Ольга Кунавина
Приглашение на чашку кофе

Приглашение на чашку кофе

Веру Петровну пригласили на чашку кофе. И не кто-нибудь, а сама Ангелина Сергеевна с третьего этажа. Ангелина Сергеевна считалась в доме знаменитостью, так как много лет проработала в театре и даже снялась в кино, правда, в массовке. По пятницам, после обеда, в подъезде всегда стоял запах сваренного кофе, а также ванильных булочек, и все жильцы понимали, что у Ангелины Сергеевны посиделки. На эти посиделки допускались лишь избранные, причём все из числа «бывших»: бывшая заведующая лабораторией НИИ, бывшая директор книжного магазина, бывший главный редактор литературного журнала. Все те организации и учреждения, которыми они когда-то руководили, были закрыты или прекратили своё существование за ненадобностью в девяностые годы прошлого века.

Вера Петровна к «бывшим» не относилась. Во-первых, она никогда не занимала руководящую должность, во-вторых, в отличие от «бывших», так и не сумевших найти себе применение в реалиях новой жизни, она и сейчас продолжала трудиться вахтёром, помогая оплачивать занятия внучки в хореографической студии.

Вера Петровна была польщена приглашением Ангелины Сергеевны, а потому в гости к ней собиралась долго и тщательно, да так, что даже устала. «Будто на свидание наряжаюсь», – не без досады подумала она, в очередной раз примеряя новую кофту, специально купленную на рынке для визита к Ангелине Сергеевне. (Ей не хотелось уронить себя в глазах «бывших».) Решив отдохнуть перед выходом, Вера Петровна присела на стул в коридоре и посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё глядела уставшая женщина с разгорячённым от переодеваний лицом.

«Да ну их, с этим их кофе!» – в сердцах воскликнула Вера Петровна и принялась снимать туфли.

Отдых в деревне

Лена Кондакова была не в духе. Она злилась на то, что дала уговорить себя отправиться вместе с родителями на всё лето в деревню, пока в городской квартире шёл ремонт. Хорошенькое завершение учёбы на искусствоведческом факультете, сердито фыркала Лена. А всё из-за соседки по лестничной площадке Венеры Аркадьевны, которая не один год расписывала Лениным родителям все прелести отдыха в деревне. Нет, Лена ничего не имела против деревни, но она предпочла бы провести лето в совсем другой деревне. В деревне, расположенной где-нибудь на берегу Средиземного моря. В деревне, от чьих камней веет многовековой историей, легендами и мифами. А где можно найти многовековую историю в обычной русской деревне? В ней даже камней нет, одни деревья. И вообще отдых должен приносить интеллектуальную пользу. Но какую пользу может принести деревня, которая гордится тем, что в ней не один, а два магазина, промышленный и продуктовый? Что же касается развлечений, то они тоже не впечатляли – пляж да волейбольная площадка.

В общем, в этот день Лена снова встала не с той ноги. Часы показывали половину первого. За окном громко и бестолково блеяли овцы. Позёвывая, Лена накинула халат и вышла на веранду. Там перед телевизором вместе с родителями сидела баба Маня, дальняя родственница Музы Аркадьевны, приносившая дачникам то молоко, то сметану с творогом, и, подперев голову кулаком, смотрела на экран, точнее, на мужчину средних лет проникновенно читавшего стихотворение Ярослава Смелякова:

Мы ещё оденем вас шелками,

плечи вам покроем соболями.

Мы построим вам дворцы большие,

милые красавицы России.

На этих словах баба Маня вздохнула. Лена насмешливо улыбнулась. Она знала, что баба Маня, отработавшая всю жизнь на колхозной ферме, живёт в небольшом домике, который никак нельзя было назвать дворцом.

Лена вышла на улицу и заглянула через ограду. В соседнем дворе, под сиренью, стоял деревянный стол, за которым пила квас соседка по даче и одновременно подруга по несчастью – Арабелла Игнатьева. Арабелла тоже была привезена в деревню, но, в отличие от Лены, не родителями, а мужем, которому, по его словам, надоело болтаться по дорогим курортам. Он давно хотел провести лето в самой обычной деревне, о чём и сообщил своей супруге. Сначала Арабелла восприняла его слова как шутку, но оказалось, что он вовсе не шутит. Тогда Арабелла, ещё зимой забронировавшая роскошный номер в одном из самых популярных отелей Испании, решила настоять на своём, припугнув мужа разводом. Муж подумал и неожиданно согласился. Насмерть перепуганная Арабелла пошла на попятную и заверила супруга, что последует за ним на отдых даже в Сибирь. Однако такой жертвы от неё не потребовали. В деревне, куда Арабеллу привез коварный спутник жизни, не было ни интернета, ни сотовой связи, зато под навесом стоял стог сена, на котором Арабеллин муж ежедневно с часу до половины четвёртого с удовольствием предавался крепкому, здоровому сну.

– Какая жара! – зевнув в очередной раз, произнесла Лена.

– Здесь такое грубое солнце, – пожаловалась Арабелла.

Несмотря на бестактное поведение небесного светила, решено было совершить послеобеденную прогулку.

– Мне не хватает здесь света, – произнесла Арабелла, когда они шли в сторону пляжа.

– Отчего же? – пожала плечами Лена. – Здесь света достаточно.

Арабелла под словом «свет» понимала другое. Она хотела поделиться с Леной наболевшим: о том, как ей не хватает людей, в лексиконе которых никогда не встречается слово «деревня», но не успела, так как наступила на острый камешек и ойкнула от боли.

– Какие ужасные дороги! – воскликнула Арабелла. – И мосты, – добавила она, глядя на шаткий мостик, перекинутый через высохшую канаву. – Я уже две набойки потеряла.

– Да, римскими виадуками здесь не пахнет, – согласилась с ней Лена. – Впрочем, как и акведуками. – И она с сочувствием посмотрела на Арабеллу, точнее на её туфли, совсем не предназначенные для деревенских дорог.

На пляже было людно, но это был совсем не тот свет, от отсутствия которого страдала Арабелла, а потому они прошли мимо него, даже не посмотрев в его сторону. Однако когда они свернули по тропинке и, углубившись в лес, забрели на небольшую поляну, то неожиданно наткнулись на молодого мужчину с мольбертом.

Лена удивилась: она не ожидала встретить в этой глуши художника. Услышав за спиной шорох, он оглянулся и, увидев двух спутниц, вежливо поздоровался с ними. Дачницы решили взглянуть на этюд и увидели спящую на траве девушку, в которой Лена признала Психею.

«Неудачник», – подумала Лена, разглядывая уснувшую со склянкой в руке красавицу. Трудно было определить, к кому конкретно относится её высказывание: то ли к тому, кто выбрал себе в жёны эту чересчур наивную, по мнению Лены, простушку, то ли к изобразившему её художнику.

«Мне бы сейчас такие босоножки», – мысленно вздохнула Арабелла, позавидовав Психее, обутой в греческие сандалии. Она, в отличие от Лены, в искусстве была не сильна.

Вечером оба семейства отправились на волейбольную площадку. Арабелла пошла в кедах, которые купил ей в промтоварном магазине муж. На площадке Лена заметила художника. Он внимательно наблюдал за игрой, точнее за девушкой, игравшей в одной из команд. «Да, – с укором подумала Лена. – Вместо того чтобы искать натуру в Италии, он ищет её в богом забытом месте». Неожиданно к игрокам присоединился муж Арабеллы. Лене окончательно опротивело зрелище, и она вернулась домой.

На следующий день она столкнулась в магазине с художником. Тот весело переговаривался с продавщицей, в которой Лена признала вчерашнюю волейболистку.

– А вы, по-моему, уже нашли свою Психею, – насмешливо произнесла она, когда художник поздоровался с ней.

Он удивлённо приподнял бровь, но, бросив взгляд за спину Лены, тут же ответил ей в тон:

– А вы своего Амура.

Лена оглянулась и увидела на пороге лохматого пса по кличке Амур, ухажёра и поклонника всех деревенских дворняг женского пола. Впрочем, назван он был своим хозяином, в молодости служившим на Тихоокеанском флоте, отнюдь не в честь бога любви, однако художнику это совпадение показалось забавным.

– Ну знаете! – возмущённо воскликнула Лена и, бросив гневный взгляд на живописца, вылетела из магазина. Местный ловелас разочарованно пролаял ей вслед.

– Какое лицо! – восхищённо пробормотал художник. – Какие глаза!

Осенью журнал, в который Лена устроилась работать, вернувшись из деревни, отправил её с заданием на только что открывшуюся выставку.

