Роман Волков
Шепот Вечности

Я жил на грани безумия,

желая познать причины, стучался в дверь.

Она открылась. Я стучал изнутри.

я понял – красота исторгается из источника.

Шум ключевой воды в ушах и в моём внутреннем бытии.

Ветви деревьев вздымаются и опадают, подобно экстатическим рукам тех, кто предался мистической жизни. Листья переговариваются как поэты, творящие свежие метафоры.

Нужно помириться с Отцом, с изысканностью узоров, и, всё, что нас окружает,

наполнится ощущением близости.

Поскольку я влюблён в это, я никогда не скучаю.

Когда ты движешься вокруг Сатурна, ты становишься небесами.

Когда ты движешься вокруг копей,

ты становишься рубином.

Когда ты движешься вокруг друзей Бога, ты становишься подлинным человеком.

Когда ты движешься вокруг Души всех душ, ты становишься вечным сокровищем. И за пределами представлений о правильных и неправильных действиях есть поле, я встречу Тебя там.

Я искал, но не мог найти Тебя.

Я громко звал Тебя, стоя на минарете.

Я звонил в храмовый колокол с восходом и закатом солнца.

Я купался в водах Ганги, и всё напрасно.

Я вернулся из Кааба разочарованным,

я искал Тебя на земле, я искал Тебя на небесах.

И наконец, я нашёл Тебя, спрятанным подобно жемчужине, в раковине моего сердца.

ты – есть собственная тень, погибни же в лучах Cолнца!

Как долго ты будешь смотреть на собственную тень?

Взгляни же на Его свет! Погибни и родись вновь…

© Мавлана Джалал ад-Дин Мухаммад Руми

Третий сын

Расправив крылья мотылька
с холодных гор бежит река.
В рассветные, былые дни
и воды жизни в ней текли.
Здесь проливали кровь святые,
здесь умирали короли.

Отрывок баллады. Верселий, «Исток»

Рассвет над Ишероном только задавался. Зеленоватые лучи, окрашенные висевшей на ночном небосводе Луной Пахаря, пробивались через пики гор, облизывая заснеженные вершины Гряды Полумесяц далеко на горизонте. Отражаясь от них, те словно приобретали теплый оттенок зеленого янтаря. Вскоре Соляр взойдет выше, и от его ночного спутника не останется и тени, даже блеск Перста Сотворения будет едва различим в его лучах. Горы снова засияют золотом.

Они приехали в город засветло, когда он еще спал. Первые петухи уже пробудили прибрежных жителей и те, конечно, заметили их, ведущих лошадей к морю. Однако город просыпался с колоколами, когда башни Ишерона, вторя огням храма, озаряли улицы мерным гулом. У них еще было время, пока заспанные стражники сменяли ночные караулы на свежие.

Течение Северной Вены сегодня было неспокойно. Обычно эти воды струились медленно и плавно. Холодные водопады гор были далеки отсюда и эта часть Крыльев Мотылька обычно славилась своим спокойным течением, в отличие от своих Южной и Центральной сестер. Но сейчас это течение, будто бы заподозрив неладное, плескалось грубо, порывисто, будоража свою гладь пеной и хлюпая, словно грязь под копытами их коней.

Энрик пустил своего первым, как и подобало самому старшему. И по возрасту, и по положению. Его угрюмый, черный, огромный боевой конь с густой гривой, по кличке Рёгунвальд, хрипел и жевал поводья. Массивные копыта взрывали мягкую, влажную землю, а из ноздрей струился теплый пар. Грозный уроженец с сурового севера, он был выигран братом с помощью удачной ставки. Наездник, Энрик Каранай, средний сын своего отца и его старший брат, держался в седле ничуть не хуже, чем на твердой земле, если даже не уверенней. Энрик, заядлый любитель скачек, охоты и гонок, прирос к седлу своего массивного скакуна и вел поводья с легкостью и уверенностью, присущей только заядлым всадникам.

Высокий, темно-рыжий, как все потомственные анвары, Энрик был облачен в длинный кафтан, свисающий ему до коленей. Брат держал его нараспашку, местная жара, убийственная и непривычная, плохо подходила для этого наряда, но братья носили его с гордостью, как учил отец. Энрик подвернул рукава своего черного кафтана и его сильные, жилистые руки, загорелые и покрытые столь же рыжими, как на голове и бородке, волосами, сейчас были напряжены. Под кафтан брат нацепил кожаный дублет, а его ноги, облаченные в свободные штаны, украшали той же кожи сапоги, с острыми шпорами позади. На поясе свисали ножны. Тонкие губы, украшенные усами и бородкой, озаряла улыбка. Ножи, ручки которых короновали острые, словно вороньи клювы, навершия, позвякивали в кинжальниках на груди кафтана.

Брат поправил рукоять своего длинного копья, которое положил на плечо и оглянулся назад. Солнце отливало в острой стали наконечника его оружия. Иноземец вел своего коня как раз следом за Энриком. Энхе был чужд этому месту всем, от вида своего до поведения. Индавирец казался словно героем какой-то сказки, сродни тех что кормилица рассказывала ему в детстве. Однако, Энхе Заян не был разбойником, колдуном и даже, на худой конец, пиратом, ворующим женщин и детей. Он происходил, по собственным же словам, которых из уст Энхе вытекало немало, из знатного индавирского рода. Чего было не сказать по его повадкам. Однако, в отличие от своего дружка, перед которым он был в долгу, Рейвин бы не стал врать и Энхе Заян Ифир, из далекого Индавира-в-Лоне Гор, был желанным гостем в их доме. И не особо стремился его покидать.

Стройный и поджарый, Энхе всегда смущал крестьянских девок своим поведением. Он ходил со своей, покрытой ветвящимися волосами, грудью нараспашку, облаченный в расшитый золотыми узорами жилет и цвета морской волны рубаху под ним, которую не трудился завязывать или прикрывать. Обручи из серебра с выгравированными надписями на малопонятном языке, звенели на обеих его руках, привлекая внимание каждый раз, когда тот двигался и жестикулировал. На шее у иноземца блестели золотые цепочки с подвесками из драгоценных камней. Мочки ушей украшали столь же драгоценные золотистые серьги, вылитые в виде обнаженных дам, изогнувшихся в похабных позах. Глаза этим золотым распутницам заменяли маленькие камешки изумрудов, переливающиеся и сверкающие.

– Рядишься, как шлюха, – любил грубо бросить ему Чадд, на что индавирец колко пронзал тому сердце клинком своего языка, парируя:

– Навроде той, что тебя родила? – в этот момент его губы всегда красила усмешка.

Его волосы цвета темного изумруда были заплетены в причудливые пряди, скрепленные золотыми украшениями у лица, и в куда более грубо связанный хвост на затылке. Кожа, слегка смуглая и гладкая, казалась необычной для этих краев. Глаза, странной формы, будто в вечном прищуре, тоже не внушали здешним простолюдинам доверия. Он был чужаком. Но таким экзотичным, что анварские девицы не спускали с него взглядов. На поясе его, также украшенным золочеными дисками с изображениями кривящихся рож лицедеев, тоже бренчали ножны. В одних красовался одноручный меч, а другие таили в себе длинный острый кинжал. Лошадь Энхе выбрал себе первую, что попалась в стойле. Обычную, скаковую. Он был тем примечателен, что на какой бы лошади не ездил, каждую звал Ланной. Что бы не значило это имя, он «не отличал лошадей друг от друга», опять же, по его словам. Индавирцы славятся флотом, а не конями.

Ублюдок ехал третьим, как раз следом за чужестранцем. Ерзая в седле и хмурясь, Чадд осторожно оглядывался по сторонам. Облаченный в одну только белую рубаху, затертую временем и развеваемую ветром и кожаные, плотные штаны, парень нещадно пинал лошадь в бока, заставляя свою клячу фыркать и подгонять остальных. Лошади не любили ублюдка, а он не любил лошадей. Свою кривую кобылицу он даже не звал по имени.

– Что толку? Эта животина все равно однажды подохнет. Незачем ее и именовать, – отвечал на это ублюдок.

Он никому не нравился и терпели Чадда все, пожалуй, что, только потому, как в нем текла кровь рода Каранай. Не будь ублюдок побочным сыном их дядюшки, его давно бы выдворили отсюда, а то и чего пуще. Хмурый, худой, черноволосый, гладко бритый, с коротко стриженными, торчащими вверх волосами и кожей с легкой золотинкой, ублюдок не походил на анвара и не был им. Разве что отчасти. Он больше напоминал несуразного речного ицха, что сам прекрасно понимал и, по злому умыслу судьбы, ненавидел их речных ицхских соседей пуще любого другого. Ублюдок, кривясь, потирал рукоять своего, такого же как и он сам, «ублюдского» полуторного меча, шатающегося в висящих у него на боку ножнах.

Данни пустил свою Рассветную Синеву последним. Он волновался, что можно было понять любому, находящемуся в его положении. Это был первый раз, когда брат взял его с собой в подобное дельце. Тайком они выбрались из поместья, залезая на лошадей и выдвинулись к Ишерону, когда солнце еще только пробивалось из-за каменных пиков, а зеленая луна уходила с небосвода. И, перебарывая страх и волнение, он все же чувствовал себя довольным. Мужчина рождается в схватке с мечом в руке. Мальчик умирает, когда сразит первого врага. Теперь, раз и его берут с собой, чтобы разрешить дуэлями проблемы чести, он тоже может считаться мужчиной. Вес меча и ножен чутка тяготили его, но, вероятно, это только из-за волнения. В первый раз все кажется страшным, пока не столкнешься с этим.

Его белоснежная Синева переставляла копыта аккуратно, наверняка ощущая волнительные колебания в душе седока. Молодая кобылица была красива, цвета чистейшего снега с голубыми, как у самого Данни и всех Каранай, глазами. Многие предлагали ему самые разные имена для кобылы, связанные с чистотой, снегом… но, когда Рейвин, заявил, поглаживая лошадь и водя пальцами по ее гриве, что зрачки животного глубоки, как синева моря на рассвете, название пришло само собой. Теперь Рассветная Синева служила ему верой и правдой, с присущей животному чистосердечной преданностью. Белоснежной, как и ее расцветка.

Ишерон был виден даже издали. Разросшийся кучами и кучами маленьких кирпичных домиков, с красной черепицей поверх, портовый город растягивался на километры вдоль берега Спокойного моря. Усеянный этими жилищами, огромный и шумный днем, сейчас город еще дремал. Башенки, поднимающиеся над красным покровом крыш тут и там забавно поднимали свои головы с колоколами поверх маленьких домов Ишерона. Отсюда же можно было увидеть дворец лорда-управителя и, если приглядеться, башенку Часовни Очага. Данни заметил, что она мерцает цветом огня. Священники уже проснулись, оповещая о рассвете. Значит у них времени осталось немного.

Притормозив Рёгунвальда, Энрик неторопливо подвел его к конюшням на окраине города. Он тоже это заметил, как и Энхе. Один только ублюдок смотрел по сторонам, а не вдаль. Прежде, чем брат успел подметить увиденное, раздался гул первого колокола, оповещая город о наступлении нового дня, пробуждая крестьян на пашни и виноградники, освобождая знать от тяжких оков сна, и призывая праведников на молитву в Часовню. Они опоздали. Данни прикусил губу.

– Колокола звонят по утру, – констатировал Энхе Заян.

– Сегодня они будут звонить по дохлым ицхам, – кисло выдавил ублюдок.

– Если те еще не разбежались, заслышав рассветный бой, – оценивающе поглядел на улочки города перед собой Энрик.

– Теперь то их «священная луна» не укроет, – хмыкнул Чадд, обхватив рукоять своего полуторного меча.

– Солнце взошло за нашими спинами… – согласился индавирец.

– Небеса нам благоволят, – улыбнулся брат, подведя коня к стойлам у въезда в город. Он вытащил ноги из стремян, слезая с боевого жеребца, фыркающего и принюхивающегося.

Данни понимал, о чем говорит брат. Соляр, яркая звезда, полыхающая жизнью и светом, согревая поля и равнины Ишерона, была священным вестником нового дня и добра. Именно когда Соляр поднимался над миром, Часовни Очага возвещали блеском огня, что темнота отступила, и что им, по благоговению высших сил, отведен новый день. Однако им сейчас помогало иное благоговение. Яркие лучи, серебрясь на мечах, будут бить их противникам в лицо. Вот за что стоило сказать спасибо небесам.

Энрик, привязав своего коня, кивнул остальным, предлагая спешиться. Чужестранец соскочил первым, потрепав свою кобылу по загривку.

– Не лучше ли было въехать туда в седле? – хмыкнул Чадд. – Едва ли ицхи притащили с собой коней…

– Мы выехали в такую рань не для того, чтобы стражники с легкостью заприметили нас, разъезжающих по тесным улочкам на конях, – образумил его Энрик, примеряя хватку на древке своего копья. – Чем тише мы подойдем к центральной площади, тем больше у нас будет времени.

– И тем меньше шансов будет у наших врагов, – усмехнулся Энхе, соскочив с коня и, со звоном украшений на руках, привязывая очередную «Ланну» в стойле. Блестящие женщины на его серьгах забавно качались под ушами.

– Тебе то какое дело, Ифир? – хмыкнул ублюдок, неохотно слезая с коня и кривясь от ударившего ему в лицо с моря ветра. – Ты пришел сюда развлечься, а не отстаивать родовую честь. Чума и проказа, ты даже не член нашего рода.

– Быть может, я даже ближе господам Каранай, чем ты, Чадд, – вновь пырнул незаконнорожденного паренька Энхе Заян. Ублюдок не ответил, стиснув зубы и, покачав головой, плюнув под ноги в сторону индавирца.

Данни, погладив по гриве Рассветную Синеву, осторожно спешивался с нее. Вдалеке ударил колокол, разнося по окрестным улицам леденящий душу гул. От этого звука Данни вздрогнул, чуть было не навернувшись в стременах, однако, устоял, держась за поводья и опустился на землю. Синева озадаченно посмотрела на него и парень погладил лошадь по шее.

– Поджилки трясутся, Данни? – улыбнулся брат.

– Немного, – не стал лгать он.

– Боишься? – глянул на него индавирец. – Страх не делает тебе чести в бою.

– А я и не боюсь… – нахмурился Данни.

– Решительный воин тем первее вскроет противнику глотку, чем меньше он трясется при виде блеска вражьего меча, – сказал Энхе.

– Брехня, решительный и бесстрашный дурак тем первее сдохнет, бросившись на вражью пику, – фыркнул ублюдок, одергивая попону своей лошади. Там висел самострел, что приволок Рейвин с индавирцем из своих странствий.

– Зачем ты притащил это сюда, ублюдок? – свел свои острые брови чужак.

– Стрела – оружие трусов, – сказал брат.

Чудное оружие, родина которого была на юге. Кажется, как раз в Сефидском царстве, было популярно и в Индавире, и на востоке. Однако тут было редкостью и казалось чудом военной мысли. Напоминавшие луки самострелы были опасны и пробивали любой нагрудник на близкой дистанции, что было под силу не каждому луку. Однако, прежде, чем выстрелить, этот прибор нужно было еще натянуть, что составляло проблему куда более сложную, чем с луком в руках. Ублюдок любил этот самострел, находя в его убийственной мощи какую-то красоту. Отец тоже поражался опасности этого оружия и заявлял, что «будь у наших предков такие приблуды, пожалуй, анвары бы до сих пор властвовали в горах».

Сняв с лошади самострел, или же, как называл его по арвейдски Энхе «арбалет», ублюдок покрутил его в руках, любуясь натянутой тетивой и вынул из вьючного мешка на кобыле болт. Данни вновь покосился на оружие.

– Убери его обратно, ублюдок. Еще не хватало нам, чтобы ты случайно спустил его себе в ногу, – возмутился Энрик. – Или, тем паче, в кого-нибудь из нас. – Данни знал что его брат предпочитает навороченным способам убийства старую добрую рукопашную.

– Это что, страх мелькнул в твоей речи? – ухмыльнулся Чадд, положив арбалет себе на плечо и покрепче его сжав. – Не дрейфь, моя рука не дрогнет при виде каких-то ицхов.

– Бесчестно нести эту дрянь на дуэль, – скривил губы Энрик, стукнув древком копья о мощенную камнем дорожку под ними.

– Что знает de brasto о чести? – ухмыльнулся индавирец. Его чудное произношение старшего арвейдского казалось забавным. Однако, из всех здесь присутствующих, Энхе Заян хотя бы знал этот славный язык.

– Кто знает, что притащат туда сами ицхи? – возмутился ублюдок, положив пальцы на рукоять меча и пошагав мимо спутников. – Только глупец не держит тузов в рукавах.

– Ты и впрямь не знаком с понятием чести, ублюдок, – покачал головой Энрик, двинувшись за ним. Его копье казалось, сейчас начнет задевать своим острием низко посаженные крыши домиков. – Настоящий мужчина полагается на себя, а не на выделки каких-то заморских самострелов.

– Рабалетов… – поправил его Чадд.

– И даже тут ты оплошал, de brasto, – усмехнулся Энхе. Выросший по большей части среди черни Чадд был не самым умелым в языковом мастерстве. Даже Данни помнил, что это чудо на заморском зовется «арбалетом». Но влезать и поправлять грязнокровного кузена не стал.

– Оставь эту дрянь где-нибудь, когда мы войдем на площадь, – в приказном тоне сказал Энрик. – Негоже им видеть, что ты вообще ее взял.

– Быть могет, что она спасет тебе жизнь, кузенишка. Мне следовало бы найти по рабалету для каждого из вас, – процедил ублюдок. – Как и тебе следовало привести сюда своих собак. У них был бы чудный завтрак из ицхских потрохов.

Энрик покосился на него, а индавирец издал смешок.

– Они подняли бы такой вой, что нас услышали бы за Срединным морем, – ответил ему Энхе Заян в своей привычно насмешливой манере.

Кучкующиеся крыши домов вокруг уже скрыли море от их взора. Ишеронские улочки поглотили все пространство вокруг, включая равнины, пахотные поля и виноградники позади. Крылья Мотылька, реки, стекающие с горной Гряды Полумесяц, разделяли владения Ишерона на три практически равных области. Одна их них, что с севера, принадлежала их отцу, там же располагалось поместье Каранай и поселения их крестьян. С юга, с давних пор принадлежащие здешнему речному народцу, располагались земли, принадлежавшие Шайхани, семье ицхов, по их обычаям считающейся чем-то вроде благородных лордов, живущие тут с давних пор. Пространство посередине принадлежало, формально, лишь самому лорду-управителю Шеппу. Его белые знамена с золотистым окаймлением и сияющей креветкой в центре мерно покачивались у ворот города, над его дворцом, в центре площадей. Старый креветочный лорд был их с Шайхани сюзереном. Его предки были поставлены Лучезарной короной, как владетели этих земель.

Анварам, к коим принадлежал древний клановый род Каранай, сам Данни, его отец, братья и дядья, по той же милости короля с сияющим обручем на челе, за доблесть и верность были дарованы несколько земельных наделов. Один из них достался его родичу, двоюродному деду, а следом, перешел и его отцу. Именно так анвары, некогда хозяева снежных, сияющих гор, оказались тут, на берегах рек, втекающих в перекрестье Спокойного и Срединного морей, именуемых Крыльями Мотылька. Это не осталось без внимания ицхов, обитавших здесь. Скрытных, темных, молчаливых, закутанных в свои длинные одежды, с густыми бородами и темно-оливковой кожей. Чуждая культура и религия была камнем преткновения между веселыми, гордыми и страстными анварами и неистово верующими в свою ночную богиню и луны ицхилитами. Данни мало что смыслил в религии, он и собственную зараннийскую часовню-то посещал лишь по настоянию матери. Однако, даже в свои юные года прекрасно понимал, почему их челядь не уживается с ицхскими речниками.

Отцы обеих семейств, казалось, давно пережили эту неприязнь. Но лишь казалось. Все знали, что его отец, ведомый честью рода лорд Каранай и господин Шайхани, религиозный до мозга костей человек из ицхов, едва ли способны переносить друг друга. Между ними не было ненависти, но на плечах обоих лежала честь их родов и веры, на них смотрели их народы, потому, даже если бы лорд Роддварт и Раид Шайхани нашли бы общий язык, пламя этой неприязни не угасло бы в сердцах подчиненных им людей.

По этой причине они и здесь. Несмотря на все хладнокровие Рейвина, убеждавшего их даже не думать об подобных выходках, несмотря на молчаливое порицание отца в подстрекании этих конфликтов. Энрик не мог и помыслить, чтобы оставить пламя чести в своем сердце. Он первым подстрекнул ублюдка и Энхе, а следом и самого Данни, заметив того заканчивающим упражняться с кастеляном поместья сир Тонном. Отказаться от предложения брата было сложно. Юный Данни, пятнадцати лет и зим на своем веку, был лишь третьим сыном господина Роддварта Караная, еще слишком молодым, чтобы ему предавали значения. Возможно, это был его шанс заиметь уважения в глазах брата и придворных, а также их крестьян и других анваров. Для любого уроженца гор было честью видеть рядом того, кто поднимает меч за свой народ.

– Да и не вечно же тебе лупить клинком эти мешки? – кивнул на тренированную площадку Энрик. – Найди клинку Рейвина применение подостойнее.

Данни лишь кивнул ему в ответ. Следуя сейчас за своими спутниками по городским улочкам, он положил облаченную в перчатку из легкой кожи, руку, на навершие своего меча и потер его. Клинок подарил ему Рейвин, второй из старших братьев и наследник их отца. Он привез его из тех же плаваний, в которых Энхе притащил ублюдку самострел. Одноручный, но длинный, почти полуторный, меч, был изначально чуть велик для Данни, как казалось ему самому. Но когда сир Тонн научил его хватке, балансировке веса и техникам удара, прекрасный серебристый клинок стал для Данни как родной. Махая им во дворе и полосуя ударами набитые соломой и песком мешки, парень представлял себя рыцарем или воином из анварских сказок, сражающимся с грифоньим народом. Это было куда более захватывающе, чем сражения на деревянным мечах, в которых ему в юности поддавались и братья, и Дейвиен, и кастелян. Под впечатлением от этого подарка Рейвина, в ту ночь он заснул и ему снились битвы древних времен, в которых он принимал участие. Сражение с королем ворон или известная у ицхов бойня в полыхающем устье. В реальных же сражениях Данни никогда не был. Но сегодня планировал это исправить.

– Эй, ублюдок, – окликнул Энрик Чадда. Тот, хмыкнув, подошел ближе к остановившемуся у переулка брату, – на том конце улицы дозорная башенка. Если мы двинемся там…

– Они меняют караул. Им не будет дела до… – Чадд не успел закончить.

– До четырех вооруженных молодцов, гордо шагающих с клинками наперевес? – усмехнулся индавирец. – Как же, как же!

– Есть путь к площади покороче? – прищурился Энрик, перекинув копье с одного плеча на другое.

– Всегда есть, – теперь уже покусанные губы ублюдка озарила улыбка. – Шагай за мной, кузенишка.

– Снова поведешь нас через кварталы с крысами и сливом нечистот? – приподнял свои острые брови Энхе Заян.

– Выбирай, в чем испачкать свои драгоценные сапожки, в дерьме, пробираясь на дуэль, или в моче, убегая от стражников Тенса, – с издевкой бросил ему Чадд.

– Меньше болтайте, – возмутился Энрик, – сохраните свой боевой настрой для встречи с ицхами.

– Моего боевого настроя всегда хватит с лихвой, – растянулся в улыбке ублюдок. – За мной, пойдем нищими кварталами, там меньше глаз.

– Не меньше. Просто они прячутся лучше, – заявил Энхе Заян.

– Проберемся к площади этим путем, а когда зададим ицхам трепки, им же и вернемся, – убедительно заявил Чадд. Он был любителем пошататься по грязным закоулкам города, ведя дела с непримечательной чернью. – Мы скроемся прежде, чем люди Тенса нас заприметят.

Больше всего сердце Данни сжимал страх от того, что их поймает городская стража. Сир Томас Тенс, ее глава, человек строгий и суровый. Он был верен клятве лорду Шеппу до конца, потому пресекал любые попытки разбоя, дуэлей и расправ в Ишероне. Креветочному лорду уже давно надоели разборки двух здешних семейств и их подданных.

Узкие улочки города в обыденные дни полнились базарами и торговцами, приезжими купцами и моряками, слоняющимися по пристани в поисках утехи перед очередным отбытием в плаванье. Повсюду витал запах специй и трав, слышались крики шлюх и менял. Яркий запах корицы и красного перца, гвоздики и имбиря вперемешку с шафраном обычно кружил Данни голову. Эти удивительные приправы, которые купцы возили из далеких земель, описываемых разве что в сказках, манили ароматами столь яркими, что, закрывая глаза, юный лордов сын мог представить себе, как самолично шагает сейчас по далеким Землям Радужных Цветов или выходит на пристань порта какого-нибудь полиса. От их сказочных ароматов ужасно разыгрывался аппетит и он любил прогуляться по базару Ишерона, прежде, чем возвращаться в поместье к обеду.

Сейчас в воздухе витал лишь остаток этих ароматов. Заморские купцы еще не разложили на прилавках свои товары, а пряности и специи были надежно спрятаны под охраной до начала торгов. Ныне вокруг Данни витал совсем другой запах.

Ублюдок повел их окраинным кварталами, где гнездился нищий сброд. Чадд чувствовал себя здесь в своей тарелке. Ублюдок он и есть ублюдок. На земле под их сапогами хлюпала грязь и нечистоты, сливаемые сюда с возвышенной части Ишерона с помощью небольших каналов, прорытых у городских улиц. Благодаря пологости земли, на которой был построен город, нечистоты смывались каналами прямиком вниз по холмам, в эти районы. Эту удивительную задумку городской архитектор воспроизвел по примеру арвейдских городов и столиц, навроде того же Индавира, откуда был родом Энхе, Арвейдиана или Города Тысячи Куполов, что за Хребтом Полумесяц. То позволяло унести вонь подальше от людного центра города.

Аккуратно ступая и глядя себе под ноги, Данни старался не запачкать сапоги в чем похуже размешанной людскими ногами грязи. Вонь тут стояла жуткая и парень не мог не скривиться и чуть не закашливался. Энхе Заян тоже был не в восторге от такого пути и шагал по земле почти на мысках, стараясь не погружать и не попачкать свою дорогую высокую обувь, поднимавшуюся ему почти до колен, в сливном дерьме. Энрика, похоже волновал больше запах, от которого брат, скривив лицо и уткнувшись носом в предплечье, воротил голову и отплевывался. Один лишь только ублюдок, шагая впереди, даже не обращал на эту вонь ни капли внимания.

Шум моря, шуршащий где-то неподалеку от города был прерван очередным звоном колокола. Гул пронесся по тесным кварталам и пробежал по спине Данни, словно легкое прикосновение материнских пальцев, вызывая мурашки. На этот зов отозвались еще пара колоколов. Следом остальные. И вот, тут и там, со всех краев Ишерона разливался колокольный звон.

– Поспеши, ублюдок, – бросил Энхе Заян.

Не сказав иноземцу ничего в ответ, Чадд все же прибавил шагу, нырнув незримой тенью за очередной поворот. Лица коснулось свежее дуновение морского бриза, бьющего с побережья и ужасный смрад нижних кварталов слегка отступил под его натиском. Стараясь не отставать от индавирца, потирающего рукояти своих клинков, Данни прибавил шагу, глядя на мелькающий между домами вид на берег Спокойного моря. В одно мгновение он даже, казалось, заметил сияние столпа Перста, но, вероятно, это лишь утренний Соляр отразился бликами на горизонте волн.

Обойдя ближайшие сторожевые башенки окольными путями, они быстро пробежались по закоулкам жилых кварталов, надеясь, что не будут замеченными. Из некоторых домиков уже выбирались горожане, высовываясь из окон или выходя на балкончики, теснящиеся друг напротив друга в этих узких коридорах улиц. Некоторые из них, подмечая столь необычных гостей, провожали их взглядом. Настороженным и молчаливым. Ублюдок Чадд косился на них злобным взглядом, показательно перебирая пальцами по своим ножнам, а Энхе, словно бросая вызов, улыбался юным дамам, выглядывающим из окон. Такого энтузиазма Энрик не испытывал, напряженно поправляя копье, которое чуть ли не задевало своим острием низко посаженные балкончики. Данни же опустил взгляд, надеясь, что на него не обратят внимания, хотя взгляды эти чувствовались, словно свисающая ноша на плечах.

