подумала я про себя.

В абсолютном раздрае я села за руль белого фольцвагена. Рядом со мной на место инструктора сел Мирон.

– Ты все помнишь? – спросил он, пристегивая ремень безопасности.

– Что именно ты имеешь в виду?

– Введу, что имею, маленькая моя, – я повернула голову и увидела (клянусь!), как блеснули его глаза.

Но все это длилось мгновение, и его взгляд снова стал каменным, а голос холодным:

– Змейка, парковка, потом бокс и горка.

– Помню, – ответила я и потянулась к зажиганию, но он быстро перехватил мою руку.

– Тогда пристегнись. Ты уже сдаешь.

Я пристегнулась и мы начали. Инспекторы, принимающие экзамены, медленно шли вслед за нашей машиной, записывая что-то на своих планшетах. Я повиляла между фишками, удачно не сбив ни одной. Потом парковалась, вспоминая, как мы ездили пить кофе в «Кофеманию» на Покровке, и Мирон называл мне стоимость двух машин, между которыми я должна была втиснуться. Тогда действовало отрезвляюще. Я уже включила заднюю и выкручивала руль, когда Мирон дотронулся до моей руки:

– Не торопись.

Я на секунду закрыла глаза: от его касания у меня закружилась голова.

– Вот так, – он отклонялся и смотрел в мое зеркало. – Как только увидишь правую фару, начинай мягко обратно…

– Там нет никакой машины, – прошептала я.

– Там есть машина, маленькая моя. Там бэха черная стоит. Видишь? Помнишь?

Да, мать твою, я помню! Я помню, как мы приехали тогда, какой ливень шел на улице. Я помню, как мы бежали до входа и успели вымокнуть до нитки. Я помню, как ты перепутал стаканы с кофе. Я помню, как ты прижимал меня к себе и водил пальцами по моей татуировке. Я помню, что ты шептал мне тогда на ухо и как я смеялась над твоими словами, сука…

– Теперь влево до упора, – его голос вырвал меня из воспоминаний.

Я выкрутила руль и остановилась. Один из инспекторов кивнул и указал рукой на горку. Я посмотрела на Мирона и он тоже кивнул.

– Давай, на горку.

Я тронулась с парковки, сделала небольшой круг и поднялась в горку. Сцепление, тормоз, нейтралка, ручник. Я видела боковым зрением, как он наблюдает за каждым моим движением. Машина стояла неподвижно, а я замерла.

– Все, – произнес он, – выжимай сцепление и первую.

– Я знаю, – отрезала я, нажала педаль и включила скорость.

– Плавно убирай сцепление, сразу добавляй газ…

– Я знаю!

Мирон потянулся к ручному тормозу, но я вдруг громко, со злобой остановила его:

– Не смей мне помогать!

Он убрал руку, а я сама опустила рычаг тормоза и въехала на горку, притормозила, чтобы не слететь, спустилась вниз, подъехала к инспектору, заглушила мотор и вышла, хлопнув дверцей.

– Неплохо, – услышала я от него, но, не останавливаясь, направилась в автобус.

Бесконечно долго все катались по площадке, на улице начался снег с дождем, а я сидела в конце салона, кутаясь в пальто и пряча слезы. Я не могла повернуть голову и посмотреть на него: я боялась правды. Если постоянно пялиться на собственные кроссовки, то можно было верить, что он, прогуливаясь по площадке под порывами ветра, смотрит в мою сторону.

В автобус постепенно возвращались те, кто успешно сдал эту часть экзамена. Становилось шумно, и я перестала слышать свои мысли. Примерно через час все, кому предстояло сдавать экзамен на городских улицах, оказались в автобусах. С десяток человек отсеялись на этом этапе и я видела, что Мирон был прав: подготовка в его школе была на высшем уровне. Где-то в середине ряда, справа сидела молодая девчонка: симпатичная, милая мордашка, высокий хвост, приятная улыбка, горящие глаза… «Ее он тоже учил? Так же, как меня?». Предательская слеза сорвалась с ресницы. Сука.

Автобусы медленно направились прочь с площадки, а я все еще боялась посмотреть, едет ли он за мной.

В городе моя очередь настала на Садовом, возле «Атриума». Когда я шла к машине, я видела, что на заднем сиденье сидел инспектор, а на месте инструктора Мирон. Я поздоровалась с первым, не взглянула на второго, пристегнулась и спросила:

– Куда?

– Ну, пока прямо, Виктория Андреевна, – усмехнулся экзаменатор.

Я пристегнула ремень, чуть отодвинула сиденье, поправила зеркало, включила музыку и, мигнув поворотником и убедившись, что могу выезжать, плавно покатилась вперед.

Машин было немного. Я, не уточнив, куда именно я должна приехать, быстро перестроилась в крайний левый ряд, стараясь держать скорость под контролем, и понеслась по Садовому. Дворники сметали с лобового стекла снежные хлопья, а я снова «просто ехала домой, как обычно». Только весело и легко мне не было, Мирон молчал и не смотрел на меня своим голодным взглядом, а позади сидел третий лишний. Мне было наплевать, получу я права или нет, и я стала прибавлять газ. Сразу же почувствовала, как Мирон со своей стороны начал давить на педаль тормоза, не давая мне нарушить правила. «Не смей мне помогать!» – едва слышно и незаметно прошептала я одними губами и снова слезы сорвались с кончиков ресниц. Он не смотрел ни на меня, ни на спидометр, он просто знал, что я делаю. Я ехала по городу, в моей машине сидели двое, но я была одна. Иногда я смахивала слезы рукой и инспектор это заметил:

– Все в порядке? – с тревогой спросил он. – Вы можете продолжать, Виктория Андреевна.

– Все нормально, – ответила я, хлюпнув носом. – Песня грустная.

– Тогда сделайте потише и давайте правее. Поедем на Тверскую…

Я прибавила звук и видела, как Мирон бросил на меня гневный взгляд. Как назло, я не пересекла ни одной сплошной, на всех светофорах останавливалась ровно перед линией, на каждом пешеходном переходе сбрасывала скорость: все сделала правильно. Мне казалось, что я все делала правильно, но это не помогало мне перестать каждой порой чувствовать одиночество. От меня несло обидой, отчаянием и разочарованием.

Когда инспектор указал на парковку, я остановила машину и посмотрела на него в зеркало заднего вида.

– Хорошо водите, – с улыбкой сказал он, видя, что я ожидаю его одобрения.

– Инструктор хороший попался, – ответила я и перевела взгляд на Мирона.

Он посмотрел на меня в ответ. Он видел, как задрожали мои губы, но не дрогнул. Хуже было некуда и я вышла из машины. На мое место сел молодой мужчина, я твердой походкой пошла к автобусу, а Мирон остался в учебной машине.

Какое-то время мы ехали друг за другом. Кто-то преодолевал внушительные расстояния, кто-то нет. Но все по очереди возвращались в автобус и, в конце концов, к вечеру мы вернулись в экзаменационный отдел. Уже темнело, мы стояли на улице у входа, я замерзла и ждала только момента, когда окажусь дома одна и вопьюсь зубами в подушку, душа крик, рвущийся наружу. Через какое-то время к нам на улицу из здания вышел Мирон со списками в руке и зачитал фамилии тех, кто успешно прошел все испытания. Я дождалась от него «Высоцкая» в самом конце. Я сдала свой экзамен. Все, кто оказался сегодня в счастливчиках, благодарили его, прощались и расходились в разные стороны. В итоге мы с ним остались вдвоем. Он сделал несколько шагов ко мне и кивнул головой направо:

– Садись в машину.

Я опустила свою голову и послушно пошла вперед. Сев на пассажирское сиденье, я переобулась, поставила свои кроссовки на переднюю панель и дернула ручку на двери.

– Куда-то собралась? – наглым голосом спросил он.

Я показала взглядом на свои кроссовки и тихо ответила:

– Не сочти за труд, выброси их на помойку.

Затем я вышла, хлопнула дверцей и сделала несколько шагов, прежде чем обернуться. Какое-то время его машина стояла на месте. Я знала, что он смотрит на меня, но темное стекло скрывало от меня этот взгляд. Снова шел снег, все было таким белым, таким красивым… Снежинки таяли у меня на щеках и отличить их следы от слез было невозможно. Машина зажгла свои огни, мощно заработал двигатель и Мирон поехал прочь. Я отвернулась и пошла вперед, уже не оглядываясь.

40. Поставь точку

– Вика, ты с нами? – услышала я голос у себя за спиной, пока шла к проезжей части, отпустив все мысли на свободу.

– А? – я обернулась. – Куда?

Это был парень из нашей группы, один из счастливчиков, успешно сдавших экзамен.

– Мы едем в «Голодную кошку» отмечать, это недалеко. Ну, так ты с нами? Поехали! Посидим, расслабимся, отметим. Ты классно проехалась!

Я раздумывала одно короткое мгновение и кивнула.

– Поехали. Напомни, как тебя зовут?

– Демьян, – улыбнулся парень и протянул мне руку.

Я пожала ее, улыбнулась для вида и, перехватив его руку под локоть, чтобы было удобнее шагать, пошла за ним следом. Праздновать радостное событие отправилось около пятнадцати человек. На нескольких машинах мы доехали до клуба и, стряхивая снег с одежды, шумной толпою зашли внутрь.

Я не видела своей целью ничего, кроме алкоголя. Демьян прилип ко мне и, чтобы он не сильно меня доставал, я позволила ему себя угостить.