– Говорят, художник подаёт большие надежды, – сказал редактор. – Особенно хвалят его картины на мифологические сюжеты.

– Посмотрим, – тоном опытного рецензента произнесла Лена.

В первом же зале она увидела знакомую картину со спящей Психеей. Переступив порог второй комнаты, Лена замерла: прямо напротив неё висело большое полотно, изображавшее Атласа и Персея, державшего в руке голову горгоны Медузы, в лице которой Лена с ужасом узнала свои черты.

Банка кофе

Дарья Спиридоновна опять перестаралась. И ничего поделать с этим было нельзя. Ибо по старой привычке, придя в магазин, она взяла всего понемногу, потому что в глубине души всегда опасалась, что завтра этого «всего» на прилавке может и не оказаться. Мало ли что за ночь в стране произойдет. Дарья Спиридоновна хорошо помнила тот день, когда первый российский президент, яростно колотя себя в грудь, кричал, что сам ляжет на рельсы, но не допустит падения рубля. Чего, однако, несмотря на его громкие и выразительные заверения, не случилось: президент на рельсы не лег, а рубль с треском обвалился.

После того как все покупки были сделаны, оказалось, что сумки Дарьи Спиридоновны весьма тяжелы. Пришлось возвращаться домой привычным способом – перебежками. Уже давно дорога от магазина до дома была разделена ею на отрезки – фонарные столбы, возле которых она отдыхала. Последним привалом в маршруте значилась скамейка во дворе дома, где жила Дарья Спиридоновна, а далее ей предстоял завершающий этап – подъём на пятый этаж, сопровождавшийся уже краткими, незначительными передышками на каждой лестничной площадке.

Когда до скамейки оставалось всего два фонарных столба, Дарью Спиридоновну будто током ударило. Кофе! Она забыла купить банку кофе со скидкой! А ведь сегодня последний день акции! Дарья Спиридоновна даже вспотела. Она стояла под фонарём и не знала, что делать. Вернуться в магазин? Но сумки такие тяжёлые, что на обратную дорогу ей просто не хватит сил. Продолжить путь домой без кофе, а потом ещё раз сходить в магазин? Но скоро должна прийти в гости старая подруга, и тогда она свой фирменный пирог не успеет испечь до её прихода. Дарья Спиридоновна уже была готова расплакаться, как вдруг увидела вышедшего из-за угла поликлиники соседа по подъезду Павла Ивановича Буракова. Бодро орудуя тростью, Павел Иванович нёс пустую авоську, с которой всегда ходил в магазин. Дарья Спиридоновна вздохнула с облегчением и окликнула Буракова. Поведав ему о своей оплошности, она достала из кошелька деньги и попросила купить банку кофе. Павел Иванович деньги взял и горячо заверил соседку, что самым наилучшим образом выполнит её поручение.

Обрадованная тем, как она удачно вышла из затруднительного положения, Дарья Спиридоновна подхватила сумки и направилась к очередному столбу. Добравшись до него, она внезапно похолодела. Да как же она могла забыть, ведь сегодня в новостях сообщили, что в Америке умер известный советский поэт! Советские поэты, особенно шестидесятники, были самой большой слабостью Павла Ивановича. Каждая смерть становилась для него личной потерей. Оставившего этот бренный мир поэтического творца Павел Иванович обязательно должен был помянуть. И, конечно, не без горячительных напитков. Нет, Павел Иванович вовсе не был таким уж тонким ценителем стихов. Просто он всю жизнь проработал книжным наборщиком в типографии. «Мороки с ними меньше, – нередко говорил он, сравнивая поэтов с прозаиками не в пользу последних. – Не такие уж они жадные до слов».

Поминал Павел Иванович стихотворцев не дома, а на лоне природы – в запущенном садике, некогда принадлежавшем трактороремонтному заводу, закрывшемуся в середине девяностых. Павел Иванович обычно устраивался на старой скамейке и в полной тишине и уединении справлял поминальную тризну по усопшему, сопровождая каждую выпитую стопку чтением наизусть четверостишия из знаменитой элегии Томаса Грея в переводе Жуковского.

Дарья Спиридоновна оглянулась, но Павла Ивановича уже и след простыл. «Не видать мне сегодня кофе», – устало подумала она.

Бураков позвонил в её дверь ровно в половине первого ночи. В руках вместо банки кофе Павел Иванович держал пачку какао.

– Говорил же, что принесу! – пошатываясь, гордо произнёс он.

– Да я ведь тебя просила кофе купить! – чуть не плача воскликнула Дарья Спиридоновна.

– Ну ты даёшь, соседка, – укоризненно покачал головой Павел Иванович, – а ведь не молоденькая. Врачи же нам всё время твердят: кофе пить вредно. Давление подскочит, и всё, нет тебя! – Он неожиданно всхлипнул. – Так что пей лучше какао!

Предложение

В одном старинном романе написано: «Холостяк, если он обладает солидным состоянием, должен настоятельно нуждаться в жене, такова общепризнанная истина». Лучше и не скажешь. Если только намерение обрести эту самую жену не обернётся какими-нибудь неприятностями.

Михаил Лукич считался завидным женихом в Брюквине. Во-первых, ему было всего семьдесят шесть лет. Не самый преклонный возраст, не правда ли? Во-вторых, он, хоть и не обладал солидным состоянием, каким обычно обладают английские джентльмены, проживающие в родовых поместьях, имел добротный дом и, по меркам брюквинских дам, получал хорошую пенсию, так как довольно долго прожил на Крайнем Севере. Жена его умерла несколько лет назад, и вот, посчитав, что срок траура по покойной супруге выдержан и что человеку в пожилых летах, независимо от того, мужчина он или женщина, требуется тот, кто скрасит его одиночество, он решил жениться во второй раз. Сделать это было не так уж и сложно, так как в Брюквине, как и в любом другом городе, мужчин всегда меньше, чем женщин. Особенно их число уменьшается, когда они переступают пенсионный порог – тогда представители сильной половины человечества становятся просто на вес золота.

Михаил Лукич адекватно оценивал свои физические, духовные и материальные возможности, а потому в поисках новой спутницы жизни сразу же отмёл в сторону легкомысленных особ в возрасте от тридцати до пятидесяти. Затем он посчитал, что ему не следует рассматривать в качестве соискательницы на его сердце и пенсию дам с различными физическими недостатками, а также обременённых многочисленным семейством в виде детей и внуков, ибо всё их внимание будет уходить не на супруга, а на беспокойных и нередко проблемных отпрысков. Сам Михаил Лукич имел всего лишь одного сына, да и тот жил довольно далеко. В результате у него на заметке остались две дамы: Муза Евдокимовна и Анна Тимофеевна. И та, и другая были на десять лет моложе Михаила Лукича – оптимальная разница, как считал наш герой, между супругами. Обе обладали приятной внешностью, так что с будущей женой не стыдно было выйти в люди, то есть в магазин, так как кроме магазинов в Брюквине посещать больше было нечего. Но между невестами имелись и различия, что затрудняло выбор Михаила Лукича. Например, Муза Евдокимовна, хоть и была весьма образованна и хорошо разбиралась в искусстве (она много лет преподавала мировую художественную культуру в брюквинском ПТУ), совершенно не умела готовить, разве только яичницу. Так что Михаил Лукич опасался, что бутерброды и пряники, которыми она обычно угощала, не слишком благотворно скажутся на его здоровье. А вот у Анны Тимофеевны, наоборот, стол всегда был заставлен всякой снедью. С Анной Тимофеевной его желудку ничего не угрожало. Правда, кроме еды и огородничества, она больше не могла разговаривать ни на какую тему, да и книг совсем не читала, что несколько огорчало Михаила Лукича. «Вот если бы к кругозору Музы Евдокимовны да прибавить кулинарные способности Анны Тимофеевны…», – вздыхал Михаил Лукич.

Но вот в последнее время он стал замечать некоторое охлаждение со стороны как Музы Евдокимовны, так и Анны Тимофеевны. Обе они уже не так радушно зазывали его к себе в гости, а при встречах на улице или в магазине ограничивались лишь приветственным кивком. Обеих дам можно понять: любой женщине, независимо от возраста, хочется определённости. Михаил Лукич решил больше не тянуть кота за хвост и сделать предложение, выбрав одну из них довольно простым и незатейливым способом. Нет, он вовсе не собирался подкидывать монету или вынимать из шапки заранее записанное на бумажке имя. Михаил Лукич решил довериться природе, точнее барометру: если на следующий день барометр покажет, что давление растёт, он идёт к Музе Евдокимовне, если падает – к Анне Тимофеевне. Барометр у Михаила Лукича был старинный, середины девятнадцатого века, в тяжёлом дубовом корпусе. Достался он ему в наследство от тестя и никогда не подводил, точно предсказывая погоду.