– Теперь сюда, – юркнул за очередной поворот Чадд.

– Так если они не разбежались, что будем делать? – обратился к Энрику индавирец, прищурившись и приподняв бровь.

– Как я и говорил, не обнажай меча первым, – ответил вперед кузена ублюдок. – Тогда к нам не встанет никаких вопросов.

– Выведем их из себя, – улыбнулся Энрик. – Ицхскую честь легко задеть, а эти речные господа скоры на гнев. Заставьте их первыми схватиться за мечи и тогда уже выхватывайте свои.

– Осталось только умело спровоцировать их? – кажется, Энхе Заяна это забавляло, как все прочее вокруг.

– С твоим языком, индавирец, это будет не сложно, я полагаю, – сказал чужестранцу брат, держась серьезнее него.

С очередным ударом колоколов, теперь донесшихся практически над ними с башни неподалеку, они, следом за ублюдком, выступили на центральную площадь. Собственные тени шагали впереди них, теплые поцелуи утренних лучей чувствовались на спине и шее, заставив Данни поежится.

Главная площадь Ишерона, обширная и свободная, днями, да и некоторыми ночами, полнилась людьми не хуже базарной части города. Мощеная желтой плиткой, она была исполнена в виде круга, изображая золотой диск Соляра. Поистрепанная вечным топотом человеческих ног эта плитка, некогда ярко желтая, теперь напоминала цветом скорее содержимое отхожих мест, а когда тут собиралось много народу, пахло также не лучше. Раз в год градоначальник приказывал красить плитку, но такому живому и густому на людей городу, как Ишерон, это мало помогало. Золотисто-желтый блеск плитки через несколько лун опять возвращался к цвету мочевины.

В центре площади находился небольшой, но красивый фонтанчик, излюбленное место влюбленных парочек, которое в обыденные дни те облепляли, словно голубки, как любил сравнить их Рейвин. «Благо хоть не гадят так же», усмехался над этими влюбленными юношами и леди Энрик.

Энрик, гордо воздев копье, вышагивал по плитке площади первым, как старший по чину из них всех. На тени его это копье, казалось, острием своим достает до самого сердца площади. Индавирец поигрывая пальцами по своему изукрашенному ремню, брел следом, оглядывая площадь, словно бы невзначай. Ублюдок, скинув самострел с плеча, оставил его в тени у ближайшей колонны, ограждавшей площадь и, неохотно убрав пальцы с рукояти своего клинка, вышел за кузеном и чужестранцем. Данни, сделав глубокий вдох свежего утреннего воздуха, полного запахов городской пыли и морской соли, скрепя сердце, пошагал за старшими спутниками, одернув свой кафтан и нервно потерев рукояти кинжалов на груди.

Щурясь и морща лицо, озаряемое солнечным восходом, Яхир Шайхани оперся ногой на один из мраморных краев фонтана, вырезанных из камня в форме плескающихся рыб. Сложив руки на груди, он глядел на пребывающих на площадь «долгожданных» гостей. Его пепельные волосы, спадающие по спине ниже плеч, на свету казались светлее, чем были на самом деле. Усы того же цвета, разве что гуще и чуть темнее, уподоблялись форме его губ, скривившихся в недовольстве. Расшитое лунами в серебре шервани на нем было пошито так плотно, что даже морской ветер, казалось, не трепал его. Скимитар у него на поясе грозно поблескивал.

Рядом, сидя на той же окаемке фонтана, опустив взгляд на сложенные на коленях руки, с задумчивым видом ожидал их и Тайал. Свой длинный рыцарский меч он положил рядом в ножнах. Ох, как же ублюдок надеялся не увидеть его тут сегодня. Черные волосы Тайала доходили ему почти до плеч, острое, холодное лицо, кажется, всегда было хмурым, тяжелым и задумчивым. На нем была только свободная рубашка, да кожаные штаны с сапогами. Несмотря на то, что где-то у сира Тайала наверняка должны были быть его доспехи, он не любил носить их. И немудрено. Потирая в руках длинные кожаные перчатки, он засунул их за пояс, завидев распростёршиеся по площади длинные тени выходящих на нее людей Каранай.

Третьим ожидавшим из них был слуга господ Шайхани, по имени Нарим. Молодой человек, выросший среди них. О его происхождении ходили разные слухи, но какие из них были близки к истине, пожалуй, знал только господин Саиф. Нарим, облаченный в свободный светло-золотой кафтан с таким же желтоватым пакулем на голове, почесывал свою ровно выстриженную бороду, нахмурив густые черные брови. В отличие от спутников, свои волосы он держал коротко стриженными. Свободной рукой он оперся на бердыш, с изогнутым, словно полумесяц, лезвием.

Ловким движением опоясывая круг взмахом копья, Энрик выступил вперед, направляясь к фонтану. Взгляд Яхира тут же упал на него.

– Я уж подумал, что ты не явишься, анвар, – голос старшего из наследников Шайхани был острым, горьким и кислым, словно лимон.

– Мы тоже полагали, что вы разбежитесь, как заслышите утренние колокола, – пожал плечами брат, стукнув древком копья по земле.

– Как ночь расступается с лучами солнца, – добавил Заян.

– Не ты ли говорил, что мы сойдемся при сумерках? – поднял грозный взгляд исподлобья Нарим. – Или испугался явиться сюда при луне?

– Меня не так-то легко испугать, – улыбнулся Энхе, упершись руками в бока, рядом с ножнами, где висели его клинки. – Да и за лунными фазами пускай следят леди. Им оно поважнее будет.

– Тебе неведомо святое, чужак, – стиснул зубы Нарим. – Как и всем вам. Это не ваша земля, и вам не рады тут.

– Эта земля принадлежит по наследству моему лорду-отцу. Рад ты или нет, однако закон есть закон, – улыбнулся ему Энрик.

– Все вы здесь чужаки, – процедил Яхир. – Будь моя воля, я давно бы избавил эти земли и святые воды, что их омывают, от вашей грязи.

– Ну так начни сейчас, – сжал в руке копье брат, – чего ждешь? – он покосился на скимитар на его поясе.

– Пф, – хмыкнул Яхир, – я насчитал четверых. Гляжу, окромя выродка и этого скомороха, ты привел сюда младшего из вашего выводка?

– Мой братец Данни стоит больше твоего, Шайхани, – пожал плечами Энрик. Взгляд старшего из ицхов проскользнул по Данни и он попытался не растеряться, как бы сложно то не было. Его рука, вздрогнув, коснулась ножен своего меча.

– Будь вас хоть четверо, хоть еще больше, это значения не имеет, – поднялся Нарим, столь же показательно опираясь на свой бердыш. – Любой из воинов Ицхиль стоит троих таких как вы.

– Ты только и могешь, что словами бросаться, – пшикнул ублюдок, выступив вперед брата, выпятив грудь, – так может докажешь их?

– Почему ты даешь права этому выродку говорить и стоять впереди тебя, анвар? – лицо Яхира выказало пренебрежение. – С тем же успехом ты мог бы выпустить сюда лаять своих собак.

– Да, пожалуй, мне стоило привести их сюда, Чадд, ты прав, – оглянулся на побочного кузена Энрик. – Ицхам разве что с собаками и вести беседы.

– Что ты сказал?! – чуть ли не выплюнул это в сторону брата Нарим.

– Неужто ты страдаешь слухом, Нарим? – весело бросил ему брат. – Или, быть может, шум моря унес мои слова?.. Ублюдок, здесь ведь было прекрасно слышно, что я говорю? – глянул он на Чадда.

– Да, – усмехнулся тот, – все слышно прелестно.

– Так может, любезным господам стоит повторить, если тебе не в тягость?

– Ах, – улыбнувшись во все зубы, обратился к Яхиру ублюдок, – мой дорогой кузен сказал, что вы достойны вести беседы разве что с псами.

– За тебя, как обычно, говорит твое гнилое нутро выродка, – сказал Яхир, глядя на ублюдка через прищур. – Грязная кровь не дает тебе жить спокойно. Твоя потаскушка-мать опозорила свою кровь, смешав ее с анварской грязью, и если будет надо, я готов эту кровь из тебя выпустить!

– Попробуй, – стиснул зубы Чадд, положив ладонь на рукоять своего меча.

– Жалко сталь марать об выродка, – прошипел Яхир.

– Какой недотрога, – пустил смешок Энхе, – а что же голова не покрыта?

– Таким, как ты, чужак, принято вырезать языки, – бросил старший Шайхани, сделав шаг вперед, словно выпадом. – Что скажешь, анвар, мне вырвать их из глотки твоего разодетого павлина, с ублюдком на пару? Может, как раз будет, что скормить твоим ненаглядным псинам?

– Псам обычно дают лишь объедки с барского стола, – дерзнул Энрик, – или еще какой второсортный кормеж. Я думаю, твой язык для моих сучек сгодится лучше, Шайхани.

– В отличие от господина Яхира, мне окропить сталь вашей кровью не в тягость! – Нарим подхватил свой топорик обеими руками.

– Смотри, как бы твоя кровь не пролилась сейчас, – ублюдок обхватил рукоять меча. – А то, ведь, придется сбросить ваши тела в эту «священную речку». А следом, быть может, и помочиться туда!

– Довольно! – сидевший все это время в молчаливом наблюдении Тайал, вскипел довольно внезапно, как и всегда. В мгновение поднявшись на ноги, он подхватил одной рукой свой длинный меч, взмахнув и стряхивая с него ножны. Несколько футов серебристой стали расцвели в солнечных лучах.

Громогласный гул колокола в очередной раз прокатился по площади. Энрик, завидев сияние солнца на клинке Тайала, тут же схватился за копье обеими руками, навострив его в сторону мужчины. Нарим не помедлил среагировать и выскочил вперед, грозно выпятив наперекор брату заточенное острие своего бердыша. Ублюдок и Энхе, переглянувшись с Энриком Каранаем всего на мгновение, обнажили клинки. Чадд схватил свой полуторник обеими руками, вставая в боевую стойку, а Заян Ифир вальяжно извлек из-за пояса меч и кинжал, провернув их в руках, словно крылья мельницы, и, будто приглашая на танец, направил клинок в сторону Тайала, заводя руку с кинжалом за спину. Состроив грозную гримасу, Яхир выхватил из ножен скимитар, обхватывая его обеими ладонями. Замешкавшийся Данни ухватился за свой клинок последним, вырывая его из ножен и, обхватывая чуть вздрогнувшими руками, поднял острие, чтобы его было видно.

– Осталось еще что-то кроме трусости в ицхских жилах, – улыбнулся Энрик, расставив ноги на ширину плеч и водя острием копья следом за мечом Тайала.

– Довольно этой пустословной болтовни, – бросил Яхир.

– И то верно, мужчинам надобно решать все по-мужски, – пожал плечами брат, сделав медленное движение назад. – А пустые разговоры дело не мужское… – бросил он взгляд на Тайала.

– Тогда пусть сталь говорит за меня, – взмахнул мечом ицх, обхватив его двумя руками и по касательной задевая навершие копья Энрика, тем самым знаменуя начало схватки.

Брат тут же отскочил, бросая наперерез наступавшим ицхам укол копьем. Яхир отскочил в сторону, чуть было не задетый ударом Энрика, а Тайал, ловким взмахом своего длинного меча, увел удар копья вбок. С явным выражением удовлетворения от начавшейся схватки, Энхе Заян, взмахнув своими клинками, пустился в свой индавирский пляс, кружась и наступая на противника разящим вихрем. Его меч и клинок сияли на солнце, рассекая воздух сверкающим стальным ураганом. Кидаясь на Тайала, Ифир тут же осыпал его длинный рыцарский меч градом звонких ударов, отводя его от Энрика и стараясь выцелить брешь в защите названного рыцаря. Одноручный клинок Энхе бился о сталь меча Тайала, а кинжал, которым индавирец ловко орудовал второй рукой, то и дело стремился вонзится туда, где меч Тая не мог бы его защитить. Шайхани был не так прост и, ловко орудуя своим клинком, быстро отразил удары Заяна и, отскочив, перешел из обороны в наступление, заставляя чужеземца со звонким смехом уворачиваться и нырять под его размашистые, быстрые удары.

Ловко орудуя копьем, Энрик, словно издеваясь, водил Яхира кругами, не позволяя даже приблизиться к себе и заставляя отступать от быстрого града ударов своего копья. Нарим, ухватившись за тяжелую рукоять бердыша обеими руками, поспешил на помощь наследнику Шайхани и огромное лезвие его топора, со свистом рассекая воздух, отбило очередную атаку копья Энрика с гулким звоном. Яхир, заметив пришедшую помощь, тут же начал обходить брата с другой стороны, ухватившись обеими руками за рукоять скимитара. Бросившись на него со спины, он заставил оглядывающегося Энрика крутиться вокруг своей оси, вращая копье в руках и отражая попутно взмахи его кривого меча и парируя увесистые замахи секиры Нарима. Брат остался один против двоих.

Данни, облизнув подсохшие от волнения губы, переглянулся с ублюдком. Их мысли в этот момент совпали, и оба бросились на помощь окруженному Энрику. Размашистым ударом своего меча-бастарда Чадд наскочил на Нарима сбоку, чтобы отвадить его подальше от кузена. Грозный плечистый силач Нарим едва ли не пропустил этот выпад и, отступив назад, в последний момент перекрыл лезвию Чадда удар толстым древком бердыша. Меч ублюдка врезался в дерево в опасной близости от пальцев Нарима. Тот дернул бердыш к себе, пинком отталкивая Чадда и чуть было не выбив клинок у того из рук.

Набрав полную грудь воздуха, Данни подскочил на помощь незаконнорожденному брату и рассек воздух двумя быстрыми взмахами своего меча. От обеих Нарим отступил с невозмутимой уверенностью. Данни и Чадд, встав напротив него, вновь подняли клинки и пошли в наступление. Яхир тоже не собирался плясать весь день, уклоняясь от копья Энрика. Солнце опасно било ему в глаза, из-за чего тот чуть было не пропустил пару ударов. Это явно надоело старшему из детей Шайхани и, стиснув зубы, Яхир бросился прямиком к брату Данни, отводя удар копья мечом в сторону и, свободной рукой, хватаясь за его древко. Энрик попятился, уклоняясь от последовавшего укола Яхира и, перехватывая копье одной рукой, сделал несколько шагов назад, вынимая из ножен меч.

Звон клинков Энхе Заяна и Тайала переходил то на скорый, то на аккуратный лад. То ицх, то индавирец переходили в наступление, уворачиваясь от ударов друг друга или отражая их. Вскоре этот звон стал чуть ли не таким же частым, как доносящийся отовсюду ускорившийся колокольный звон и звучал почти как аккомпанемент мелодиям звонаря. Придавив ногой опущенное острие копья Энрика, Яхир попытался размашистым ударом заставить брата выронить оружие, но Энрик ловко извернулся, отбивая удар и выворачивая копье так, что, то выскользнуло из-под сапога ицха. Взяв копье под мышку одной рукой и провернув меч в другой, Энрик насмешливо улыбнулся Яхиру, прежде чем продолжить схватку.

Чадд и Данни продолжали наседать на Нарима, пытающегося отбивать быстрые удары клинка ублюдка и одновременно уклоняться от попыток Данни его задеть. Это было совсем не так, как на тренировках у сира Тонна. И, каждый раз нанося удар по воздуху или высекая ударами щепу из деревянной рукояти бердыша Нарима, ставившего ему блок, Данни чувствовал, что он не столь уверенный и успешный воин, как всегда представлял себя, махая мечом с кастеляном во дворе.

Пытаясь пробить оборону градом ударов, Чадд осыпал врага взмахами меча, однако, ловко извернувшись, Нарим с размаху ударил острием бердыша плашмя, и клинок с блеском вылетел из руки ублюдка, откатившись от него вдаль по мрамору площади со звоном. Ублюдок опешил и Нарим, воспользовавшись этим, пнул его сапогом в корпус, отстраняя от себя и вновь замахиваясь бердышем.

– Чадд! – вскрикнул Данни, перепугавшись и, обхватив свой клинок двумя руками, с яростью понесся на Нарима, замахиваясь острием через плечо.

Но тот среагировал быстрее, чем парень рассчитывал и, резким движением направляя удар древком копья вперед, пригнулся, оказавшись под взмахом меча Данни. Зато суровый, грузный удар древком бердыша врезался ему в живот и паренек вскрикнул, выплевывая скопившийся в груди воздух. В панике и шоке, он не сразу разобрал, откуда по нему прилетел следующий удар, но боль в плече и удар о холодную мраморную плитку чуть прояснили ему сознание.

– Данни! – вскрикнул Энрик, заметив, как брата повалили наземь. Но Яхир, пользуясь тем, что Каранай отвлекся, нанес сильный удар с размаха, от которого Энрик едва успел увернутся, перекрывая лезвию путь копьем. Древко переломилось с треском и братнино копье разлетелось пополам, меч Яхира со звоном прочертил кончиком острия по рукоятям клинков в кинжальниках брата, заставляя мужчину выбросить обломок древка и перейти с Шайхани на схватку мечами.

Энхе, пляшущий с Тайалом, оглянулся лишь на мгновение, но размашистые удары ицха не дали ему продохнуть, заставляя отскакивать по площади все дальше и дальше. Несмотря на падение, Данни удержал меч в руке, сейчас особенно сильно впившись в его рукоять своими пальцами. Тяжелая тень Нарима легла на него и фигура, возвышавшаяся над парнем, замахнулась топором. Воспользовавшись тем, что бьющее в глаза солнце дезориентирует врага, Данни извернулся, уклоняясь от опускающегося острия и взмахом попытался отбить оружие.

Меч, подаренный ему Рейвином, высек искры о тяжелое лезвие бердыша и вывалился у него из рук, но Данни сумел увернуться от удара, стараясь сохранить равновесие и подняться на ноги. Мотнув головой, он глянул на сражавшихся брата и индавирца, которые, при всем желании, не могли бросится ему на помощь. Взгляд Данни метнулся на поднимающегося после удара Чадда. Ублюдок также переглянулся с ним.

Со свистом рассекающий воздух удар Нарима заставил Данни вновь отскочить, хоть и болящая от удара грудь не позволяла ему наладить дыхание. Чадд, с размаха ноги пнув меч Данни в его сторону, к поражению паренька, бросился бежать! Прежде, чем подхватить свой клинок, младший из Каранай снова отступил от грозной секиры Нарима, но, нагибаясь, чтобы поднять оружие, замешкался и, прежде чем обхватить рукоять, получил очередной гадкий удар от здоровенного плечистого противника. Острием бердыша прямо в плечо. Он упал наземь и успел взмахнуть рукой с мечом, прежде, чем ощутил ужасную колющую боль в предплечье и почувствовал, как теплая кровь растекается по руке и груди, пропитывая его кафтан и рубаху. Пульсирующая и глубокая, словно укус, она заставила парня взвывать, стиснув зубы и схватиться за раненное плечо.

Сердце Данни ушло в пятки, замерев. На глазах от боли пропущенной раны выступили слезы. Кривясь и прищуриваясь от яркого рассветного зарева, Нарим занес над ним секиру прежде, чем парень сумел поднять перед собой меч дрожащей, раненой рукой. Взгляд Данни уцепился за огромный набалдашник топора, через мгновение готовый обрушиться ему прямо на голову. Он в страхе прищурил глаза, пожалев лишь о том, что не послушался тревожного ощущения и вообще явился сюда. Кровь предательски пропитала рукав и грудь, но прежде чем Данни уже подумывал прощаться с жизнью, очередной свист рассек воздух, заставив Нарима пошатнутся. Его громоздкая секира дрогнула в руках, так и не обрушив смерть на раненого Данни.

Ублюдок, тяжело дыша, опустил самострел. Арбалетный болт прошел сквозь тканые одежды Нарима почти на всю длину, вонзившись ему в солнечное сплетение. Опустив ошарашенный взгляд на мгновение, массивный мужчина пошатнулся назад, перебирая ногами и, выронив бердыш из рук, рухнул ниц. Его светло-желтые одежды медленно, но верно, напитывались той же краской, что кафтан Данни.

Громовой звон колоколов только сейчас отчетливо ударил в уши. За бурлящей в венах от ярости схватки кровью и за звоном клинков, парень и не обратил внимания на то, как свирепо звонари молотят на городских башнях поблизости. Набирая в пульсирующую грудь воздуха, он отползал назад от дрожащего, с всаженным в тело болтом, Нарима. Кровь окрасила его одежды и теперь расползалась по мрамору.

Кто-то позади одернул Данни, поднимая его на ноги и хватая выпавший у него из рук меч. От резкого поднятия раненное плечо паренька раздалось по всему телу ужасающей болью, заставив того выдавить болезненный вздох и стиснуть зубы. Он ухватился руками за рану, чувствуя щиплющую глаза соль. Рука под пронзенным плечом дрожала и дергалась. Оглянувшись через плечо, он увидел Чадда, оттаскивающего его за кафтан на другой конец площади.

В голове все мутило и двоилось от громогласного перезвона, но Данни сумел разглядеть, как Энрик и Яхир оглянулись сначала на другой конец площади, а следом на них. Выкрикнув друг другу копну яростных грязных оскорблений, они понеслись в их сторону, попутно отмахиваясь мечами друг в друга. Но лязг стали был неразличим за тревожным боем колоколов.

Яхир Шайхани рухнул на одно колено рядом с Наримом, сжимая руку на его плече и глядя на рану. Брат промчался мимо, подхватывая Данни на пару с ублюдком и разглядывая его рану. Энрик проронил что-то, тряхнув младшего. Кажется, он выкрикнул, сильно ли тот ранен, но опешивший и растерянный Данни не разобрал.

В последний раз обменявшись свирепым вихрем ударов друг другу о клинки, Тайал и Энхе тоже бросились в разные стороны. Один – на помощь Яхиру, нависшему над павшим товарищем, второй – за Энриком, судя по его тревожному лицу крича что-то вроде: «Уносите ноги!»

Брат и ублюдок-кузен оттаскивали Данни прочь с площади, пока тот перебарывал бьющую в голову боль от раны, стараясь не упасть в безсознание. На той стороне площади он смог разглядеть серебрящиеся панцири-нагрудники и целый лес пик вбегающей следом за ними городской стражи. Часть из них окружила ицхов, направив на них острия своих копий, другие же понеслись за Данни и волочащими его спутниками. Громогласный удар колокола снова ударил в виски корчащемуся от боли парню, словно боевой молот по голове.

Энрик снова одернул его, подхватывая под не пронзенную руку и выкрикнул что-то ублюдку. Чадд, грязно ругаясь и мельтеша в переулках, очевидно, пытался провести их подальше от преследования городской стражи, к конюшням. Данни ловил ртом воздух, однако одинаковые лабиринты улиц уже таяли перед его глазами, смешиваясь в однородную массу из кирпичей, проемов и дверей, сливающуюся в неразличимое месиво, словно грязь под ногами.

Из ближайшего переулка выскочили им наперекор стражники господина Шеппа, выставляя вперед пики. Энхе оглянулся назад, думая рвануть прочь, но и там их поджимали явившиеся преследователи. Впиваясь рукой в плечо брата, Данни старался не повалиться с ног. Теплая кровь уже пропитала всю его грудь и руку, спускаясь к штанам и пальцам.

Крики стражников и топот ног в грязной слякоти переулков сливался с звонким боем городских колоколов, не давая ему сосредоточиться. Наконечники пик витали то ли близко, то ли далеко. Соляр касался глаз парня, заставляя его щуриться от бликов и слез. Креветки, выделанные медью на нагрудниках стражи забавно золотились в, пробивающихся через нагромождения домов, лучах. Данни, подчиняясь уплывающему сознанию, улыбнулся от этого, словно идиот. То, как его брат бросил свой меч на землю, приказывая остальным сделать то же и сдаться, он уже не увидел.

Озаренная луной

И в бесконечных тех мирах,
что строит Вечность, рушит в прах,
нет смерти только тем из вас,
кто чтит и помнит тот указ.

То, что в неведомых словах,
звучит, как песня в головах,
как музыка глубоких вод,
что звонкий, гулкий небосвод.

И тот для Вечности есть сын,
кто в сердце не себялюбим,
кто не гордец, не лжепророк,
тому отмерен вечный срок.

Для вас, в круговороте дней,
нет настояния важней,
чем слово доблестных милонн,
на разум чей сошел закон.

Тот благороден, кто смирен,
не обратится в вечный тлен,
он знает древних текстов честь,
лишь он из праведных и есть.

И он тем знаменьем гоним,
какое Вечность шепчет им,
тем, что праведников чело,
познать само бы не смогло.

И ослушание – тем паче,
все будет так.
Никак иначе.

Апокрифы, «Наставление», перевод ан-Фахриса, поэтическое переложение на стихи Люпиниона

Сияющие лазурной голубизной моря, лучи Роиц Ицнай проникали своим чарующим светом в лунарий, извиваясь в причудливые узоры, проходя через стеклянные фрески, украшающие крышу. Их золотящийся голубой блеск струился внутрь, обволакивая своим сиянием все вокруг. Касаясь стен, украшенных изображениями Ицхиль, падая на пол и обнимая своим слегка холодным, уходящим ночным светом, ее за плечи.

Веки так и намеревались опуститься, тяжелым грузом клонясь вниз, но воля ее была сильнее плотской усталости. Находясь в этом священном месте, бодрость ее духа перекрывала любые телесные ощущения и лишь на своем богослужении она была сосредоточена. Холодный пол едва ли ощущался через длинный подол ее халата, пускай колени и изнывали от тяжелого положения. Это ощущение, напротив, бодрило ее после ночной молитвы, которую Аайя как раз подводила к концу.

Передвинув легким движением уставшей руки жемчужную бусинку на четках, которую девушка перебирала в руке, Аайя начала читать последнюю молитву, прижав тяжелый том Саийицавы к груди и преклоняя голову. Ее лоб коснулся пола, словно ощущая ледяной поцелуй.

Она молилась, как и все прочие, о здоровье и мире, которых сейчас так не хватало ни в доме, ни за его стенами. В душе ее последнее время таилась лишь тревога. И не мудрено. Матерь чувствовала то же самое. Меньше всего им хотелось, чтобы на берегах Ицхиль Хвироа вновь лилась кровь. Но Аайя не давала страху схватить себя за горло. Страх мимолетен. Он не стоит ничего. Лишь хочет ослабить праведного. Отвести от Вечности.

Быть может, возносить молитвы за здоровье умирающего было «детской девической глупостью и чудачеством», как заявил ей скопец, но, при всем своем возрасте, Аайя не внимала его словам. Покуда ему знать, что такое истина в порыве служения. Вечность может переменить все, как бы не был тот уверен в том, что Нарим еще до рассвета испустит свой последний вздох. Нарим, как и скопец, не был образцом человека праведного. Но Аайя молилась за них, как и за всех прочих. Потому что знала – ее слышат.

Молилась она за здоровье отца, за крепость лона всех трех его жен, включая собственную мать, за мир в душе братьев, за прощение сестер и за вечность для всех детей, почивших и нынешних. Перебирая жемчужные четки, дар отца, она переместила очередной серебристый шарик, отрывая чело от пола и подняв взгляд вверх, на угасающий свет луны, проникающий через крышу в лунарий.

– …помилуй нас, Ицхиль и освети нам путь во тьме. В этой жизни и в бесконечном посмертии, пока не настанет избранный Вечностью час, – прошептала она, потерев жемчужины в руках и, поправив тяжелый священный том, медленно поднялась с колен.

Ноги заныли, едва удерживая ее. Вздрогнув, она постояла несколько мгновений, ожидая, пока шипящее ощущение в онемевших от молитвы ногах не пройдет, напоминая себе о слабости плоти и мимолетности жизни.

Аайя оглянулась на матушку, которая тоже заканчивала свою молитву. Свет, голубой и прекрасный, обнимал ее, покидая башенку лунария. Закончив, матерь еще несколько минут провела, преклоняясь. Слабость настигла ее, когда она попыталась подняться. Ее годы были тяжелее для молитв и ночных богослужений. Но праведных это не останавливало.

– Помочь вам? – обратилась она к матери, подойдя тихим, почти неслышным шагом, к ней. Та подняла на нее голову, с закрытым лицом, но по ее тяжелому вздоху, Аайя поняла, что та ужасно устала.

– Дитя… – протянула к ней руку Хашнай и Аайя, взяв ее под локоть, помогла женщине подняться. Легкий кивок головы означал скромное материнское «благодарю».