Он что-то мне рассказывал, о чем-то спрашивал, я даже что-то отвечала. Но в своих мыслях я просто отсчитывала глотки, один за другим, со льдом и без. Пустой стакан я почти швыряла на стол и барабанила пальцами, требуя следующего. «Алкоголь усугубляет любое состояние» – это я запомнила. Умная шлюха так мне сказала недавно. Мне было плохо, и становилось только хуже. И спасительное опьянение обходило меня стороной. Сигареты, дым, Демьян… Еще виски… Нет, я в порядке… Не надо трогать мои руки… Дай затянуться… Еще виски… Ура, за нас!.. Подожди, я проверю сообщения… Нет, никого не жду… Где мой виски?..

Музыка играла громко, вокруг меня были счастливые люди и мне хотелось кого-нибудь из них убить. Я взяла свой стакан, не помня, какой по счету, забрала из рук Демьяна дымящуюся сигарету и пошла к бару. Села за стойку, сделала знак бармену и он толкнул ко мне пепельницу с черной кошкой на дне. Я стряхнула пепел и поднесла сигарету к своей ладони так близко, что почувствовала боль. Физическую боль. На короткое мгновенье она перекрыла собой боль внутри меня и я позволила себе больше боли: затушила сигарету о ладонь. Мой вечер был окончен.

Не прощаясь ни с кем, я на ходу надела пальто и вышла на улицу. Задыхаясь от людей, я шла вперед, выставив руку, чтобы остановить машину. Полы пальто трепало ветром, мокрый снег прилипал ко мне, а я думала только о том, что хочу, чтобы первая машина, которая остановилась бы возле меня, была бы машиной, в которой сидел он. Я хотела, чтобы он искал меня, следил за мной и сейчас, разозлившись, силой усадил бы к себе и топил бы педаль в пол от злости и ярости.

Минуту спустя я сидела на заднем сиденье такси и мой голос сам по себе произнес:

– Мосфильмовская, 70.

Я не знала, зачем я ехала к нему. Я понимала, что он может оказаться дома не один. Я понятия не имела, что буду говорить. Но я была намерена заставить его поставить точку. Так, чтобы сомнений у меня не оставалось. Чтобы он больше не помогал мне, не готовил ужины в моем доме, не отвечал на мои звонки. Чтобы, мать твою, он перестал питать меня этой призрачной надеждой и отрезал раз и навсегда!

Охранник внимательно смотрел на меня и спокойно ждал, пока я соберусь с мыслями и сформулирую причину, по которой я должна подняться на пятнадцатый этаж в отсутствие дома хозяина квартиры.

– Да, ладно, – махнула я рукой. – К нему шлюхи толпами ходят, что вам стоит пропустить еще одну?

– Я не знаю, разочарует ли это вас или обрадует, но на моей памяти вы единственная, кто был наверху однажды, – ответил он мне спокойным голосом.

Я посмотрела на него с недоверием.

– Да, – продолжил он, – сюда часто приезжает одна блондинка. Но она оставляет для него конверт или пакет у меня и сразу уходит. Несколько дней назад вы были первой, кто поднялся наверх.

Я задумалась на какое-то время.

– Никогда-никогда? Ни разу? Никто, кроме меня?

– Нет, ни разу, – подтвердил он еще раз.

Я опешила. В этот момент у меня за спиной хлопнула входная дверь и я обернулась. Мирон шел через холл, делая большие глотки прямо из горлышка бутылки, которую я своим уже опытным глазом определила как виски «Макаллен». Шагов через пять-шесть он меня заметил и улыбнулся:

– Что: не пускает тебя, маленькая моя? – спросил он нетрезвым голосом.

– Нет.

Он поравнялся со мной, на ходу обнял за талию и, не давая опомниться, потащил за собой по направлению к лифту. Двери расступились, он втолкнул меня внутрь, вошел следом и нажал кнопку. Пятнадцать этажей вверх. Он еще выпил, отвернув голову в сторону, потом медленно повернулся ко мне и его глаза заскользили по моему лицу. Рукой он схватил меня за сзади шею и силой приблизил к себе. Медлил какое-то время, облизывая губы. Я не знаю, что я чувствовала. Поцелуй. Пьяный и горький. Пальцы на моей шее держали меня мертвой хваткой. Он отпихнул меня и сам отшатнулся назад. Снова выпил и снова набросился. Пятнадцать этажей вверх. Снова поцелуй. Горячий и пьяный. Люблю, сука, люблю его…

– Заходи, – донеслось до меня изнутри, когда он зашел внутрь, а я все еще стояла за порогом.

Я сделала несколько шагов, слегка покачиваясь, и прикрыла за собой дверь.

– Раздевайся, – не оборачиваясь, скомандовал он.

Я скинула пальто на пол и сняла сапоги. Он повернул голову, посмотрел снизу вверх и, встретившись со мной взглядом, добавил:

– Снимай все.

– Я больше не буду тебя слушаться, – тихо ответила я и оперлась на стену, глядя ему в глаза.

– Зачем тогда пришла?

– Отпусти меня.

Он улыбнулся и направился ко мне, пошатываясь и качая пальцем в знак несогласия. Подойдя совсем близко, он прошептал мне на ухо:

– Я у тебя под кожей. Ты сама согласилась. Иди, куда хочешь. Далеко не уйдешь все равно…

– Что изменилось? – тихо спросила я. – Что там произошло?

– Ты лезешь, куда не надо, – Мирон развернулся и направился к стойке, где оставил бутылку. Сделал еще глоток, поднял руку и откуда-то сверху, где была ниша с подсветкой, достал пистолет. Поставил бутылку, передернул затвор и опустил руку с оружием вниз.

– Ты должна держаться от меня подальше.

Я усмехнулась.

– Думаешь, ты такой крутой мужик? Трахаешь все, что движется. Размахиваешь тут передо мной своим стволом. Покупаешь мне часы и делаешь из меня дуру, – я медленно приближалась. – Следишь за мной. Унижаешь, наказываешь, гонишь. Да, я поехала за тобой туда! Да, я, блядь, виновата! Мне опуститься на колени, расстегнуть тебе ширинку и вымолить прощенье в очередной раз? Ведь я же простая шлюха, да? Шлюхам ничего не рассказывают. Перед ними не объясняются. К ним приходят по ночам, кормят, а потом танцуют, да? Кто я для тебя, скажи?

– Снимай нахер всю свою одежду. И я тебе покажу, – услышала я в ответ.

Внутри все похолодело. Я ждала другого. Алкоголь усугубил мое падение в ад и я поняла, что точка поставлена. Пустота, в которой я оказалась в одно мгновение, оглушала тишиной. Нет, я даже не плакала. Слезы слетали само собой, ни один мускул у меня на лице не дрогнул:

– Хватит, – ответила я, отступая на шаг. – Я видела все, что ты можешь мне показать.

Он вытянул вперед руку с пистолетом и сквозь зубы произнес:

– Я тебе сказал: раздевайся.

Он был пьян. И я должна была его испугаться. Его глаза были пустыми. Он мог выстрелить. Беда была в том, что мой инстинкт самосохранения больше не работал. Я приблизилась вплотную, чувствуя холод металла кожей лица, и тихо с вызовом сказала:

– Давай. Ставь точку.

– Стерва! – выругался он и оттолкнул меня.

В следующую секунду он отвел оружие в сторону, щелкнул пальцем по какому-то рычагу и магазин с патронами упал на пол. Ловким движением он еще что-то нажал, передернул затвор и об пол со звоном ударился еще один патрон. Он все это сделал быстро, как в кино, просто мгновенно. Отшвырнув пистолет в сторону, он набросился на меня.

Он ухватил мой свитер и рванул его вверх. Я увернулась, выскальзывая из него, и осталась в майке. Нетвердым движением я попыталась уклониться вправо, но он уже был у меня за спиной. Одна его рука крепко обхватывала мою шею, а вторая дернула пуговицу на джинсах. Задыхаясь от его мускул на своем горле, я попыталась изогнуться и ударить его ногой. Он их подсек их обе и я полетела вниз лицом, удерживаемая его мертвой хваткой на шее. Он отпустил меня на мгновенье, но лишь для того, чтобы сорвать с меня джинсы, с болью раздирая мне кожу грубой тканью. Я перевернулась на спину и выставила ногу вперед. С усмешкой он ударил по ней и упал на колени, оседлав меня сверху и прижимая к полу всем своим весом. Кожа вокруг раны на виске наливалась кровью, чуть ниже пульсировала вена. Я хотела ударить его по лицу. Он не позволил. Отшвырнул мои руки назад и рванул майку. Я осталась в белье на холодном полу. Извивалась. Но ему это только понравилось. Он снимал рубашку не торопясь, не спеша. От него сильно пахло алкоголем. У меня не оставалось сил. Но я понимала, что ему придется встать с меня, чтобы избавится от брюк. Я затихла и стала ждать, экономя силы.

Да, он поднялся на коленях и я выскользнула. Вскочила. Успела отскочить на пару шагов. Он дернул меня сзади за волосы и подтянул к себе. Толкнул к стойке. Я почувствовала животом прохладу мрамора. В следующий миг на моем правом запястье защелкнулся металл браслета наручников. Еще миг и вторая рука оказалась в тисках. Преградой свободе стал металлический шест, уходящий вверх. Я попалась.