Утром барометр показал дождь. Михаил Лукич купил коробку конфет и отправился делать предложение.

У Анны Тимофеевны вкусно пахло запечённой курицей, а ещё у неё в гостях была Муза Евдокимовна, чего никак не ожидал Михаил Лукич. Он собирался делать предложение в камерной обстановке, то есть тет-а-тет, и, конечно же, растерялся и даже немного покраснел, когда увидел вторую даму из своего короткого списка. Обе женщины сразу же поняли, зачем он явился с конфетами, однако по-разному отреагировали на это: Анна Тимофеевна, что было совершенно естественно, обрадовалась, а Муза Евдокимовна, поджав губы, произнесла:

– Ну, не буду мешать вам, молодые люди. – И направилась к порогу, оставляя за собой шлейф тяжёлых сладковатых духов.

Оживлённая Анна Тимофеевна не стала ее удерживать и проводила до калитки, по дороге заглянув в курятник и перекрестив петуха Юрия, разбудившего её сегодня своим пением на час раньше обычного. Вернувшись в дом, она тут же принялась накрывать на стол.

Едва она перестелила скатерть и расставила свою самую лучшую посуду, как под окнами неожиданно раздалось грозное блеянье, а затем не менее грозное хрюканье. Анна Тимофеевна выглянула в окно и ахнула:

– Батюшки, опять Стёпка с Гришкой сцепились! Пойду разниму их, а то все цветы мне в палисаднике перетопчут.

Стёпкой звали козла Анны Тимофеевны. Имя Гришка носил кабанчик, которого она специально выращивала к торжественному мероприятию: Анна Тимофеевна нисколько не сомневалась, что Михаил Лукич сделает предложение ей, а не Музе Евдокимовне.

– А вы пока вишнёвой настойки отведайте, – сказала она, принеся из кухни небольшой запотевший графин. – На водочке делала, как покойная мама научила.

Пока Анна Тимофеевна разгоняла по разным отгородкам непримиримых недругов – козла и кабана, Михаил Лукич налил в рюмку настойки и выпил. Настойка оказалась довольно крепкой и немедленно потребовала закуски. Михаил Лукич завертел головой по сторонам в её поисках и увидел на серванте хрустальную вазочку с маринованными грибами. Взяв со стола вилку, он тут же аппетитно закусил.

В комнате всё ещё пахло духами Музы Евдокимовны. Михаилу Лукичу невольно припомнились её поджатые губы. «Да, неловко получилось», – подумал он и, налив настойки, снова заел её грибками. Пройдясь по комнате, Михаил Лукич присел на стул и неожиданно увидел стоящий в углу зонтик Музы Евдокимовны, который та, уходя, забыла. «Да, нехорошо вышло», – вновь расстроился Михаил Лукич. «Да, что тут нехорошего? – неожиданно прозвучал в его голове раздражённый голос. – Ты же ей предложение не делал». – «Не делал!» – кивнул Михаил Лукич. – «Вот и пей спокойно, закусывай», – произнёс голос. Михаил Лукич опять выпил настойки и доел грибы.

Спустя некоторое время он вдруг почувствовал себя дурно: к горлу подкатила тошнота, а в животе появились неприятные рези. Михаил Лукич покрылся испариной и понял, что нужно как можно скорее покинуть гостеприимный дом Анны Тимофеевны.

– Куда же вы? – услышал он растерянный голос хозяйки, торопливо сбегая с крыльца, но ему было не до объяснений.

Едва он добрался до дома, как в глазах у него потемнело. Цепляясь за стены и постанывая, Михаил Лукич попытался дойти до телефона, стоявшего на журнальном столике, чтобы вызвать «скорую помощь». Последнее, что запомнил несчастный страдалец, теряя сознание, был барометр, за который он ухватился и который рухнул вместе с ним на пол, больно придавив его сверху.

Очнулся Михаил Лукич на больничной койке. Рядом с ним сидела Анна Тимофеевна.

– Это всё грибы её проклятые, – наклонившись к нему, прошептала Анна Тимофеевна. – Мы же в тот день пообедать с ней сговорились.

«О чём это она?» – вяло подумал Михаил Лукич.

– Музы Евдокимовны грибы-то, – продолжала шептать Анна Тимофеевна. – Уж не знаю, где она их раздобыла. Наверное, на рынке у Кольки Китайца купила. Он же вечно всякой отравой торгует. От курицы-то у вас ничего бы такого не было.

Михаил Лукич закрыл глаза.      Больше он ни у Анны Тимофеевны, ни у Музы Евдокимовны не бывал и предложение никому так и не сделал.

Проклятие «Пиковой дамы»

Вера занималась в драматической студии при Доме культуры полиграфического комбината – она давно грезила сценой. Днём Вера трудилась на комбинате, а вечером ходила на репетиции, поэтому домой возвращалась поздно. Родные в её актерский талант не верили и к репетициям относились с насмешкой, считая Верино увлечение напрасной тратой времени. Тем более играла она всё время каких-то старух, романтических героинь ей почему-то не предлагали – видимо, никак не могли в ней тургеневскую барышню разглядеть. Незадолго до Нового года студия решила поставить «Пиковую даму». Вообще-то спектакль по этому произведению задумывался давно, но реализовать замысел никак не удавалось: то режиссёр ногу сломает, то актёр, репетировавший роль Германна, в монастырь уйдёт. Стали даже поговаривать о проклятии «Пиковой дамы».

Вере, как всегда, досталась роль старой женщины, то есть графини, особы не простой и с характером. Она отнеслась к роли серьёзно (она вообще ко всем своим ролям серьёзно относилась) и даже приобрела на блошином рынке духи «Пиковая дама», которые стоили недёшево. В семье таких трат, конечно же, не одобрили. «Лучше бы ты себе туфли новые купила, – покачала головой старшая сестра Анюта, – или сумочку». Однако чего не сделаешь ради любимого дела. Всё-таки театр – страшная сила.

Премьера удалась, даже несмотря на то, что у Веры разболелась голова от духов, которыми она надушилась перед выходом на сцену, – «Пиковая дама» оказались духами сложными, с сильным, терпким запахом. После спектакля выпили шампанского и разошлись по домам. Вере надо было добираться дальше всех – в пригород. Сойдя с электрички, она привычно направилась через парк, окружавший усадьбу князей Старобельских, где располагался музей.

Идя по засыпанной снегом дорожке, Вера вдруг увидела в окнах усадьбы свет. Это её насторожило: музей после шести не работал. Неужели туда проникли воры? Она подошла ближе, и тут входная дверь неожиданно отворилась, и чей-то мужской голос громко произнёс: «Пожалуйте сюда».

Вера нерешительно переступила порог. В просторном холле стояли двое мужчин в ливреях, с подносами в руках. «Съёмки у них тут, что ли», – растерянно подумала Вера. Не успела она и рта раскрыть, как к ней подошла незнакомая женщина средних лет, в чёрном платье до пят, и торопливо произнесла:

– Наконец-то! Она о вас уже спрашивала.

Поминутно крестясь, незнакомка стала подниматься по лестнице. Движимая любопытством, Вера последовала за ней и вскоре оказалась в комнате, слабо освещённой свечами. В полумраке она разглядела кресло, в котором сидела чересчур нарумяненная женщина, в парике и жёлтом платье. Несмотря на обилие румян и пудры, Вере показалось, что женщина весьма стара.

– Что-то ты, мать моя, ждать себя заставляешь! – сердито произнесла сидевшая в кресле. – Ну, привезла?

Вера от растерянности не знала, что и ответить.

– Привезла новый роман? – спросила старуха, не меняя интонации.

Мысли Веры лихорадочно закружились. Вдруг она вспомнила о «Бедной Лизе» Карамзина. Эта книжка карманного формата была недавно куплена ею для чтения в электричке. Вера всегда читала классику по дороге на работу, чтобы скоротать время, ну и мало ли – вдруг музы смилостивятся, и ей выпадет романтический образ, а у неё уже и роль готова. Она достала из сумочки повесть.

– Читай! – приказала старуха и кивнула на скамеечку, стоявшую напротив кресла.

Вера присела и, открыв повесть на той странице, где лежала закладка, с трудом разбирая в полумраке слова, принялась читать.

– Громче! – потребовала старуха. – Что с тобою, мать моя? С голосу спала, что ли?