Взяв Саийицаву под одну руку, а мать под другую, она повела ее к выходу, попутно пытаясь поправить покрывающую голову ткань. Аайя была еще молода, всего полутораста лун от роду, но вскоре ей предстояло стать женщиной и, быть может, она тоже будет покрываться, как родительница.

Мать ее, выходя в лунарий на молитву, не только облачалась в черный халат и покрывала голову. Хашнай Шайхани, кроме прочего надевала на пальцы легкие перчатки, а лицо закрывала чачваном, как достойнейшая из замужних женщин. Ее скромный наряд, не считая дорогой мягкой ткани, едва ли отличался от прочих дочерей Ицы, богатых или бедных. Аайя же не могла похвалить себя за то же самое. Что Ницаях, что госпожа Тарьям, постоянно напоминали ей, что она должна соответствовать статусу дочери своего господина-отца. А значит простые одежды не для нее. Из-за этого, пусть и нехотя, Аайя облачалась в темно-желтый широкий наряд, расшитый золотом и серебром. Вместо простого покрытия головы, она пользовалась легким платком, подвязывая волосы сеткой из серебра и, с серебряной росписью, капюшоном, облегающим голову, поверх.

– Позволь мне еще немного передохнуть, дитя, – прошептала мать, легонько коснувшись ее предплечья.

– Как скажете, – поклонила голову Аайя, отступив и дав матери, оперевшись о стену, постоять и перевести дух.

Оставив женщину, она отошла к одной из стеклянных фресок на стене, подняв к ней голову. Угасающий свет золотил хрустальной голубизной изображения на ней. В лунарии все фрески были посвящены лишь праведным деяниям Ицхиль. Иных изображений Саийицава не одобряла. Ибо не было на свете творения, более достойного быть запечатленным, чем избранница Вечности Ицхиль, Лунная Дочь.

Угловатые разноцветные стеклышки калейдоскопом складывались в картины, изображавшие слова священной Саийицавы. На самой крупной из них сверкала в лунном свете Ицхиль в профиль. Ее извивающиеся длинные волосы цвета сияния трех лун казались угловатыми из-за бледных кусочков стекла, которыми были выложены. Ровные черты лица красивейшего из всех творений Вечности глядели вдаль. Нимбом опоясывая ее голову позади светилась Иц Хинцав. Обе руки Дочери Луны сжимали большую рукоять Сарицхвара, легендарного клинка, столь тонкого, что резал сталь, будто нож масло, столь длинного, что достигал почти человеческого роста и столь сияющего, что ни одно стекло не могло отобразить красоты перелива лунного хрусталя, описанной в священных текстах.

По соседству расположились изображения иных сцен. Безымянная мать, полумесяцем скрестила руки у груди, прижимая к себе обещанное в апокрифах дитя. Великий медведь Цав Рансгар на одной фреске сопровождает Ицхиль в бой, на другой же обрушивает колонны в Храме Песен, в назидание предательству милонн. В облике зверя и в облике человека. Были здесь и иные фрески, описывающие времена еще более далекие, память о которых сохранилась лишь в ветхих папирусовых свитках апокрифов. Ица в первозданном мире со своими сыновьями. Огненные пески, вихрем сметающие с лица земли Сор’Навир. Милонны, ведущие свой народ за лунным сиянием в обещанные земли.

Зацепившись взглядом за изображения и рисуя себе в голове, как бы они выглядели в движении, лицезри она это величие самолично, Аайя и не заметила, как тень нависла над ее плечами.

– Госпожа, – прошептал Гиацинт, заставив девушку чуть одернуться, оглянувшись на него.

Облаченный в длинный темный халат из бархата, закрывающий его тело ниже колен, с широкими рукавами на мягких руках, он казался вставшей посреди лунария тенью, бледной и ожившей. Холодный взгляд скопца на остром, длинном и безволосом лице, со скукой глядел на Аайю.

– Ах, вы… – чуть вздрогнув, положила руку на сердце она. Евнух подошел неожиданно тихо. Он перемещался почти беззвучно, даже тише, чем умела сама Аайя. Это ее настораживало.

– Ваш скромный слуга напугал вас? – поинтересовался Гиацинт. Его голос был холодный, высокий и писклявый. Словно всегда он говорил в пол силы, даже когда повышал тон. – Скорбно прошу его простить.

Приподняв руку, она как бы остановила его извинения. Не вина сего человека в том, что она замечталась и была невнимательна.

– Полно вам, – кротко качнула головой Аайя, – в чем дело?

– Ваш скромный слуга пришел сообщить, что господин Раид переживает за вас и за свою госпожу-супругу, – поклонил голову Гиацинт, скорбно демонстрируя покорность, он сложил ладони у пояса. – Мне была поручена задача проведать вас и в целости и сохранности доставить домой.

– Это святое место. Незачем волноваться за госпожу-мать и меня, – уверила евнуха Аайя. Вечность хранила ее.

– Место, быть может, и святое, но соседствующем анварам это ведомо не столь же сильно, как вам, – снова слегка поклонил голову Гиацинт. – Прошу, пройдемте.

Он, столь же беззвучно развернувшись, направился к выходу из лунария. Словно скользящая тень, обличенная в плоть. За собственным дыханием Аайя и не слышала, как его сапоги касаются пола. Мать, тот, верно, также уже предупредил. В сопровождении двоих воинов, облаченных в кольчуги под легкими желтыми халатами, с заостренными шлемами цветами меди и копьями в руках, Хашнай Шайхани следовала за Гиацинтом к выходу. Она не помедлила прибавить шагу следом за ними.

Снаружи уже ждали кони. Сливаясь силуэтами, синяя с зеленым, луны на небосводе соприкасались в Роиц Ицнай. Их свет сливался воедино, достигая голубоватого свечения перетекающих лун. Убывающий ИцЛиц касался ИцРоана. Если приглядеться, то можно было заметить их отдельные силуэты, висящие глазами Вечности над своими творениями. Солдаты седлали своих жеребцов песчаного цвета в золотистых попонах, а Гиацинт помог забраться на одного сначала Хашнай, а затем и самой Аайе.

Поудобнее устроившись на коне, девушка поерзала в седле. Она не была мастаком верховой езды и с конями ладила плохо. То ли ей не хватало твердости, чтобы указывать животному путь, то ли она просто не была создана для седла. Из-за этого девушка всегда вцеплялась руками в поводья покрепче, заодно держась за седло и давая жеребцу самому следовать за своими сородичами, в надежде, что он никуда не свернет. Стегать его поводьями или пришпорить ударом в бока она не могла даже и помыслить. Зная это, отцовские люди всегда следили за конем, которому не повезло получить Аайю в свое седло.

Лунарий находился между двумя из трех притоков устья священных вод Ицхиль Хвироа. Северным и центральным. В тихие ночи можно было услышать журчание обеих водных потоков. Шепот вод очищал сознание и душу, стоило только прислушаться к нему. Сегодня, однако, сильнее доносился поток лишь одной, но и его благоговейное звучание было усладой для ушей.

Их лошади направились от лунария сразу на юг, ближе к землям, принадлежавшим ее отцу и их семье. За водами северного притока расположились уделы, дарованные народу анваров. Территорию же между ними делили обложенные глиняными домиками житницы их подданных и виноградные поля и сады с выложенными из деревьев домиками анварских крестьян. Тут, чаще прочих мест, простолюдины чего-то не могли поделить. И ровно по той же причине, Раид Шайхани, ее господи-отец, не любил отпускать ее с матерью в лунарий на это место одних. «Мало ли, что придет в голову этому люду безбожников», заявлял он.

Дядя Саиф предлагал обустроить у поместья собственный, небольшой лунарий для молебнов, чтобы не подвергать их опасности, но дальше разговоров это дело не зашло. Аайя не видела смысла так боятся и переживать из-за этого. Священные воды, некогда оросившиеся кровью Ицхиль хранят ее верных последователей. Какие бы безбожники не пытались заселить эти наделы, правда всегда будет на стороне ицхилитов. Вечность не отвернется от них.

Оглянувшись на блестящие голубой рябью потоки реки вдалеке, Аайя вдохнула свежего ночного воздуха, подняв взор к небу, благодаря Вечность за еще один прожитый день.

– Сегодня здесь может быть небезопасно, – прошептал Гиацинт своим мягким, писклявым тоном, впалыми глазами исподлобья рассматривая путь впереди. – Господин уверял меня в этом, – без лишних слов покосился скопец на стражников, сопровождавших их.

– Езжай вперед, – заявил один из солдат другому, – проверяй дорогу.

– Господин-отец переживал, что на нас могут напасть? – скромно обратилась к евнуху Аайя. – Неужто анвары будут столь вероломны?

– Они оказались достаточно вероломны, чтобы пустить в воспитанника вашего господина Саифа болт из арбалета, – прошептал Гиацинт. Аайе вспомнились крики и стоны мужчины, когда его, раненого, притащили домой. Мать запретила ей глядеть, но его крик, словно вживую, прошелестел в воздухе, заставляя спину Аайи покрыться мурашками. – Именно он и настоял перед вашим отцом, что нельзя оставлять вас одних.

– Это приказал дядя Саиф? – тихо спросила Аайя. Дядя всегда был человеком верным, но подозрительным. Это было в его духе.

– Ваш господин-дядя негодует, – выдавил скопец, одергивая уздцы коня, чтобы тот держался наравне с конем Аайи. – Он умер. Как я и предупреждал.

– Нарим?.. – спросила девушка, хотя и знала, что ответ будет «да».

– Жестокая вечность не услышала шепот ваших молебнов, – безынтересно проскрипел голос скопца. – Впрочем, как и всегда.

«Он всего лишь евнух», подумала Аайя, «лишенный мужского начала, а с ним и своего замысла, как творения. Покуда ему знать.»

Вражда среди детей Ицы была грустной правдой жизни. Унаследовав грехи первейшей из творений, разделенные языками, обычаями, культурами, людской род пребывал в постоянной распре. Саийицава говорила, что рано или поздно все достойные народы соберутся под знаменами Дочери Лун, выступив против греха и зла. Унаследуют свое место в Вечности. И, как и всякая покорнейшая из последователей Ицхиль, Аайя молилась о приближении этого дня. Однако, лишь Вечность в своем бескрайнем взоре знает, когда он наступит. Лишь Вечности открыты прошлое, настоящее и будущее. И лишь ей решать, когда наступит Обещанный день. Для нее время, что эта река, вдоль которой сейчас лошадь несла Аайю. Но в отличие от всемогущей Вечности, девушка не могла остановить эту реку и повернуть ее вспять.

Ей хотелось, чтобы священные воды Ицхиль Хвироа унесли все заботы и потери. Чтобы смыли вражду и зло с этой благодатной земли, раз и навсегда. Но темные воды, отражающие в себе лишь звездное небо, пылающее голубоватым цветом, сегодня текли медленно, тихо и неспешно. Отражение Роиц Ицнай на поверхности реки дрожало от ряби. Звездные очи были едва различимы и Аайя подняла глаза к небу, чтобы не искать правды в размытом отражении, где уловить истину было столь же трудно, как разобрать далекий шепот.

Их лошади пересекли реку по одному из выложенных камнем мостов, нависающих над глубоким течением и поумерили шаг. Теперь они находились на территории отца. Боятся тут было нечего даже их людям. В предрассветной темноте виднелись глинобитные домики простолюдинов, сады и яхчалы. Сейчас среди них почти никого не виднелось. Люди спали или молились.

Чуть поодаль виднелся дом. Поместье рода Шайхани, из глины и желтого резного камня при луне казалось скромнее, чем было на деле. Сложенное в три яруса строение, оно казалось тем больше, чем ближе они подъезжали к нему. Три башенки гордо поднимались над куполом главной залы. Каждая возведена в честь одной из лун. Их маленькие конусы-крыши из цветного стекла казались маячками, сияющими ярче звезд. Твердый гладко сеченый камень, из которого были сложены сужающиеся к верху этажи украшали простые узоры из разноцветных кругов. Зеленые. Синие. Красные. Ночью все они казались похожими, но когда день золотил поместье палящими лучами, оно было невероятно красивым и ярким.

В центре поместья располагался двор с небольшим прудиком, обложенным камнями и глиной, а вокруг того усаженный гранатовыми деревьями цветущий сад. Спелые и красные, они свисали на ветвях, словно горящие даже в ночи фонарики. Тут было свежо от водного источника бьющей холодной воды, которой легко можно было утолить жажду даже в самый жаркий из дней.

Сейчас дворик полнился отцовскими людьми, пришедшими сюда по зову своего господина. Конюшня была явно переполнена их лошадьми, отчего казалось, что в ней не найдется места кобылам, с которых спешивались их попутчики. Гиацинт вновь помог матери спешится, протягивая ей свои длинные тощие руки и госпожа Хашнай, кивнув тому в знак благодарности, сложила руки, поспешив удалиться внутрь.

– Не бойтесь, – протянул свою кисть Аайе евнух, – я не дам вам упасть.

Спешиваться с коней ей всегда было сложнее, чем взбираться на них. Она не была высокой и статной, отчего иногда даже стремена казались ей слишком большими для своего роста. Однако, придерживая книгу рукой у груди, а второй опираясь на кисть Гиацинта, она смогла наконец встать на твердую землю, глубоко вдохнув воздуха.

Опустив взор, она прошла мимо собравшихся во дворе солдат. Скопец, услужливо открыв ей двери в поместье, неслышимо последовал за ней. Мать, оказавшись в доме, сняла покров и чачван, открыв уставшее лицо. Хашнай не была старой, но годы взяли с нее больше, чем с прочих отцовых жен. На остром лице, украшая возрастом лоб, губы и глаза, обосновались морщины. В черные, как ночь, волосы, вплела свою пряжу седина. Матерь казалась разбитой, стоящей, будто в полудреме.

Она обмолвилась парой слов с дядей Саифом. Следом, заметив вошедших внутрь Аайю и Гиацинта, оба обратили взгляды на них.

– Я привел госпожу Хашнай с дочерью столь быстро, сколь мог, – покорно сложив руки у пояса, поклонился дяде евнух.

– Моя душа в скорби, Саиф. Как и твоя, – не поднимая взора в разговоре с дядей, ответила ему мать. – Я помню Нарима еще ребенком.

– Будто бы эта скорбь вернет его к жизни, – голос дяди был ненамеренно гулким и басистым, как гром, эхом раздававшийся среди горных утесов. – Кровью платят за кровь, а не скорбью.

– Могу ли я видеть мужа? – голос матери, по сравнению с ярким тембром дяди казался едва уловимым шелестом листьев.

– Раид сейчас в северном крыле. Он не принимает гостей. Нам предстоит тяжелый разговор, – сказал, словно обрушил топор, дядя Саиф. – А вам следовало бы уделить время сну после столь тяжелой молитвы.

– Вечность еще дарует нам долгий сон, – прошептала Хашнай. – Пока я отправлюсь в свои покои. Помолюсь за Нарима, Саиф. И за тебя, – с этими словами матерь, устало переступая с ноги на ногу, пошагала прочь.

Дядя обратил свой взгляд к Гиацинту, а следом и на Аайю.

– Вы задержались, – сложил свои массивные руки на груди он.

– Ночная дорога не располагает к скачкам, – пожал плечами Гиацинт, ответив спокойно, как и всегда. – Благо, путь нам не преградили никакие опасности, господин Саиф.

– Богослужения – дело угодное, – обратился дядя к Аайе, – но до той поры, пока оно не угрожает вашей жизни.

– Да, дядя, – поклонилась ему Аайя, виновато, но в душе подумала иначе. Нет защитника нашим жизням большего, чем всемогущая Вечность.

– Будь моя воля, я бы не выпускал вас отсюда, пока эти безбожники шастают по дорогам вдоль священных течений, – басисто сказал дядя, почесав свою густую, черную бороду. – Но ваш отец, конечно, человек куда более полагающийся на божественную волю… будто бы она способна спасти вас от анварского кинжала в спину.

«Способна», молча подумала Аайя, но переубеждать дядю не стала. Лишь Вечность стирает людскую упертость в пыль, как стирает она горы и сушит моря. А дядя ее был человеком упертым. Саиф Шайхани, младший брат ее отца, господина Раида, в отличии от ее родителя, был человеком большим и плечистым. Руки его, сильные, с порослью черных волос, были словно стволы молодых деревьев. Грудь колесом, прямая, как древко копья, осанка и суровый взгляд из-под густых бровей. Волосы на голове изрядно поредели и обратились в лысину, окаймленную остатками былой шевелюры.

Дядя, поправив свой шервани из черного бархата, поглядел на Аайю, оценивающе, прежде, чем обратится к ней.

– Твоя сестра просила подменить ее в детской, – обратился к девушке Саиф. Теперь Аайя поняла, что от нее требуется, – младшие не давали ей покоя всю ночь. Джесайя сейчас с твоим отцом, а Тарьям… молится, полагаю. Я надеялся, что ей поможешь ты, но, раз ты не спала…

– Нет, дядя, не переживайте, – спешно ответила Аайя. – Если Нице нужна помощь с детьми, я сейчас же отправлюсь к ней.

– В этом нет нужды, госпожа, – вставил Гиацинт. – Вы еще юны, вашему телу нужен сон и отдых. Мы можем послать к госпоже Ницаях служанок.

– Я сама помогу ей, – покачала головой Аайя. – Не нужно тревожить слуг.

– Лучше отоспись, девочка, – с долей недовольства сказал дядя.

– Еще успею, – опустив взгляд и прижав тяжелый том Саийицавы к груди, она поспешила удалиться, оставив евнуха и дядю Саифа провожать ее взглядами, полными недоразумения.

Юного Хадима нельзя оставлять со служанками. У них ветер в голове, как любила подмечать госпожа Тарьям. И Ницаях это тоже понимала, как понимает всякая женщина. Ее единокровная сестра тоже когда-нибудь станет матерью. А потом и сама Аайя. Счастье и любовь всем детям – вот что должна дарить достойнейшая из дев вечности. Нет чужого ребенка. Все мы братья и сестры друг другу. А младенец Хадим, кроме прочего, был таким же ее братом, как и Ница.

Неспешно ступая по мягким узорчатым коврам на полу, Аайя направилась в левое крыло поместья, где находилась детская. Над ним возвышалась башенка ИцЛиц, зеленой луны, символа плодородия, щедрости и здоровья. Луна, в которую рождение детей считалось добрым знаком. Им Вечность даровала отрадную судьбу, сильное семя и крепкое здоровье. Хадим, однако, родился под иной, перетекающей луной.

Внутри дома всегда было безопасно и уютно. Пахло благовониями, которые любила разжигать в коридорах госпожа Джесайя. Сегодня они казались особо успокаивающими и дурманящими. Клонили в сон, заставляя Аайю зевать и перебарывать себя.

Пересекая коридор, ведущий к лестнице на второй этаж, где находилась детская, девушка услышала лязг стали, заставивший ее вздрогнуть. Кто же решил обнажить меч в такое позднее, ночное время? Уж не был ли прав дядя, говоря об анварском вероломстве? Пройдя мимо свечи с благовонием и мановением руки рассеяв поднимающийся от нее легкий дым, она приоткрыла дверь, выглядывая наружу, во двор, чтобы осмотреть причину своего беспокойства.

Ею оказался неистовствующий в ночи со своим длинным мечом Тайал, обрушивающий облеченную в сталь ярость на тренировочные чучела, рядком стоящие во дворе. Держась руками за массивный дверной косяк из красного дерева, она завороженно наблюдала, как ее родич крушит металлические нагрудники, в которые были облачены чучела. Горе тому, кто встанет на пути у Тайала и его клинка.

Тай, ее дальний кузен, был немногим похож на свою семью, кроме внешности. Сыграло в этом свою роль его воспитание, как часто подмечала леди Джесайя. По нему было сложно сказать, но Тайал был рыцарем, чем, признаться честно, ему было сложно гордится. После смерти его отца, Тайал рос воспитанником у брата леди Джесайи, сира Линерия, который обучил его владению клинком и взял в свои оруженосцы. Известный боец и фехтовальщик, он гордо носил прозвище «Рыцарь Трех Лун». Любой другой человек на чужбине мечтал бы обучаться у него, как любила говорить госпожа Джесайя. После, когда Тайал вырос, тот посвятил его в рыцари своим прекрасным именитым клинком. Однако, рыцарство и клятвы на венках и мечах были традицией арвейдов, из которых вели свой род сир Линерий и леди Джесайя. И пускай восточные арвейды были такими же воинами Ицхиль, как и речной народ Аайи, она понимала, что среди них Тай чувствовал себя чужим и тем не гордился. Каждый знал, что никому не следовало называть его «сир Тайал».

Размашистый удар длинного меча с треском рассек сталь нагрудника, выбивая из тряпичного чучела под ним сено и песок. Резким движением Тай вырвал свой меч из скривившийся под ударом стали и, описав им в воздухе над собой пируэт, сделал новый замах. Клинок отразил свет Роиц Ицнай и, со свистом разрезая воздух, вонзился острием в сталь другого панциря. Песок потек через рассеченную брешь заместо крови и Тай, тяжело дыша, поднял глаза на наблюдавшую за ним Аайю, которую только заметил.

– Вы вернулись? – сделав глубокий вдох и приводя дыхание в порядок, вырвал меч из чучела Тайал. – Что-ж…

– Да. Дядя Саиф послал за мной и матерью, – кивнула Аайя. – Сказал, что лучше нам пока не покидать дома. Будто там может быть опасно.

– Господин Саиф не соврал, – взяв рукоять меча обеими руками, Тай в гневном замахе нанес очередной удар по чучелу рядом, но в этот раз меч прочертил по стальному панцирю, высекая искры, – уж лучше вам пока молится в родных стенах.

– А ты… – чуть было не спросила лишнего Аайя.

– Что? – Тай все же заметил ее интерес.

– Тебе не дает покоя гибель Нарима? – ее голос был тихим, как шепот.

– В эту ночь я не усну, как в последующую, – горько сказал парень. – Вероломный анварский ублюдок пустил болт ему в живот. Ты слышала крики, Аайя?.. – процедил Тай, зная, что она слышала. – Он умирал долго…

– Зачем же вы с братом отправились туда? – покачала головой Аайя. – Не будь этого кровопролития, Нарим был бы жив. Я слышала, отец…

– Да. Господин Раид в гневе, – стиснув зубы, опустил взгляд Тайал. – Его с нами завтра вызывает этот обрюзглый олух, лорд Шепп. Как и анварских свиней. Будет разбирательство.

Не следовало тревожить этими выходками господина-отца. Раид Шайхани был не силен здоровьем и Аайя боялась, что эти разбирательства с лордом-землевладельцем и анварами лишь скажутся на его самочувствии.

– Но ведь ты лишь недавно вернулся сюда, Тайал, – удрученно сказала Аайя. – Ты только приехал, а уже навлек на себя гнев господина-отца?

– Лучше, чем навлечь на себя высший гнев, – острые тонкие брови Тая скривились грозно на его лице. – Я пытался защитить нас и нашу веру, звездочка.

«Звездочка». Так всегда звал ее Тайал. Он был лишь далеким ее братом. Сыном отцовского кузена. Но, однако Тай был к ней теплее и открытей, нежели ее единокровный брат Яхир, сын госпожи Джесайи. Она не винила того, все же, Яхир был наследником господина-отца и ему не пристало тратить время на пустые вещи. Оттого тот вырос куда более серьезным и грозным, а Аайю любил не больше прочих своих сестер, как обязывали его кровные узы.

– Нет смерти праведнее, чем умереть за Вечность, но… – вздохнула она.

– Ну? – прищурился Тайал. – Не бойся. Что ты хочешь сказать?

Тай никогда не винил ее за слова. Он был одним из немногих, кому Аайя могла открыто сказать что-то, о чем она думала. Это казалось ей странным и неправильным, но она ловила себя на мысли, что доверяла Таю больше чем отцу или матери. А уж тем более дяде или слугам.

– Боюсь, что это смерть не во имя Вечности и Ицхиль. Вы льете кровь с анварами, не поделив землю, а не веру, – говорить подобное она боялась, но знала, что Тайалу приятно слышать правду. Она никогда ему не врала. – Они не покусились на лунарий, не осквернили священных слов…

– Одним своим присутствием они порочат притоки Ицхиль Хвироа. Их женщины стирают свои грязные тряпки в святых водах, а мужчины поят в них коней, – процедил Тайал с отвращением. – Это ли не покушение на все, что мы должны защищать?

Он не врал. Аайя знала, что именно не могут поделить ни крестьянские простолюдины, ни их рода. Анвары со своими свободными нравами пренебрегали всем святым, что чтили ицхилиты. Святые притоки, омовение в которых было редким и очищающим ритуалом они без зазора совести и чести пользовали под свои житейские, человеческие нужды. Никто не пытался им этого запретить, а их чужая вера не чтила этих вод. Даже названный лорд этой земли не пытался им перечить.

– Но сколько же тогда крови должно пролиться, чтобы очистить их прегрешения? – скорбно задумалась вслух Аайя.

– Столько, сколько потребуется, – сжал рукоять оружия Тай.

– Они слепы. И блудят во тьме, как всякие иноверцы, – потерла свои ладони Аайя. – Слепец тоже многого не видит…

– Но слепцу не спустят греха с рук, сколь бы прокаженным он не был.

– Во всех нас, людях, живет грех и порок Ицы. Мы корыстны, мы не оценим чужие добрые дела, помним только злое… грязное… – опустила взгляд Аайя. – Потому делай добро не ради них, но ради Вечности. Ради ее довольствия. За одну лишь твою искреннюю добродетель она отпустит тебе сотню твоих грехов.

– Богоугодные дела – это хорошо, звездочка. Как и все добродетели перед лицом Вечности, – голос Тайала раздался звоном железа. – Но что же за добродетель смоет кровь Нарима?

– Убийцам его Вечность сама воздаст по заслугам, – спокойно ответила Аайя, но все же опустила глаза, чтобы ненароком не смутить родича чем-то схожим на дерзость уверенности. – Так сказано священными словами. Даже Ицхиль, да пребудет она вечно в свете луны, умела прощать своих врагов.

– Умела она и карать повинных в смерти друзей. Как отмщение пришло за ее собственное предательское убийство, – поднял перед собой меч Тайал, глядя, как голубая луна пляшет на его клинке. – Я лучше последовал бы этому примеру, – сказал он.

Ей не нужно было пояснять, что это значило. Старый воин с далеких земель, Цав Рансгар, один из Свидетелей, вписавший свое имя в историю, как «Святой Медведь», не был покорным слугой Вечности, как не был и героем. Однако же в далекие времена он склонился перед обещанным Дитем Луны в своем служении. И он же явился орудием, клинком в руках Вечности, что стал напоминанием милоннам об ошибочности пути, который они избрали. За что многие верующие люди вспоминали его гордым словом, как верного приспешника Ицхиль.

Но он был чужд милосердия, как всякий иноверец с дальних земель. Пускай и прозрел, увидев лик Дочери Луны. В чужих землях поминали Рансгара совсем иными словами. И Аайе не хотелось, чтобы Тайал шел тем же путем, который избрал грозный Медведь.

– Ох, – вздохнул Тай с размаху вогнав меч острием в песок, – не стоило тяготить тебя этими и без того тяжкими мыслями, – завидев скорбную усталость на ее лице, сказал Тайал, подойдя к ней. Коснувшись рукой ее щеки, он приподнял на себя ее взгляд. – Твоя невинность и благосклонность, пожалуй, урок для всех нас, Аайя. Но есть вещи, в которых женщины не смыслят. Позволь нам заниматься ими.

– Конечно, – согласилась девушка. Вечность не просто так разделила своих творений на женщин и мужчин. На каждого по своей роли и, быть может, Аайя зря пытается лезть в дела старших, нарушая порядок, установленный Вечностью. Это может быть путь в мимолетный грех.

– Оставим скорбь для тех времен, когда воздадим этим горным свиньям за все их заслуги, – сказал Тай, подхватив свой клинок и, убирая его в ножны, пошагал к входу в коридоры поместья, кивнув Аайе. Та, смекнув, пошагала за ним. – Пойдем за мной, звездочка. У меня есть для тебя невеликое, но утешение.

– Утешение? – успела только удивиться девушка, но Тайал не услышал ее. Или сделал вид, что не слышал, прошествовав к столику и сундукам, над которыми нависал красивый сефидский ковер, привезенный дядей Саифом из-за Срединного моря. На нем, красными и лазурными нитям и золотой пряжей был изображен рассвет и полыхающий, вместо Соляра, пламенный столп Перста. Золотые нити, ветвясь, поднимались от него вверх, словно лучи и вплетались в морскую гладь лазурных нитей, как их отражения.