Не видя его, я задрожала. От злости. Я ощутила, как медленно и спокойно он снял с меня белье. Умолять его остановиться я не буду, он не услышит от меня ни звука. Шорох позади меня означал, что он тоже разделся. Несколько громких глотков, тепло его тела на моем и запах виски слева. Тихий шепот:

– Можешь кричать громко, маленькая моя. Но лучше не плачь, ты же знаешь, как мне это нравится…

Что-то холодное на моей коже. Он внутри меня. Грязно и грубо. Нельзя позволить себе наслаждаться. Господи, кого же он из меня сделал? Что со мной твориться? Какого хрена мне так хорошо от того, как он наматывает на кулак мои волосы? Зачем я ловлю губами его пальцы, которыми он закрывает мне рот? Он наглый, он грубый, он жестокий. Я не должна его хотеть. Не должна… Это в последний раз… Я больше не приду, хватит…

***

Высоцкая скрылась из вида и Мирон чертыхнулся. «Вот куда она сейчас попрется одна посреди ночи? Да еще в таком состоянии!».

Размашистым жестом он скинул кроссовки на пол:

– СУКА!

Он приоткрыл окно, прибавил громкость музыки, закурил и поехал к Марку.

– Марик, вот ты дебил? На кой хрен ты вискарь все время держишь в холодильнике?

Марк закатил глаза и отвернулся. Мирон сел на диван и задумчиво спросил:

– Ты что-нибудь выяснил?

– Нет.

– Давай, адвокат, шевелись! Сколько мне еще ебалом светить по городу?

– Евгеньевич сказал «неделя», – ответил Марк, присаживаясь в кресло напротив.

Мирон ухмыльнулся:

– Неделя на исходе. Артурито не придет за своим дерьмом. Его ребят приняли. Гоша на измене.

– Если бы ты не сунулся к ним…

– Да, заебал ты уже! У меня, сука, выбор есть?!

– Есть! Вали нахер из страны. До конца месяца. Следак долго ждать не будет, прокуратура дело требует. Без тебя его возьмут и можно спокойно ждать суда.

– Валить?!

Мирон на секунду вспомнил удар ботинком по лицу, прошедшийся вскользь и рассекший ему висок. И голос где-то совсем рядом: «А твоей соске я «армянскую свадьбу» устрою. Первый ее выебу. Потом приду к тебе и расскажу, как она текла в ожидании всех моих братьев. Понял меня?..»

– Не могу я валить, – хрипло ответил Мирон. – Марик, пробей прослушку, узнай, кто про нее говорил.

– Ты сторона обвинения, нам с тобой материалы никто не покажет…

– Ну, тогда, пусть ей, блядь, охрану дают!

Марк поджал губы и потер ладонями глаза, устало откидываясь назад.

– Не даст ей никто охрану. Ты можешь просто подержать ее на расстоянии? Чтоб она не светилась рядом с тобой?

– Это Лада, – Мирон потер лоб. – Эта сука мутит, я уверен.

– Ей не до тебя сейчас. Она рада, что паровозом не уехала.

Мирон не слушал. Высоцкая была слишком близко к нему. Всю неделю он выходил из дома только с оружием. Он понимал, что в задачу Андрея Евгеньевича не входила его целостность, улик против братьев Тигранян и так было навалом. Но Артур и Гоша оставались на свободе: Гоша как свидетель (временно, как он надеялся), а Артур в бегах. Если его, Мирона, случайно грохнут – Артур или менты – будет печально. Но Высоцкая была слишком близко… Он видел, что с ней творится, но упорно молчал, не объясняя ничего. Пусть она сама отойдет в сторону, так будет легче. Объяснять ей, при каких делах тут Влада, желания не было никакого. Ненадолго отпустить ее. Просто дать повод и оттолкнуть от себя. Может, немного напугать… Обидеть, разозлить? Как классно она сегодня каталась по Садовому, красотка… Плакала, маленькая… Ушла красиво сучка…

Он знал, что вернуть ее труда не составит. Это все ненадолго. Она подсела на него как на наркотик, она любила его, она зависела от него. Он управлял и контролировал. Ему нравилось, когда она плачет, но он понятия не имел, почему. Просто кайфовал…

– Але, Мироша! – Марик щелкал пальцами у него перед лицом. – Че делать будем?

Мирон улыбнулся:

– Будем бухать, Марк Аланович, – ответил он. – Только не у тебя, здесь тухляк. Погнали? Я сегодня одинокий…

– Тогда погнали, – кивнул Марк, улыбаясь.

41. Ваниль

Я проснулась утром от знакомого звука: это звонил мой телефон. Я еще не успела открыть глаза, моя память была чистым листом, но как по щелчку пальцев все воспоминания о прошлой ночи обрушились на меня с силой водопада. Я напилась, я приехала к нему, он угрожал мне оружием… Я открыла глаза, вскочила и тут же упала обратно: на правой руке у меня был затянут браслет наручников, а второй был на левой руке Мирона, который спал рядом. Я проспала у него всю ночь и плохо помнила то, что происходило после того, как я оказалась пристегнутой к стойке бара.

Телефон, который замолчал на несколько секунд, зазвонил снова. За окном был четверг и мне полагалась находиться в офисе в это время.

– Выруби его, – пробурчал Мирон и перевернулся, увлекая за собой мою руку, а я вскрикнула от боли.

Он повернулся обратно, посмотрел на меня и медленно перевел взгляд на наручники. Потер глаза и переносицу свободной рукой, потянулся куда-то вниз, снова увлекая меня за собой. Когда он выпрямился, в его руках мелькнул маленький ключик, которым он отпустил мою руку на свободу. Я помассировала ноющее запястье и, заворачиваясь в одеяло, направилась к двери, где вместе с пальто и сапогами валялась моя сумка и издавала адские звуки.

– Слушаю, – ответила я, наконец.

– Виктория Андреевна, доброе утро, – услышала я голос своей секретарши. – У вас на сегодня назначена встреча с господином Колесниковым, а вас еще нет на месте. Я должна встречу подтвердить. Вы приедете сегодня?

Я взглянула на часы. Стрелки показывали 9:29.

– Да, – ответила я. – Я буду через три часа, подтверждай после обеда.

– Хорошо, я вас поняла. До свидания.

Я обернулась и посмотрела на него. Он лежал на боку, подперев голову рукой и согнув одну ногу, демонстрируя мне все свои достоинства. И его тело все еще хранило следы той ужасной ночи. Я не могла смотреть на него спокойно, поэтому подошла к кровати, распутала одеяло на себе и накинула на него. Теперь голой была я.

– Рекомендую одеться, – заметил Мирон.

Я смерила его таким холодным и презрительным взглядом, на который только была способна. Собирая с пола свое белье и одежду, я по кусочкам восстанавливала в памяти все события и боролась с последствиями неограниченного употребления крепкого алкоголя.

Я больше не хотела задавать ему вопросы, мне не нужно было выяснять отношения. Мне было страшно. Нет, его я не боялась. Я боялась себя и своих желаний. Нужно было называть вещи своими именами: он пьяный насиловал меня всю ночь, угрожая оружием, а я… А мне было так хорошо, как еще никогда даже с ним не было. Я оделась так быстро, как могла, и загадала: «Если он хоть словом, хоть взглядом, хоть касанием даст мне понять, что он такой, как прежде, я останусь».

Размечталась.

– Не заморачивайся насчет работы, Высоцкая, – произнес он, подняв с пола пачку сигарет и зажигалку. – Сейчас позвоню в твою контору и все улажу. Можешь ехать домой и выспаться нормально.

Он закурил.

– Меня ждут. Мне нужно в офис.

– Отвезти?

– Справлюсь, – я посмотрела в его глаза.

– Ты получила все, зачем приходила вчера? – он выпустил дым мне в лицо.

Больно.

– Я приходила не за этим, – ответила я и получилось немного печально.

– Зачем же, маленькая моя?

Я чуть дрогнула от этого обращения, но это все равно было не то, чего я ждала:

– У тебя нет того, зачем я приходила.

Я вышла за дверь и, поражаясь своему болезненному спокойствию, поехала к себе домой, чтобы переодеться, быстро принять душ и приехать в офис, не опоздав на встречу.

Колесников приехал сразу после обеда и я ждала его у себя, подготовив все необходимые бумаги. Когда мы здоровались, и он пожимал мне руку, я заметила, как внимательно он разглядывает мое лицо. Я не плакала накануне и не видела поводов для личных разговоров на этот раз, но этот мужчина снова меня удивил:

– Виктория Андреевна, я вижу, вы мучаетесь жутким похмельем, – констатировал он, подписывая документы, которые я ему протягивала.

Я немного покраснела, опустила глаза и негромко ответила:

– Я прошу прощения, господин Колесников, что наши с вами встречи всегда сопровождаются с моей стороны такими ситуациями. Просто вчера я сдала экзамен на права и мы немного отметили это событие.

– Немного? – спросил он, снова недоверчиво наклоняя голову. – Виктория, у вас сильное обезвоживание и жажда, скорее всего, сильно болит голова, так как вы постоянно щуритесь от яркого света, а на вашем лице я читаю болевые симптоматические спазмы.

– Теперь мне еще больше неловко перед вами, чем в прошлый раз, – вздохнула я.

– Причин для неловкости нет, уверяю вас. Я поздравляю вас с успешной сдачей всех экзаменов и предлагаю вам простой и действенный выход из данной ситуации.

Я посмотрела на него вопросительно.

– Я предлагаю прогуляться до ближайшего бара, где я угощу вас недорогим, но очень действенным коктейлем. Прогулка позволит вам немного освежиться, а коктейль по моему рецепту мгновенно улучшит ваше состояние. Вы же можете себе позволить пообедать вне офиса в рабочее время?

А почему, собственно, нет? Я свободна, я ничья. Я могу идти, куда захочу и с кем захочу.

– Да, вполне, – кивнула я.

– Это не создаст вам проблем с вашим молодым человеком? – спросил он и я поменялась в лице.

Он заметил и это.

– У вас что-то произошло, помимо вечеринки вчера вечером?

Он читал меня как книгу. Это было поразительно.