Вера стала читать громче, но, дойдя до самоубийства Лизы, вновь была прервана грозной обитательницей комнаты:

– Да ты что, совсем ополоумела? Ты же знаешь, я утопленников до смерти боюсь! – И старуха так ударила рукой по столику, на котором стояли свечи, что пламя от них заходило ходуном.

Вера принялась засовывать книжку в сумочку, но дрожащие руки ей не повиновались. Из сумочки неожиданно вывалился флакон с духами.

– А это ещё что там у тебя? – раздражённо произнесла старуха.

Вера подала ей духи.

– И как же называется сия гадость? – спросила старуха, понюхав флакон.

– «Пиковая дама», – пролепетала Вера.

Лицо у старухи перекосило. Она поднялась. В этот миг где-то внизу неожиданно грянула музыка. Перепуганная Вера вылетела из комнаты, сбежала по лестнице и бросилась к дверям. Выскочив на улицу, она столкнулась с незнакомым молодым человеком.

– Что с вами? – удивлённо произнес он.

Вера беспомощно кивнула в сторону музея. Молодой человек недоумённо пожал плечами. Вера оглянулась и увидела, что в музейных окнах темно. Ей стало не по себе. Молодой человек предложил проводить её домой.

– Не бойтесь, со мной вы в безопасности, – успокаивающе произнёс он. – Кстати, меня зовут Герман. Фамилия моя – Чайковский.

Вера с криком бросилась от него. Пробежав парк, она благополучно добралась до дома. «Я не сумасшедшая. Мне это привиделось. Никакой Пиковой дамы не существует. Её Пушкин выдумал», – твердила Вера. Успокоившись, она открыла сумочку. Духов в сумочке не было.

Собеседники

В эту ночь в городском морге тел как никогда было мало – всего пять. Там находились: пластический хирург, ясновидящая, бизнесмен, блондинка лет тридцати, чья профессиональная деятельность довольно трудно поддаётся определению, и старичок из числа тех, которых в современном обществе принято называть лицами без определённого места жительства.

Эти пятеро, а точнее, их тела, оказались в холодильнике морга в силу определённых обстоятельств. Бизнесмен был взорван в собственной машине. Пластического хирурга смерть настигла также в машине, правда, по другой причине: в связи с остановкой сердца, случившейся в результате непреднамеренного наезда на пешехода. Этим пешеходом была… Нет-нет, не блондинка, а ясновидящая, спешившая к клиентке и перебегавшая дорогу в неположенном месте, дабы сократить путь. А вот клиенткой, к которой она так торопилась, как раз и была блондинка. В городской морг блондинку, при жизни гордо именовавшую себя светской львицей, занесло из-за соседок, не одобрявших тот образ жизни, который она вела. Пожилые дамы называли светскую львицу гораздо более прозаическим словом, а именно: профурсеткой. Посчитав, что прошедшая ночь оказалась слишком шумной даже для их изрядно пониженного в силу прожитых лет слуха, они решили во избежание в будущем подобного навестить блондинку и серьёзно поговорить с ней. Перекрестившись, одна из женщин решительно нажала на кнопку дверного звонка. В это время виновница ночного происшествия заканчивала завтракать – на завтрак у неё была рыба, приготовленная на пару домработницей Машей. Домработница Маша из-за того, что её накануне бросил возлюбленный, в это утро не слишком добросовестно отнеслась к своим обязанностям и оставила в рыбе косточку. Именно этой косточкой блондинка и подавилась в ту самую секунду, когда в её квартире неожиданно резко прозвучала трель дверного звонка. В поисках спасения от удушья блондинка выскочила на балкон и, взмахнув руками, столкнула с перил оставленную кем-то из своих вчерашних гостей бутылку дорогого коллекционного вина. Бутылка приземлилась не куда-нибудь, а на проходившего в это время под балконом старичка, который держал в руках небольшую металлическую коробку с кнопкой посередине. За несколько минут до приземления бутылки, старичок, найдя данный предмет на скамейке, успел нажать на кнопку, в результате чего в соседнем дворе раздался взрыв. Получив бутылкой по голове (удар, к сожалению, оказался смертельным), старичок составил компанию не только бывшей владелице бутылки, но и всем остальным лицам.

Едва часы, стоявшие в кабинете заведующего моргом, пробили двенадцать, как все пятеро собрались в маленьком, но весьма уютном холле, обставленном мягкой мебелью и растениями в горшках. Стены помещения украшало несколько пейзажей, изображавших преимущественно осень – время, как всем известно, угасания природы и всяких жизненных сил. Довершал обстановку сломанный электрический камин. Вся атмосфера указывала на то, что родственники усопших могли по-домашнему скоротать время, ожидая, когда им будет позволено забрать тело.

– Какой ужас! – сморщив нос и обведя презрительным взглядом остальных, воскликнула блондинка и уселась в кресло, стоявшее под широкими листьями пальмы. – Ни одного известного лица!

Ответом ей было молчание. Каждый предпочёл для начала устроиться и осмотреться.

– Нет, просто какое-то сборище уродов! – через некоторое время вновь возмутилась блондинка.

– Это ты себя имеешь в виду? – лениво произнёс бизнесмен, в одиночестве развалившийся на диване, обтянутого тканью шоколадного цвета.

Блондинка в ответ выразительно закатила глаза.

– Алё, что молчишь? – потребовал ответа бизнесмен.

– Буду я ещё всякому быдлу отвечать, – сказала блондинка, возвращая глаза в прежнее состояние.

– Я тебе сейчас покажу, кто из нас быдло! – угрожающе произнёс бизнесмен и начал приподниматься с дивана.

– Господа, господа, давайте без оскорблений! Мы же с вами воспитанные люди, – поморщился пластический хирург, расположившийся на офисном стуле возле журнального столика, заваленного старыми номерами «Космополитена». – Нам придется провести здесь всю ночь, пока нас утром не заберут, так что давайте просто вежливо потерпим друг друга.

Бизнесмен фыркнул, но ничего не сказал и, закрыв глаза, вновь развалился на диване.

– Да, нам надо потерпеть друг друга, – назидательно повторил хирург и посмотрел на бизнесмена так, как обычно учитель смотрит на нерадивого ученика.

– Это просто выше моих сил! – воскликнула блондинка и передёрнула плечиками. – Я привыкла вращаться только в высшем свете!

– Что ж, сегодня вам придётся провести время в не столь блестящей компании, – не без иронии произнёс пластический хирург.

– Да уж, придётся, но вы должны гордиться тем, что такая известная личность, как я, оказалась среди вас, – не унималась блондинка. – У меня даже смерть была аристократическая – от косточки!

– Вишнёвой, – процедил сквозь зубы бизнесмен, не открывая глаз.

По лицу ясновидящей, которая нашла себе пристанище на медицинской кушетке, покрытой ободранной клеёнкой, скользнула язвительная улыбка. Лишь бездомный старичок, притулившийся на низком табурете возле кадки с пальмой, никак не реагировал на происходящее. Он преимущественно молчал и лишь временами что-то тихо и неразборчиво бормотал себе под нос. «Должно быть, глухонемой», – подумала, взглянув на него, ясновидящая.

Блондинка поднялась и в раздражении принялась прохаживаться по холлу.

– Я оказалась среди вас совершенно случайно! – вскоре произнесла она.

– Мы все здесь оказались… случайно, – хмыкнул бизнесмен, по-прежнему не открывая глаз. – Даже гадалка.

– Не всегда люди, подобные нам, могут увидеть свою судьбу, – с оскорблённым видом произнесла ясновидящая. – Просто мои чакры сегодня не открылись.

– Видать, ты их плохо помыла с вечера, – снова хмыкнул бизнесмен.

– Нет-нет, я самая настоящая звезда! – простонала блондинка. – Моё место только среди звезд.

Неожиданно бизнесмен открыл глаза и с интересом посмотрел на блондинку.

– «Среди звезд»? – переспросил он.

– Да, среди звезд! Я вела с ними такие умные беседы, каких вы даже представить себе не можете, поэтому я никак не могу понять, как меня угораздило оказаться в такой компании, где нет ни одного медийного лица!

– А хочешь, будет тебе медийное лицо? – со зловещей ноткой в голосе произнёс бизнесмен. – Я сам, лично, его тебе сейчас сделаю. – И бизнесмен вновь начал приподниматься с дивана.

– Господа, господа! – снова призвал к порядку пластический хирург. – Ну, хватит же! И неужели вы думаете, что лицо, особенно медийное, можно так просто сделать? – Этот вопрос был явно адресован представителю деловой сферы.