Среди вещей, запрятанных в сундуки и мешки, привезенные Таем как дары от дяди Линерия, было много всякого. Шелка из-за Полумесячной Гряды для жен и дочерей их семьи, несколько прекрасно выкованных клинков для мужчин, диковинные украшения из камней, переливающихся радугой и даже несколько мешочков пряностей и специй с благовониями.

Тайал, отодвинув в сторону один из свертков шелка, достал небольшую шкатулку из резного дерева, отделанную серебристой оправой. На ней, примитивным сор’йиром были отпечатаны строки из Апокрифов.

«Тот благороден, кто смирен», пробежалась глазами по извилистым буквам Аайя, знавшая сор’йир настолько, чтобы смочь прочесть.

– Это сир дядя просил передать, как подарок тебе, – слегка неловко приподнял уголки губ парень. Тай улыбался нечасто. – Он наслышан о набожности своей племянницы и посчитал, что лучшего не найти.

– Мне? – смиренно переняла коробочку из его рук Аайя. Она оказалась легче, чем девушка предполагала. – Право, не стоило…

– Не начинай эту песню. Открывай, звездочка, – кивнул он на коробку.

Легким движением руки перекинув выплавленную в виде лунного диска задвижку, девушка приподняла крышку и замерла. Внутри лежала прекраснейшего вида подвеска в виде полумесяца на серебряной цепочке.

– Это?.. – поначалу Аайя не поверила.

– Лунный хрусталь, – кивнул ей Тай. – Теперь она твоя.

– Но… откуда… – поначалу девушка побоялась даже притрагиваться к столь изысканному украшению. Лунный хрусталь. Его не сыскать простым желанием даже за звонкую монету.

– Можешь примерить позже, звездочка. И не забудь попросить господина-отца передать благодарность сиру Линерию, – сказал напоследок Тайал.

– За это не расплатишься простой благодарностью, – оставалось удрученно вздохнуть Аайе.

Держа в руках коробочку, которую Аайя спешно закрыла, она пошагала на второй этаж, заодно придерживая под рукой тяжелый том. Такой дар увидеть она точно не ожидала. Где бы дядя не нашел этого украшения, он явно слишком расщедрился. Она слыхала, что сир Линерий такой же набожный человек, как она или ее отец с матерью, но в отличие от небольшого рода Шайхани, он числился богатым лордом, а не простым землевладельцем. Быть может, в казне его звенело больше вылитых золотыми солнцами монет, чем многие думали. А, быть может, эта вещь и вовсе перешла ему по наследству. Сир Линерий, восточный арвейд, вел свой род с другой стороны континента, из-за Гряды Полумесяц. Говорили, что его семья пускала свои корни еще до образования там Священной Империи.

Осторожно войдя в детскую, чтобы в случае чего не напугать или не разбудить детей, Аайя заглянула внутрь. Осторожность была не зря. Ница покачивала засыпающего Хадима на руках, а Хаям, сидевшая на перинах рядом, пожевывала халву из фиников и орехов, излюбленную детскую сладость.

– Ты пришла, сестра, – подняла на нее глаза Ницаях. Высокая, красивая и длинноногая. Девушки такой красоты, как Ница, было сложно сыскать на всем свете, думалось Аайе. Глаза с серебряно-серыми переливами. Зрачки, две серебряные монетки. Волосы цвета луны. Аайе была чужда зависть, однако в младенчестве она часто задумывалась над тем, как хорошо было бы иметь такие же волосы. Ее густые, слега вьющиеся локоны, черные, как уголь, не могли бы и сравниться с прекрасными волосами Ницы. Вытянутое лицо и глубочайшие зрачки. Ницаях пошла своей арвейдской красотой в мать.

– Мне сказали, что ты всю ночь сидела с детьми, – кивнула Аайя, положив том Саийицавы на стол вместе с подарочной шкатулкой и сняла с руки четки, оставив их рядом.

– А мне сказали, что ты провела всю ночь в молитве. Тебе ли меня подменять? – приподняла острую бровь Ницаях, погладив сопящего малыша Хадима по голове.

– Нет, сестра, не переживай за меня. Я вовсе не хочу спать, – сняла с головы покров Аайя, освобождая себя от покрывающей одежды и, следом, снимая сеточку для волос, придерживающую ее шевелюру. Черные локоны свалились ей на плечи.

– По твоим усталым глазам так не скажешь, – улыбнулась Ница. Ее глаза в отличие от глаз Аайи усталости не выражали. В лунных глазах арвейдов вообще сложно было рассмотреть что-то, кроме бесконечной глубины.

– Ница, не беспокойся. Тебе тоже нужно передохнуть, – подошла к ней Аайя, протягивая руки, чтобы взять Хадима. Увлеченно жующая халву Хаям лишь краем уха следила за разговором сестер.

– Раз ты настаиваешь, – пожала плечами Ницаях, передавая маленького на руки девушке. Сестра была старше ее на много лун, но даже несмотря на это казалась уж слишком по-взрослому красивой.

Аккуратно переняв единокровного брата на руки, Аайя улыбнулась ему, прижимая малютку к груди. Ница, расправив плечи, провела руками по волосам и подошла посмотреть на оставленную сестрой коробочку с даром от дяди. Волосы сестры казались отлитыми из белого золота. Арвейды были куда раскрепощённей, чем следовало бы, потому ни леди Джесайя, ни Ница, не любили утруждать себя покрытием головы. Однако, строгость отца все же была велика и со временем, его третья жена и вторая дочь все-таки начали носить платки. Но полупрозрачные и довольно легко подвязанные. Это было большим камнем преткновения в семье, от чего ни леди Джесайя, ни Ницаях почти никогда не выпускали на люди без особой надобности.

– Дядя прислал? – поглядела она на коробочку с даром.

– Да, – глядя на младенца в руках, ответила Аайя.

– Можно взглянуть? – спросила сестра.

– Конечно. – Аайя не была жадной до вещей. Если сестра попросит ее дать ей украшение поносить, она отдаст его с радостью. Уж много чести держать при себе столь редкой красоты изделие. Граничит с гордыней.

– Вот так прелесть, – взяв коробочку и извлекая из нее подвеску с полумесяцем, Ницаях подняла ее и завороженно устремила взгляд своих лунных глаз на эту красоту. – Это что… лунный хрусталь? – прищурилась она.

– Да. Я тоже была поражена. – Аайя покачивала корпусом, чтобы маленький Хадим не отвлекался ото сна.

– Господин дядюшка расщедрился, – пустила смешок Ница. – Мне Тайал передал от него только серебристые шелка, – она подвинула украшение к своей шее, придерживая его за цепочку и обернулась к Аайе, как бы демонстрируя его на себе. – Мне подходит?

– Очень красиво, – кивнула сестре девушка, хотя Ницаях была бы красива и безо всяких украшений и шелков. – Можешь взять себе.

– Ох, ну уж нет! – тут же отодвинула от себя украшение Ница, положив его рядом с четками Аайи и отставив коробочку в сторону. – Прознай дядя о том, что я присвоила себе его дар для тебя… Пожалуй, меня ждал бы выговор.

– Это все же лишь вещь, – сказала Аайя. Пускай вещь эта и была невероятно редкой и дорогой.

– Ты не знаешь дядю Линерия. Он же сир… Мечи и венки… – легонько улыбнулась ей Ницаях. – Эх, быть может и мой младенец-муж, подарит мне что-нибудь подобное на нашу нескорую свадьбу.

Эта шутка Ницы уже не казалась особо смешной, но Аайя улыбнулась, чтобы угодить сестре. Ницаях была помолвлена по договору отца с неким сыном далекого господина. То ли аншаха, то ли такого же землевладельца. Сестру очень забавляло, что тот только родился, когда на ее счет была записана уже сто двадцатая луна. Однако, свои возражения на этот счет с возрастом Ница научилась держать за зубами. Любила она и, в женской компании, подшучивать, что когда-то могла бы держать своего будущего мужа на руках. При отце, дядьях или каких-либо других мужчинах эту колкость со своего языка Ницаях не спускала.

Ница уже давно отчитывала свои женские лунные циклы. Это значило, что она была уже взрослой, состоявшейся девушкой, готовой к зачатию детей. И это же была одна из причин волнения дяди и отца, особенно после того позора, что успела навлечь на род Тамиран. Учитывая, что ее будущий жених еще не скоро вступит хотя бы в отрочество, старшие мужчины переживали, как бы Ницаях не натворила чего грешного. Это, в совокупности с тем, что она унаследовала от матери арвейдскую раскрепощенность в традициях, было для всех лишним поводом не выпускать ее из дома. Об этом почти никто не говорил прямо, но все это понимали. Включая Ницаях.

Аайя тоже была в том возрасте, когда из ребенка она совершит переход во взрослую женщину. Это часто говорила ей и мать, и госпожа Тарьям с леди Джесайей. Они обхаживали ее этой мыслью так, будто бы она совсем еще младенец, неспособный это понять. Но Аайя прекрасно понимала, что вскоре и ей придётся мерить лунные циклы, а следом отец обещает ее какому-то другому примерному человеку. Ей придётся покинуть дом и стать чей-то женой и матерью. Эта мысль казалась грустной, но Аайя долго не держала ее в голове. Такова судьба и доля каждой примерной дочери Вечности. Все будет так. Никак иначе.

Хаям, отложив объеденный кусочек халвы на тарелку, уселась рядом с Аайей, глядя на сопящего Хадима. Малышка причмокнула, облизнув губы языком и положила ручки на колени.

– Ты наелась? – спросила у сестры Аайя.

Та пожала плечами. Хаям, почти пятидесяти лун от роду, была прелестным ребенком. Ее большие глаза чем-то напоминали глаза Ницы, разве что темнее и смекалистее. Волосы, почти как у Яхира, сероватые, а не арвейдского белого золота. Она еще малютка, но, кто знает, может она перебьет красотой свою старшую сестру, когда станет того же возраста.

– Ты кушала что-нибудь, кроме сластей? – обратила взгляд на ребенка Аайя. Хаям, помявшись, улыбнулась своей чистой детской улыбкой и покачала головой. Значит, как обычно, налопалась всего, кроме того, что покушать стоило.

На столе стоял остывший красный пирог с устрицами. Уложив Хадима на кроватку и погладив его по голове, девушка подхватила Хаям и усадила за стол, чтобы та нормально поела. Ницаях, по всей видимости, спустила своей арвейдской сестричке с рук увлечение одними только сладостями.

Младшая сестренка послушно уплетала ломоть пирога. Аайя не была голодна, потому остановила себя от идеи лишний раз уплести кусочек. Запечённые с огненным перцем устрицы в пироге были дозволенной пищей для детей Ицы, как и любые прочие морепродукты. Мир был сотворен из бескрайнего моря, говорилась в священных текстах, и в море он вернется. Но Аайя помнила и о том, что сдержанность – одна из величайших добродетелей, потому не злоупотребляла даже самой вкусной из дозволенной еды. Обычно эти пироги любила госпожа Тарьям, как и все острое и жгущее язык. Такая пища была популярна в далеких краях, где она родилась. Третья же жена отца, госпожа Джесайя, эти пироги терпеть не могла, так как красный сок перца и устриц, сочившийся с его кусков при укусе, напоминал ей кровь, пущенную из рассеченной раны. Аайю это не смущало, как и не боялась она крови, в отличие от других девушек ее возраста, да и мужчин. Кровь есть дыхание жизни. Вечность наполнила ею их вены, как наполняет водой землю, чтобы та плодоносила. Сотворенные водою в нее и вернутся. Незачем боятся крови, она естественная для дитя Ицы, как вода для земли. А что сотворено Вечностью естественным человек не имеет права порицать.

Подойдя к столу, она погладила по затылку сероватые волосы Хаям, пожелав ей приятного аппетита и, взяв одну из пустых чаш, налила в нее воды со льдом из графина. Ночь не была жаркой, однако она ощущала, что в горле пересохло. Младшая сестренка довольно быстро управилась с острым устричным пирогом. Аайя, придерживая в руках чашу холодной воды, припала к ней губами, глотнув. Когда лето наступало особо жарким, без яхчалов, где хранили лед, чаще всего привозимый с гор, было не обойтись.

Стоило ей только услышать тяжелый младенческий вздох и вздрогнуть, отставив чашу на подоконник, Хаям уже подскочила к ней, дергая ее за подол платья. Ей не нужно было ничего говорить, девушка прекрасно поняла, зачем ее внезапно тревожит сестра.

Свободной рукой схватив лежащую рядом с пирогом на блюде серебряную ложечку, она подскочила к кровати, поднимая второй к груди задыхающегося младенца. Хадим закатил глаза, дергая ручками и ножками и издавал едва заметный писк, не имея возможности вскрикнуть. Сколько бы раз Аайю это не заставало врасплох, она пугалась, как в первый. Но действовала, отнюдь, не менее решительно.

Поровнее устроив брата на руках, она потянула ложечку к его рту, пропихивая ручку в горло. Аккуратно, напоминала она себе, он все-таки младенец. Маленькие пальчики Хадима вцеплялись в ее платье, а ногами малыш отпихивался в растерянности.

– Тише, Хадим, – спокойным голосом обратилась она к брату, хотя в груди ее колокольным звоном молотилось сердце, – тише, милый братец…

Пропихнув тонкую рукоять ложечки ему в горло, она едва ли сильно надавила на нее, открывая ему рот и гортань. Малыш рвано задышал, а его глазки заслезились. Аайя, покачивая его, прислушалась к дыханию брата. Оно ровное, значит воздух проходит в горло. С души девушка отлег камень.

Хаям, молчаливо подойдя к ним рядом, поглядывала на брата, которому Аайя помогала дышать. Забравшись на кровать, девочка села справа от сестры и с грустью смотрела на Хадима, ничего не говоря. Она такая малютка, но уже все понимает. И, наверное, больше Ницаях беспокоится о мальчике, проводя с ним в детской все свое время. Может, она не совсем еще смыслит, что есть смерть и болезнь, но понимает, что без помощи Хадиму никак не обойтись и пристально за ним следит. Придерживая маленького брата на руках и аккуратно держа ложку у его горла, Аайя вздохнула. После греха, что навлекла на себя Тамиран, ее мать клятвенно уверяла отца, что родит ему достойного ребенка, но господин не любил давать ей этого шанса. Однако же, спустя столько лет, она все же понесла от него, обещая, что родится сын, еще один его наследник. Обещала, что он вырастет воином, но малыш родился болезненным и скопец с врачевателями после его жутких приступов, обещал, что дитя не проживет и нескольких месяцев. Однако, стараниями семьи, хлопотавшей над ним и убеждений отца в обратном, малыш уже на год перерос обещанный евнухом возраст. Однако, ужасные приступы не отступали и при ребенке было положено сидеть денно и нощно, чтобы не дать ему задохнуться в припадке, раскрывая бедному мальчику гортань.

Аайя питала к дитю особую заботу.

– Ты будешь воином, – говорила ему она, даже если тот еще не мог ее понять, – все мы, от мала до велика, воины Ицхиль. В тебе Вечность.

Видела девочка в ребенке что-то, напоминавшее ей себя. Когда после тяжелых родов она только подрастала, мать сажала ее читать, заставляя изучать буквы на старых языках, а следом и писать их. Но Аайе не давались письмена на бумаге, почти как и речь. Она говорила мало, рассказывали ей сестрицы. Грозный в своей суровости дядя в гневе, однажды, сказал матери, что даже сейчас та «родила господину скудоумную». Все ее братья и сестры, кузены и дядья, все они уже давно читали священную книгу в ее года. Но маленькой Аайе не давались буквы, она не могла их разобрать. Однако, в одну ночь под синей луной, она смогла сама осилить письмо, оставленное на столе у отцовой жены. Затем принялась за списки скопца, утверждающие закупки для поместья. Матушка обнаружила ее в своей опочивальне, читающей священную книгу. Когда эта новость расползлась по поместью у всей семьи, никто даже и не верил. С тех пор, когда она научилась читать, Аайя сотни раз осиливала священные тексты, затем принялась за книги в отцовой библиотеке, потом принялась читать свитки на чужих языках и даже освоила письмо на них. Отец был столь удивлен, когда Аайя скромно попросила его дать ему прочитать что либо, а на ответ, отправляющий ее в библиотеку, лишь опустила глаза. Там не осталось и пергамента, что бы она не прочитала.

Судьба давно написана для нас Вечностью. Но предугадать ее никто из простых смертных не в силах. Слепец может прозреть, величайший воин пасть глупой смертью, а неплодоносная земля взойти урожаем. Мир, сотворенный Вечностью полон чудес. Но простому дитю Ицы не познать всей глубины этого творения. И ни о чем нельзя сказать наверняка. В этих думах Аайя покачивала Хадима на руках, пока приступ не отступил.

– Ты будешь воином, – прошептала ему она, прижимая младенца к груди. Роиц Ицнай уступала место яркому солнцу и лунный хрусталь полумесяца переливался в его лучах.

Щедрый брат

С восточных земель
До закатных теней
Стелется твоя длань.

Высоких камней,
Беспокойных морей
Принадлежит тебе край.

Тьму разгоняя
Рассветным крылом
Шествуешь ты над землей.

Корона, горя,
Украшает чело
Твое, Лучезарный король.

«Король Светоносный Сокол», зараннийская баллада

Экипаж тряхнуло на пригорке крутого склона и повозку качнуло так, что на мгновение мужчине показалось, что они свалятся и вместе с лошадьми покатятся кубарем по острым утесам прямиком в море. Дурная вышла бы история, зато наелись бы чайки. Если они вообще смогли бы взлететь в такую ненастную погоду. Ветер снаружи их едва ли роскошной кареты завывал так, что казалось, будто экипаж сейчас унесет ураганом, а дождь молотил по крыше и стенкам повозки так, словно осыпал их градом камней.

Погодка на каменных холмах Верхнего Грандстоуна была не сказать, чтобы королевской. Ветра здесь выли так, словно они хотят содрать кожу с твоих костей. Дождь, такой мокрый, что Эндри и его спутники походили на старых, промокших под ливнем дворняг, а не на достойных людей, направлявшихся в знатные покои под каменными стенами с эскортом из королевских людей. Какого было снаружи беднягам на лошадях, мужчине и представить было страшно. Он глянул за небольшие ставни их повозки, наблюдая, как бедный боевой конь, сродни любимого жеребца его племянника, тащится против ветра кое-как переставляя копыта. Всадник цеплялся в поводья так, словно его сейчас снесет, а плащ на его плечах уже почти сорвался, будучи унесенным воздушным вихрем далеко в море.

Колеса кареты считали каждый камень, которым здесь была покрыта вся дорога к вершинам пиков, на которых зиждился замок. Кучер все твердил, что им недалеко, но за дождем и ветром, на темных скалах, крепость из того же черного камня едва ли была различима. Повозка вновь всколыхнулась на крутых камнях под колесам и сердце у Эндри замерло, икнув так, словно в него вонзили клинок, провернув лезвие.

Сир Джесси Редмаунт едва ли был оптимистичней своего попутчика относительно этой дороги. Худой, высокий и бледнолицый, с редеющими волосами и острой козлиной бородкой, Джесси щурился и жался от каждого камня, на который натыкалась повозка, так, слово лично шел по ним, притом босыми ногами. Его дублет и плащ промокли насквозь, небольшая шапочка, которую он прикупил на базаре еще до отплытия вся сжалась и скукожилась, облепляя его вскоре полысеющую голову. Сир Редмаут обхватил свой меч, как будто бы он был для него опорой, столпом, держась за который, он не свалится со своего места в повозке. Вода стекала с его плаща на пол кареты.

Эндри Каранай тоже был не лучше своего попутчика. Промок до нитки и весь чесался от влажной одежды, прилипающей к его массивному телу. Он бы с радостью сорвал ее, лишь бы не мешалась, но едва ли это было бы хорошей идеей, заявляться почитай в королевский замок с разодранным камзолом. Завывающий ветер проникал внутрь и мокрая одежда превращалась следом в холодную одежду. Эндри чуял как он озяб и дрожал. Пожалуй, матушка была права, стоило облачится в меховой плащ.

Их главный проводник, сир Кельвин Стонфист держался куда раскрепощённее, чем гости, которых он вез в крепость. Молодой, с темно-каштановыми волосами, средний рост, узкое лицо и тонкий нос. Гладко выбрит. Подвижный малый происходил из рода кастелянов королевских территорий. Сам он лордом-надзирателем не был, но выполнял поручения старого хворающего лорда-отца. Облаченный в расшитый красными узорами волн дублет, под которым виднелась кольчуга и меховой плащ из шкур горностаев, он казался типичным жителем этой непривлекательной для Эндри земли. Привычный к ухабистым горным подъемам и штормам с дождями, Сир Стонфист даже не поморщил лоб, когда повозку покренило так, словно они сейчас упадут.

– Сколько там еще? – уже без надежды покачал головой Джесси Редмаунт.

– Мы уже достаточно высоко, – глянул за окно сир Кельвин, – еще несколько поворотов и окажемся в придворье замка, – виды этих скал и каменных пик были ему так знакомы, что легким взглядом на них он уже оценил проделанный ими путь.

– Хорошо бы… – с тяжестью в голосе процедил сир Редмаунт, корчась от дрожащей и кренящейся повозки. Эндри тоже покачал головой. Кельвин Стонфист лишь улыбнулся, искоса глядя на них. Фарры, обитающие в этих неприглядных условиях, все как один гордились этим, словно бы было чем. Суровые соленые ветры и холодные скалы стачивали их, что точильный камень стачивает меч. Из-за того многие фарры считались хорошими воинами, и не мудрено, что Его Светлейшество смог удержать свою легендарную корону.

Эндри проводил на этих холодных сырых землях больше времени, чем ему бы хотелось и явно больше времени, чем это нужно было бы их матушке. Зябкий соленый ветер пробирал до костей даже его, что уж говорить о куда более пожилой женщине. Леди Иринэ Каранай, уже отмерившая большой срок своей жизни, давно пережила своего мужа, их лорда-отца. Эндри уверял мать, что ей стоило остаться в землях у Ричатта, куда более гостеприимных, чем эти беспокойные странствия через море и обратно. Замок, доставшийся Ричатту от отца, выходил прямиком на горы, которые так любила вспоминать леди Иринэ, засиживаясь под пледом в кресле. Но мать была непреклонна, а спорить с ней не решался даже его старший брат, что уж говорить о нем самом. Иринэ Каранай четко сказала, что возраст ее уже тяжел и она ощущает, будто скоро подойдет ее последний час. И меньше всего она хотела бы проводить эти часы в холодных предгорьях земель ее мужа. Ни Ричатт, ни Эндри, переубедить ее не смогли.

– Позвольте уже вашей матери погреть свои старые кости и взглянуть на внуков, которых я видела в последний раз… ох, словно коршун в лоб клюнул, уже и не помню… сколько лет назад? – возмутилась леди Иринэ.

– Рано вы себя хороните, матушка, – возразил ей тогда Эндри. Ричатт молчаливо поддержал его слова. Его близняшки и сыновья молчали.

– А ты, сынок, уже и позабыл о своих собственных дитях, не так ли? – мать была не права. Эндри их не забыл, но все же… – Или ты считаешь, что Роддварту будет мало четырех собственных детей и он воспитает твоих за тебя? – Эндри Каранай хотел было воспротивиться, но не стал перечить пожилой женщине, к тому же, собственной матери.

Был бы отец жив, он может, и отговорил бы ее. С Эрвином Каранаем, мужчиной суровым, высоким и плечистым, с голосом, как громовой раскат, мать никогда не спорила, будучи примерной женой. Да и переубедить отца в чем-либо было невозможно, тут никто из его братьев спорить бы не стал. Но отец уже давно упокоился и душа его следом за телом была развеяна по ветру. И матери отныне никто не мог возразить. Старшая из всего рода Каранай, она воспитала своих сыновей в строгости. Идти против слова леди Иринэ было не принято.

Спокойное море было названо так кем-то, видимо, в шутку. Путь через него на архипелаг, где ныне восседал король, всегда было опасным делом. Но мать, будучи женщиной, еще помнящей обычаи анварских предков, не страшилась какого-то моря. Единственное, что удручало леди Иринэ, это перспектива в нем утонуть.

– Все же, оказаться навечно у дна морского в этом групповом деревянном гробу было бы довольно прескверно, – оглядела она корабль, на который заносили ее слуги. Мать вообще была женщиной крайне смелой, сколько он ее знал.

Эндри Каранай такой материной смелости не разделял. Он предпочитал бы отправить мать с эскортом из рыцарей и конных латников пешим ходом на юг, если ей так не терпелось спуститься к трем руслам Крыльев Мотылька и повидать их младшего братца с его семьей. Да, такой путь был бы куда более долгим и скудным, но хотя бы безопасным.

– И тогда к Роддварту привезли бы уже мое хладное тело, – хмыкнула леди Иринэ, – этого ты хочешь, да, Эндри?

Спорить с матушкой было бесполезно, напомнил себе тогда он и согласился взять ее путем через море. Сир Джесси Редмаунт нашел им достойный корабль, как раз проходящий через королевский архипелаг, причем уже на нужный остров. Северный Грандстоун встретил их тогда холодным ливнем и он боялся, что матушка простудится, но ее, кажется, эти проливные дожди только завораживали и она любила сидеть у окна, глядя, как капли полосуют стекла окон.

Лорд Ричатт, его старший брат, послал Эндри сюда, чтобы передать лорду-хранителю какие-то бумаги относительно земельного передела. Один из его младших вассалов умер от пурпурной сыпи и оставил одну только младшую дочь. Теперь ему нужно было королевское подтверждение, что эти прелестные земли с лесом, в котором брат мечтал бы поохотится, принадлежали бы ему самому. Он подготовил большой ворох пергаментов из прошений и родовых древ, чтобы показать, что наследовать эту землю больше некому. Эндри с радостью готов был привезти эти прошения королевским людям. Мать часто упрекала его в безынтересности к собственной семье и даже детям. Но Эндри любил свою семью, племянников, братьев. И дочь, конечно. И ее тоже. Однако, как завещал их лорд-отец, чтобы род возвысился, он должен прилагать старания. Эти старания Эндри и прилагал.

Он часто проводил время на севере при арвейдских дворах, был другом и желанным гостьем многих лордов у предгорья и, конечно, знался с некоторыми приближенными королевского двора, вроде сира Джесси Редмаунта, его хорошего знакомого. Почти друга. Эндри, видя страдания и стенания многих лордов и рыцарей-землевладельцев, их проблемы и недуги, понимал, что из него самого лорд вышел бы таким себе. Он никогда этого не отрицал. Именно потому, когда Ричатт получил письмо от лорда Шеппа о смерти их дядюшки и том, что земля отходит их роду, он сильно не обрадовался. Старший брат уверенно передал ему пергамент, похлопав по плечу и сказав, что дарует эти далекие южные земли ему. Но Эндри это скорее раздосадовало. Получить в свое имение некий клочок земли – это, бесспорно, приятно. Эндри даже посетил его, познакомился с лордом Шеппом и его семьей, оценил местных женщин… к превеликому для себя сожалению. И понял, что этот жаркий край у притоков Крыла Мотылька, совсем не для него. Тогда он отказался от наследства, передав его третьему их брату, младшему из сыновей леди Иринэ. Роддварт был несомненно рад такому повороту. Их братец был тот еще гордец. Он принял наследство от Эндри с честью и с копной латников и обозом собрал все свои вещи, прекрасную леди-жену, тогда еще беременную, и направился на юг, собирать проблемы на свою голову. Соседствовать с чужими речными людьми ему оказалось сложнее, чем он думал. О распрях в землях лорда Шеппа Эндри слышал не раз.

Их он, к слову говоря, тоже надеялся прекратить. Переубедить матушку в том, что собственные братья и семья ему мало интересны, Эндри мог только делами. Он был никудышным воином, в молодости меч еще бывал ему другом, хоть и махать им, средний из братьев Каранай, умел постольку поскольку. Сейчас же жизнь при дворах обратила его в дородного мужчину и дохлый конь с узким камзолом стали маловаты для Эндри. Что уж говорить о фехтовании и мастерстве меча, уделе молодых.

Но не в том всю свою жизнь Эндри Каранай находил свое призвание. Он считал настоящим небесным даром свой золотой язык. Писать стишки и набрасывать на пергаменты поэмы, как племянник, Эндри не умел, зато он умел убеждать людей в том, что ему нужно. Умело он пользовался этим и в детстве, и в юношестве, и сейчас, став взрослым и уважаемым мужчиной с пышной темно-рыжей шевелюрой, густыми усами и ветвящимися бакенбардами. При всей стати Ричатта и удали Роддварта, средний брат находил себя не менее достойным мужем. А достойного мужа должно быть много, и в высь и в ширь.