– Отложим этот разговор до коктейля, если не возражаете, – произнесла я, вставая и складывая все бумаги в ровную стопку. Колесников тоже поднялся, помог мне надеть пальто, открыл передо мной дверь моего кабинета и под руку сопроводил до бара. Того самого, в паре кварталов, где работал барменом один известный фокусник.

– «Виски сауэр» для дамы, – произнес Михаил Адамович, когда мы сели у стойки. – Только лимон добавьте на две трети, а сахар замените сиропом и большим количеством, чем смешали бы обычно.

Я благодарно кивнула и полезла в карман за сигаретами. Мягко, но настойчиво он накрыл мою руку своей и произнес:

– Не стоит, Виктория. Алкоголь и никотин – это вещества-антагонисты. Алкоголь ваши сосуды расширит, а никотин будет их сужать. Это лишняя нагрузка на вашу сердечнососудистую систему и она вам ни к чему. Ваше сердце и без того едва справляется, как я вижу, с вашими эмоциями.

Я была поражена в очередной раз.

– Господин Колесников, откуда у вас такие познания в области психологического и физического здоровья? Кто вы по образованию?

– О, Виктория, образование у меня техническое, – улыбнулся он. – А данные познания в своей жизни я использую исключительно в личных целях для поддержания этого самого здоровья у моих подопечных.

– Вы так беспокоитесь о своих сотрудниках? Это впечатляет…

– Я говорю не о сотрудниках, Виктория Андреевна, – ответил он, глядя на меня прямым и острым взглядом. – Я говорю о своих подопечных.

– Я не совсем понимаю, о ком идет речь, – осторожно произнесла я, хотя начинала догадываться.

– Дайте мне свое согласие и я расскажу вам, – ответил он. – Я думаю, что вы вполне готовы для этого разговора.

Он медленно приподнял рукав моего жакета на правой руке, где красовался свежий синяк с кровоподтеком от наручников. Я поспешно одернула руку и опустила рукав, но глаза спрятать не смогла, он зацепился за меня взглядом и как будто не позволял прекратить этот контакт.

– И место здесь более подходящее, чем ваш кабинет.

В это время перед нами поставили напитки. Колесников «отпустил» меня, поднял свой стакан, легонько ударил по моему бокалу и произнес:

– Ваше здоровье, Виктория Андреевна. Я жду вашего согласия.

Я коснулась холодного бокала и спросила:

– Как я должна это сделать?

– Вы должны произнести это вслух.

Мне было очень странно и волнительно, но я тихо подтвердила:

– Я согласна.

Он кивнул, улыбнулся и сделал глоток.

– Тебе понравилось?

– Я еще не попробовала, – начала возражать я, удивленная его внезапным переходом на «ты».

– Я не про коктейль. Тебе понравилось, когда он трахал тебя, пока ты не могла сопротивляться?

Я ошарашено раскрыла рот, но потеряла дар речи. Колесников указал взглядом на бокал и произнес:

– Сделай глоток и отвечай. Ты дала согласие на разговор.

Я немного выпила, поставила бокал на стойку и ответила:

– Да. Мне понравилось.

– Я так и думал, – ухмыльнулся он.

– И что это все значит? – напряженно произнесла я.

– Вика, ты попала в очень нехорошую ситуацию, – спокойно продолжал Колесников. – Ты находишься в отношениях с садистом. Мужчины любят доминировать, женщинам нравится подчиняться – это вполне нормально, так задумано природой. Я позволяю себе много больше, чем планировала природа и мои подопечные это позволяют. Добровольно. Мы получаем от этого удовольствие. Но для нас это игра, которую мы можем остановить в любой момент. Твой Мирон не играет с тобой, он так живет и остановить его невозможно. На данный момент он является твоим хозяином, ты его собственность и шансов против него у тебя нет. Но это полбеды. Ты могла бы получать чистое удовольствие, находясь в положении нижней…

Я вопросительно подняла бровь.

– Нижняя – это женщина, которая находится в подчинении, – пояснил он. – Рабыня, которая принадлежит своему хозяину.

– Я не… – начала было я, но Колесников взглядом остановил меня.

– Так вот, Вика, ты не рабыня, ты – пленница. Ты не согласна подчиняться, ты сопротивляешься. Тебе хочется ему подчиниться, но ты не способна на слепое повиновение. Ты хочешь, ты ждешь, чтобы он сделал с тобой все, что тебе так нравится. Но тебе необходимо, чтобы он заставил тебя, применил силу, принудил, сломал, если хочешь. Ты не протянешь ему свои руки добровольно, позволяя надеть на себя наручники, ты будешь драться с ним. Ты встанешь перед ним на колени и возьмешь его член в свой рот, только если он заставит тебя это сделать силой. Ты сдаешься только, когда уже больше не можешь оказывать сопротивления и выбилась из сил. Или он просто сильнее. Твое сопротивление только усиливает его желание причинять тебе боль. Ему это нравится. И тебе это тоже нравится. Ты принимаешь любовь только в сочетании с болью, другие ощущения не для тебя. Дальше ты будешь сопротивляться отчаяннее, а он будет причинять больше боли.

Колесников снова взял меня за руку и провел пальцем по свежим следам на моем запястье:

– В моих играх наручники были бы из мягкой кожи, а твой пользуется тем, что под руку попадается. Часто он тебя наказывает?

Я шокировано молчала.

– Ты должна отвечать мне, – твердо напомнил он свои правила.

– Да, – на выдохе шепотом ответила я. – Как мне это прекратить?

– Наш разговор или ваши отношения?

– Разговор.

– Скажи «ваниль» и мы прекратим.

– Ваниль, – выдохнула я и слезы покатились градом.

Колесников подал мне салфетку и пододвинул бокал с коктейлем:

– Виктория Андреевна, я настаиваю, чтобы вы выпили. Поверьте, вам полегчает во всех смыслах.

Я залпом допила все без остатка, поставила пустой бокал на барную стойку и достала из пачки сигарету. Михаил Адамович перехватил из моих рук зажигалку и помог мне прикурить. Затем улыбнулся и произнес:

– Да, Виктория Андреевна, я его прекрасно понимаю. С вами интересно, вы действительно неспособны слушаться мужчину при всем желании. Это заводит. Даже меня.

42. Пробую сбежать

Мы вышли из бара и Колесников держал меня под руку всю дорогу обратно до офиса. Снег, падавший уже несколько дней, и не думал таять, зима предъявила свои права на этот город. Я снова словно оказалась в другом мире. В мире, где все живут какой-то другой жизнью, не той, которая у всех на виду. Мужчина в строгом костюме с приятным голосом и улыбкой за пять минут залез ко мне в трусы и в голову, разобрал за запчасти мою душу, поковырялся в каждой детали и объяснил мне самой, как я устроена.

«Тебе понравилось, когда он трахал тебя, пока ты не могла сопротивляться?». Этот вопрос оказался невидимым барьером, за которым находились все ответы. Мое «Да» стало ключом к шифру. Я приподняла воротник пальто и уткнулась в него губами.

У входа в здание Колесников стал со мной прощаться. Взял за руку, мягко пожал, но не отпустил сразу.

– Если я снова захочу поговорить, какое слово мне нужно произнести? – спросила я, пока он согревал мою ладонь своей.

Он улыбнулся и посмотрел в сторону. Потом снова приклеился ко мне взглядом и ответил:

– Даже и не знаю, Виктория Андреевна. Вы так не похожи на моих подопечных и наши привычные слова для вас не подходят. Попробуем придумать для вас что-то такое, что еще до того, как мы начнем, подготовит вас для подобного общения, – он мечтательно прищурился. – Давайте так: вам нужно будет произнести «Мне нужна ваша протекция, господин Колесников». Это будет означать для меня, что вы временно передаете мне все права на себя. Для вас это будет значить, что на время нашего разговора вашим хозяином буду я. Вы должны будете отвечать на все мои вопросы, и врать вам будет запрещено. И это будет просто разговор. Тактильного контакта не последует.

Я кивнула.

– До свидания, господин Колесников.

– До свидания, Виктория Андреевна.

Я поднялась к себе, уселась на диване, сняв сапоги, и задумалась. Все было просто. Мирон держал меня на коротком поводке, контролировал, преследовал, ограничивал, учил, воспитывал и наказывал. Любил? Я не знала ответа на этот вопрос. Я вообще сейчас очень сильно сомневалась в своей адекватности. Как могло быть, что я прожила всю жизнь одним человеком и тут вдруг за три месяца превратилась в совершенно другого, причем практически добровольно. Нет, не добровольно. Мирон все это проделал со мной незаметно, но умышленно. Еще один фокусник. Он хотел, чтобы я влюбилась в него. Я влюбилась. Он хотел привязать меня к себе. Я привязалась. Он хотел, чтобы я принадлежала только ему. Я сделала татуировку. «Если ты поняла, чего я от тебя хочу, то все получится. Если ты не поняла, то тебе будет больно, но ты все равно будешь со мной. У тебя нет выбора, маленькая моя. Я тебя не отпущу. Я хочу, чтобы это ты усвоила». Я усвоила.

Но в одном он промахнулся: он меня отпустил. Я не знала причины, но чувствовала, что немного отпустил, ослабил этот невидимый поводок. «Иди, куда хочешь. Далеко не уйдешь все равно…» А вот это мы еще посмотрим.

Я взяла чистый лист бумаги, ручку и за пару минут написала заявление на отпуск. С завтрашнего дня. Чтобы никто ничего не узнал, я не стала передавать заявление секретарше, а понесла его в отдел кадров сама. Естественно, наткнулась на, мягко говоря, «стену непонимания». Да, знаю я, сука, ваш трудовой кодекс! Я юрист!