– Мы раньше лица всякие делали, – пожал плечами бизнесмен. – Хорошенько приложишь раз, другой. Ну, если только клиент упрямый попадётся и с первого раза не поймёт… – тут он замолчал и выразительно посмотрел в сторону блондинки. – Тогда, конечно, пятью минутами не обойтись.

– Ну хоть бы кто-нибудь здесь оказался! – продолжала сокрушаться блондинка. – Хоть бы стилист какой-нибудь или ведущий!

– Стилист? – улыбнулся бизнесмен. – Был у меня… стилист. Царство ему небесное.

– Ну я же говорю, быдло, – захныкала блондинка. – У вас даже похорон приличных не будет!

– С чего это ты взяла, что у меня похорон не будет? – удивился бизнесмен. – Да мне мои ребята похороны по высшему разряду сделают, да ещё и на центральной аллее могилку соорудят, где все приличные люди нашего города лежат.

– А гроб, гроб, какой будет? – перестав хныкать, бросилась в наступление блондинка.

– Ну, насчет гроба точно не знаю, – пожал плечами бизнесмен. – Наверное, дубовый. Плита, там, мраморная или гранитная, памятник во весь рост, самой собой.

– «Само собой»! – передразнила блондинка. – О таких вещах надо заранее знать. Что за гроб? Из чего сделан? В моде сейчас такие гробы или нет?

– Постой-постой, – наморщив лоб, прервал блондинку бизнесмен. – Да ты разве знаешь, в какой гроб тебя завтра положат?

Блондинка бросила на него презрительный взгляд.

– Представьте себе, знаю! – отчеканила она. – Я ещё год назад участвовала в фотосессии для журнала «Эксклюзивные похороны» и сама выбрала гроб, в котором смотрелась наиболее эффектно. Они мне его потом после окончания съемок подарили. Я даже памятник успела присмотреть. Правда, цвет мрамора не устроил: я хотела бирюзовый, а там был только бежевый, но они согласились поменять к следующей съёмке.

– Ничего себе! – потрясённо воскликнул бизнесмен. Пластический хирург покачал головой. Ясновидящая приподняла брови.

– М-м-мы, – промычал бомж.

«Заика», – решил хирург, остальные на мычание бомжа не обратили никакого внимания, а заинтересованно уставились на блондинку. Беседа начинала приобретать всё более увлекательный характер.

– В этом сезоне, между прочим, в моде гробы нежных оттенков, – произнесла блондинка, – розового или сиреневого, с отделкой из кристаллов Сваровски. Но лучше всего заказывать журнал с прайсом: там цены имеются не только на гробы, но и на всю флористику, а также музыку и ведущего, который будет вести церемонию. Да и вообще можно по картинке посмотреть и прикинуть, в каком интерьере ты лучше всего будешь смотреться.

– Так сказать, представить свои будущие похороны, – задумчиво произнес пластический хирург. – Надо же, а я и не знал, что это целая наука.

– Ещё бы! – презрительно бросила блондинка. – В наши дни к похоронам надо относиться столь же ответственно, как и к любому другому публичному мероприятию, а то окажешься на всеобщем посмешище в берёзовом изделии, вроде тех, в каких этих товарищей хоронят. – Блондинка, сморщив нос, показала в сторону старичка. – А вообще, чтобы вы знали, самые стильные гробы сейчас делают в Англии. Там крышки у гробов – что-то вроде встроенного шкафчика, куда можно положить самые дорогие сердцу вещи. Например, телефон, пижаму или драгоценности. Один мой знакомый из шоу-бизнеса в завещании так и написал, чтобы его похоронили с его любимой картиной. Он её на аукционе за бешеные деньги купил.

– Т-т-ты, – снова пробормотал бомж, но на него опять не обратили внимание. Каждый усиленно пытался осмыслить только что услышанную информацию.

– Я бы одну вещицу обязательно в такой шкаф положил, – задумчиво произнёс бизнесмен. – Это что-то вроде талисмана, – пояснил он, увидев, что собеседники уставились на него. – Ну, чтобы мне и там, на том свете, везло. Я эту вещицу на своей первой квартире взял, с которой у меня бизнес начался. Как сейчас помню, квартира эта на улице Гоголя была. Ну, сами понимаете, центр города, престижный район. Ученые там всякие, писатели… В общем, в одной из этих квартир старикан жил. Профессор, что ли. – Бизнесмен порылся в карманах и достал ручку фирмы «Монблан». – Вот он, мой талисман. Эта ручка у профессора на письменном столе лежала. Я её всегда потом на дело брал, чтобы всё, как надо, прошло. Клиенты все бумаги только ею и подписывали.

Пластический хирург подошёл к бизнесмену и принялся рассматривать ручку.

– Позвольте, но тут же дарственная надпись имеется, – сказал он. – «Ивану Петровичу Ивину от французских коллег». Ивин, Ивин… – задумался хирург. – Кажется, я уже где-то слышал эту фамилию. Ага! Вспомнил! Одна из моих клиенток недавно рассказывала, что этого профессора заставили принять в академию подругу какого-то делового человека. Профессор принял, но вскоре сошёл с ума. Он ведь специалистом по французской литературе был, а эта дама не то что во французской, в русской оказалась не сильна.

– Ну я же говорю, – кивнул бизнесмен, – что ручку эту у профессора приватизировал. Вместе с квартирой. Квартирку у меня потом один ответственный работник купил. – Бизнесмен наморщил лоб, припоминая точный адрес. – Гоголя, четыре, квартира восемь. Шестьдесят пять квадратных метров с двумя балконами.

– Между прочим, это моя квартира! – сердито пробурчала блондинка. Она была недовольна тем, что у неё перехватили инициативу в разговоре.

– Да? И как же вы в ней оказались? – удивился хирург.

Блондинка неожиданно смутилась.

– Мне её один друг подарил, – уклончиво ответила она. – Я тогда только-только свою карьеру начинала.

– Так этот член партии для тебя её приобрёл? Ну и ну, – изумлённо покачал головой бизнесмен. – Надо же, какие судьба зигзаги делает! Помню, он мне всё жаловался, что жена ему перед сном книжки умные читает – она у него в библиотеке работала. Ну а какому мужику это понравится, чтобы книжки на ночь, да ещё и вслух, вот он любовницу и завёл, а заодно и квартирку ей купил, чтобы, значит, было, где встречаться. – Бизнесмен разразился громким смехом. – Я потом его через два года в сауне встретил, – произнёс, отсмеявшись, он. – Его баней руководить поставили, когда он доверия на предыдущем посту не оправдал. Рассказывал, что жена, когда о любовнице узнала, тут же к гадалке побежала, всё интересовалась, как мужа назад вернуть. А та ей пластическую операцию посоветовала сделать: ну, что-нибудь там у себя увеличить. Хирург, правда, этой библиотекарше не очень попался. Мужик жаловался, плохо он его бабе операцию на губах сделал. Рот у неё перестал закрываться. Она этими новыми губами даже пошевелить не могла. Парализовало её, что ли. Оно и понятно: врач этот, прежде чем губы переделывать, зубы в стоматологии удалял.

– Москва не сразу строилась, – строгим тоном произнёс хирург. – Это была моя первая операция, которая, к сожалению, вышла комом.

– Это мои губы вышли комом, – неожиданно зло произнесла ясновидящая. – Мне из-за этих губ даже с работы пришлось уйти. Читатели стали не за книгами приходить, а на рот мой поглазеть. Я хотела губы назад переделать, и для этого дачу, что мне от папы досталась, решила продать, но муженёк уже меня не только дачи лишил, но и папины ордена и медали, а он у меня генералом был, продал, – ясновидящая бросила на блондинку взгляд, полный ненависти, – чтобы этой вертихвостке квартиру купить. Пришлось в ясновидящие пойти, чтобы денег на новую операцию заработать. Кстати, в этом бизнесе очень даже неплохие заработки, не то что в библиотеке. Пыли никакой, и клиентов хоть отбавляй: все хотят будущее свое знать, даже те, кто уже давно на ладан дышит.

– Что же это у нас в стране народ такой тёмный, – покачал головой пластический хирург. – Вместо того чтобы к врачу пойти, по гадалкам ходят.

– Так она к тебе уже раз сходила, – хмыкнул бизнесмен. – Я бы к тебе точно не пошёл: еще зарежешь.

– Да вы сами кого угодно зарежете, – обиделся пластический хирург.