И как самый щедрый, добродушный и достойнейший из братьев, Эндри, кроме просьбы Ричатта к королевскому брату, лорду-хранителю, о передачи ему наследства от бедной осиротевшей юной леди, он намеревался выпросить для своего младшего брата еще какой из королевских уступков. Дом Каранай еще с тех пор, когда его дед поклялся в верности приютившему их попертый с гор народ, королю, служил Лучезарной Короне верой и правдой. За это они получили и земельные наделы и титулы, пускай и местечковых, но лордов, следом. И он едва ли сомневался, что лорд-хранитель, или сам Его Светлейшество, король, откажут им в этом. Сколько помнил Эндри, проблемы в землях лорда Шеппа возникали потому, что территория между Северным и Средним потоком Мотылька считалась неопределенной, ничейной. Люди господина Шеппа не возделывали ее, а лорд позволял размещаться и обживаться там и крестьянам-анварам и смердам из приречных ицхилитов. Это влекло за собой конфликты между челядью с простолюдинами, а следом эти разборки доходили и до Роддварта и до этого болезненного мужичка, речного господина Шайхани.

Эндри имел отличный план, который хотел предоставить Его Сиятельству. Чтобы земли не простаивали зря и перемешавшийся там люд не устраивал побои, да погромы, он намеревался упросить лорда-хранителя убедить короля отдать эти земли под покровительство анваров и его младшего брата. Аргументы он тоже заготовил железные.

Крепость Северного Грандстоуна, выложенная из черной островной породы тех же скал, что защищали ее острыми иглами каменных пик, была одним из главных укреплений на архипелаге. К ней было не подобраться с моря. Череда каменных зубов, острых от облизывающих их волн, не подпустила бы к замку никакой корабль. Этот залив, где располагалась крепость так и звали Каменными Челюстями. Даже если враги высаживались в городе на том конце острова, попасть к черным воротам крепости из жесткого дерева, обитого металлом, можно было лишь узкой каменной тропой, по которой сейчас их поднимала несчастная упряжка лошадей, таща за собой повозку.

Кельвин Стонфист выглянул в окно кареты, глядя на блестящие от бьющего в них дождя каменные барабаны замка. Он с улыбкой обратился к уже дрожащему от холода сиру Джесси, после того, как приказал кучерам остановить кобыл:

– Ну вот мы и на месте, – его голос, при всей своей молодости, казался соленым, что эти воды, бьющие об острые скалы. – Не навернитесь на мокром камне, сир Редмаунт.

– Уж постараюсь, – восприняв его шутливую издевку слишком всерьез, потер ножны своего меча Джесси, наконец оторвав его от груди.

Огромные массивные стены замка Каменных Челюстей давили своим видом и в безветренную светлую погоду, что уж говорить о ревущем ветре и пробирающем холодом дожде. Каранай поерзал в промокшей одежде.

«Не королевское уж больно это место, – подумалось Эндри – по сравнению с Арвейдианом, то уж точно.» Но озвучивать такие мысли, в таком-то сопровождении, он, естественно, не стал. Итоги суровых престолонаследных войн разрешал не он, да и не его это было дело. Короли пущай сами меряют на свое чело эти великолепные короны. Его дело за малым – собственный род.

Сопровождавшие их латники, следом, тоже спешивались с коней. За массивными вратами послышался гул и шум, следом скрип. Завидев за стенами гостей, им отворили небольшой проход внутрь. Сир Кельвин махнул им рукой, второй прикрываясь от бьющего в лицо дождя и пошагал внутрь. Его спутники посеменили за ним. Мокрый тяжелый плащ сира Джесси рвало и трепало на ветру, сродни висящим над ними знаменам.

Держа двумя когтистыми лапами опоясывающий его сияющий обруч Лучезарной Короны, массивный золотой сокол расправил пернатые крылья на черном фоне. Сейчас, под дождем, этим промокшим стягам было сложно горделиво развиваться по ветру и поникший, измявшийся сокол был бледен, а не сияюще-золотист, а священная Корона, атрибут нареченных королей зараннийцев, изогнулся, будто бы плавящийся медный обруч.

Этому стягу тоже было тут не место, хотел было подумать Эндри, но мысль такую опустил. Свой королевский венок фарры защитили мечом и все прочие претенденты, от Арвейдиана, до Срединного Моря, отступили перед ними. Опустив от стяга глаза, в которые так и норовили пролезть дождевые капли, Эндри прибавил шагу по мокрому, каменистому двору замка в чертоги, куда уже вприпрыжку забегал сир Редмаунт, чтобы спрятаться от холодных ветров и ливня.

Внутри замкового холла еще не было тепло, но скрыться хотя бы от дождя было большой радостью для Эндри Караная и сира Джесси. Стража, стоявшая у дверей, в камзолах и нагрудниках, с суровым видом и утепленными мехом плащами на плечах, провожала их уставшими взглядами. Сир Кельвин, сорвав с себя плащ, отряхнул его и бросил подскочившему пажу. Сняв с пояса грозный и острый одноручный топор, который мог снять голову, думалось, одним ударом, от отложил его, попросив передать в оружейную. Сир Джесси последовал его примеру, отдавая подскочившим пажам свой меч и тоже освобождаясь от холодных оков сырого плаща.

– Я уж думал, тут потеплее, – стянув перчатки, принялся натирать худые, жилистые руки, сир Редмаунт, переступая с ноги на ногу.

– Теплее будет в главном зале с очагом, – сказал Кельвин, тряхнув промокшими волосами. – Не слишком гостеприимен наш край, не так ли, сир Джесси?

– Ах, что же, прелестная погодка… – причмокнул, горько отшучиваясь, Джесси Редмаунт. – Думаю самое-то для плавания. С нею любой левиафан останется на своем дне, лишь скрыться от этого дождичка.

– Так почем же левиафану прятаться от дождя? – обратился к приятелю Эндри Каранай, улыбнувшись. – Он же, это… итак весь в воде?

– От такого штормового дождя с ветрищем любая морская пакость почувствует желание отрастить себе ноги и выбраться на сушу под кров, – бросил ему Джесси.

– Если-б все морские твари отрастили ноги… – усмехнулся Кельвин.

– Тогда в море пришлось бы прятаться, пожалуй, нам самим? – продолжил его мысль Эндри Каранай с легкой улыбкой.

– Пожалуй, пришлось бы эти ноги им поотрубать, – смело заявил Стонфист. Молодая кровь едва ли чего-то боится.

– Жареные китовьи лапки в чесночном соку с баклажанами, – в голосе сира Джесси звучал аппетит. – Думаю, всем пришлось бы по вкусу.

– Вы голодны, сир Редмаунт? – обратился к нему Кельвин.

– Эти соленые ветры изнуряют, будто я не ел уже второй год, – кивнул ему Джесси. – Наверное, я проглотил бы и бычка целиком, живя в этом прекрасном месте подольше.

– Я распоряжусь подать вам кушанье, – понял намек Стонфист. – А вы, лорд Каранай? – обратился он к Эндри.

– Я не лорд, – покачал головой ему в ответ мужчина. – Но если у вас есть в запасе свежий бычок, я, несомненно, разделил бы его с сиром Джесси пополам.

– Уж кто-кто, а тебе бы и целый бык был бы мал, – ткнул его локтем в бок солидного тела Редмаунт, подшутив.

– А в тебя и лапка кроличья не влезет, – шлепнул его тыльной стороной ладони по животу Эндри, – даже годовалый младенец не такой хлипкий как ты, Джесси.

– Везет годовалым младенцам, – оценил его шутку Редмаунт. Они любили подтрунивать друг над другом. – Чтобы добраться до женской титьки им нужно сделать поменее, чем рыцарю.

– Эх, и снова вы правы, сир Редмаунт. Как же правы! – покачал головой Эндри, улыбаясь. Казалось, даже на лице Кельвина Стонфиста мелькнула улыбка.

Чертоги главного зала были обширны и высоки. Эндри почувствовал теплоту очага еще когда они подходили к дверям зала, которые им распахнули слуги. Наконец-то можно согреться. Это доставило сиру Джесси невероятную радость, что можно было заметить по его резко подобревшему лицу. Каранай тоже расстегнул свою промокшую одежку, чтобы поскорее ощутить тепло очага.

Стены чертога украшало несколько чуть небрежно висящих знамен, вроде тех, что виднелись над замком. Огромный каменный очаг, выложенный на иной стороне зала от входа. У него копошились слуги, подкидывая туда дрова, чтобы жар не утихал. В трубе, выводящей наверх черный дым пламени, казалось, было слышно завывание ветра.

Длинный стол посреди зала был уже накрыт небольшим набором яств, а за ним, к удивлению Эндри, сидели и другие гости. Явно прибыли сюда с теми же целями, что и сам Каранай. Встреча с королем или лордом-хранителем. И, судя по их виду, куда более знатному, Эндри не будет числиться среди гостей к Его Светлейшеству в числе первых.

Сир Кельвин, прошествовав в чертог, поглядел на спорящих о чем-то громким басом людей за столом. Джесси Редмаунта они интересовали мало и тот, спешной трусцой, направился поближе к очагу, потирая руки. Эндри же присмотрелся к гостям, сидящим по разные стороны стола, прикидывая и припоминая, знал ли он из них хоть кого-то.

– Это было в том сражении?.. – обратился с прищуром с грозной женщине напротив мужчина огромного роста с сжатыми кулаками. – Где… ледяные скалы? – голос его казался возмущенным, грохоча в чертоге. Густые длинные волосы цвета угля спадали на плечи. Борода была растрепанной и ветвистой, из жесткого, просоленного морскими ветрами, волоса.

– Да. Их посудину переломило пополам, когда стальной таран корабля моего отца, подгоняемый ветрами, ворвался ударом в их борт, – усмехнулась молодая воительница. Вся в мехах. Волосы цвета красного золота. Не рыжие, как у анваров, а отливающие металлом, густые и жесткие. В них виднелся тот же морской закал, что в черной бороде гиганта. Железная кольчуга, натертые кожаные перчатки и плащ всех цветов радуги. Ах, так к королю пожаловали гости с северных марок?

– Быть того не может. Я помню тот корабль, – чуть ли не рявкнув, возразил его гигант. – Древесина была, что твое железо! Ее не переломил бы и морской змей, даже если б захотел!

– Морской змей не железный кулак тарана! – рассмеялась молодая воительница, а следом за ней и вся ее свита. Суровые, бородатые, все в мехах и пестрящих цветах на панцирях и дублетах с плащами. Редко выдавалось видеть Эндри гостей с далеких холодных берегов. – Я слышала, что когда он проломил борт, – с молодецким задором воскликнула девица, подняв одну ладонь и со всей дури врезав в нее вторым кулаком, изображая, видимо, корабельный таран, – щепы в воздух влетело столько, что она сыпалась на палубы, словно дождь, пока шло сражение!

– Брехня! – стукнул кулаком по столу гигант. В его говоре Эндри узнал фарра. Ох, неловкая вышла беседа, догадался Каранай. Многие фарры на островах не забыли войн со своими соседями. Их встречи, по обыкновению, заканчивались мордобоем в попытке смыть обиды за убийство предками друг друга. – Я лично видел это судно. Его не разломить. И команда – настоящие звери. Морские волки!

– Видать, помочил мой отец этих волков в водице, – усмехнулась все тем же звонким голосом девица, тряхнув своими волосами, подвязанными в косу.

– Чушь и вздор, это все ваше хвастовство, да пустословие, – сложив дубовые руки на груди здоровяк. – Я слышал, что сир Баркс погиб иной смертью. Что его корабль напоролся на ледяную глыбу. Только и всего.

– Да, ярл та еще глыба льда! – поддел того один из спутников девицы. Бородатый воин с огромным пузом.

– Вот уж правда! Лучше батеньку не описать! – резво ответила девка.

– Не хочешь ли ты сказать, что Баркс и погиб от его руки? – стиснул зубы здоровяк, оперившись руками о стол.

– Тут уж я не ручаюсь! – развела руками воительница. – Но точно слыхала, что половину доходяг с палубы скормили ледяному морю. А прочих порубали прежде, чем те пошли ко дну!

– Ложь! – грохот кулака гиганта снова раздался по столу. – Я помню сира Баркса, он разделал бы всех, вас, олухов, своим мечом!

– Так позови его, пусть попытается, – девушка закинула ногу на ногу, вызывающе глянув на собеседника, – быть может, он услышит твой громовой рев, Бернан, и подплывет сюда аж с морского дна! В ледяных и студеных водах, говорят, тела так коченеют, что их не трогает смертная гниль! И покойнички так и болтаются под льдом, как новенькие!

– Ах ты глупая девка! – рявкнул здоровяк. – Кто-ж вовсе додумался пускать баб на судно.

– Встреть ты мое «бабово» судно в морском бою, Бернан, твоя жалка кляча тоже разлетелась бы надвое, когда я направила бы в нее свой корабль, – да, они такие, эти суровые женщины с севера. Много ходило о них сказаний. Правдивых, и не очень. Эндри эта вызывающая уверенность женщины казалась привлекательной. Он потер пояс на своем животе.

– Лучше бы тебе не встречаться с моими ребятами в бою. А уж тем более со мной, – гигант взял смачный кусок жареной козлятины с тарелки рядом и одним укусом желтоватых кривых зубов оторвал от него часть, принявшись жевать, – мой меч уже многим отделил башку от шеи. А твои волосы уж больно красивы, что насаживать их на копье. Побереги себя для какого мужика, Ассе.

Кельвин Стонфист, подойдя к ним ближе, подхватил со стола пустую чашу, а следом наполнил ее вином из медного графина. Спорящие тут же обратили взор на него.

– Леди Ида, – поклонил он голову воительнице из Ассе. – Бернан, – улыбнулся он следом здоровяку.

– Здорова, молодчик, – кивнул ему гигант, запивая пивом из дубовой чарки свою козлятину. – Слыхал, что заявляют эти радужные индюки? Что ярл Ассе победил сира Баркса в морском сражении! Во, до чего дожили!

– Кто знает, как все было на самом деле у Студеного Пика? – пожал плечами Кельвин, глотнув своего вина. – Я слыхал, что сир Баркс со своим флотом ринулся в атаку, бросив блокировать пролив и ослушавшись своих изначальных приказов. Так он, вроде, и погиб, поведя наших бравых моряков на смерть в холодной воде.

– Пф, чушь это все, россказни для бахвальства, – гигант Бернан помотал головой и его густая борода растрепалась еще больше. – Я знал старика, учувствовавшего в битве. Он уверял, что лично видел, как корабль Баркса налетел на ледяную глыбу.

Эндри решил в этот спор не влезать. Этого ему еще не хватало. О той битве судачили много, да только судачить и девки в трактирах любили. Пока сир Редмаунт топтался у очага, перепрыгивая с ноги на ногу и пытаясь согреться, Эндри Каранай устроился за столом, поближе к яствам, и оглядел, что предлагают ему королевские-то угощения. Выбора, как оказалось, было немного. Фарровы острова не были богаты на разнообразные блюда. Козлятина, да баранина скальных животных была тут жесткой и жевалась на зубах с трудом. Маринованные яйца казались слишком солоноватыми, как и все, что ели островитяне. Любили фарры по своей морской традиции засолить все так, чтобы пища не испортилась вовсе в здешней сырости. Есть некоторые из них было невозможно, просто потому что после, не хватит даже бочки воды, чтобы утолить жажду.

Ида из Ассе с громогласным Бернаном все перебрасывались бахвальствами в сторону друг друга. В какой-то момент островной здоровяк, видимо, вообразил, что в руке у него не козлиная нога, а клинок и начал махать им в сторону одного из особо наглых северных гостей. Пытаясь влепить тому по лицу куском мяса, он повалился на стол, чуть не опрокинув тот. Облаченная в радужные одежды воительница залилась смехом. Кельвин Стонфист не торопился их разнимать, и, только согревшийся, сир Джесси, отошедший наконец от очага, укорил тех.

– Уважаемые господа, вы, как-никак, в королевском зале! А дурачитесь, что малые дети! – покачал головой Редмаунт, остановив почти отроческое хулиганство гигантского фарра. – Представьте, что вас застал бы сейчас лорд-хранитель?!

– Было бы, откровенно говоря, забавно, – согласился сир Кельвин, осушив свой бокал с вином и принявшись за маринованное яйцо, пока слуги внесли свежеприготовленную рыбную похлебку, предлагая ее всем желающим. Эндри не отказался от теплого супца.

– Что там за варево? – приподняла взгляд в тарелку Караная Ида из Ассе, оценивая похлебку. – Ай, Боррова борода, наливай! – махнула она подходящей служанке, посматривая на чан с рыбным супом у ее груди. – И эля мне с ребятами принеси. А то от этой болтовни о войнушке у меня пересохло в горле!

Спешно кивнув, служанка удалилась и, принесенный ею суп, кажется, из трески, на некоторое время угомонил спор воинствующих гостей. Люди Ассе принялись поглощать похлебку, закусывая жесткими ломтями хлеба и покрывая это все чарками свежего эля. Присоединился к ним и Бернан, столь большой, что просто выпил тарелку с тресковым супом за несколько глотков, пережевывая содержимое. Часть похлебки пролилась по его усам и бороде.

Джесси Редмаунт, усевшись напротив Эндри, принялся лениво пожевывать подхваченные им с какой-то тарелки крабовые клешни. Разлив себе и Эндри немного вина, Редмаунт почесал свою бородку.

– Видать, тебе, Эндри, придется обождать, пока лорд-хранитель не примет прочих гостей, – вздохнул рыцарь. – Кто-ж знал, что еще кто-нибудь окромя нас решит отправиться сюда в такую премерзкую погодку!

– Что поделать, Джесси, – пожал плечами Каранай, отведав похлебки и закусив ее ломтем хлеба, слишком черствого, чтобы быть свежим, – королевские дела… они такие. Ждать-то нам не в новинку.

– Не думаю, что ждать придется долго, – краем уха подметив их диалог, обратился к двоим сир Кельвин, оглядывая блюда на столе. – Бернан тут по вопросам привычным. Наверняка его опять беспокоит что-то с флотом. А наши северные «друзья»… – пустил смешок Стонфист. – Что-ж, не думаю, что они задержат лорда-хранителя надолго.

– А когда господин хранитель снизойдет уделить нам внимание? – приподнял бровь сир Джесси.

– Сир Роллад сейчас в замке, как мне сообщили, – эти слова Кельвина чутка согрели душу Эндри. Значит, лорда-хранителя хотя бы не придется ожидать в этом мрачном и сыром месте. Ему хотелось поскорее закончить свои дела с королевским братом, чтобы вместе с Редмаунтом наконец усесться на корабль и вернуться на материк. – А я попросил оповестить его, что государственные дела не ждут. Он явится, я полагаю, вскоре.

– Очень на то надеюсь, – кивнул ему Эндри, глотнув вина. Теплое и кислое, оно согревало изнутри, пускай и заставляло поморщится.

Матерь заявила ему не быть особо напористым перед лордом-хранителем. За свои годы она со многими знатными господами и лордами была знакома и уверяла, что Мьор Роллад не из покладистых людей. В этом Эндри не сомневался. Сир Роллад, брат Его Светлейшества, старого короля Гавейна, не славился добрым нравом, милыми речами и светскими беседами. Он был полководцем, железным кулаком своего старшего брата, хранящим мир и поддерживающим Лучезарную Корону на челе Мьора Гавейна. На то он и был назначен лордом-хранителем. И слух о нем шел далеко за острова фарров. Мало кто хотел бы ввязаться в ссору с Мьором Ролладом.

Эндри, учитывая эти слова, отлично понимал, какого человека из себя представляет лорд-хранитель. Припомнил он битвы, которые тот возглавлял, помнил его победы и неудачи. Мьор Роллад усмирил арвейдских лордов, хотевших сорвать с его брата корону, после вырвал железной хваткой у северян белый мир, и даже с Сефидским царством сошелся на море, отправив и тамошние претензии на королевское место прямиком на морское дно. Мьор Роллад жил войной и все знали слухи, ходившие в народе. Слухи о том, какая война сейчас больше прочих будоражит его разум. На этом Эндри еще планировал сыграть.

Откушав, они с сирами Джесси и Кельвином, вновь принялись смотреть за разыгравшейся у стола комедийной постановкой. Помалкивали и наслаждались зрелищем. Выпившая добрых несколько чарок Ида из Ассе и чуть охмелевший Бернан опять в грубых возгласах и громовых раскатах голосов, отдающих на весь зал, принялись обсуждать сражение у Студеного Пика. Каждый представляя его по-своему. Раскроив хлебный мякиш и корку, Бернан погрузил их в остатки супа на дне своей тарелки, принявшись разъяснять построение кораблей у пролива. Мякиш представлялся ему землею, а хлебные корки – боевыми галеями. Ида из Ассе приняла такие правила и начала насмешливо пояснять, как отец ее обогнул Пик и врезался именитому флотоводцу в бок, разрушая строй его кораблей и отправляя их искупаться в ледяной воде. Все это воительница успешно сопровождала манипуляциями своей деревянной ложкой, погружая ею «корабли» из хлебной корки в бульон.

Когда двери чертога распахнулись и внутрь вошел кастелян замка, худощавый старый человек, открывшаяся ему картина была довольно забавной. Ида, перегнувшись через стол, плескала ложкой суп в тарелке Бернана, а тот стучал чаркой эля по столу, протестуя воительнице громогласными, едва ли приличными, возгласами. Остановившись в дверном проеме с парой латников, старый кастелян почесал затылок.

– Отец, – приветствуя его, поднялся сир Кельвин.

– Сир, – учтиво кивнул ему Джесси Редмаунт. Эндри повторил за ним.

– Что… – кашлянув, вышел вперед королевский кастелян, – что тут происходит? – он поправил на себе массивный плащ из шкур, явно не чувствуя тепла даже в этом, прогретом очагом месте. Старичок-кастелян прошествовал ближе, потирая дрожащие костлявые руки.

– О, господин кастелян, – наконец обратил на него внимание Бернан. – Я уж потерял всякую надежду, что смогу вас дождаться.

– Милорд Бернан, госпожа Ида, – поклонился им кастелян Стонфист, остановившись у стола и глядя на блюда.

– Может, теплого вина, отец? – спешно подхватил графин его сын.

– Нет, Кельвин, благодарю, – кратко приподнял морщинистую руку старый Стонфист, останавливая молодого рыцаря.

– Я успею осушить все ваши винные запасы, прежде чем меня примут, или у королевских погребов еще есть надежда? – улыбнулась подошедшему старику Ида из Ассе, рассевшись на скамье горделиво и закинув ногу на ногу. Стройные и подтянутые икры и сильные ляжки не ушли от глаз Эндри.

– Миледи Ида, вы же знаете, нам не жаль ни эля, ни вина, для такой желанной гостьи, – голос кастеляна звучал, скорее, осторожно учтиво, чем искренне. Каранай успел наслушаться таких голосов. Он говорил о том, что принимать этих боевитых господ тут «рады» скорее из обязательств. – Но, не переживайте за наши запасы. Я явился сюда как раз по этой причине.

– Что же, хранитель Роллад наконец-то закончил все свои дельца и готов уделить нам время? – с полуусмешкой обратилась к нему Ида.

– Все верно. Я сообщил милорду Мьору Ролладу о вашем с господином Бернаном прибытии. Он хотел бы видеть вас обоих. Желательно вместе, – кивнул кастелян.

– Вместе?! – гаркнул раздраженный Бернан. – Экая честь для вашей своры, – сказал он Иде из Ассе.

– Не вскипай так яро, Бернан, – улыбнулась ему северянка, поднимаясь со своего места и поправляя свой разноцветный плащ. – А то, того гляди, за тобой следом начнет парить да таять все Спокойное Море.

– Мои люди проводят вас в башню, где ожидает милорд Роллад, – кивнул кастелян на своих спутников в латах. Затем поглядел на сына и приведенных им гостей. – Кельвин, ты нас не представил.

– Конечно, отец, – услужливо ответил рыцарь. – Это – сир Джесси из известного вам дома Редмаунтов…

– Ах, ну конечно, – улыбнулся старый кастелян, снова закашлявшись. – Как там было? Если при вашем дворе нет Редмаунта…

Сир Джесси усмехнулся. Его забавляла эта шутка.

– А это его спутник – лорд Эндри Каранай, младший брат лорда Ричатта. Он явился сюда по важному делу, с которым хотел бы обратиться лично к королю через лорда-хранителя, – указал тот на пышного мужчину.

– Крайне рад знакомству, – кивнул и улыбнулся старичку Каранай. – Однако, я не лорд! Впрочем, это не столь уж важно. Я хотел бы говорить с хранителем Мьором от лица моего старшего брата. При мне есть все бумаги и печати, – похлопал он сумку на боку. – Есть некие вопросы, относительно наследства и…

– Постойте, – приподнял палец старик. Он был так худ, что руки его казались костями с натянутой кожей. – Каранай… Ричатт Каранай… Это не анварский ли дом? Те, что с гор.

– Все верно, мой спутник из гордого горного народа, – кивнул сир Джесси.

– Ах, даже так?! – улыбнулся кастелян, поглядев на уходящих из зала Бернана и Иду из Ассе. Он погладил себя по жидкой седой бородке. – Сир Эндри… – начал было он.

– Позвольте, я и не сир вовсе! – улыбнулся Каранай, чуть покраснев. То ли от ситуации, то ли от выпитой чарки. Его, и верно, никто в рыцари не посвящал. – Но, что вы хотели сказать?

– Я… пожалуй, лорду-хранителю будет интересно узнать о вас. Он… упоминал Полумесячную Гряду… – задумался старый Стонфист. – Милорд… Ох, то есть сир… Или, вернее…

– Можно просто Эндри, господин Стонфист, – сказал ему Каранай.

– Так вот, господин Каранай. Я тотчас же сообщу о вашем визите милорду хранителю Ролладу! Уверен, ваше ожидание не продлится долго! – кивнул он. – А теперь, прошу меня простить… – откланялся старичок, поправляя свой плащ.

– Благодарю, сир! – сказал ему Эндри, хлебнув еще вина из чарки. Он слегка нахмурился, переглянувшись с сиром Джесси. Редмаунт, видимо, тоже был удивлен. Вот так дела! Для чего это хранителю Мьору питать к нему такой интерес? Это было странно, но могло сыграть Каранаю на руку.

Сира Кельвина это, кажется, и вовсе не удивило. Тот спокойно налил себе еще эля, пригубив, и закусив засоленной рыбой. Эндри на мгновение задумался о том, какой вклад принесет он наследию своего рода. Тогда его, быть может, наконец-то похвалят за его «золотой язык». Отец, несомненно, был бы доволен им. В отличие от братьев, Эрвин Каранай умел не только махать мечами, но и за словом не лез в карман.

Похлебка из трески кончилась и Эндри, спешно закусив жирный супец смачным комком хлеба, освежил горло несколькими глотками эля. Поставив чарку на стол, он решил, что пока на этом стоит закончить. Несомненно, лишний эль с вином развязали бы ему язык, который Каранай мог пользовать по назначению и без выпивки. Но на встречу с лордом-хранителем не стоит идти слишком уж нетрезвым. Особенно, раз тот проявил к нему интерес. Ему подумалось, что господину Ролладу и без того хватит пьяных на сегодня. Что по суровому миловидная воительница Ида, что громогласный чернобородый гигант Бернан, были, пожалуй, слишком открыты к выпивке перед такой важной встречей.

Кастелян задержался дольше, чем на то рассчитывал Эндри, уже было возомнивший, что его вызовут немедленно. Салатница с зелеными и красными водорослями, еще одной местной закуской, успела опустеть, а сир Редмаунт согревал себя уже второй половиной графина с вином, прежде, чем Кельвин Стонфист вызвался узнать, как там отцовские дела.

– Право, сир Кельвин, я думаю не нужно торопить событий… – пожевывая твердый лист морской травы, обратился к нему сир Редмаунт.

– Господин Джесси прав, – кивнул Эндри, – я думаю, если бы лорд-хранитель нуждался в нас немедля, он не стал бы задерживать вашего отца.

– Я обещал, что вас не будут мариновать тут, как сирену в бочонке! – довольно четко бросил ему Кельвин. – Пойду разузнаю, что там нынче бередит душу его лордского величества, господина хранителя.