– Подпишите мне заявление, Кристина, – сквозь зубы потребовала я у девушки с розовым бейджем. – Я работаю здесь два года и ни разу не была в отпуске. Вы нарушаете свой долбанный трудовой кодекс уже как пару месяцев! Подпишите мне заявление и я спокойно уйду отсюда. В противном случае я тоже уйду, но сюда придет трудовая инспекция и прокуратура!

– Я не… – попыталась возразить мне Кристина.

– Ты «не», ты «не» что?! Давай, детка, шокируй меня: скажи что-нибудь умное! – я швырнула перед ней заявление и ударила по нему ладонью так сильно, что вся канцелярка у нее на столе дружно подпрыгнула. – Подписывай!

Кристина испуганно поставила визу на моем заявлении. Я вырвала его у нее из рук, направилась в соседний кабинет и оставила его на столе у кадровички, в компьютере которой я недавно раздобыла адрес Влады.

Вернувшись к себе, я знала, что времени у меня было мало. Конечно, Пузан узнает о моем заявлении в лучшем случае завтра, в худшем – сегодня к вечеру. Я открыла ноутбук, загрузила браузер и быстро набрала в поисковой строке свой вопрос: «куда можно улететь в ноябре?». Экран ответил мне подборкой с зелеными пальмами, бирюзовым океаном и бессовестно синим небом. Я полистала немного разные сайты и перешла к поиску туристического агентства где-нибудь поблизости. Нашла подходящее, немного полистала, посмотрела цены. Выяснила, что умею свистеть. Быстро прикинула, что моих финансов хватит дней на десять в этом раю.

– Десять, но мои, – сказала я вслух, закрыла крышку ноутбука, взяла сумку, перекинула пальто через руку, махнула рукой секретарше и ребятам и направилась к лифту. Нажала кнопку, нервно надела пальто, запахнулась, не застегиваясь. Когда двери открылись, я уткнулась носом в огромный букет алых роз. Выругавшись, я отошла в сторону, пропустила посыльного и нырнула в лифт. На улице я поймала машину: агентство было недалеко, но идти туда пешком на каблуках по сугробам мне не улыбалось.

Минут через десять я уже сидела в мягком кресле, передо мной на столе лежали яркие проспекты, а симпатичная брюнетка с очень короткой стрижкой вещала мне о преимуществах ее турфирмы перед другими.

– Послушайте, – остановила я ее. – Мне наплевать, какое место вы занимаете на рынке. Мне наплевать, как вы заботитесь о ваших туристах. Мне насрать на все ваши экскурсионные программы. Мне нужно свалить из Москвы прямо сегодня вот на этот маленький остров!

Я ткнула пальцем в красивую картинку.

– Хорошо, – недовольно ответила брюнетка. – Приготовьте ваш загранпаспорт и я посмотрю ближайшие вылеты. Виза туда не нужна, но дождаться подтверждения из отеля все равно придется…

Заграаааааан! Твою мать!

– Заграна у меня при себе нет.

– Тогда, – брюнетка забрала у меня из рук проспекты, – я ничем не могу вам помочь.

Я со злостью откинулась в кресле и принялась грызть ноготь, лихорадочно соображая, как быть.

– Слушайте, – я дернула проспекты обратно к себе. – Начинайте оформлять тут все. Я оставлю вам свой обычный паспорт и сразу все оплачу. А пока вы все это делаете, я съезжу к себе и привезу загран, ок?

– Нет, не ок! – сучка злилась не меньше меня. – Я без данных вашего загранпаспорта не смогу ничего забронировать: ни отель, ни билет! Вы вообще в себе? Как вы хотите сегодня куда-то улететь, если у вас даже документов при себе нет? А если рейс через пять-шесть часов?

Я закрыла лицо руками.

– Мне нужно сегодня улететь, – тихо произнесла я, хлюпая носом. – Понимаете? Очень нужно. Мне нужно убежать. Мне нужно хотя бы попытаться убежать от него…

Видимо, брюнетка прониклась, потому что голос у нее уже был совсем другой:

– Ладно. Давайте сюда ваш паспорт, я забронирую вам билеты по нему, там данные не нужны. Езжайте домой и возвращайтесь побыстрее, мы работаем до семи вечера. Я нашла вам рейс на сегодня, вылет из Шереметьево почти в полночь. Пойдет?

Я кивнула, полезла в сумку за паспортом, оставила его у нее на столе и вышла на улицу. Поймала такси, приехала домой, отыскала паспорт и оглянулась: что взять с собой? Мне ничего было не нужно. Я взяла небольшую летнюю сумку из плотной ткани и бросила в нее купальник (белый, конечно, других у меня не было), белую прозрачную тунику, шлепанцы, зарядку для телефона и косметичку с расческой. Из своей обычной сумки достала кошелек и ключи. Сборы были окончены. Книги в этот раз остались дома.

Я еще раз оглянулась и вышла. К шести я вернулась в турагентство и до самого его закрытия оформляла договор и документы.

– Рейс до Мале номер 320, вылет сегодня из Шереметьево в 23:55, – брюнетка протянула мне красивый конверт с документами и билетами. – Собирайте багаж и не опаздывайте на регистрацию. Удачного отдыха, Виктория Андреевна. Надеюсь, у вас получится убежать от него.

– У меня все с собой, – показала ей свою пляжную сумку. – Спасибо.

От него то я убегу, но как убежать от себя?

Я грустно улыбнулась и вышла на улицу. Снова поймала машину, села назад, утонув в обивке, и закрыла глаза. Я чувствовала себя кроликом, на которого временно перестал смотреть удав, и это давало ему шанс удрать. У меня было мало времени для побега, я боялась, что он узнает и догонит. Но все было удачно и меня больше нигде нет: ни дома, ни на работе. Он не знает, где меня искать. Я отключила телефон и стала про себя считать горящие оранжевым светом фонари вдоль дороги. Сбилась со счета. Начала заново. Опять сбилась и снова раз-два-три… Только бы не проговаривать в голове одну и ту же фразу: «Тебе понравилось, когда он трахал тебя, пока ты не могла сопротивляться?». Каждый раз у меня сбивалось дыхание, внизу поднималась волна желания, а сердце останавливалось.

В аэропорту я быстро прошла регистрацию и получила посадочный талон. Багажа у меня не было. Паспортный и визовый контроль я тоже миновала быстро. Зашла в пару бутиков. В первом купила себе солнечные очки, а во втором бутылку виски. Опуская коробку с алкоголем в сумку, я улыбнусь, осознав, как быстро я прошла путь от первого глотка красного вина, до покупки литра элитного напитка для личного употребления в одно лицо, надеясь, чтобы одной бутылки мне хватит хотя бы на пару-тройку дней.

Затем я прошла в зону вылета, зашла в туалет, сняла пальто, сапоги и колготки и сунула ноги в белые шлепанцы. Стащила с себя жакет, вытащила блузку из юбки и завязала узлом на животе. Закатала рукава до локтя и посмотрела на свои руки: на правой красовался след от наручника, а на левой – часы (за сорок пять штук баксов) и ожег от сигареты. Посмотрела на себя в зеркало и тихо прошептала:

– Ну, давай, сука, лови меня теперь.

В баре я села у стойки, заказала себе выпить и стала ждать, когда объявят посадку. Третий стакан я осушила за пять минут до закрытия дверей телетрапа. Все пассажиры были уже на борту. Я была пьяна, мои ноги заплетались, но я оказалась счастливицей: место рядом со мной было пустым. Я легла поперек двух сидений, поджав ноги, сложила ладони под головой и уснула.

Да, меня накрыли пледом. Нет, не Мирон. Стюардесса, которая убедилась в бесполезности приведения меня в чувство: я так и не заняла вертикального положения и не пристегнулась. Она принесла мне две маленьких подушечки и убрала мою сумку наверх в отделение для ручной клади. Я сказала, что пальто, сапоги и жакет я оставила в баре? Нет, не сказала? Говорю.

Я проспала восемь часов. Не видела, как мы пролетали над Арабскими Эмиратами и как красиво они горели в ночной пустоте внизу. Не попробовала завтрак, который стали раздавать ближе к семи утра. Не смотрела в иллюминатор, когда мы пролетали над атоллами и небольшими островками, которые как маленькие яркие конфетки были рассыпаны по неестественно-яркой воде, бирюзовой как будто этот был океан в где-то раю.

За полчаса до посадки стюардесса все-таки разбудила меня и на этот раз я проснулась.

– Мы снижаемся, – улыбнулась она. – Сядьте, пожалуйста, и пристегнитесь.

Я с трудом сообразила, где я нахожусь. Две странные ночи, друг за другом. Вчера я открыла глаза в чужом доме, в чужой постели и день был адом. Сегодня я проснулась в небе. Может быть, я умерла? Было бы проще, если честно. Я улетела от него за несколько тысяч километров и, глядя на безумно красивый океан под нами, я вдруг осознала это. Мгновенно почувствовала, как боль пронзила что-то внутри меня. Я ощутила ее физически, но не могла понять, что именно болело, потому что внутри ничего не было. Моя душа осталась там: в чужом доме, в чужой постели.

Я встала, потянулась вверх, сняла с полки свой багаж, достала коробку с виски, распечатала бутылку и сделала пару глотков. Да, стало теплее. Да, болеть стало чуточку меньше. Я пристегнула ремень и стала наблюдать, как самолет медленно приземлялся вдоль береговой линии настолько близко к воде, что казалось, будто мы садимся прямо на поверхность океана.