– С мужем разошлась, – продолжала тем временем ясновидящая, – на что он мне сдался, когда я такие деньги стала зарабатывать. Он ведь в бане почти ничего и не получал. Дачу новую купила и не где-нибудь, а в Испании. Правда, пришлось не одному десятку клиентов каналы энергетические почистить…

– Постой-постой! – вдруг воскликнул бизнесмен, пристально вглядываясь в ясновидящую. – Да это не ты ли мне две недели назад предсказала, что меня ждёт долгая и счастливая жизнь?

– Ну и что с того? – парировала в ответ ясновидящая. – При вашем ремесле даже две недели покажутся долгими и счастливыми. Если бы не эта, – ясновидящая кивнула в сторону блондинки, – мне вообще не пришлось бы ни губы делать, ни будущее предсказывать. Узнай я об этой профурсетке раньше, никакой квартиры ей не видать.

Задетая словом «профурсетка», которое и при жизни ей изрядно попортило нервов, блондинка так и подпрыгнула в кресле.

– Да что вы прицепились к моей квартире! Знаете, сколько мне сил пришлось потратить на то, чтобы её обустроить? Ведь ваш муж мне её только купил, а на обстановку у него уже денег не хватило, так как его на службе понизили. Мне пришлось срочно искать тех благородных мужчин, которые помогают красивым девушкам справиться с бытовыми трудностями, а это, сами понимаете, не так-то просто сделать в наше время. Да я душу свою в неё вложила! Вы не представляете, до какой степени эта квартира была запущена! Сколько хлама я оттуда выкинула! Одних книг и журналов пришлось два грузовика вывезти. Эти люди, что в ней раньше жили, они же совершенно не следили за модой! Там даже джакузи не было! Да если бы не эта бестолковая Машка, я бы сейчас не здесь лежала, а в ванне у себя дома и вино пила. У меня, между прочим, очень хорошее вино было. Мне его один знакомый из Франции привез. Жаль только, что какой-то болван на балконе бутылку оставил. Я же её собственными руками уронила!

– Ничего, ещё привезёт, – усмехнулся бизнесмен и подмигнул старику. – И заодно за упокой души твоей выпьет, правда, дедуля?

– О темпора, о морес! – качая головой, пробормотал бомж.

«Не иначе совсем сбрендил, раз о море заговорил», – подумал бизнесмен и, перестав ухмыляться, уставился на старика.

– Что-то мне твое лицо кажется знакомым, – произнёс он, внимательно разглядывая старика. – Ну, точно! – радостно воскликнул он. – Это же я у тебя тогда квартиру отжал. Ты у меня самый первый был. Однако, как тебя улица-то потрепала. Ну, ничего, утром тебя в порядок приведут. Эх, знать бы, кто меня так не вовремя жизни лишил…

– Мне отмщение, и аз воздам, – вдруг отчетливо произнёс старик.

В тот же миг за дверью послышался сильный грохот. Все испуганно замерли, уставившись на дверь. Вскоре дверь открылась, и в холл с ведром и шваброй в руках вошла уборщица, пожилая грузная женщина.

– Опять санитары балуются: покойников по всему залу рассадили, – покачала она головой, а затем, усмехнувшись, произнесла: – Ну, чего рты-то раззявили, собеседники?

Эпидемия

Школа, в которой учился Лёня Угольков, заболела. Нет-нет, не гриппом, не коклюшем или ветрянкой, а палиндромом! И ведь начиналось-то всё просто, прямо-таки безобидно: учительница русского языка Ксения Сергеевна дала задание пятиклашкам подобрать слова, которые читались бы туда и обратно одинаково. Такие слова палиндромами называются. Ну и понеслось.

Нет, сначала, конечно, ничего такого не было. Пятиклассники прилежно копались в своём скромном словарном запасе и находили простенькие примеры – «дед», «шалаш», «кабак» и так далее. Но всё испортил отличник Заякин, который принёс на урок не слово, а целую фразу: «А роза упала на лапу Азора», правда умолчав при этом об авторстве.

Его соперник по учёбе и тоже отличник Ключников, который даже при выполнении домашних заданий старался превзойти Заякина, решил дать достойный ответ противнику. Однако собственных языковых знаний ему не хватило, и Ключников обратился за помощью к старшему брату – семикласснику. Совместными усилиями составили они два предложения: «Ужу рано наружу» и «Нот нежен тон». Не всякий бы такие придумал, но оба Ключникова обучались музыке и посещали кружок юных натуралистов, а потому и слова особенные знали.

Заякин не смог смириться с поражением – два предложения против одного! – и подключил сразу всю параллель восьмых классов. Дальше – больше. Девятиклассники тоже не остались в стороне, ведь интеллектуально они опережали восьмые классы.

Со всех сторон только и раздавалось:

– Лезу в узел! Колем мелок! Увёл Лёву! Украл Ларку! На в лоб, болван!

Каждый норовил придумать такой палиндром, которого ни у кого не было. Словесная изобретательность зашкаливала. Дальше всех пошли старшеклассники. Они и записки писали: «Мадам! А Вас лапал Сава» (долго спорили по поводу правомочности написания имени с одной «в», но всё же зачли). И эпитафии: «Уже ль лежу?» И отзывы о прочитанном: «Кармен – не мрак, Вакула – лукав, а Лука – акула». И послания: «Эге, ЕГЭ!» И даже довольно пространные эссе: «Доводи до воды довод. Вот кафе фактов: Марс – срам, Арес – сера, а Крон – норка. А. Блок и колба».

Когда самая красивая девочка в школе Ника Дерябина предложила провести тайный турнир на звание короля палиндрома, разразилась настоящая эпидемия. На переменах никто не бегал, окон не разбивал, горшков с цветами не ронял, стены в туалетах не изрисовывал. Все были заняты делом. Однако слов катастрофически не хватало. В школьной библиотеке разобрали все словари, даже англоязычные. Третьеклассник Разгуляев устроил безобразную драку с лучшим другом, с которым сидел за одной партой, из-за словаря химических терминов, хотя у них и химия-то ещё не началась – её с восьмого класса изучают. Разгуляев мотивировал свои действия народной мудростью: поносил – дай другому поносить.

Лёня Угольков на это поглядывал свысока. Происходящее казалось ему смешным и нелепым. Звучавшие стихи – издевательством над палиндромом. И в самом деле, разве это поэзия?

Гол тот лог,

Лед одел.

Деду дед

Лепса спел.

Детский сад какой-то, да ещё с ошибкой. Или:

Уверен я, я не реву:

Узник Лео ел кинзу.

Я не реву, уверен я:

Я не лез в зеленя.

Тем не менее Лёня очень сильно хотел получить звание короля палиндрома. И вовсе не из-за Ники Дерябиной. Лёня не был в неё влюблён. Он был влюблён в поэзию. И считал себя настоящим поэтом, только никому пока об этом не говорил. Но чтобы победить в турнире, надо было создать настоящее произведение искусства, а не набор букв. Его палиндром все должны были признать совершенным не только по форме, но и по содержанию!

Лёня мучился, старался, но всё время выходила какая-то ерунда: в обратную сторону прочитывался совсем другой текст. Лёня забросил учёбу, перестал делать уроки и только и занимался тем, что перебирал слова и выискивал палиндромы. Родителям, второй год работавшим за границей, Лёня вдохновенно врал, что у него всё в порядке.

Однажды в комнату вошла бабушка. Посмотрела на разбросанные по столу внука листочки с измаранными строками, взяла тот, где исправлений было меньше всего, и прочитала:

Ужасен сон: сажу я сажу,

Ужасен я: нос не сажу.

Да, ужас! Ужас! Я ужасен!

Сажу, сажу себя в аду.

– Ну и ну! – покачала головой бабушка. – Кто же это сажу-то сажает? Глупости! И при чём тут твой нос?

Лёня принялся объяснять ей особенности словесной игры, даже пожаловался, как непросто придумать хороший палиндром, но тут бабушка раскрыла дневник и ахнула:

– Какой палиндром! Да у тебя же по всем предметам двойки! Вот я матери-то расскажу!

Яма

С утра прошёл небольшой дождь, но на улице было по-прежнему пасмурно. Неумолимо приближалась гроза.

«Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудесного, прекрасного далёка тебя вижу, – с упоением и восторгом читала вслух Маргарита Петровна апатично взиравшему на неё девятому классу, – бедно, разбросанно и неприютно тебе; не развеселят…»

– Ну что же они все так скучно писали? – неожиданно послышался тихий вздох.

Маргарита Петровна, обожавшая Гоголя и отводившая ему первое место в своей шкале русских классиков, обомлела от того, что её так бесцеремонно прервали на самом важном в произведении месте.