– Главное, не ляпните чего-то вроде того, что мы вас поторопили, – осторожно предупредил Джесси Редмаунт. – Не хочется, чтобы Мьор Роллад счел нас назойливыми, как мошки по весне.

– Можете не беспокоится, – улыбнулся сир Кельвин, – пока еще я не столь глуп. Мозги рыцари теряют на турнирах, а их на моем счете не сочтешь и пальцами одной руки. Причем, даже калечной.

Эндри и сир Редмаунт пустили смешок, провожая молодого Стонфиста взглядом. Юная, нетерпеливая кровь! Эх, не обрушил бы он на себя самолично гнева лорда-хранителя. Тот не представлялся человеком, склонным к терпению и выдержке. Железный кулак короля все еще должен разить, а не выжидать. Реверансы дело дамское, как ни крути.

Но и сир Кельвин не вернулся столь быстро. Эндри это даже позабавило. Уж не свалились ли они все с какой-нибудь крепостной стены прямиком в море? Шторм-то нешуточный. Мысли об этом, однако, быстро сняли улыбку с его лица. Он подумал о том, как там сейчас мать. Конечно, она не будет выбираться из постоялых палат в такую холодную погоду, но леди Иринэ могла быть на все способна. Каранай побаивался, как бы она не простыла в этом зяблом и мерзком местечке.

Им нужно будет отплывать после приема. Задерживаться тут незачем. Сир Редмаунт уверял, что найти корабль будет несложно. Но Эндри опасался, что им придется остаться здесь дольше, чем хотелось бы. То судно, что везло их с континента на архипелаг отправлялось следом на север, не на юг, куда нужно было Эндри. Но Джесси был непреклонен.

– Ужели посреди моря не найдется нужного кораблика, – заверял он.

Однако, расспросы в порту, когда они прибыли, не позволили так быстро, как хотелось бы, найти корабль, ведущий свой путь к Ишерону. Это волнение Эндри скоропостижно ушло, когда в зал спустилась воительница Ида, поправляя свой едва ли высохший разноцветный плащ и выжимая промокшие волосы. Она явилась одна, без своих людей.

– Леди Ида, – улыбнулся ей Эндри. Сир Редмаунт кивнул девушке.

– Леди Ида… – кажется ее это позабавило. Да, эта статная боевитая женщина не походила на типичную придворную даму. – А вы, я так понимаю, тот самый горец, о котором сейчас распинался старичок?

– Да. Тот самый, – пожал плечами Каранай. «Тот самый горец». Кто бы мог подумать, что его сочтут горцем. Анвары, конечно, вели свою историю с древнейших племен и вождеств Гряды Полумесяц, но подобные простые сравнение несколько удручали Эндри. С «горцами» он больше ассоциировал диковатый грифоний народец.

– Что-ж, я думаю вам стоит заявится к старому ворчливому фарру. Он, кажись, хотел вас увидеть, – перекинув ноги через скамью, Ида уселась и налила себе еще чарку эля. Налив и хлебнув, она обратилась к Эндри. – И как там? У вас в горах?

– Я… – Эндри чуть усмехнулся. – Позвольте, леди Ида, я никогда не был в горах. Пускай я и анвар, мы с братьями родились уже в предгорьях, дарованных моему роду милостью Его Светлейшества.

– Его Светлейшества… – Ида из Ассе сказала это так, будто это ее позабавило. – Выходит, ты горец, что ни разу не бывал в горах?

– Если вам угодно, – развел руками Эндри. Он находил в этом попытку уколоть его, но едва ли Караная было так легко пронять.

– Это как если бы ты был фарром, не разу не видавшим моря, – посмеялась Ида из Ассе, глотнув эля.

– Что-ж, если вы не знали, горную гряду Полумесяца видно издалека, – подхватил маринованное яйцо Эндри, подумав, как бы сменить тему, – ах, насчет моря. Вы, судя по грозным господам в вашей свите, прибыли сюда кораблем?

– Нет, пересекла студеные заливы вплавь, – вновь подшутила над ним Ида.

– Это очень прискорбно, потому как я надеялся узнать, не отправится ли ваш корабль на юг с этих холодных скал? – обратился прямо Каранай.

– Если эти скалы холодные, то лучше бы вам никогда не причаливать в Нёрдвастт или, скажем, к землям Скатёнвайдде, – расплылась в улыбке воительница. – Они покажутся вам ледяным адом.

– Что-ж… печально. Значит вы отправляетесь обратно на север? – переспросил Эндри.

– Все верно. Домой, – кивнула Ида, допивая свою чарку. – Я отправила своих ребят проверять корабли. Отплыву завтра к рассвету. А может к вечеру… Кто знает, вдруг мне предложат еще что-то, кроме эля, – тряхнула она посудой. – А вы надеялись, что я прихвачу прокатить вас в трюме на юга?

– Как вариант, – держал улыбку Эндри. Джесси Редмаунт тихо сдерживал смешки, видя, как старается Каранай не упасть в грязь лицом перед дикой северной красоткой.

– Ладно, горец… Я думаю у меня есть вариант, – сказала она к удивлению что Эндри, что сира Редмаунта.

– Что? Правда? – аж подал голос Джесси, погладив свою бородку.

– Да. Со мной в порт зашел корабль моей… эх, дай Борр памяти, далекой тетки Ронды, – в голосе Иды пропала насмешка. – Она со своими дочерьми промышляет торговлей да путешествиями по всякого рода портам. Где дочерей и заводит, – пустила смешок Ида. – Она как раз собиралась на юг. Хотела обогнуть берега через Срединное море. Это там… где еще остров…

– Сефид? – уточнил Эндри Каранай.

– Да-да. Точно. Там, откуда привозят специи. Корица, имбирь… Доводилось мне пробовать эти вещицы в наших краях. Что за чудеса! – покачала головой Ида из Ассе. – Мой дядька хотел отвалить за них сундук золота, да, оказалось, что их довезли всего то с монетный кошель. В наших холодных краях такие специи – редкость.

– Так, постойте, а что там с вашей тетушкой? – сир Джесси постарался увести в нужное русло явно развязанный хмелем язык женщины.

– Ах, Ронда! Да. Она идет через юг, – кивнула Ида из Ассе. – Наверняка будет останавливаться где-то по пути на восток. Хотите, я завтра же познакомлю вас с ее командой? Главное, не проспи, горец, я встаю засветло.

– Придется встать пораньше, раз такое дело. Если ваша тетушка идет в Ишерон… – начал Эндри.

– Вот у нее и узнаем, куда она пойдет, – махнула рукой Ида.

– И во сколько это нам обойдется? – первым делом поинтересовался сир Джесси, переглянувшись с Каранаем.

– Зависит от того, что вы сможете предложить тетке Ронде, – с забавой, Ида снова будто бы посмеялась над ними.

Эндри не взял с собой много монет, к превеликому сожалению. У него и сира Редмаунта были, конечно, серебряные лунарии про запас, да целый набитый кошель медных «закатников». Однако, навряд ли этого хватило бы для оплаты путешествия. Впрочем, если леди Ида попросила бы за них, кто знает, может им бы и нашли место в корабельном трюме. Сир Джесси смог убедить знакомого капитана взять с них чисто символическую плату, но теперь не хотелось бы отдавать все серебро, что было у него в кошельке.

Впрочем, это дело им еще только предстояло разрешить. И вопрос монет Эндри Каранай пока отодвинул на второй план. Сейчас им предстояло поговорить с самим лордом-хранителем, а уж потом думать, как оплатить корабль до Ишерона. Сир Джесси первым обратился к стражнику в латах, чтобы тот проводил их в башню лорда-хранителя. Эндри пошагал за ним следом, потирая свой камзол, который, казалось, наконец просох.

Подъем оказался труднее, чем думалось Каранаю. Башни взвивались высоко и с каждым пролетом перешагивать через ступени лестниц было все труднее и труднее. Он начинал запыхаться. Куда более живенький и тощий Джесси Редмаунт за собой такого не заметил. Латник велел обождать, прежде, чем он обратится к Мьору Ролладу. Скрывшись за толстой дубовой дверью, он исчез из вида. Только голоса глухо и неразборчиво звучали из-за деревянного заслона. Эндри переглянулся с Редмаунтом.

– Документики-то при тебе? – прищурился на сумку Караная тот.

– А как же! – похлопал по ней мужчина.

Когда латник грубым жестом пригласил их внутрь, покидая башню и спускаясь вниз, на свое сторожевое место, Эндри постарался выпрямить осанку, сделать лицо посерьезнее и одернуть одежду, чтобы та не казалась сильно измятой. Примерно те же манипуляции провернул и сир Джесси, заодно разглаживая свою длинную козью бородку.

Лорд-хранитель нависал над громоздким деревянным столом, где были разложены карты и документы. С одной стороны лежал заключённый в ножны кинжал, а с другой – небольшая скляночка с чернилами, придерживая норовящие свернуться пергаменты. По одному боку от Мьора Роллада стоял Кельвин Стонфист, с другого громоздилась туша Бернана, тяжело сопящего и ворчащего что-то себе под нос.

– А, вот и вы! – обратился наконец к входящим Кельвин.

Мьор Роллад поднял на них суровые глаза с блестящими, словно от усталости, белками. Его взгляд исподлобья напоминал взор коршуна, выслеживающего добычу. Гладко выбритый квадратный подбородок и щеки покрывал неровный, разъеденный рельеф кожи. Под острыми скулами виднелись легкие шрамы и порезы от лезвий бритвы. Еще парочка у виска и на лбу. Поломанные нос и уши, память былых сражений. Черные волосы хранителя Роллада были длинными, жесткими и густыми. Он связывал их в тугой хвост, спадающий ему на спину. Облаченный в черный кожаный дублет с высоким воротником, под которым виднелась кольчуга, которую Мьор Роллад носил даже в безопасном, казалось, замке. Перчатки висели у него на поясе и хранитель опирался грубыми, жилистыми руками о стол.

– Лорд Каранай? – взгляд его воинственных блестящих глаз вцепился в Эндри. Затем скользнул на Джесси Редмаунта. Хранитель кивнул, приветствуя их. Либо Каранаю показалось, что он это сделал.

– Я не лорд, господин-хранитель, – поклонившись, покачал головой мужчина, – но здесь я от имени своего брата, – он запустил руку вниз, раскрывая свою ношу, полную бумаг. Те казались влажным, но не промокли и не просырели, к счастью для Эндри.

– Лорд-хранитель, – поприветствовал того следом сир Джесси, прошествовав вперед и одергивая плащ, пока Эндри извлекал документы.

– Подойдите. – Мьор Роллад говорил резко и по делу. Человек, не терпящий лишних разглагольств. – Что у вас, сир Каранай? – кивнул он на бумаги, свору которых достал перед ним Эндри. Тот не стал поправлять самого хранителя, пытаясь объяснить ему, что он не рыцарь.

– Мой брат, лорд Ричатт Каранай, прислал меня сюда, для прошения его именем, милорд. – Эндри, покопошившись в свертках бумажек, протянул хранителю документ. Тот холодным, ровным движением взял его из рук мужчины, развернув и, прищурившись, принялся читать. В комнате стоял полумрак и только свечи, расставленные повсюду, источали свет. Тепло очага почти не добиралось до высоты башни и Каранай почувствовал, что ему вновь становится зябко.

– Вижу, – легкий кивок Мьор Роллада легко было пропустить. Увидев братнин герб, выдавленный в воске кольцом-печаткой, лорд-хранитель отложил письмо в сторону. – Какое дело?

– Ах, секунду, милорд, – чуть взволновавшись, Эндри принялся раскладывать на столе перед ним документы, завещания, письма и составленные братом родовые древа. – Вот, господин. Тут все есть.

– Подробней, – поднял на него взгляд лорд Роллад, явно удивившись такому количеству бумаг. Эндри куснул губу.

– Видите ли, один из младших подданных моего брата, небольшой вассал-землевладелец, почил несколько лун назад. Кажется, пурпурная сыпь, – пояснил Каранай. Бернан, стоявший рядом, нахмурился, услышав название столь непристойного заболевания. – Дело в том, что он не оставил других наследников мужского рода. Его дядья давно почили где-то на войне, единственный брат свалился с коня насмерть, а из детей у этого господина осталась только…

– Дочь. Я понял, – хмыкнул Мьор Роллад, поднимая длинный свиток с родовым древом, что принес Каранай. Эти слова звучали чуть грубее, чем следовало. Эндри предположил, что это потому, как у самого хранителя Роллада тоже не было сыновей. Из отпрысков его почившей жены, младенчество пережила только дочь, леди Дея. – Итак, ваш брат полагает, что мы должны отдать ему во владение земли этой девушки, так как на ней оборвется род?

– Именно так, милорд-хранитель, – кивнул Каранай, подозревая, что брату все же едва ли передадут эту землю запросто так. – Такое прошение передал мне донести вам мой лорд-брат.

– Пока она жива, эти земли принадлежат ей, – покачал головой Мьор Роллад, скручивая в ровный сверток родовое древо. – Но я помню заслуги ваших предков перед короной, господин Каранай. Не просто так надел вручили вашему… деду, верно?

– Все так, милорд, – кивнул Эндри, пытаясь понять, что же тот хочет сказать ему.

– Ваш брат сможет получить эту землю, если сочтет браком кого-то из своих детей с леди-сироткой. Сколько ей лет? – он положил свиток обратно на стол. – Не больше десятка, верно?

– Именно, милорд, – согласился Эндри. Он выдохнул. Брат предполагал такую возможность. Значит, все пройдет гладко.

– У лорда Ричатта кажется тоже есть младшие сыновья. Если он сможет повенчать их с девушкой, земля отойдет ему. Только так, никак раньше, – твердо сказал хранитель.

– Простите, лорд Мьор, – аккуратно сказал Кельвин Стонфист, – но что, если девочка погибнет, прежде, чем состоится брак? Ей еще столь мало лет…

– В таком случае лорду Каранаю лучше хранить ее здоровье, как зеницу ока, чтобы к нему не возникло никаких вопросов, – это звучало грубее, чем Эндри бы хотелось. Взгляд лорда-хранителя был обращен к нему.

– Прискорбно слышать подобные подозрения в адрес моего брата, господин-хранитель, – положил руку на сердце Каранай. – Он настоящий анвар, верный традиции и чести! Сын гор никогда не поднимет руки на ребенка.

– Наше гнусное время известно тем, что уже не нужно поднимать руку, чтобы упокоить чьего-то ребенка, – поджал губы Роллад. – Гляньте, хотя бы на Сефид. Или, вы думаете, каким еще пакостным образом тамошняя царица заняла престол малолетнего брата?

– Сефиды есть сефиды… – покачал головой кастелян Стонфист.

– Что верно, то верно, – хмыкнул Бернан.

– Так или иначе, я отправлю гонца вашему брату, сир Каранай, – твердо сказал лорд-хранитель. – Если он будет согласен, земля отойдет в его владение вместе с женитьбой его сына.

– Он будет рад это слышать, лорд Роллад, – вновь кивнул Эндри. Это прошло более гладко, чем он ожидал. Однако, теперь ему нужно было как-то донести до хранителя и проблему второго его брата.

– Лорд, – обратился к хранителю Бернан. Каранай побаивался, что тот будет здесь уже изрядно охмелевший, но, судя по всему, пронять такую тушу как этот силач, было непросто даже многими кувшинами эля, – так что насчет флота… – почесал затылок он, тормоша свои жесткие густые черные поросли на голове. – Я полагаю…

– Все это вопрос времени. Но держись наготове. Кто знает, что способны выдать наши противники, – кивнул Мьор Роллад. – Не распускай корабли.

– Но, сир, – кашлянул кастелян, – война давно уже была закончена…

– Война никогда не бывает закончена, – махнул рукой лорд-хранитель. – В особенности, если враг не истреблен с корнем. Ступай, Бернан, и не спускай глаз с людей девки из Ассе.

– Принял, милорд Роллад, – легонько поклонился гигант, пошагав к выходу и пригнувшись, чтобы пролезть в дверной проем, которого был выше почти на пол головы.

Лорд-хранитель перевел взгляд на Эндри и Редмаунта, когда массивная дверь захлопнулась за Бернаном.

– Я позвал вас не только для всей этой наследной возни, – резковато отодвинул от себя поданные документы лорд-хранитель и Эндри напрягся.

– Милорд? – приподнял бровь сир Джесси Редмаунт.

– Насколько я знаю, анварам жаловали несколько земельных наделов, когда ваш народ был изгнан с гор, так? – прищурился Мьор Роллад. Эндри почесал свою густенькую бородку.

– Именно, господин Мьор, – согласился Каранай.

– Кроме предгорий, который унаследовал ваш брат, как бишь его?..

– Лорд Ричатт, милорд, – ответил он хранителю.

– Да, верно. Ричатт Каранай, – кивнул Роллад. – Еще был южнее… Лорд, или землевладелец, – погладил свой неровный подбородок хранитель, – тоже из Каранай. Он приходился вам?..

– Господин Анчар, сир. Все так. Это мой дядюшка, – подтвердил Эндри. – Он давно почил, не оставив детей, и брат мой унаследовал эти южные земли при Ишероне от него. – Каранай в душе обрадовался, что разговор зашел в нужное русло. Это было ой как кстати!

– Раз он преставился, кто тогда правит землями у Ишерона именем лорда Ричатта? Наместник? – прищурился он, разглядывая мужчину.

– Не совсем так, эти земли отошли моему младшему брату, господину Роддварту. Сейчас он владеет этой приречной землей. Вернее, ее частью, – пояснил хранителю Эндри.

– У вас два старших брата? – приподнял острую бровь Мьор.

– Нет, милорд, Роддварт приходится мне младшим. Я отказался от наследства в его пользу, – почувствовав себя несколько неловко, ответил он.

– Вот значит как? И что же вас не устроило в предгорьях у Мотылька? – в голосе хранителя улавливался некий интерес. Только какой?

– Жарковато, милорд, – шутливо улыбнулся Эндри. – Гранатовые вина кислые, а женщины в округе все сплошь покрыты тряпьем с головы до пят. Что же это за владение такое? – попытался держать лицо в тон шутке он.

– Что-ж, все дело в гедонизме? – хмыкнул хранитель. – И такое, значит, бывает… – покачал головой он. – Будем надеяться, что ваш брат правит там не из тех же побуждений.

– Мой младший брат – человек чести, милорд. Все так, – сказал он.

– Меня крайне интересуют здешние предгорья, – отодвинув со стола все прочие бумаги в сторону, он развернул перед Эндри карту, указав жестким мозолистым пальцем на местность близ Ишерона, – взгляните.

Эндри и без напоминаний лорда Мьора видал все эти карты, да и эту землю вживую. Исток реки Крыло Мотылька, растекающееся на три реки-вены. Северную, центральную и южную. Холодные горные воды, бьющие с пиков по реке, отдавали прохладой, столь спасительной для этих южных мест. Эндри часто любил промокнуть там руки или отпить водицы, лишь бы промочить иссушенное горло или умыться.

– Гляжу сир. Мотылек и притоки. Видал я это все своими глазами, – нагнулся над картой он. Сир Джесси, переступая с ноги на ногу, встал за его плечом, кидая взгляд на стол. Оба Стонфиста так же посматривали из-за массивных плеч хранителя.

– В этих горах, – провел он вдоль центральной Вены к истоку Мотылька и палец его очутился среди каменных пиков, – есть важные перевалы. Горы опасны и круты. Просто так через них не пройдешь, уж думаю, анвару лучше знать, верно?

Эндри кивнул, хотя на самом деле не сильно этим интересовался.

– Но тут, у Крыла Мотылька, неподалеку есть одноименный перевал. Место удобное, хоть и не самое простое для транспортировки войск. Вы наверняка слышали легенды чужестранцев, да? О битве у истока рек… – его хищные глаза снова впились в него.

– Да-да, наслышан, – кажется Эндри понимал о чем пойдет речь.

– Тогда войска переправили как раз у этого самого перевала. И мне не хотелось бы, чтобы нас могли также застать врасплох. Вы понимаете?

– Но эти земли принадлежат, в целом-то, лорду Шеппу… Это он отвечает за них, за их охрану, и… – договорить Каранай не успел.

– Старый Шепп отвечает только за свой кошелек, который набивает налогом на торговлю в его городке и порте, – грозно хмыкнул хранитель. – Я уже обращался к нему и он клятвенно заверял меня, что следит за предгорьем. Как будто бы я ему поверю!

– Позвольте спросить прямо, милорд, – нервно провел по усам Каранай, обратив честнейший из взглядов к хранителю, – вы полагаете, что у нас будет война на востоке? Империя хочет вторгнутся в наши владения?

– Проницательность – хорошая черта, – прищурился Мьор, кивнув и продолжая разбирать взглядом Эндри. – Все отрицали бы это. «Такая война не по силам Императору», любят говорить они. Мол, ему хватает проблем и на своей земле.

– Я мало интересовался разборками наших соседей, милорд, – прямо ответил Эндри, поправляя ворот.

– Вы снова вспомнили о дите, лорд-хранитель? – причмокнул кастелян.

– Вам слова еще не давали, Стонфист, – не глядя на него, оборвал старика Мьор Роллад, продолжая глядеть на Караная. – Осторожность и умение глядеть наперед – вот что отличает правителя от дурака. Все знают, что в обширных землях императора полно проблем. Невольники бунтуют, возмущаются владыки и плетут свои сети ведьмы. Но каков простейший из способов отвлечь такую гигантскую империю от проблем, сир Каранай?

– Какой же, милорд? – куснул губу Эндри.

– Война. Способ действенный, сколь и простой, – процедил Мьор Роллад. – Вся челядь и владыки забудут о своих проблемах, когда их отвлечет победоносный марш ицхских фанатиков по нашим землям.

– Ах, милорд… – изобразил удивление Эндри. – Я, кажется, понял ваше беспокойство! И если те начали бы войну, вы планируете не выпустить их с Гряды Полумесяц? Смело, милорд. И умно, – подключил он лесть.

– Мне не нужно бахвальство, мне нужна верность и твердые границы, – положил он ладонь на карту, охватывая ей подвассальные земли у берегов.

– Тут есть одна проблема, милорд, если позволите… пожалуй, в ицхилитах она и кроется, – скрепя сердце, начал Эндри.

Ицхилитская вера, далекая и чуждая идеям, проповедуемым некогда священной пророчицей Заранной сама по себе была противна, по обыкновению, королям, носящим Лучезарную Корону. Но это был слабый аргумент для шаткого положения престола Его Величества. Потому Эндри заранее знал, чем он попытается убедить хранителя в своих словах.

– Вы же знаете, что окрестности Ишерона, кроме моих анварских собратьев, населяют и эти речные люди. Им принадлежит южная часть земель от Центральной Вены, – сказал Каранай, указав пальцем в речное побережье на карте, для наглядности своих слов. – Вот здесь пролегают земли моего брата, а за этим потоком – его соседей. Землю же между ними делят крестьяне моего брата, на пару с речными жителями. Проблема в том…

– Я понял, – оборвал его, как мечом, Мьор Роллад.

– Да, милорд. Они ицхилиты, – подтвердил его догадку Эндри.

От северных побережий до берегов Сефидского Царства на этой стороне Гряды Полумесяц люди следовали учению святой пророчицы Заранны, Огнедержительницы, принесшей свет в темный и кровавый век. Ее огненная длань осветила мир и Персты Сотворения загорелись новым, солярным огнем. Часовни Очага подстрекали ее согревающий свет в своих храмах от земель арвейдов, до морских владений нынешней царицы. Да и к югу от них. Тем реже встречалось тут иная вера в чужих богов. Однако, младший народ, облюбовавший в давние времена Вены Мотылька, как место своего обитания, уже много лет поклонялся иной, чужеземной богине. Избраннице лунных ведьм, как говорили о ней. Эндри чурался знаться с этой мрачной иноземной ересью, хотя и не был сильно богобоязненным мужем.

Дело было в том, что многие религиозные ограничения были для ицхилитов сродни священным законам. Они не едят мясо коров и свиней, отчего их челядь почти не взращивает этих животных. Как и конина для них блюдо из запретных, отчего жеребцов они держат только для войны и работы. Они не пьют вина, из-за чего богатые, солнечные земли, на которых анвары брата могли выращивать виноград, пустуют, пока на них живут ицхилиты. А тем временем, все знают, сколь популярно вино из южных сортов винограда, растущих там, что подтвердит тугой кошель лорда Шеппа.

Все это он украдкой пояснял хранителю Ролладу, наблюдавшему за его речью и указаниями на карте владений Ишерон. Конечно, когда вопрос стоял не о религиозных прениях, несмотря на их важность для Лучезарной Короны, любому владыке приходится задуматься. Подати золотом, искусство виноделья, разведение животины. Все это было важным, хотя, конечно, первым делом лорда-хранителя интересовала защита государства и земель.

– Значит, земля между Северной и Центровой Венами принадлежит, по большей части, этим иноверцам? – провел по карте Мьор Роллад, указывая на линию суши, омываемую реками. Крайне плодоносную в этих жарких краях. – А что лорд Шепп?

– Я давненько не видал старого креветочного лорда, – пожал плечами Каранай, чувствуя уверенность. – Но, когда я слышал его мнение в последний раз, он уверял, что эти земли челядь может спокойно делить. И не думаю, что его мнение поменялось.

– Разве властелин Ишерона не славится своим умением высчитывать выгоду в золоте? – удивился Кельвин Стонфист. – Если бы эта земля была отдана куда более полезным ему анварам… Больше заполненным вином и мясом погребов – больше звонких монет.

– Это его земля. Мой брат не имел бы права настаивать, – пояснил Эндри, порадовавшись, что сир Стонфист на его стороне. – А люди старой креветки – это торговцы, да моряки. Куда им земляной надел. Своими силами они возделают разве что ваш кошелек, пытаясь продать корицу втридорога.

– Деньги важны, но они – дело десятое, – сказал свое слово Роллад. – Эти речные племена могут обойтись и втрое меньшей землей, раз они не используют ее в полной мере. Но мне хотелось бы… – почесал грубый подбородок лорд-хранитель, исхитряясь сформулировать мысль, – чтобы больше верных нам людей имели достойную награду, верно?

– Позвольте, милорд? – в горле кастеляна першило.

– Можешь говорить, – кивнул ему Мьор Роллад.

– Эти земли, так или иначе, собственность владетеля Ишерона. Что анвары, что эти ицхи… они его вассалы и находятся в его подданстве…

– Это я знаю и без тебя. Что ты хочешь сказать? – грубо выдал хранитель.

– Распределять эту землю, кроме лорда Шеппа может только Его Величество, и… – поправил плащ старичок.

– Его Величество доверил мне охрану границ, – стиснул зубы Роллад, прижимая кастеляна взглядом к земле. – Этим я и хочу заняться.

– Охрана границ не есть земельный раздел, – скромно опустил взгляд тот.

– Как бы то ни было, милорд, позвольте, но сир Стонфист-старший прав, – переминаясь, сказал Джесси Редмаунт. Эндри недовольно глянул на него. Тот же взгляд его рыцарствующий приятель-дуралей ощутил на себе и от Мьора Роллада. – Нет-нет! Вы не подумайте! Вы правы, господин хранитель. Эти земли нужно оберегать от посягательств любым путем. Важность этих… стратегических перевалов, конечно же, не может быть переоценена, – эту песню Каранай уловил сразу. Спохватившись, Джесси перешел на лесть. – Но просто так отбирать их, несколько… малость неделикатно.

– Деликатность на войне ведет к поражению, – сложил руки на груди Кельвин, стоя на стороне хранителя.

– Эти земли, если и стоит изъять, то… – сир Джесси потрепал свою бородку, затем почесал затылок, поправляя шляпу, – деликатно и при хитрости. Чтобы ни у лорда Шеппа, ни у этих ицхилитских варваров не возникло вопросов!

– Вопросы возникнут, так или иначе, – покачал головой кастелян.

– Но их может быть больше, а может быть меньше. Как и возмущений о переделе земель и его… скажем так, «законности», – хитро выдал Джесси.

– Это все, конечно, прелестно, но… – Эндри начал, но не завершил.

– Вы правы, – с недовольством, но признавая, высказал Мьор Роллад. – Но это не значит, что мы должны оставить этот важный южный клочок земли без внимания. Передел земли без оснований вызовет вопросы. Причем, по всему королевству, если вести расползутся.

– А они расползутся… – причмокнул старый кастелян.

– Но, если бы вы смогли устроить все так, чтобы у того были причины?.. – с неким нелицеприятным выражением, хранитель перевел взгляд на Эндри.