Когда я проходила паспортный контроль, в памяти всплыли пальто, сапоги и остатки разума. В помещении было невыносимо жарко, моя блузка намокла от пота и прилипла к телу, просвечивая белье. Пусть таможню я и прошла одной из последних, но вот у ленты с багажом мне задерживаться было ни к чему, и я сразу вышла на улицу. Веселого вида индус в шортах и желтой рубахе держал в руках табличку с названием моего агентства. Я сразу направилась к нему.

– Добро пожаловать на Мальдивы, – произнес он на чистейшем русском языке.

Я улыбнулась ему и надела солнечный очки.

43. Остров счастливых людей

Сразу за зданием аэропорта располагались причалы с бесчисленным количеством небольших лодочек и катеров. Туда-то мы и направились с моим гидом.

– А где ваш багаж? – поинтересовался он, оглядываясь.

– Я налегке, – отмахнулась и я прикурила.

– Там можно купить местную симку для связи, – он рукой указал на уличных торговцев с сим-картами.

– Благодарю, но мне не нужна связь с внешним миром.

Он понимающе кивнул и остановился.

– Вам сюда.

Он указал рукой на небольшой катер, на борту которого уже сидели четверо молодых людей, которых я в первого взгляда идентифицировала как французов. Мои догадки подтвердились, когда я услышала в свой адрес «бонжуры» и «салюты».

– Etes-vous seule?[1] – спросил у меня молодой, симпатичный, загорелый парень с густой кучерявой шевелюрой.

– Чего? – переспросила я, оборачиваясь к нашему гиду.

– Он спрашивает, одна ли вы? – улыбнулся индус.

– Скажи, что не одна, – скомандовала я, доставая из сумки бутылку виски и сделав пару глотков. – Скажи, что у меня неделя была сложная и не надо меня трогать.

Индус засмеялся и, видимо, все им перевел, потому что ребята тоже засмеялись, понимающе закивали и опять что-то залепетали на своем.

Я отключилась от них и стала ждать отправления. К счастью недолго. К нам присоединились еще шестеро молодых французов, один из которых поздоровался со мной на неплохом русском. Поначалу он планировал побеседовать, но я дала понять, что не расположена к болтовне, отвернулась и, прикладываясь к бутылке, провела так все двадцать минут, которые мы плыли на катере к нашему острову.

Да, надо признать, что место было сказочным. Я видела цвет океана и поняла, что рекламные плакаты не врут, когда показывают эту сумасшедшую бирюзу. Небо из-за этого имело более насыщенный, глубокий голубой цвет, словно было не земным небом. Пальмы тоже казались зеленее. Все было круто. Но мне было плохо. Шесть с половиной тысяч километров лежали между нами и я проложила их добровольно. Французы, высадившись на берег, сразу исчезли в небольшой рощице, а я в одиночестве отправилась на ресепшен, сопровождаемая гидом. Там мне под колоритную музыку повесили на шею бусы из белых и розовых цветов, вручили кокос с соломинкой и ключ с биркой «133». Гид помог мне заполнить бумаги и указал направление, в котором я должна была двигаться, чтобы найти свое бунгало.

Я нашла его довольно быстро. Идя по песку, я моментально нахватала его полные шлепки. Чертыхнулась, сняла их и пошла дальше босиком. Солнце палило под пятьдесят градусов, наверное, а песок был белым и прохладным. Я присела на корточки, набрала полную ладонь и поднесла к лицу. Песок был не таким, как у нас. Это были измельченные до состояния песка ракушки. Вот почему он не нагревался.

Мое бунгало, как, впрочем, и все остальные, находилось на самом берегу. Я встала у порога и отсчитала шаги. На девятом мои ноги были уже в воде. Я вернулась к бунгало, открыла дверь ключом и зашла внутрь. Огромная кровать, на которой полагалось спать двоим, занимала половину комнаты. Я бросила сумку на столик, прошла вглубь комнаты и толкнула дверь. За ней оказалась гардеробная. В конце еще одна дверь. Я открыла и ее. За ней была ванная. Но не комната. Нет, все было под открытым небом. И ванная и душ. Я разделась и по дорожке из ровных, гладких камушков прошла в душ, открыла воду, закрыла глаза и позволила себе заплакать. Вода скрывала слезы, никто их не видел и истерика не считалась.

Выйдя из душа, я вернулась в комнату, надела купальник, накинула сверху тунику, взяла в руки свой кокос и вышла наружу.

Повернула направо и пошла вдоль берега. Мне попадались навстречу немногочисленные люди. Русские и китайцы, по большей части. И все, абсолютно все, были парами. И молодые, и пожилые – все прогуливались по белому песку босиком и держались за руки.

Я шла вперед, распугивая шагами сороконожек, мелких ящериц и редких беленьких крабов. Я шла и по щекам катились слезы. Я не могла понять, что со мной случилось вчера, и как я умудрилась за сутки улететь на другой конец земли в место, где тоска размером с небоскреб давила на меня. Я дошла до пика острова и продолжила идти прямо, по дну океана все вперед и вперед. Справа я видела ряды бунгало, которые стояли прямо на воде, далеко уходя в океан длинным караваном. Вода не доходила мне выше колен, а я все продолжала идти вперед, распугивая теперь стайки рыбок и небольших, размером с лист бумаги, скатов. Когда я оглянулась, остров был очень далеко, я ушла, наверное, на километр и вода все еще не доходила мне даже до середины бедер.

– Блядь! Даже не утопится! – отчаянно крикнула я и швырнула кокос в океан.

Я угрохала все свои деньги на эту поездку, надеясь, что смогу что-то кому-то доказать. Но просто лишний раз убедилась, что моя зависимость от Мирона не зависела от количества километров между нами.

Вернувшись на сушу, я продолжила идти по берегу и, наконец, обошла весь остров целиком. В общей сложности это заняло минут десять-пятнадцать. Сделав полный круг, я вышла на ресепшен, ресторан, бар и небольшой бассейн с пресной водой. В баре я мельком заметила группу уже знакомых мне французов и поспешила скрыться за ближайшими пальмами.

Вернулась к своему бунгало и подошла к кромке воды. Белых крабиков здесь было много и все они разбегались от моих ног в разные стороны. Слева стояли два плетеных шезлонга, а справа под изогнутой пальмой висел белоснежный гамак. Я забралась в него и уставилась на пальму над собой, закрывающую от меня палящее солнце. Сколько я здесь пробыла? Пару часов или меньше? Желание запрыгнуть в лодку, доплыть до аэропорта, забежать в самолет и вернуться в снежную Москву разбивалось в отсутствие денег на обратный билет. Мой вылет был запланирован на 20 ноября. Виски остался в бунгало и мне было лень идти за ним, хотя я и понимала, что если я выпью, то станет легче. Я закрыла глаза. Какая-то букашка защекотала мне бровь и я смахнула ее рукой. Но букашка тут же вернулась обратно. Я чертыхнулась и открыла глаза. Надо мной склонялось загорелое красивое мужское лицо с ясными голубыми глазами. Парень щекотал мне брови травинкой и улыбался.

– Salut,[2] – произнес он.

– Чего ты там солишь? – спросила я недовольно и отмахнулась от его травинки.

– Меня зовут Яник, – сказал он почти без акцента. – А ты кто?

– Медуза Горгона. Если не исчезнешь, то станешь камнем, – я не шутила, а он снова улыбнулся.

– Почему ты одна тут? – спросил он, не обращая внимания на мое хамство.

Придурок. Я себе самой не могла ответить на этот вопрос.

– Я не люблю вопросы. Я очень устала от них. И очень хочу побыть одна.

– Ты грустная, – произнес он, изучая мое лицо. – Здесь все счастливые. Этот остров счастливых людей.

Если бы сейчас здесь оказался Мирон, то Яник сейчас был бы страусом, и его шея торчала бы из песка.

– Хочешь, я сделаю тебя веселой? – не унимался француз.

Я не выдержала, поднялась, повернулась к нему спиной и спустила ноги вниз.

– Je suis á toi, – услышала я за спиной и мое тело покрылись мурашками.

Я обернулась резко и, увидев мое лицо, Яник перестал улыбаться. Спрыгнув на песок, я, не оглядываясь, пошла в свое бунгало, заперла дверь, достала виски, пальцем (профессионально) скинула крышку и знатно приложилась. Потом еще. И еще. Если мне придется надираться в хлам, чтобы не думать о нем – буду пить. Надеюсь, денег на десять дней мне хватит. Я подошла к кровати, взяла в руки подушку и заорала в нее, что было силы. Потом был провал.

Очнулась я, когда за окном было темно. Я посмотрела на часы: 21:16. Я проспала весь день. Живот заурчал. Я погладила его рукой и попыталась вспомнить, когда я ела. Выходило, что это было на ужине с папой, в понедельник. За окном заканчивалась пятница.

Вспоминая, в какой стороне находится ресторан, я поправила тунику, распустила волосы, чтобы никто больше ни видел мою татуировку и пошла ужинать, надеясь, что успею. Ресторан приятно удивил отсутствием пола и столы со стульями стояли прямо на песке. Я взяла большую тарелку, наложила в нее гору разной еды: рыба нескольких видов, какие-то овощи и листья салата. Выбрала столик в стороне и в сумраке, села на стул, подтянув одну ногу, стала ковыряться вилкой в тарелке и разглядывать окружающих, задержавшихся на ужине. Яник был прав: это был остров счастливых людей, я здесь была лишней. Через два столика от меня сидела парочка молодоженов – это было видно невооруженным глазом. И парочка щебетала по-русски. Я аккуратно, на цыпочках подошла к ним, извинилась и спросила, где здесь можно раздобыть алкоголь. Разлепив свои руки-губы, молодые указали мне на бар: там были бесплатные коктейли до полуночи. Я шепнула «спасибо, кролики» и вернулась за свой столик.