– Что ты имеешь в виду, Силантьев? – удивлённо спросила она у вздохнувшего так не вовремя девятиклассника.

– Неужели вся литература девятнадцатого века такая скучная? – проговорил Силантьев, печально глядя в окно.

– Как это скучная? – едва не задохнулась от возмущения Маргарита Петровна. – А «Онегин»? А «Герой нашего времени»?

– А что «Онегин», что «Герой нашего времени»? – пожал плечами Силантьев, переводя свой печальный взгляд с окна на Маргариту Петровну. – Везде одно и то же – скука.

– Как скука? – по-прежнему негодовала Маргарита Петровна. – А дуэль с Ленским? А похищение Бэлы? А обед у Собакевича? Какая же там скука?

– А что ж он из города в деревню-то поехал? – неожиданно поддержал Силантьева второгодник Максимов, прослушавший программу литературы за девятый класс в двойном объёме и в результате чего вынесший непоколебимое убеждение, что по этому предмету он теперь непревзойдённый дока. – Он что, совсем съехал?

– Что значит «совсем»? – высокомерно спросила Маргарита Петровна.

– Ну кто ж город на деревню меняет? – снисходительно процедил сквозь зубы Максимов. – Никогда не поверю, что ему в городе скучно стало. Не верю! – И для убедительности Максимов по-станиславски покачал головой.

– Да просто не туда ездил парень, вот и всё, – иронично усмехнулся сосед Максимова по парте Червячков. – Вот ещё чего выдумал – в театр ездить! Да он бы еще в музей сходил. Тоже мне мальчик-мажор нашёлся. Эх, его-то деньги да при наших возможностях, уж мы бы нашли места покруче да попонтовей, – мечтательно произнёс он.

– И… что же вы тогда предлагаете? – растерянно спросила Маргарита Петровна, неприятно поражённая в самое сердце словами Червячкова.

– А давайте лучше «Яму» Куприна почитаем, – внезапно оживился Силантьев. – Моя сестра сейчас читает этот роман и всё время говорит: «Вот где, оказывается, настоящая правда жизни, а то нам в школе про Татьяну да про Наташу, любимых героинь, твердили, а на самом деле всё в жизни было по-другому, а не так, как Толстой с Пушкиным описали».

– «Яму»? Куприна? – пролепетала вконец уничтоженная Маргарита Петровна.

– Да как вам не стыдно! – вдруг громко закричала отличница Снегирева и осуждающе покачала головой. – Люди для нас старались! Ночей не спали! Всё писали, писали, а вы, – и она негодующе посмотрела на своих одноклассников.

– Скоро, скоро грянет буря, – произнёс гробовым голосом Червячков, и в это время за окнами послышался сначала резкий хлопок, потом сильный удар грома, а затем дверь в класс приоткрылась, и на пороге показался молодой человек, с бакенбардами, во фраке, с чёрным цилиндром на голове. В правой руке он держал элегантную тросточку.

– Здрасьте, – сказал молодой человек, протиснувшись бочком в класс, и обратился к Маргарите Петровне. – Не опоздал?

– Нет, – растерянно прошептала она и подумала: «Что это? Розыгрыш? Но кто? Все же на месте».

– А я вот, так сказать, к вам, – ослепительно улыбнулся молодой человек и грациозно поклонился. – Чуть свет – уж на ногах! и я у ваших ног.

– Пушкин? Лермонтов? Гоголь? – в классе послышался оживлённый обмен репликами.

Молодой человек, не переставая улыбаться во все тридцать два зуба, вопросительно посмотрел на Маргариту Петровну.

– Как добрались? – наконец выдавила из себя она.

– Превосходно, – ещё шире улыбнулся молодой человек. – Дороги, правда, оставляют желать лучшего. Сами знаете, лужи, ямы…

– Да, да, – запинаясь, произнесла Маргарита Петровна, бросая беспомощный взгляд на притихший класс, – ям у нас хватает.

Воцарилась тишина. Ребята с интересом изучали незнакомца, который в свою очередь не сводил вопросительных глаз с Маргариты Петровны, словно чего-то ожидая от неё.

– И… как надолго вы к нам? – нервничая, спросила Маргарита Петровна.

– Ещё не решил, – уклончиво ответил молодой человек и покрутил в воздухе тросточкой.

– Вы… к родственникам или к друзьям?

– Иных уж нет, а те далече, – вздохнул молодой человек, выразительно закатив при этом глаза, а затем, вернув их в прежнее положение, понизил голос и, приподняв правую бровь, произнёс: – По делу я. По делу.

«Ну что, что ему от меня надо?» – продолжала страдать Маргарита Петровна. В это время молодой человек сдвинул тросточкой цилиндр на затылок и неожиданно подмигнул ей. «Хлестаков!» – ахнула про себя Маргарита Петровна.

Некоторое время незнакомец и Маргарита Петровна выжидающе глядели друг на друга. Первым не выдержал молодой человек.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – как-то нерешительно произнес он и попятился к двери. – Не буду вам мешать, друзья мои. Прошу вас, продолжайте и помните, что ученье – свет, а неученье – тьма.

– Во дает! – восторженно прошептал Максимов.

Вскоре после ухода таинственного незнакомца раздался звонок, и ребята с криками бросились из класса на его поиски. Маргарита Петровна, всё еще не придя в себя от случившегося, направилась в учительскую. Стоя перед зеркалом и внимательно разглядывая свое лицо, она увидела, как в комнату стремительно вошла учительница мировой художественной культуры и, садясь за стол, сердито произнесла:

– Представляете, запланировала на сегодня в восьмом классе тему «Дворянский быт начала 19 века» и ещё неделю назад договорилась с театральной студией, что они пришлют двух актеров в одежде пушкинских героев. Так вот Татьяна пришла, а Онегина нет. Он только под конец урока явился.

– На то он и Онегин, – глубокомысленно произнёс физик.

«Шёл в комнату, попал в другую», – простучало в голове у Маргариты Петровны.

Тайны человеческого мозга

Зима в этом году выдалась на редкость суровой, но к середине февраля морозы ослабели, и пусть по утрам ещё было довольно холодно, днём уже пригревало по-весеннему.

Я брёл по тропинке безлюдного парка, подставив спину солнечным лучам и наслаждаясь их теплом. Наверное, в этот момент я был похож на кота, который вылез на солнце, чтобы погреться.

Неожиданно моё левое плечо ощутило внушительный удар.

Я обернулся: передо мной улыбалось и светилось ясным солнечным светом рыжеватое лицо Серёги Черепанова. Прищурив янтарные глаза в обрамлении огненных ресниц, он насмешливо смотрел на меня.

С Серёгой мы когда-то жили в одном доме, но в друзьях я у него в те далекие годы не значился. И не только из-за того что был моложе его, но ещё и потому, что у Серёги с младых лет было сформировано негативное отношение к тем ребятам, чьих родителей, в отличие от Серёгиных, было принято называть интеллигенцией. «Вот вы где, интеллигенты, сидите у нас, у рабочего класса», – неоднократно говаривал мне Серёга, выразительным жестом показывая при этом на свою шею.

Жизнь его не отличалась большим разнообразием. Кое-как он окончил школу и, до того как уйти в армию, бесцельно болтался по нашему городку, довольствуясь редкими набегами на соседские гаражи и погреба. Родители на проделки сына смотрели сквозь пальцы, предпочитая каждые выходные устраивать праздники и гулять во всю широту русской души. Однако когда для него настал черёд исполнения воинского долга, они, как положено, устроили сыну проводы.

В армии Серёга попал в стройбат, но так как он ничего не умел делать, то трудовая деятельность пришлась ему не по душе, и он пару раз даже был склонен к побегу. Незадолго до его демобилизации родители Серёги, отмечая какое-то очередное важное событие в своей жизни, закурили в кровати и, не потушив папирос, заснули. Результатом столь неосторожного обращения с огнём стал пожар семейного ложа, на котором и скончались до приезда пожарных обгоревшие до неузнаваемости Черепановы-старшие.

Вернувшись к родному пепелищу, Серёга мало-мальски привел в порядок доставшиеся ему в наследство закопчённые стены и вскоре сел на пять лет, совершив вместе с товарищами неудачный набег на продуктовый магазин.

Отсидев положенное, он женился, намереваясь начать новую жизнь, однако столь похвальные устремления у него никак не хотели реализовываться. Работать он по-прежнему не желал, а за воду и электричество нужно было платить каждый месяц. Недолго думая, Серёга продал родительскую квартиру, заплатил все долги по счетам, и на оставшиеся деньги купил на окраине города маленький приземистый домик, куда и отбыл вместе с женой. После его переезда мы долго не виделись, пока однажды не встретились в регистратуре городской поликлиники. Выглядел Серёга неважно, у него была перевязана голова, а с двух сторон его поддерживали жена и маленький сын. Выяснилось, что во время очередной пьяной драки ему проломили голову.