– Ручаюсь, лорд Шепп не возьмется за передел без королевского слова! – положил руку на сердце Каранай. В этом он был уверен. Старый толстяк был слишком осторожен и кропотлив в таких вопросах.

– Значит, все же придется обратится к нему, – тихо хмыкнул хранитель, кулаками оперевшись о стол и обернувшись к старшему Стонфисту. – Иди к Его Светлейшеству и скажи, что мне нужно поговорить с ним.

– Владыка велел не беспокоить его, и… – опять помялся старик, кашляя.

– Это было не предложение, а вопрос государственной важности, – продавил сквозь зубы Мьор Роллад.

– Сию секунду, сер, – прочистил горло кастелян, поняв, что заговорился и, одернув теплый меховой плащ на плечи, откланялся, бредя к лестнице.

– Я помогу, отец, – взял того под руку сир Кельвин.

Хранитель, Эндри и Джесси Редмаунт проводили их взглядами. Вот этого Каранай не предвидел. Все же, говорить с королем сегодня не входило в его планы. Да и одет он… максимум для встречи с лордом-хранителем, а не Его Светлейшеством. Волнительные мысли зароились в Эндри в голове, но он не подал виду. Куда заметнее это было по сиру Редмаунту.

– Милорд, – обратился к Ролладу анвар, чтобы уточнить, – вы имеете ввиду, что вам придется обратиться к Его Величеству? Нам обождать, или?..

– Нет. Вы пойдете со мной, – четко сказал хранитель.

– Но, милорд, такая честь… – помялся Джесси.

– Из моих уст эти предложения покажутся моему светлейшему брату корыстной попыткой развернуть компанию к очередной войне. «Пустой и глупой паранойей», как это назовет Его Светлейшее Величество, – словно с упреком в сторону царственного брата выпрыснул Мьор Роллад. – Но, если это будет прошение от… его покорных слуг, – его черные зрачки перекинулись с анвара на рыцаря и обратно, – быть может, он послушает. Быть может.

– Позвольте, милорд… – облизнул губы сир Джесси в волнении.

– Как вам будет угодно, господин хранитель, – поспешил перебить спутника Эндри. Прием у короля. Кто бы мог подумать? Этой возможности ему никак нельзя было бы упускать, как бы просто нынче он не был одет. – Если тебе, Джесси, вдруг неуютно, я справлюсь и один.

– Да уж, – переминался с ноги на ногу сир Редмаунт. – Но, нет, конечно, увидеть Его Светлейшество вновь – это честь и…

– Да, верно, честь. Но сейчас нам нужна не честь, а честность, – хмыкнул хранитель Мьор. – Вы, сир Каранай, изложите ему все то же, с той же прямотой, и может, даже прямее, чем мне. Пускай он услышит ваши опасения по этому поводу. Не мои.

– Естественно, милорд-хранитель, – поклонился Эндри.

Внутри него, конечно, сейчас начала разыгрываться буря, ничем не меньше той, что нынче бушевала, сокрушая скалы у замка ударами волн. Вот уж матушка удивится, узнав о том, как он наведался сюда. Она не была уверена, что его вовсе примет сам хранитель, уверяя, что скорее всего ему просто предложат передать документ лорду Ролладу. А теперь Каранаю предстояло подняться к самому королю. Удача? Не иначе!

Опираясь на руку сына, кастелян Стонфист явился прежде, чем полагал Эндри. Старик, зашедшись кашлем, согнувшим его в три погибели, сказал, что король согласился принять их. Это вселило в Караная еще большую надежду. Сир Кельвин повел отца обратно вниз, поближе к согреваемому чертогу, чтобы тот не студился на холоде еще больше. Направляясь к лестнице вниз барабанной башни, молодой рыцарь поглядел на Эндри, учтиво поклонившись. Каранай ответил тем же. Молодчик не обманул, даже превзошел ожидания. Поначалу ни он сам, ни сир Джесси, особо не верили в убеждения Кельвина о том, что он устроит им эту встречу.

Королевские покои находились в одной из самых больших и толстостенных башен крепости. Окна ее выходили на море. До этой части замка добираться пришлось, перебираясь вдоль внутреннего двора по крепостной стене. Внутри замка, кроме стражи, никого не было видно. Да и те ежились и ютились под крышами и навесами. Дворик казался бедным, пустоватым и заброшенным. Гром барабаном бил на горизонте, где-то позади сверкнула молния, ярким блеском прокатившись по кавалькаде волн. Плащ не спасал сира Джесси Редмаунта от того, чтобы вновь промокнуть до нитки, не успев было согреться у очага. Холодный, мерзкий дождь пробил до костей и Эндри, но он промолчал, не возмущаясь и следуя за лордом-хранителем. Тому дождь бил прямо в лицо, но Мьор Роллад и не поморщился, шествуя тяжелой походкой вдоль зубцов крепостной стены. Каранай поглядел за каменные ограждения. Где-то вдалеке у берегов виднелись корабельные суденышки, с опущенными парусами. Они покачивались и дрейфовали, невольно заставив Эндри усмехнутся, вспомнив о горячем супе и хлебной корке и пожалеть, что им вновь пришлось выбраться наружу.

Когда Джесси Редмаунт, пересиливая воющий поток ветра, захлопнул за собой дверь башни, Эндри позволил себе вздохнуть свободнее. Спасительное тепло пробежалось по коже. Рыцарь задвинул засов, чтобы штормовой ветер не отворил вход и, оперевшись на стену, тяжело дышал.

– Пресвятое пламя, ну что за погодка… – причмокнул Редмаунт, поглаживая свою промокшую бородку.

– Сегодня море явно недовольно, – кивнул хранитель Роллад.

– Не повезло тем, кто сейчас плывет по нему, – согласился Эндри.

– За мной, – выжав промокший хвост из черных волос и утерев с лица влажные капли, Мьор Роллад направился к лестнице, где стояли двое стражников, – не будем заставлять Его Величество дожидаться.

– Будем надеяться, что это все не зря, – тихо сказал сир Джесси.

– Вам стоит быть откровенно убедительным, сир Каранай, – сказал через плечо лорд-хранитель, не оборачиваясь. – Мой брат, наш светлейший государь, не внемлет, обычно, пустым мольбам.

– Я постараюсь изложить ему все в лучших красках, – поеживаясь от мокрой одежки, кивнул Эндри. – Орудовать словами, почти, что быть художником, если знаешь как!

– Художества оставьте юным дамам и арвейдским мальчишкам в их дворцах, – хмыкнул Мьор Роллад. – Говорите по существу.

– Позвольте, милорд, – ступая мокрыми сапогами по ступенькам, позволил себе вставить Джесси Редмаунт, – а так ли страшен этот левиафан, как его малюют?

– Левиафан? – поджав потрескавшиеся губы, оглянулся Роллад.

– Ваше милордство так опасается наших далеких соседей… – кашлянул сир Джесси, – однако, чем ицхилит хуже прочих врагов, что вам удалось одолеть?

Эндри поглядел на приятеля с недовольством.

– Наше королевство шито белой нитью, что дамское кружево, – процедил с предельной честностью Мьор Роллад. – Не отрицайте.

– Однако, милорд… – возразил Каранай.

– Да, сир, я и мой меч видали немало сражений, – ответил он куда-то в пустоту, не оглянувшись на сира Джесси и Эндри. Рука хранителя легла на ножны у пояса. – Доводилось мне вести войска на войну и на севере, и на юге. Во льдах и в жарком песке. Арвейдские претенденты, эти северные варвары, сефидские черви…

– И все они были сокрушены, не так ли? – с долей лукавости и лести обратился к нему Редмаунт.

– С таким грозным врагом как императорская армия за горами, нам еще встречаться не приходилось. Их чуждые лунные божки, коварные старые ведьмы и фанатичные орды. Вы наверняка слышали эти сказки от тех, кто торговал или путешествовал за Полумесяцем, – грубо бросил хранитель, кивнув стражникам, чтобы те расступились и пропустили их еще выше. – Все это россказни, конечно. Но отрицать нельзя, многие покорились их кривым мечам и суровым воителям. Я не дурак, и не собираюсь выбрасывать этот факт из головы.

– Мне не доводилось бывать за пределами подданств Его Величества, – сказал сир Джесси, – но неужто какие-то чужие безбожники способны сокрушить наши рыцарские силы?.. Никому не дано покорить эти священные просторы! – покачал головой он. – Помните, как в тех стихах?

– «С восточных земель до закатных теней»? – улыбнулся Эндри.

– В давние времена узревших огонь владык и венчаных пламенем королей – быть может никто из чужеземцев и не посмел бы позарится на запад. – Мьор был непреклонен. – Но теперь, взгляните, наши земли держатся на честных словах договоров, вырванных войной. Каждый мнит себя достойным священной короны больше других. Я не слепец и вижу еще, что только сила сдерживает это единство, – хранитель сжал кулак. – И если силы не хватит и королевство вновь разойдется по швам… Вы знали, что ицхам завещано, будто бы, однажды покорить весь мир? Все народы, якобы, склонятся перед их лунными ведьмами.

– И вы в это верите? – почесал затылок Джесси Редмаунт.

– Я верю в то, что им хватит глупости попытаться. Их воины закалены в боях и жаждут крови. Если императору заблагорассудится обратить эти мечи в чью-то сторону? Каков шанс, что это будем не мы?

– Чем же ицхский боец страшнее, чем прочий северный варвар? – Джесси был полон сомнения. Эндри, бывавший на юге и разное слыхавший об их иноземных соседях, не был столь скептичен.

– Они верят, что воскреснут, – пояснил Каранай. – Не боятся смерти.

– Никто не боится. До первой личной встречи с ней, – прошипел Мьор.

Королевские покои охраняло несколько стражников, сразу же расступившихся перед хранителем, сообщившим, что двое ковыляющих за ним мужчин – его спутники. Простая дубовая дверь, крепко подбитая железом ничем бы не выдавала, что за нею сидит властитель с Лучезарной Короной на челе. Эндри, проходи он просто мимо, подумал бы, что тут смотровая с бойницами для солдат, или оружейная. Будь он сам королем, двери его покоев бы подбивали золотом, или серебром. Как минимум, они были бы резными, как в арвейдских дворцах.

Внутри было немногим богаче, чем снаружи. Сидя напротив окон, выходящих на море, Его Величество укутался в массивный плащ, глядя на бушующие валы. «Троном» ему служил обычный, крепко сбитый стул, скрипевший, когда король переваливался на нем. Он, казалось, даже не оглянулся, когда внутрь вошел Мьор Роллад, потревожив брата.

– Ваше Величество, – обратился к нему хранитель.

Мьор Гавейн, сделав глубокий вдох, потер в руках мерцающий изнутри глубоким золотым цветом обруч. Его Светлейшество выглядел уставшим и болезненным. Он был стар, хотя родился немногим раньше хранителя Роллада. Густые волосы короля покрывала седина, проевшая их до основания. Они приобрели цвет морской соли, и пахли, кажется, ею же. На лице короля отражалась томительная усталость. Тяжелые веки на глубоко посаженных, как у брата, глазах, моргали с неохотой. Столь же седая, как шевелюра, борода, была пострижена ровно, но густые ее волосы неуклюже сплетались, выдавая то, что Мьор Гавейн не торопился за ними следить.

– Кто пришел с тобой, брат? – хриплый голос короля скрипнул, как ломающееся дерево. Голос старика.

– Наши верные подданные, рыцари, сир Каранай и сир Редмаунт, – когда их представили, Эндри и Джесси склонили колени, опустив головы. Король даже не оглянулся на своих гостей.

– Ваше Величество, – гордый представившейся встрече, сказал Каранай.

– Ваше Светлейшество! – столь же льстиво выговорил Джесси Редмаунт.

– Рыцари?.. – хмыкнул Мьор Гавейн, скривив губы. Он потер сверкающий обруч в руках, подняв его и водрузив на голову. По покоям раздалось его тяжелое дыхание.

Где-то за стенами раздался грохот ударов волн, разбивающихся об острые скалы Каменных Челюстей. За толстые черные стены из морского камня этот гул почти не проходил, но сейчас краем уха Каранай услышал его довольно отчетливо. Такой громкий, словно под гнетом волн переломился один из каменных «клыков», окружавших твердыню.

– Сир Каранай принес весть от своего брата. Он говорит от имени лорда Ричатта. Простые наследственные дела, – отчеканил хранитель.

– И ради них ты беспокоишь меня, Роллад? – хрипло ответил король.

– Нет, Ваше Величество, – поспешил сказать тот. – Есть дела более важные, касающиеся безопасности короны, – голос хранителя был уж слишком груб и басист для столь невеликого помещения.

– Безопасности? – нахмурил свои тяжелые густые брови король.

– Позвольте сиру Каранаю обратится к вам лично, – спросил Мьор Роллад.

– Раз ты считаешь нужным, брат мой, хранитель, – небрежно пожал плечами король Гавейн. – Ну что-ж… пусть говорит.

Мьор Роллад кивнул Эндри и тот поднялся с колен, отряхивая одежду. Ему пришлось перематывать в голове все уже сказанные мгновениями раньше слова, с которыми он обращался к лорду-хранителю. Рассказал он про земли, что передал брату, про Вены, разделявшие Ишеронские поля, про тамошних речных обитателей, плодородную почву, вкуснейший виноград, дорогие вина, торговые проливы, корабли и золотые монеты. Не забыл Эндри и про чужую веру, и про анварские обычаи и трудолюбие, и про горные перевалы, конечно же, про перевалы.

Король не отводил взгляд от выходивших на море окон. Вал переваливал за вал. Лица старого владыки не было видно, но, судя по тяжелому дыханию и неподвижности, слушал он бесстрастно. Лучезарная Корона, сияющий обруч, неярко мерцал у него на голове. Когда Эндри Каранай закончил, Его Величество не сказал ни слова.

– Господин? – обратился к нему, наконец, брат, прерывая молчание.

– Итак, ты привел ко мне сюда этих бедных, достопочтенных, конечно же, рыцарей, чтобы через их уста заставить меня… что? – наконец, старик на своем деревянном «троне» соизволил оглянутся. Эндри не увидел ничего, кроме дряхлой старческой усталости, в его глазах.

– Как я уже говорил, брат, – одернул себя Мьор Роллад. – Ваше Величество, нам важно держать в железном кулаке наши границы. Предгорья у Полумесяца укреплены. Но перевалы…

– Перевалы! – хрипло воскликнул король. – Перевалы-перевалы… Ишерон, это на юге верно? Кто правит этим наделом? Лорд… Мерлкер?

– Лорд Шепп, Ваше Величество, – уточнил Эндри. – Уальдмар Шепп.

– Итак, вы хотите чтобы я приказал господину… Уальдмару Шеппу… – с прищуром помедлил король. – Передать часть своих земель во владение вашему брату? Или?

– Часть земли у Ишерона делят наши анварские подданные и ицхи, и… – договорить лорд-хранитель не успел.

– А эти «ицхи», по-твоему, не мои поданные? – скрипнул король Гавейн.

– Именно потому было бы разумно передать земли иноверцев для поселенцев и возделывания из… – Мьору Ролладу вновь не дали закончить.

– Взгляни на эту корону, Роллад, – столь же суровые, сколь уставшие, глаза короля, обратились к брату исподлобья. – Ты думаешь, она держится на моем челе по некой святой воле? Кому, как ни тебе, помнить, что этот жгучий обруч держит сила. Но для всякой силы есть предел, брат, и наш не безграничен…

– Но, Ваше Величество, – грубо вздохнул лорд-хранитель, – если слухи о дите – правда, вы же знаете… Для Императора и всех его подданных ицхилитов это будет значить лишь одно! Словно собаки они бросятся на нас, если те мерзкие старухи скажут им «фас!».

– Как давно челядь судачит об этом Дите Луны? Который год, напомни мне, Роллад? Пятый? Шестой? – прищурился король.

– Тем больше правды в этой молве, – не отступил Мьор Роллад. – Если какая-то из этих «лунных дочерей» явилась на свет… Мы же не слепцы, неужто, брат, ты забыл о священной войне, которую они развяжут, едва из-за моря старые ведьмы…

– Уйми свой пыл, брат. Я стар, но у меня прекрасная память. И я все еще твой король, – голос короля Гавейна прозвучал кисло и хрипло. – Даже если эти слухи, о каком-то очередном дитя, рожденном где-то за Полумесяцем – правда, с чего бы этим ведьмам признавать ее? Или это твоя память на историю подводит тебя, Роллад? Ицхилиты ненавидят милонн. И это чувство взаимно. Империя никогда не придёт к такому согласию. Они опять коронуют юную девушку серебряной короной и пошлют ее на смерть. Как оно всегда и бывало, верно? Да и к тому же… клинок… ты ведь помнишь о клинке, Роллад?

– Такие детали не забудешь, мой король, – хмыкнул, опустив взгляд Мьор Роллад. – Да, у нее нет клинка. Но, послушайте, наши люди доносят, что к югу от Сефида видели сарицар. Если они там… если они ищут клинок…

– Если, если, если, – скривил губы король. – Сколь много «если» должно сойтись, чтобы огонь священной войны вспыхнул где-то там, на другом конце мира? Ты сам веришь в это, Роллад? Нас отделяют от них моря, горы, леса, поля и степи. Какая сила должна хранить такое дитя, чтобы она провела легионы сарицар хотя бы через хребты? Такой силы нет, ни среди людей, ни среди богов, чьими бы они ни были.

– И все же, Ваше Величество, разумно было бы…

– Погнать мечом какое-то мелкое приречное племя ицхилитов, чтобы лишний раз привлекать к себе внимание их единоверцев на той стороне гор? – стиснул зубы король. – Ты так страшишься, что наших сил не хватит, чтобы удерживать корону и отражать напасть Империи, если та обратит на нас свой взор… Но что, как ни покушение на их собратьев быстрее прикует к нам взгляд императора?

Кажется, на это Мьор Роллад не нашел, что ответить.

– Эти земли принадлежат лорду Шеппу, вот пускай он и распоряжается ими, как тому заблагорассудится, – взгляд короля вновь ускользнул от них, с тяжелым вздохом он коснулся струящего светом обруча, венчающего поседевшее чело. – Оставьте меня… Не тяготите груза этой короны больше, чем гнетет она сама.

– Но, брат… – осмелился вставить хранитель.

– Иди, Роллад. Угости наших почетных рыцарей мясом и медом. Они наверняка проделали долгий путь, – стиснув зубы прохрипел владыка, осторожно приподнимая с головы Лучезарную Корону.

– Подумай о том, что будет с королевством, с нашей короной и… – хранитель вновь не смог закончить.

– Это не наша корона. Ты знаешь это не хуже меня, Мьор, – голос мужчины казался совсем уж ослабшим, когда он снял с себя обруч дрожащими руками и поглядел на него. – Она обжигает, словно только что выкована в жерле преисподней. Подумать только… Я касаюсь ее и чувствую, как жжет пальцы. А взгляну на них – ни царапины, – прошептал король Гавейн.

– Что ты такое говоришь, брат? – насупился хранитель. Его явно раздражало происходящее и он полнился нетерпимостью.

– Мне жаль моего сына, – положив на колени свой сверкающий венец, опустил взгляд король, – ему придется нести эту ношу следом за мной.

– Ваше Величество… – тихо сказал Эндри.

– Я сказал ступайте! Оставьте меня, – голос его на мгновение наполнился живой силой, но вновь угас. – Это приказ.

Им пришлось повиноваться. Стражник со скрипом затворил дверь королевских покоев. Дыхание Мьора Роллада, спускающегося по высоким ступеням вниз, было сравнимо с фырчаньем разъяренного быка. Он сжал кулаки так сильно, что захрустели костяшки его пальцев.

– Что-ж… это вышло… ох, – причмокивая, ковылял раздосадованный Джесси Редмаунт, осторожно переступая ступени.

– Его Величеству это не понравилось, – покачал головой Эндри.

Мьор Роллад сорвал свой плащ с крючка, нацепляя его на плечи и выходя вновь навстречу холодному, кусающему ветру с дождем. Чихнув, сир Джесси посеменил за ним, а потом и Эндри, вздрогнув от одной мысли об этом мерзком штормовом ветре и ливне. Его, кажется, знобило.

Внезапно остановившись на середине крепостной стены, лорд-хранитель обернулся к бушующему морю. Плащ его рвал и трепал гулкий, воющей ветер. Промокшие подвязанные волосы покачивались, будто конский хвост. Опершись руками на зубцы стены, он всматривался куда-то вдаль. Там, за танцующими с ветром валами скрывалась земля континента.

– Милорд? – обратился, проходя мимо него и поправляя свой реющий, словно знамя на веру, плащ, сир Джесси.

– Сир Каранай, – громким голосом окликнул он Эндри, словно стараясь пересилить ветер, – взгляните, шторм уже разразился!

– Да уж, милорд, это заметно, – стиснув зубы, простонал Каранай, остановившись рядом с Мьором Ролладом. С чего бы вдруг такие замечания?

– Вы слышали моего брата, – его голос тонул в ветре. – Убедите лорда Шеппа распорядиться этой землей, «так, как тому заблагорассудится»!

– Но, король сказал…

– То, что говорит король, не всегда то, в чем нуждается его держава, – положил ему на плечо грубую руку Мьор Роллад и Эндри понял, теперь вся тяжелая ответственность этого дела перелегла с королевских плеч на его.

Третий сын

Кто с Сор’Навира был гоним,
В объятьях Вечности храним,
Пускай, в сердцах таят ту честь,
Дитя – для них благая весть.

Апокрифы, «Обещание», перевод ан-Фахриса, поэтическое переложение на стихи Люпиниона

Едва различимое в объятьях беспамятства лицо маячило над ним, серебрясь блестящей, словно лунный свет, шевелюрой. Арвейдские сказки говорили об ангелах, созданиях из света, красоте которых нет равных. Их сияющий лик неразличим в этом чистейшем, девственном сиянии. Неужели все это время сказки не врали?

Мелькающее над ним обличье быстро ускользнуло из сознания, когда все перед взором заплыло и тело вновь пронзила боль, заволакивая все, от плеча до конечностей красным, полыхающим цветом. Он стиснул зубы, не в силах выносить эту боль. Во рту почудился влажный вкус железа, щеки и веки обожгло солью.

– Смотри, как бы он язык себе не откусил, – донесся гулкий странный голос откуда-то из глубин. Ангелы говорят? Глупая мысль вызвала удивление в мотающемся бессознательном Данни.

Что-то встало ему поперек горла, стало трудно взглотнуть. Тяжелый вязкий вкус во рту наполнился горечью. Тьма снова обрушилась на него, увлекая в свою пучину с головой. Кроваво-красный болезненный укол пульсировал в плече, отдаваясь огнем даже в беспамятстве. Словно рану его прямо сейчас осыпали солью, въедающейся в кожу. Его трясло. Он словно бы знал это, но почувствовать не сумел.

Утопая в мутной полудреме, он пытался ворочаться, но конечности не подчинялись ему. Слышался треск, словно вокруг разгоралось пожарище. Хрустело пожираемое огнем дерево. На губах и языке опять почудился железный вкус. Эхо витало над ним, под ним и, будто бы, даже внутри него. Воздух был тяжелый. Сон ли все это? Или он уже мертв? Как долго все это будет продолжаться? Вопросы быстро вылетели из головы Данни, когда тело в третий раз сокрушил удар боли, огненными червями расползавшийся внутри от плеча.

Потом, казалось, все утихло. Ни звуков, ни эха, ни треска огня. Он не ощущал даже себя, хотя, казалось, что он все еще существовал. Любые, даже глухие отзвуки исчезли. Словно его опустили на самое дно глубоких вод, где даже свет не достает своими лучами до речной гальки. Боли не было. Это его обрадовало. Темнота, густая, как черная смоль, сменилась бликами огня на ртути, а затем пропала. Вернулась ноющая боль в плече, дрожью отозвались онемевшие конечности. Он попытался пошевелиться, ощущая, что лежит на чем-то мягком. Холодное прикосновение к предплечью остановило его.

Открывать глаза было тяжелее прочего. В них тут уже ударил яростный свет. Данни простонал, моргая и щурясь. Он жив. Жив, это точно! Пальцы на правой руке сжались с трудом, превозмогая шипящие челюсти грызущего их онемения. Левая же не поддалась, а когда он напрягся, согнув фаланги, это усилие раздалось по всему его телу знакомой болезненной тяготой. Плечо запульсировало, нарочно напоминая о произошедшем. Драка. Рана. Боль.

Что-то холодное вновь погладило его по руке. Пальцы. Мягкие, аккуратные. Ласковые. Женские? Где он и что случилось?

– Матушка?.. – прошептал он, не зная, что и предположить.

В ответ ему ничего не последовало. Только вздох и какое-то мягкое кряхтение. Данни покачал головой. Боль потихоньку отступила и он старался не шевелить даже пальцем, чтобы она не вернулась вновь. Собрав в кулак остатки своей воли, он осторожно открыл глаза, заслезившиеся от света.

Вот оно, это лицо. Нет, не ангел. Все те же светлые волосы, цвета бледной луны. Крошечное лицо. Это дитя. Всего лишь дитя. «Все дети и есть ангелы», да-да, так говорила его кормилица. Но это было совсем уж расчудесным. Поглаживая холодными пальцами его не раненую руку, она смотрела на него удивительными глазами. Серебряные монетки, улыбнулся паренек. Он хотел было сказать что-то, но горло было сухим и болело.

Девочка, не больше лет десяти на вид, тут же исчезла, ускользая, также, как почудившийся ему ангел. Данни покачал головой, подняв взгляд вверх. Большой округлый потолок. Купол. Пляшущие языки огня, красные, желтые, оранжевые. Их рисунки украшали массивный свод. Он в Часовне, понял Данни. Все медленно сложилась в его голове. Его ранили. А теперь принесли на врачевание к священникам. Мутные тени в голове уходили прочь.

Удаляющийся шум многих ног, эхом отдающийся неподалеку, говорил пареньку о том, что закончилось рассветное богослужение. Чуть опустив взгляд, он заметил, что был по пояс обнажен, а плечо его, грудь и рука, была осторожно перебинтованы. Пальцы на кисти задрожали от онемения и Данни скривился, стиснув зубы. Во рту, на нёбе, языке и в горле, висел мягкий, сладковатый, но неразборчивый вкус. Его помутило. Попытка пошевелить пальцами мало что дала, кроме нового приступа боли. Значит, напоили каким-то снадобьем, подумал Данни. Пытались заглушить боль, пока работали с раной. Но действие снадобий конечно… и теперь ноющее, мерзотное ощущение в плече возвращалось и он застонал. Казалось, словно в нем все еще застряло чье-то тяжелое лезвие.

– Уже проснулся? – басистый голос с акцентом донесся до него. Данни узнал этот голос. Его трудно было не узнать.

– Митран?.. – прошептал он, оглянувшись на массивную фигуру жреца.

Найржин Митран, грузный мужчина высокого роста, разухабисто пошагал к нему, поддерживая мощными волосатыми пальцами красный пояс, опоясывающий его балахон. Чистейше-белый халат до пят ометал своим подолом пол, прикрывая сандалии найржина. На том же подоле плясали при каждом его шаге, вышитые желтыми и оранжевыми нитями языки пламени, извивающиеся в такт его походке. От них же, вверх, к поясу, взметались короткие завитки белесых ниток – искры. Украшение халата демонстрировало положение жреца-найржина в иерархии. Его густая, чернющая борода, подобная ночи, отчетливо выделялась на смуглом, крайне сефидском, сказал бы Данни, лице. В этой же поросли, подобно белым искрам на халате, танцевали волоски седины. Жрец провел рукой по таким же густым волосам. Большие губы улыбнулись, глянув на парня.

– Тебя даже рассветное богослужение не разбудило. Крепко приложили, – почесал свою мощную бороду, усмехаясь, священник. – Копьем?

– Нет… – вздохнул Данни, аккуратно поднимаясь. Но даже малейшее движение перемотанного плеча и предплечья вызывало жгучую боль.

Шлепая сандалиями, юное чудо подскочило к найржину, потрепав его рукой за подол халата, держа во второй серебряную чашу. Он обратил свои большие глаза к девочке, указывающей ему на чащу.

– Сильно болит? – подошел жрец к Данни, сев рядом с ним.

– Терпимо, – он сжал зубы, попытавшись солгать. Было очень больно.

– Может, выпьешь еще настоя? – кивнул он на снадобье в руках девочки.