В баре я осилила три коктейля. Четвертый я взяла с собой в бунгало. Не включая свет, я включила телевизор, нашла какой-то музыкальный канал с танцевальной музыкой, раздвинула шторы и стала танцевать со своим отражением в стекле. За окном была ночь, месяц странной формы отбрасывал лунную дорожку в океане, весь берег светился голубым светом, а я двигалась в такт музыке. Это остров счастливых людей. Я притворюсь, что я одна из них. Хотя бы этой ночью.

Утром стало и хуже и лучше одновременно. Хуже было похмелье. Видимо, коктейли, на меня плохо влияли, после виски я чувствовала себя значительно лучше. А вот мое моральное состояние с минуса приблизилось почти к нулевой отметке. Да, было немного легче.

Я приняла душ, не снимая купальник, на мокрое тело нацепила тунику, взяла с собой телефон и пошла на завтрак. После завтрака я направилась в сторону рощицы, в которой скрылись французы, когда мы прибыли на остров. В этом месте остров шел вверх и через несколько минут я оказалась на открытой площадке высотой с трехэтажный дом. Отсюда открывался вид на океан, но здесь он был совсем другим. Слева шла волна. Постоянно. Одна сменяла другую. Океан был глубоким и я видела, как вдалеке к волнам пробирались серферы на разноцветных досках, человек десять…

«Французы» подсказало мне мое внутреннее я. У самого обрыва росло небольшое корявое дерево, под которым стоял шезлонг. Я села в него, закурила и стала наблюдать за серферами. Здесь было тихо, только шум волн резал воздух. Дерево отбрасывало тень. И именно здесь я почувствовала себя абсолютно одинокой. Я имею в виду, что меня покинула даже тоска по Мирону. Я была одна по-настоящему. Я смотрела вперед и видела изгиб линии горизонта, подтверждающий мои познания о строении земли. Я видела перед собой только океан и было невозможно представить, что где-то далеко-далеко есть материки, города укутанные снегом, машины, высокие здания и люди, которые неспособны любить. Мне казалось, что если я прыгну вниз и поплыву все время вперед, я, в конце концов, вернусь на этот остров, потому что во всем мире ничего, кроме него, не осталось.

Незаметно прошел еще один день. Я просидела на берегу до самого вечера. Мысленно я назвала это место «балкон Шерон Стоун» – уж очень оно походило на то местечко из «Основного инстинкта», где она курила у себя на террасе с видом на океан.

После ужина я направилась в бар и попробовала пару новых коктейлей. В этот вечер в баре была вечеринка с танцами и я присоединилась к ней. Было громко, было мокро, было жарко. Перед сном я пошла на свой персональный пляж. Разгоняя ногами светящийся голубым светом планктон, я прошла немного вперед и встала посреди океана. Здесь я была уже не одна, моя тоска ко мне вернулась. И я, подняв голову к небу, усыпанному звездами, заплакала…

Я слышала, как у меня за спиной кто-то приближался ко мне, с шумом переставляя ноги в воде. «Яник» пронеслось у меня в голове и я уже приготовилась отпихнуть его, как вдруг две руки крепко схватили меня: одна за талию, а другая за шею. И я услышала знакомый шепот:

– Я сейчас придушу тебя, маленькая стерва…

В следующий миг он резко развернул меня и мой мир перевернулся с ног на голову.

– Мирон…

– Сука ты, Высоцкая, – шептал он, целуя меня. – Я убью тебя, если ты еще хоть раз выкинешь что-нибудь подобное.

– Не останавливайся, – шептала я и слезы катились по щекам.

– Плачь, маленькая моя, плачь…

Он легко подхватил меня, я обвила его ногами и он зашагал в бунгало. Теперь я тоже была счастливой и притворяться мне было не нужно.

[1] Вы одна? (фр)

[2] Привет (фр)

44. Не хочу просыпаться

– Она мне нравится, – произнес Гоша и указал пальцем на Высоцкую, которая сидела за столиком недалеко от бара в компании веселых молодых людей и все вместе они отмечали что-то успешное.

Влада повернула голову, ухмыльнулась и ответила:

– Девочка еще маленькая, тебе такие не нравятся, поверь мне.

– Влада, ты ревнуешь к ней? Это что-то новое.

Влада фыркнула и отвернулась, снова пытаясь зубочисткой поймать оливку в своем мартини.

– Ему просто надоели шлюхи и он временно переключился на эту невинную овечку, – парировала она.

– Ему надоела ты и поэтому ты бесишься. А эта овечка ни разу ни невинная. Породистая сучка, ты только посмотри…

Влада резко отодвинула от себя бокал и мартини расплескался по столу:

– Хватит, я не хочу больше про нее ничего слышать. Я не за этим к тебе пришла.

– Ладно, – Гоша поднялся с дивана и взял сбой стакан в руку. – Пошли ко мне, там поговорим.

Влада проскользнула вперед и шла, пританцовывая под музыку. Гоша шел следом и его глаза не выпускали из вида Высоцкую, пока она не растворилась среди многочисленных посетителей.

В кабинете у Григория Тиграняна было тихо, темно и уютно. Влада по-кошачьи уселась на мягкий диван и, видя, что Гоша ожидает начала ее рассказа, выпалила:

– Мы должны сдать Артура…

– Охуела?! – Гоша не дал ей договорить. – Даже не думай! И слышать ничего не хочу, все под контролем!

Влада приложила указательный палец к губам, достала из сумочки свой телефон, встала, подошла к Гоше и протянула ладонь, требуя, чтобы он отдал ей свой. Оба мобильных она отнесла в туалетное помещение в глубине кабинета, положила на раковину, включила воду и вышла, прикрыв за собой дверь.

– Слушай сюда, придурок! – негромко произнесла она, подойдя к Гоше вплотную. – Нихера у тебя не под контролем! У них есть весь расклад. На тебя, на Артура и на меня. Мирон всю схему сдал, ясно тебе?! Ваше дерьмо у ментов с самого начала, а не у Мирона. Тачки в Москву пустые пришли! Я свидетель, ты свидетель – заебись? А Мироша у них информатор! Если они Артура не найдут, угадай, блядь, кто вывозить будет? По десятке на каждого и привет!

– А ты думала, что я этого не знал? – сквозь зубы произнес Гоша, смерив Владу гневным взглядом. – Доигралась в свои игры, сука?! Думала, что самая умная? Ты дышишь только потому, что я тебя с детства знаю! Дура… Я свидетель, ты свидетель. Точка. Артур свалит, когда все уляжется.

Влада отступила на шаг и ухмыльнулась:

– Артур Мирона достанет. Он очень зол… Мирон поехал на стрелку… Один… – Влада изогнулась и прямо прошептала на ухо Гоше. – Мирона наружка ведет двадцать четыре часа, у него срок неделя. Была. Сейчас меньше. У Артура нет вариантов, он не свалит. У него либо наркота, либо наркота и труп. А мы с тобой, если окажем помощь следствию…

– Ах, вот оно что! – Гоша схватил Владу за шею и отстранил от себя. – Жопу рвешь, чтобы твой Мирон не стал трупом? Теперь с братом моим будешь трахаться? Да, он тебя закопает, если узнает…

– Он не узнает, отпусти, – Влада вывернулась и его хватки. – Артура возьмут и все закончится.

– А если я сейчас спущусь вниз, – Гоша медленно прошел на свое место за большим столом, сел и положил ладони на стол, – приведу сюда за волосы эту сучку и вежливо уговорю ее позвонить вашему общему знакомому и попросить его к нам присоединиться? Как думаешь, он один приедет или наружку за собой приведет? Не знаешь, как быстро он со своими подвязами решит проблемы моего брата? За неделю? Или меньше?

– Ты это не остановишь, не понимаешь? Тебе тут сейчас не твои сраные девяностые! Дело никто не закроет, прокуратура копытом бьет. Им похуй, кого закрывать.

– Тогда, может, они Мирона твоего закроют? Я себе его сучку заберу, а ты будешь своему милому сухари в пакетике возить раз в полгода…

– Гоша, блядь! Мы в жопе и так!

– Ты Артура боишься? – спросил он, открывая золотистый портсигар. – Думаешь, я тебя ему сдам?

Влада молчала и смотрела в упор. Гоша достал сигарету, не торопясь откинул крышку зажигалки, прикурил и выпустил дым.

– Дура ты, Влада. Ты самая тупая шлюха из всех шлюх, – он сделал еще одну затяжку. – Артур послезавтра придет ко мне. И я мудак, что доверяю тебе, потому что весь этот пиздец из-за тебя, и не спорь. Тебе надо было чаще сосать его член, чтобы твой рот был занят и пиздил ничего лишнего… Приведи его сюда вместе с его наружкой.

Влада прикрыла рот рукой и отвернулась. В ее глазах блеснули слезы.

– Я приведу его, – тихо ответила она.

– Пятница, здесь будет вечеринка. Людей будет много. – произнес Гоша. – На тебя ему похуй, он не придет за тобой. А вот если она будет здесь… Он придет. За ней он придет.

Гоша улыбнулся.

***

Посыльный с цветами вышел из лифта на тринадцатом этаже, столкнувшись со спешащей девушкой в дверях. Она буквально носом уткнулась в его букет, чертыхнулась и отошла в сторону, пропуская его. Он довольно быстро нашел нужный ему офис и спросил, где можно оставить цветы для Виктории Высоцкой. Симпатичная секретарша проводила его в пустой кабинет и он опустил свою тяжелую и ароматную посылку на пол у стола, попросив девушку расписаться в его бумагах за доставку.