И вот через десять лет после той памятной встречи я снова всматривался в жизнерадостное лицо бывшего соседа.

– Ну, что ж ты, брат? Как ты, брат? Где ты, брат? – задорно спросил меня Серёга, продемонстрировав замечательное знание твардовской лирики.

– Да всё там же, – растерянно развел руками я. – В школе. Учителем.

– Что-то ты плоховато одет, – неодобрительно покачал головой Серёга, разглядывая мою скромную одежду. – Посолиднее надо одеваться. Ты как-никак с детьми работаешь, представляешь нашу, так сказать, передовую интеллигенцию, а одет, прости Господи, как недоучившийся студентик.

Сам Серёга был облачён в добротную дубленку, на голове у него красовалась норковая ушанка, против которой моя вязаная шапка действительно выглядела бедной родственницей.

– А я, брат, после той заварушки где только не работал. И кочегаром, и дворником, и завхозом в спортивной школе. Два года командовал бригадами по благоустройству, а сейчас вот директором стадиона назначен, – произнес Серёга. – Карьеру, так сказать, делаю. Уважаемым человеком стал. В рот теперь ни капли не беру, квартиру двухкомнатную недавно купил. Отремонтировал. Сам. Сын девятый класс заканчивает, я его за хорошую учёбу путевкой в лагерь на море решил премировать. – Он ненадолго замолчал, а затем продолжил: – Знаешь, кажется мне, что тогда меня не просто по башке отоварили, а как будто лампочку поменяли: старую вывернули, а новую вкрутили. И вот работает она. Пока еще не перегорела. – Серёга осторожно постучал по своей шапке, а потом три раза старательно плюнул через левое плечо. – Да, человеческий мозг – это, брат, не шутка. Слишком много тайн еще предстоит разгадать учёным, – глубокомысленно изрёк он и стукнул меня по плечу. – Ну, бывай. Извини, тороплюсь на совещание в мэрию.

И бодрой походкой делового человека Серёга Черепанов поспешил по тропинке. А мне как-то даже неловко стало за свое праздное состояние никуда не спешащего интеллигента. Я всё стоял и смотрел на удалявшегося от меня Серёгу. Действительно, слишком много тайн у человеческого мозга.

Козёл

Стояла нелётная погода, и рейсы задерживались. В зале ожидания скопилось много пассажиров. Наконец, объявили посадку. Тут же образовалась длинная очередь. Многие были с детьми, которые устав от долгого ожидания, так кричали и вопили, что у Андрея Ивановича разболелась голова.

Едва он подошел к стойке и протянул свой билет, как неожиданно погас свет. Толпа охнула. Свет зажёгся. Кто-то сзади толкнул Андрея Ивановича. Он выхватил свой посадочный талон и вышел на улицу. Шёл дождь. Автобусов не было. «Бардак», – раздражённо подумал Андрей Иванович.

Пассажиры переминались с ноги на ногу. Андрей Иванович от усталости закрыл глаза. Диспетчер по громкоговорителю попросила пассажиров самим дойти до трапа. Андрей Иванович вздохнул и покорно засеменил вслед за толпой.

Вскоре он занял свое место в салоне самолета и с облегчением вздохнул. Слава богу, вся суматоха осталась позади, впереди его ожидало только тринадцать часов безмятежного полета. Единственное, что немного омрачало настроение, так это то, что организаторы купили ему билет не на прямой рейс, а с пересадкой в Дюссельдорфе. Ну, да ладно, это всё мелочи, мысленно махнул рукой Андрей Иванович. Главное, он будет подальше от этих мест. Пусть ненадолго, но вне этого каждодневного беспорядка. Что ж, оставалось только дождаться взлёта, и… «прости-прощай, немытая Россия». Более точного определения этой стране нельзя было и придумать. «Как же в ней всё непредсказуемо, даже погода, – с досадой подумал Андрей Иванович. – Зато в Калифорнии сейчас… – Андрей Иванович мечтательно закрыл глаза и снова вздохнул. Память тут же предусмотрительно выдала череду прелестных калифорнийских пейзажей с приветливо шумящим океаном и песчано-золотистыми пляжами. В голове пробежало: – Интересно, а чем нас будут кормить нынче? В прошлый раз были омары».

Нет, Андрей Иванович вовсе не летел отдыхать, как это могло показаться на первый взгляд. Андрей Иванович летел по очень важному делу – на конференцию, которая должна была состояться в одном из калифорнийских университетов. Конференция устраивалась по случаю выхода книги «Будущее России», принадлежавшей перу одного уважаемого американского профессора русского происхождения, эмигрировавшего из России еще в далекие семидесятые. И хотя книгу должны были вывести в свет и представить читающей публике именно на этой конференции, у Андрея Ивановича, благодаря заокеанским друзьям, уже имелся её экземпляр, полученный им неделю назад. Так что летел он, будучи весьма хорошо ознакомленный с текстом, и даже приготовил автору пару каверзных вопросов, касавшихся будущего страны, которую Андрей Иванович в данный момент покидал и у которой, исходя из содержания довольно объёмного труда, никакого будущего не было и даже не предвиделось.

Андрей Иванович достал из портфеля книгу, ради которой ему предстоял столь продолжительный полёт, и любовно погладил её гладкую обложку. На обложке было изображено стадо белоснежных козочек, мирно пасшихся на лугу. Присмотревшись к ним, Андрей Иванович неожиданно узрел среди этих милых, доверчивых самочек козла, с бородой и весьма длинными, просто угрожающе длинными, рогами. Андрей Иванович призадумался: что означал этот бородатый козёл, неизвестно каким образом затесавшийся в компанию симпатичных козочек с большими наивными глазами? «Надо будет обязательно поинтересоваться у автора», – решил Андрей Иванович и, ещё раз ласково проведя рукой по обложке, убрал книгу.

Через некоторое почувствовав, что его потянуло в сон, он, не дожидаясь, когда объявят о взлёте, пристегнул ремни и задремал. Во сне Андрей Иванович неожиданно увидел прошлогоднюю конференцию. В небольшой светлой аудитории сидело около двух десятков человек и, затаив дыхание, внимало словам Михаила Яковлевича Лобова, который весьма убедительно, с приведением различных цифр и фактов, доказывал, что Россия рано или поздно исчезнет с карты мира. Затем сон сделал неожиданный скачок, и Андрей Иванович обнаружил себя в университетской столовой с подносом в руках. Андрей Иванович последовательно положил на поднос спагетти, кусок сёмги, приготовленной на пару, и варёную морковь. Всё так аппетитно пахло, что он даже повёл носом, но едва Андрей Иванович протянулся вилкой к рыбе, как вдруг кто-то грубо толкнул его в бок, да так, что поднос выпал из рук. Андрей Иванович рассердился и… проснулся. Взглянув на часы, он увидел, что до посадки в Дюссельдорфе осталось полчаса. Андрей Иванович закрыл глаза и снова попытался заснуть, но на сей раз погрузиться в сон не получалось. Андрей Иванович поёрзал в кресле и открыл глаза. Сосед слева читал газету.

Андрей Иванович посмотрел в иллюминатор, однако ничего кроме облаков увидеть не смог. «В этой стране даже природа какая-то ограниченная и однообразная, – раздражённо подумал он, не задумываясь над тем, что самолет уже давно должен был покинуть пределы столь не любимой им родины и лететь сейчас над европейской территорией. – Леса да степи. Никакой экзотики. Кроме берез и полюбоваться-то нечем».

Андрей Иванович снова достал книгу о беспросветном будущем России и принялся перечитывать наиболее впечатлившие его страницы, изредка прерывая чтение, чтобы взглянуть на обложку и полюбоваться козочками. Любовно скользя взглядом по козам, Андрей Иванович был вынужден иногда смотреть и на козла. Ему казалось, что козёл изображён с какой-то нахальной, просто дьявольской усмешкой на морде. «Не иначе это воображение от голода разыгралось», – подумал Андрей Иванович и взглянул на часы. Судя по времени, пять минут назад они уже должны были благополучно приземлиться в аэропорту Дюссельдорфа. Андрей Иванович обеспокоенно посмотрел на своего соседа, однако тот не выказывал никаких признаков беспокойства и по-прежнему безмятежно почитывал свою газету.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.