Лена проводила посыльного, вернулась в кабинет своей начальницы, присела на корточки и вдохнула аромат цветов. Убедившись, что упаковка была приспособлена для сохранения их в жизнеспособном состоянии, проверила уровень влаги и вышла, закрыв дверь.

***

Вечером в четверг Мирон приехал к ее дому и припарковался подальше, чтобы она не заметила его машину с балкона. Внутри росла тревога. Заглушил двигатель, закурил и посмотрел на окна. Они были темными. Она посмотрел на часы и прикинул, что она вполне себе может уже лечь спать. Вчера они оба знатно накидались и если у него голова гудела, то у нее с непривычки, вероятно, похмелье было еще сильнее. Он отмерил себе час времени на ожидание. Бросил взгляд на телефон, но набирать ее номер не стал. Ближе к полуночи из-за угла вышел какой-то мужик, подошел к ее подъезду, поднял голову наверх, смотрел какое-то время, а потом поднялся по ступеням в замер возле входной двери. Руки он держал в карманах, лицо его скрывал капюшон темной толстовки. Мирон достал пистолет, снял его с предохранителя и тихо открыл дверцу машины, сжимая оружие в руке. Он осторожно вышел из машины и медленно сделал несколько шагов, когда дверь подъезда открылась, на улицу вышел другой мужик, поздоровался с первым за руку и оба, спустившись по лестнице, уселись на лавочке перед подъездом. В руках у обоих он заметил бутылки с чем-то вроде пива. Также медленно Мирон вернулся обратно в машину, закутался в пальто, так как салон уже давно остыл, и уселся поудобнее, решив подождать здесь еще какое-то время. Пистолет он положил перед собой, оставив предохранитель в боевом положении. Ее окна так и оставались темными. Мирон задремал на несколько минут, проснулся, вздрогнув. Достал сигареты, хотел закурить, но передумал и просто вдохнул запах табака. Внезапно, он подумал, что она, может быть, опять поехала к нему домой. Но он тут торчал уже не один час и она должна была уже давно вернуться к себе домой, не застав его. Он снова посмотрел на телефон и решил все-таки набрать ее номер.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Мирон завел двигатель, прогрелся несколько минут, взял в руки пистолет, щелкнул предохранителем и убрал оружие в бардачок. Через час он был у себя. Нет, Высоцкая сегодня не приходила.

***

В пятницу Мирон ждал в машине на подземной парковке. Макаров по телефону ответил, что ее не было в офисе сегодня с утра. Из отдела кадров подтвердили, что она взяла отпуск на месяц. А Констанция сказала, что Лада просила о встрече. Решив убить сразу двух зайцев, он приехал сюда.

– У тебя есть одежда, в которой ты не выглядишь как шлюха? – спросил Мирон, когда Влада села к нему в машину.

– Артур сегодня будет в «Кошке», – сразу выдала она.

Мирон посмотрел перед собой и некоторое время молчал.

– Зачем ты сейчас мне это рассказала? Почему именно сейчас?

– Гоша хочет, чтобы ты приехал в «Кошку»… Он хочет сдать тебя Артуру… А потом…

– А потом Артура примут, – закончил он фразу за нее. – Но я этого уже не увижу, да?

Влада опустила голову.

– Ладушка, Ладушка, сучка ты моя маленькая. Ты же понимаешь, что мне на тебя похуй? Зачем же ты меня предупредила, а?

Влада подняла на него глаза и тихо произнесла:

– Если я тебе отвечу на этот вопрос, то перестану быть сучкой.

Она вышла из машины и направилась к лифту.

***

Мирон через какое-то время тоже поднялся наверх. На тринадцатый этаж. Секретарша сказала ему, что Высоцкой не было сегодня весь день. Мирон развернулся и на ходу набирал ее номер, когда ее секретарша брякнула что-то про цветы.

– Какие цветы? – Мирон остановился на полпути к выходу.

– Розы. Большой букет. Вчера принести сразу после того, как она ушла.

Он развернулся и быстрым шагом направился в ее кабинет. На полу перед столом стоял огромный шар из алых роз. Он сразу заметил записку. Достал. Прочел. Зубы сжались сами собой, а рука утонула в мягких бутонах и сомкнулась в кулак, давя нежные лепестки. Рванув бутоны, он развернулся и быстро вышел из ее офиса. Бегом поднялся на два этажа выше, бегом приближался к кабинету Влады. Дверь выбил ногой и на ходу, надвигаясь на нее волной гнева, швырнул ей лицо ошметки лепестков:

– Где она?! – рявкнул он и Влада в испуге отпрянула.

– Я не понимаю…

– Сука! Не играй со мной! ГДЕ ОНА?! – он ударил ладонью по столу и оставил на нем записку из букета.

Влада взяла ее дрожащей рукой и прочла:

«Жду тебя в пятницу в «Голодной кошке».

Ты же любишь сюрпризы?

Мирон»

– Я не знаю, что это…

– Не играй со мной тварь! – Мирон перемахнул через стол и сомкнул пальцы на ее горле и говорил тише. – Если бы ты не была такой тупой, то купила бы белые цветы! Сука! Если я не успею и с ее головы хоть один волосок упадет, тебе пизда, поняла меня?!

Он с силой оттолкнул Владу от себя и вышел. Не дожидаясь лифта пешком, перепрыгивая через несколько ступеней, он спускался вниз. На ходу набрал Высоцкую, но она была недоступна. Чувство страха в этот момент дало о себе знать бешеным приливом адреналина. Он снова набрал номер.

– Слушаю, – раздался голос в трубке.

– Артур будет сегодня в «Кошке».

– Это точно? Откуда информация?

– От шлюхи, которая не умеет держать рот закрытым.

– Понял тебя. Принято. Работаем. Костя…

Мирон, который хотел, уже было, отключиться от разговора, вернул трубку к уху:

– Да.

– Костя, не суйся туда.

– Я разберусь, Андрей Евгеньевич.

Мирон нажал кнопку отмены вызова, быстро сел в машину, проверил пистолет и утопил педаль газа в пол. Игнорируя светофоры, сигналя пешеходам, задевая тротуары, он летел вперед. Машина ревела, сердце его бешено стучало внутри.

В клубе собирался народ, пятница близилась к вечеру, завершая неделю. Сунув пистолет в джинсы, он, стараясь выглядеть максимально спокойно, прошел мимо охраны и направился на второй этаж туда, где находился рабочий кабинет Гоши. Бесшумно открыв дверь, он поднял руку и навел оружие на Гошу:

– Где она? – тихо спросил он, проходя внутрь и прикрывая дверь за собой.

– А я тебе сейчас расскажу, – раздался голос Артура слева.

Затем прозвучал выстрел.

***

Я проснулась ближе к утру. Было уже светло, но солнце еще не показалось из-за кромки океана. Это было такое чувство, как будто во сне лежишь на краю обрыва, начинаешь поворачиваться и срываешься в пропасть. Первые три секунды я была счастлива, пока не осознала, что все это был просто сон. Открыв глаза, я убедилась, насколько жестоко было мое подсознание, приносящее мне такие сны. Мирона не было, никто не засыпал сегодня ночью рядом со мной на этой огромной и пустой кровати. Мне все это просто приснилось. Я поискала глазами свою бутылку виски: едва открыв глаза, я уже сразу нуждалась в этом допинге, который держал меня на стороне живых. Нашла. Она валялась на полу у входа, рядом с моими шлепанцами. Пустая.

Я отвернулась, накрылась с головой и решила, что просыпаться я пока не готова.

45. Плачь, плачь. Танцуй, танцуй

Третий день встретился со мной только в обед и я была в ужасном состоянии на этом свидании. Во-первых, я осознала, что пью несколько дней подряд. Это смахивало на запой. Во-вторых, мои посиделки на «балконе Шерон Стоун» не прошли бесследно: я сгорела на солнце. Не сильно, но ощутимо. Кожа покраснела и источала тепло. В-третьих, мне было очень плохо. Каждый день, проведенный в этом раю, я проживала наизнанку. Изнанкой рая, как известно, является ад. Глаза видели яркие краски, ступни ощущали белый прохладный песок, пальцы скользили по нежным бутонам белых цветов, уши слышали шум прибоя, а внутри меня горел адский огонь, сжигающий мою волю к жизни.

Я прогулялась до ресторана, но есть мне не хотелось. Оглядевшись вокруг, я заметила небольшое бунгало возле ресепшена с надписью «SPA» и направилась туда. Внутри меня встретил улыбающийся индус в яркой рубашке и белых шортах. Он приветственно сложил руки ладонями вместе и поклонился. Я сделала то же самое. Он приложил руку к груди и, снова с поклоном, произнес:

– Фету.

Я поняла, что он представился и, повторив его жест, ответила:

– Вика.

Фету указал рукой на кушетку из мягкой зеленой ткани, приглашая меня присесть. Я села, вытянула вперед руку и поводила ладонью по покрасневшей коже, силясь вытащить из памяти английские слова.

– Ай нид хэлп, – произнесла я и поняла, что мой английский находился примерно там же, где мои сапоги и пальто.

Фету кивнул, скрылся за занавесками из прозрачной органзы и вернулся через полминуты с большой пиалой, наполненной водой. Протянув мне чашу, он продемонстрировал свой уровень русского:

– Пить. Много пить. Кожа хорошо. Тело хорошо. Когда гореть, надо много пить.

«А я то, грешным делом, на сметану надеялась» хихикнула я внутри, но поднесла чашу к губам и стала жадно пить. Вода была с каким-то странным, но приятным привкусом. Когда я закончила пить, Фету указал мне на занавес и пригласил пройти за ним.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.