– Снова провалиться в сон? – покачал головой парень. – Боюсь, я итак уже пролежал здесь слишком долго. Сколько… времени прошло?

– Соляр взошел лишь единожды, – пожал массивными плечами Митран. – Ты пролежал почти сутки. Впрочем, достаточно, чтобы обработать рану.

– Благодарю, Митран, – попытался сказать он, не выказывая боли, но дернувшееся предплечье разлилось жжением по груди и он застонал.

Девочка, потряся его за колено, протянула Данни чашу. Он взглянул на это среброглазое создание, покачав головой. У него жутко пересохло во рту, живот урчал от недостатка пищи, а по всему телу чувствовалась слабость. Глотни он еще этого отвара, то проснется и вовсе едва живым.

– Ты еще не набрался сил, как я вижу. Тебе стоит прилечь и…

– Так и всю жизнь пролежать недолго, – тряхнул рыжей шевелюрой Данни, оспорив жреца. – Я чувствую себя… приемлемо.

Хмуря белоснежные брови, девочка снова прикоснулась к его колену, почти к губам подталкивая чашу, пахнущую дурманом забвения. Он, на этот раз уже возмущенно, отвел ее руку своей, той, что цела. Это, однако, не спасло его от болезненного приступа. Девочка, взяв чашу обеими руками, то ли хрипнула, то ли фыркнула, и пошагала прочь, оставив ту на столике рядом.

– Негоже лежать в храме в одних портках, – кивнул на его обнаженный, перемотанный торс, Митран и, сняв с ближайшего стула чистую рубаху, навроде той, что носили храмовые послушники-хирики под своими балахонами, протянул ее парню, – на, оденься! – он поднялся, отойдя куда-то в сторону и, выглянув в дверной проем на шум в главном зале Часовни Очага, через приоткрытую дверь.

Белая рубаха была сухой и жесткой. Данни с трудом продел одну конечность в рукав, поглядев, как ткань свисает с него. Попытка натянуть второй, через плечо, на перемотанную руку, заставила его заскулить и согнуться в три погибели. Заслышав это, девочка с серебряными глазами подскочила ближе, подхватывая вторую часть рубахи, осторожно перемещая ту по его спине и одевая, едва касаясь ран, на вторую руку.

– Спасибо, – сказал ей Данни, но та, будто бы, не отреагировала, и принялась, следом, перевязывать шнурки рубашки у него на груди, закрывая ее. – Эй, я мог бы и сам! – возмутился он, но девочка, будто, не услышала. Впрочем, даже попытка связать один узелок у горла свободной от перевязи рукой, закончилась неудачей, и маленькое храмовое дитя само довершило дело.

– Ай-ай, так молод, а рубашку подвязывают, словно дитю! – добро усмехнулся, пошучивая, найржин Митран. – А главное – кто!

– Она сама. Я сказал ей, что не стоит. – Данни хотел, по привычке, пожать плечами, но скорчился от жжения в руке.

– Да уж, странное дитя, верно? – подошел он, нависнув своей грозной тенью над ними. Малютка отклонилась от Данни, закончив завязывать на нем рубаху. – Она не всегда понимает, что ей говорят.

– Кажется, она не настолько мала… – осторожно приподнял целую руку Данни, почесав затылок. – Эй, почему ты не слушаешь? – обратил он взгляд к девочке. Та, оглянувшись на него, смотрела, словно ждала чего-то.

– Ох, боюсь, ответа ты тоже не дождешься, – вздохнул найржин.

– Почему? – встревожился Данни. – Она немая?

– Не совсем, – чуть грустно сказал Митран. – Эй, малютка, – девочка оглянулась, заслышав обращение к ней, – покажи, – он постучал себя пальцем по губам, словно что-то показывая.

Девочка, насупившись, посмотрела на него, потом на Данни. Она вздохнула, хрипнув и открывая рот в сторону парня. Он поморщился, отвернув голову. У серебряного дитя мало что осталось от языка.

– Прости, – сказал он вновь отвернувшийся к найржину девочке, почувствовав себя неловко и вздрогнув.

– Ничего. Иди дитя. Отдохни, ты славно мне помогла, – он кивком, будто бы отпустил девочку, но та, смотря то на Митрана, то на Данни, так и осталась стоять рядом, как вкопанная.

– Она тебя не понимает? – приподнял бровь парень.

– Сам не знаю, – вновь положил массивные руки на пояс жрец. Его голос с заметным акцентом эхом отдавался в высоких потолках храма. – Может, дитя слабо умом. Вот его и выкинули на улицу.

– Ты нашел ее на улице? В городе? – удивился Данни. – Может, стоило сказать лорду? Или сиру Тенсу? Найти ее родителей?

– Ах, нет, – отмахнулся найржин. – Я встретил ее еще… – почесал бороду Митран, – за городскими пределами. Когда направлялся сюда. Теперь уж, дитя сирота, хочешь того или нет.

– И хуже всего, она и сама не скажет, – поглядел на стоящую с мирным видом рядом, девочку, Данни.

– Что-ж, может, судьба была к ней благосклонна, раз я сумел наткнуться на нее. Она могла умереть с голоду, вся грязная, ослабевшая, в каких-то лохмотьях, – улыбался девочке Митран. – Зато теперь может послужить здесь, храму на благо. Никто ее отсюда не попрет.

– Уж в это я охотно поверю, – улыбнулся Данни.

Послушники и жрецы, следуя заветам Заранны, всегда оказывали помощь слабым, больным, неимущим и голодным. В Часовнях Очага всегда горела частица пламени, подаренного Огнедержательницей. Его теплые языки согревали в любые холода каждого забредшего в храм путника. Часто, сирот и беспризорников стража отводила сюда. Некоторые из младших жриц-зардат в Часовне, выросли тут с младенчества, как рассказывала ему кормилица. И, похоже, теперь их ряды пополнились еще одной будущей сереброглазой праведницей.

– Как тебя, сынок, угораздило попасть в такую перепалку? – обратил свои большие глаза на плечо Данни Митран. – Когда тебя приволокли сюда стражники, ты был весь в крови. Послушники, конечно, возмутились, но твою кровь с кафеля утерли, – усмехнулся он. – Зачем же ты полез в драку, а то и обнажил меч?

– Я… был с братом… – покраснев, сказал Данни, осторожно положив ладонь на раненое плечо. По нему прошлось легкое жжение. – Ицхи…

– Ах, да, вы снова устроили кровопролитие с соседями, – нахмурился, возмущенно, Митран. – Горожане молвят, там кого-то убили. Это был не твой меч, сынок?

– Нет… – Данни смутно, но помнил, что произошло. – Это Чадд. Дядькин ублюдок. Он подстрелил ицха, который ранил меня. Дальше… я не помню.

– Грязная кровь, грязные дела, – насупился найржин. – Вечером прихожане поговаривали, что лорд-градовладелец в ярости. Наверняка, сегодня будут разбираться, что же вы там за смертоубийство учинили, – с укором бросил он, отойдя от Данни и, похлопав по плечу девочку, пошагавшую прочь, тяжело вздохнул, набрав воздуха в грудь.

– Верно и меня потребуют, – осторожно поднялся Данни. Ноги вздрогнули, в них начала наливаться кровь, заставляя немоту уходить через скрипучую боль, словно в икрах пересыпали песок. Он скривился.

– Ну, раз ты уже можешь подняться, мне, видимо, придется отпустить тебя на суд лорда Уальдмара, – голос Митрана пролетел по пустому залу. – Я то подумывал оставить тебя здесь, заодно уберегая твою юную душу от правосудия лорда Шеппа.

– Не сейчас, так потом, меня все равно призвали бы, – первые шаги после забвенья дались Данни с трудом и колени подкашивались.

Внутри стоял запах таящих в огне свеч и благовоний. Он был легкий, но настойчивый, и у парня закружилась голова. Хотя, быть может, все дело было в его ране и резком подъеме. Однако, пара пройденных шагов в центр комнаты, привела его в чувство и взор начал проясняться.

Неподалеку от ложа, на котором он очнулся, висел, накинутый на спинку стула, его черный кафтан. Данни подошел ближе, приподняв тот за рукав и глядя на пропитавшую ткань от плеча до пояса, уже засохшую и почерневшую, кровь. Его кровь. Он вздрогнул, глядя на этот красный узор его одежки. Часть рукоятей ножей в кинжальниках, расположенных под раненым плечом, тоже покрылась этой краской. Данни провел рукой по этим ножам, вздохнув. Сталь легонько звякнула, словно пальцы его коснулись струн лютни, а не острых лезвий кинжалов.

Как там брат? Не ранен ли был после кто-нибудь из его спутников. Энхе Заян или Чадд? Данни поморщился. В мыслях всплыла качающаяся, словно на волнах, тень грузного ицха, нависающего над ним, с выросшим из солнечного сплетения болтом самострела. Он, мертв, наверняка мертв. Парень поежился. Еще мгновение и… Наверное, стоило бы поблагодарить Чадда, если с того не снимут голову за убийство. Наверняка их схватили и теперь держат до разбирательства. По лицу Данни пробежалась краска. За это ему придется держать ответ не только перед господином Уальдмаром Шеппом, но и перед отцом и…

– Впустите! – знакомый, громкий голос, раскатом донесся до него из приоткрытых дверей в главный чертог Часовни. Данни оглянулся туда, куснув губу. Найржин Митран, нахмурив брови, обернулся и пошагал к главному залу. Обогнув его массивные телеса, юная девчушка с сияющими белоснежными волосами, проскользнула туда первее через дверной проем.

Топот ног, возмущение старческих голосов, крики, почти переходящие на ругань. Парень покраснел, поняв, что это явились за ним. Невзирая на препятствующих ей послушниц, гордой походкой огибая их или отпихивая плечами, она вошла внутрь, отворяя дверной проем обеими руками. Найржин Митран встал между женщиной и комнатой, как стена, сложив мощные руки на груди. Грозный львиный взгляд впился в жреца.

– Отойдите, найржин, я хочу его увидеть! – звучный, живой голос. Данни покраснел, понимая, какой выговор его ждет.

– Незачем так торопиться, леди Каранай, – найржин Митран говорил сдержанно и спокойно, но гулкий его бас отзывался в сводах Часовни, казавшись громовым раскатом. – Вы могли бы лишь попросить и…

– Это мой сын! – прошипела с яростью леди Кинарин, явно чувствуя себя неуютно в прениях с священником. – Пустите меня!

– Дышите глубже и успокойтесь, госпожа Каранай, – насупился жрец. – Он жив и цел. Мы промыли, зашили и перемотали рану. Юный ваш сын как раз очнулся. Теперь вашему сердцу легче?

– Митран, я… – пыша нетерпением, выпалила мать. Завидев за плечом священника, искоса глядящего на ее сына, взгляд женщины вспыхнул. – Данни! – она готова была отпихнуть жреца, лишь бы пройти внутрь, но найржин Митран первым успел отступить вбок, открывая Кинарин Каранай дорогу в боковые пристройки Часовни.

Леди Кинарин, статная, высокая, большегрудая дама, с мягкими, аккуратными чертами лица, сейчас была непривычно раздраженной и яростной. Редко когда жену лорда Роддварта и мать четверых его детей можно было завидеть в таком расположении духа. Мать была облачена в темное платье с пошивом из красного золота, под цвет своих светло-каштановых волос, вьющихся, как у Данни, и ниспадающих ей на плечи. Следом, держась скромно, шла, покорно сложив руки на поясе, Джина, материна прислужница. Темноволосая, худая, с острым подбородком над тонкой шеей и маленькой грудью, подтянутой корсетом, для обмана глаз.

Быстрым, размашистым шагом своих длинных и стройных ног, леди Кинарин Каранай подошла к сыну, остановившись на секунду и глядя на место его раны, скрытое перевязкой и рубахой. Она закрыла глаза, судорожно взглотнув и сделав облегченный выдох, а следом, распростерла руки и аккуратно обняла сына. Ее прикосновение было легким и нежным, но даже этого хватило, чтобы рука Данни снова зашлась жжением. Он простонал.

– Прости! – тут же отстранилась она, убирая руку с его плеч. Мать легонько коснулась своих глаз, следом положив холодные, от волнения руки, ему на шею. Их морозное прикосновение облегчило жар и боль. Леди Кинарин, нагнувшись к сыну, поцеловала его в лоб. – Ох, Данни… Я так волновалась… так… ты жив, сынок!

– Жив, – чуть смущенно сказал Данни, видя через плечо матери, как за этой сценой наблюдает весь храм, от найржина Митрана с его сереброглазой малюткой и храмовыми послушниками, до невинно переглядывающейся с хозяйки на жрецов Джины.

– Как же ты всех нас напугал! – она постаралась прижать его голову к груди, не задевая раны. – Все поместье стояло на ушах! Твой отец и брат, старый Тонн, кормилица… Видел бы ты какую кутерьму она подняла!

– Что-ж, – хмыкнул он, вздохнув на ее груди, – видимо волнение зазря.

– Зазря? – мать тут же нахмурилась, отстраняя его и обвинительно глядя сыну в глаза. – Зазря?! Они чуть не убили моего сына, эти звери!

– Ну, не убили же, – попытался улыбнуться он, успокаивая мать.

– Тебе весело, Данни? Тебе весело от этого? – она пыхнула гневом теперь уже на него. Это было очень странно и непривычно, видеть такой горящий взгляд матери на себе. – Я чуть не лишилась чувств от таких вестей, а тебе весело? Тебе понравилось тревожить сердце матери, Данни?

– Но, я… – не успел сориентироваться он.

– Ах, юная, ветреная головушка, – погладила она его по затылку, покручивая на пальцах струящиеся рыжие волосы, – это в тебе от отца! – она снова прикрыла глаза и вздохнула.

– Я жив и почти даже цел, – попытался пошутить Данни. – Теперь твоему сердцу спокойнее, матушка? – приобнял он ее в ответ одной рукой.

– Если бы они лишили меня сына – уж будь уверен, Данни, малой кровью бы не обошлось, – холодный огонь мелькнул в голосе леди Каранай.

Свист арбалетного болта. Сверкающая в воздухе сталь бердыша. Данни помутило, когда ему представилось, что вместо раненого ребенка, леди Кинарин представили бы его располовиненное тело. Реакцию матери ему было сложно представить. Ужас, гнев и жажда мести, смещавшиеся в котле женского сердца, действительно могут обагрить весь мир вокруг своим ядом. Нет никого страшнее матери, мстящей за своего ребенка, это знал каждый мужчина.

Мать отступила на шаг, и теперь волнение и страх в ее виде сходили на нет. Их заменяло другое, более рациональное чувство – возмущение.

– Ну и кто тебя на это сповадил? – прищурилась леди Кинарин, сложив руки на груди. – Ублюдок, индавирец или мой дражайший сын?

– Это… я сам вызвался помочь брату. А… – он выпалил не подумав.

– Так. Значит это все-таки был Энрик, – ее аккуратные губы сложились в узкую, гневную линию. Леди Каранай набрала воздуха в грудь. – Ему еще придется потрудится мне это объяснить.

– Энрик тут ни при чем. Это же… дело чести, мама! На кону стояла гордость всего нашего народа! – он сказал первое, что пришло в голову.

– И это тоже – слова Энрика, – прищурилась мать. Это была правда.

– Но… – Данни запнулся. Мать хорошо знала своих сыновей.

– Ладно, оставим твоего брата на суд градоначальника, – хмыкнула Каранай, оглядывая сына. – Кто из них тебя так? – мать легонько щелкнула пальцем по его плечу.

– Ай! – вспыхнул Данни, морщась и касаясь плеча.

– Поделом, – нахмурилась леди Кинарин, глядя на него свысока, – незачем лезть на рожон за дурным примером Энрика. Так что, какой из этих зверей посмел коснуться моего сына?

– Тот, которому ублюдок пустил стрелу в живот, – опустил взгляд парень.

– Ему повезло, – скривила губы леди-мать. В ее голосе читалась ярость. Пожалуй, сама бы она за эту рану приказала бы отсечь тому увальню руку. Или две. Умереть от болта наверняка проще, чем жить без рук. – Итак, значит жизнь моего сына в долгу у какого-то порочного ублюдка? Тем краше пример, почему тебе не стоит лезть в драки. Ты еще юн, Данни.

– Для тебя и Рейвин «еще юн», – хмыкнул парень, опустив взгляд.

– Рей, Эна, ты или Энрик. Вы все мои дети. И никогда не станете меня старше, чтобы упрекать свою мать за отношение к вам, как к юнцам, – довольно горделиво ответила Кинарин Каранай.

– Однажды, Рей будет наследовать отцу и станет лордом. И что тогда? – съязвил Данни, глянув на мать.

– Значит этой землей и своей матерью будет править лорд-юнец, – пожала плечами леди Кинарин, улыбнувшись. – Не переводи мой взор с Соляра на его блики, Данни. Сегодня речь пойдет не о Рейвине. Не его призывают в палаты к лорду Шеппу для разбирательств.

– Так ты… пришла, чтобы притащить меня к лорду Уальдмару? – вздохнул Дании, отойдя и коснувшись плеча. Леди сделала шаг за ним.

– Я явилась сюда взглянуть на моего нерадивого сына, которому, как судачит каждая прачка «засадили топором через все плечо», – грозно бросила мать. – Сюда могла бы прийти стража, как приказал сир Тенс. Однако, твой отец уверил его, что ты никуда не сбежишь и направил за тобой меня. Он недоволен, Данни.

– Да, куда уж ему… – нахмурился парень.

– Не дерзи. За твои и братовы поступки отвечать будет он, – нахмурила брови леди Каранай. – Когда пробьют полуденные колокола, вы все должны будете предстать перед Шеппом.

– Значит, и я? – оглянулся на мать Данни, опустив взгляд.

– А ты думал, бездумно махая мечом на улицах его города, легко избежать правосудия? – приподняла бровь она. – Твоя юная кровь кипит, Данни. Я понимаю, как понимает это и твой отец. Ничего, скоро леди Кайвен достигнет возраста, и тебе будет куда деть эту прыть.

– Да гори она огнем, эта «леди» Кайвен! – хмыкнул Данни, махнув рукой в ярости, и вновь зайдясь стоном от боли. Его отец заключил его в эту кабалу не по его воле. Когда юная дочь лорда Кайвена, леди Майя, расцветет и будет готова к деторождению, он должен жениться на ней. Однако, ему не нравился ни лорд Кайвен, ни Майя, ни ее рожа! Они уже встречались, однажды, когда отец гостил в его землях, и Майю с Данни засадили рядом за пиршественным столом. Видимо, надеялись, что они споются. Не вышло, надменная, при всей своей нелепой рожице, леди Майя, совсем не понравилась юному Каранаю. Да и он ей, судя по всему, тоже. Однако, договор есть договор, и даже сейчас она слала письма в их поместье, где постоянно строчила, что «ждет не дождется их страстной, пылающей любовью, женитьбы». Это были не ее слова, наверняка леди Майя писала их под диктовку матери.

– Данни! – Кинарин Каранай наполнила лицо возмущением. – Она – твоя будущая жена. Тебе следовало бы быть аккуратнее в выражениях.

– Почему меня вообще должна заботить эта кобыла? – возмутился Данни, переступив с ноги на ногу. – Я не хочу жениться на ней. Никогда!

– Но твой отец уже давно обо всем договорился. Ты не пойдешь против его воли, – властно сказала мать.

– Я сам хочу выбрать! Сам! Мне она не по душе!

– Все мы хотим выбирать. Но жизнь, Данни, иногда сложнее, чем наши прихоти, – вздохнула женщина. – Я была столь же упрямой как ты сейчас, когда узнала, что должна выйти за твоего отца. Третий сын, к тому же какой-то горец! «Матушка, я даже его не видела!», восклицала я на весь отцов чертог, – покачала мать, усмехнувшись. – Однако, как видишь, сейчас я здесь, сижу, глядя на свое четвертое дитя от «какого-то горца», – тепло улыбнулась она. – Жизнь не оставляет нам выбора, но небеса всегда знают, как лучше. Они уже написали для нас судьбу. Как человек высокого рода, ты должен с достоинством принять ее, Данни.

– Но… я мог бы и сам решать! Эта леди, – запнулся он, скорчившись от боли в плече, – да она видом, что моя Рассветная Синева.

– Синева прекрасная лошадь, – шутливо ответила мать.

– Но она все же лошадь! – фыркнул Данни. – Почему бы мне не жениться на ком-то знатном, но красивом. Да хоть на Тие! Устрой нам помолвку, и будет с нас!

– Данни, – мать состроила суровый взгляд, – она же твоя кузина.

– Но ведь и твой лорд-отец с женой были ими, – нахмурился Данни. – В отличие от этой лошадиной рожи, Тия хотя бы мила лицом, – его, через ветвь семейного древа, сестрица была действительно необычного вида. Рыжая, словно лисица и вся с головы до ног в веснушках. «Ее поцеловало солнце», как часто говорил отец.

– Вот заяви это с тем же видом своему господину дяде, – бросила мать. – Он поначалу посмеется, а потом будет глядеть на тебя, как на прокаженного каждый раз. Каждый день.

– С чего ты взяла?

– Потому что я и сама предлагала ему подобное венчание. Твой дядюшка-остолоп так и не собирается брать себе иной жены, кроме покойной Ильды. Эта кончина задела его многим больше, чем я полагала.

– Ты хотела чтобы я вышел за Тию?

– Лишь предложила такой вариант твоему отцу и его братцу, когда выпила немного гранатового вина. Пыталась донести, что так ветвь Эндри не оборвется на ублюдке от речной шлюхи, или, когда какой-нибудь крестьянский мальчуган залезет Тие под юбку. Они оба покосились на меня, словно я на алтарь Пророчицы Заранны сплюнула, – покачала головой мать, покосившись на найржина Митрана неподалеку. – С тех пор меня к брачным вопросам старались не подпускать.

– Но, матушка, леди Майя же… – она вновь не дала ему закончить.

– …твоя будущая жена, – отрезала леди Кинарин. – Постарайся, все же, не лишиться руки до момента вашей свадьбы. Чтобы было, в чем держать свечи на церемонии, – с явной теперь уже издевкой улыбнулась она.

Топот сапог по залу Часовни вновь донесся до них. Теперь это был Патрик Тонн, сын кастеляна. Вальяжно опираясь рукой на свой меч, он прошел к своим господам, поклонившись. Взгляд его зацепился за Джину, стоявшую рядом и он, слегка покраснев, улыбнулся и ей.

– Миледи, – обратился Патрик к леди Кинарин, затем повернувшись к нему самому, – господин Данни.

– Что такое? – обратилась к нему леди Каранай.

– Я решил держаться поближе к вам, – сказал молодой гвардеец, которого кастелян лично взял в семейную стражу, – говорят, что в город въехали люди Шайхани. Мне подумалось, стоит держаться рядом.

– Правильно подумалось, – сказала ему мать. – Еще не полдень, зачем они заявились так рано? Спешат на собственный суд?

– Может, решили прежде вас усладить уши лорду Уальдмару, – пожал плечами Патрик Тонн.

– Значит и нам не стоит задерживаться, – задумалась мать.

– Леди Каранай, – гулким басом обратился к ней найржин Митран, – я подумывал оставить вашего сына здесь еще немного. Может, Данни стоит выходить и…

– …и заодно не подставлять юного господина суду? – хитро улыбнулся сир Патрик Тонн, переглядываясь с Джиной. Она отмерила ему короткий взгляд.

– Как вы себя чувствуете, господин Данни? – спросила служанка, поглядывая на его плечо. Ее глаза выглядели то ли уставшими, то ли разочарованными. Наверняка, разговоры черни, судачившей о том, что младшему сыну лорда Роддварта отсекли руку, куда сильнее трепетало сердца этих дам, чем простое ранение.

– Верно, если найржин может оставить тебя здесь, чтобы подлатать раны, никто не подумает вытаскивать тебя раньше его уверения, что ты цел и здоров, – кивнул Патрик Тонн.

– Данни? – приподняв бровь, поглядела на него мать, как бы вопрошая.

– Касаясь дна, коль тонешь – воздуха не хлебнешь, – покачал головой Данни, струящаяся рыжая шевелюра спала ему на лицо. Как-то раз так сказал Энхе Заян. – Зачем бежать? Я не хочу, – он и вправду не любил прятаться и скрываться. Ему это было не по душе, даже если было необходимо.

– Вот они – слова настоящего мужчины из Каранай, – гордо подметил молодой Тонн, с уважением посмотрев на Данни. – Истинный анвар!

Покосившаяся на него с недовольством мать, явно не разделяла такой гордости их гвардейца. Сама леди Кинарин, конечно, не была анваркой. Род ее отца происходил из зеленых долин Фарвейд. Гордость и пыл горных анваров отличались от более спокойных, рассудительных и хитрых купцов и лордов-землевладельцев из долин Фаревейда. Иногда этот контраст можно было заметить просто в диалогах матери с кем угодно из их придворных анваров, да даже с отцом. Время, конечно, изменило леди Кинарин Каранай, когда она приняла мужнину фамилию. Живя среди гордецов и сам впитаешь в себя гордость. Потому анварская страсть со временем пропитала и мать, хотя в ней еще многое осталось от молодой жизни леди из зеленых долин.

Подойдя и взяв свою окровавленную одежду, парень поднял ее и осмотрел. Мать покосилась туда же. Джина ахнула, глядя на засохший кровавый след на кафтане Данни. Он потер тот в руках и посмотрел на мать.

– Думаю, негоже заявляться к лорду-управителю в таком… виде, – вздохнул он. От одежды исходил запах крови. Или ему просто чудилось?

– Нет. Оставь. Заявишься так, – с прищуром глянула на него мать, обходя сына и подхватив одну из свечей из стопки, лежащей на столе. – Это послужит отличным напоминанием.

Напоминанием чего, она не удосужилась уточнить. Напоминанием Данни о том, что кровь его пролилась по его же невежественной вине, или же напоминанием лорду Уальдмару Шеппу, что пострадали от этой заварушки не одни только ицхи Шайхани? Как бы то ни было, целой рукой он накинул испачканную кровью половину кафтана на перемотанное плечо, а стоявший рядом сир Патрик помог ему облачить целое. Сейчас даже ткань кафтана показалась тяжелой для раненого тела и он поморщился.

Найржин Митран благословил его, попрощавшись с леди Каранай и ее сыном своим зычным голосом с грубым акцентом. Придерживая кафтан свободной рукой, он последовал за матерью. Рядом, позади госпожи, шла Джина, а позади Данни, прикрывая его спину, Патрик Тонн. Юные серебряные глазки провожали недавнего раненного в широкий проем зала, наполненного теплом.

Огромный позолоченный очаг стоял на мраморном постаменте в центре Часовни. Его жар сразу же коснулся кожи Данни, наполняя весь чертог храма. Гигантский столп тепла и света, переливающегося белым, красным и оранжевым. Священный огонь пророчицы, чьи статуи находились у стен округлой залы. Вытесанных из светло-красного и цвета песчаника, камня, их было не менее двух десятков. Гладкие, ровные линии фигур, изображали священную пророчицу в длинном балахоне до полы, с глубоко надвинутым на лицо плащом. Данни иногда заглядывал под каменный капюшон пророчицы, но лицо ее каждый камнетес писал по-разному. И всегда одинаково размытым и невыразительным. На некоторых из статуй пророчица Заранна держала руки расставленными и свечи, которые прихожане возлагали на ее руки, сочились воском, стекающим ей сквозь пальцы. На других же Огнедержительница сложила руки у груди, держа одну, словно подставку для свечей, а другую – прямо над ней. Из-за этого ладонь верхней руки у статуи всегда чернела от свечной копоти, но каменные изваяния не тревожил ожог, как не тлели и не углились руки священной Заранны, пронесший некогда благословенный огонь через пустыни и воды в собственных пальцах.

На куполе главного зала Часовни Очага, расправил свои золотые, длинные крылья с острыми перьями Путеводный Сокол. Как и в малых залах, по куполу взбирались украшавшие его разноцветные языки пламени, нарисованные здесь, однако, куда детальней и щепетильней, чем в пристройках массивного храма. Они касались когтистых лап, хвостовых перьев и клюва птицы из преданий, золотясь и мерцая от эмали на них. Но ярче всех блестел сам Путеводный, отделанный настоящей позолотой. Он будто обнимал весь зал размахом своих огромных крыльев.

Потирая в руках чуть потаявшую от волнения свечку, мать остановилась рядом с одной статуй пророчицы Заранны, глядя на пляшущий огонек догорающей свечи в ее каменных руках. Оглянувшись мельком на Данни, мать закрыла глаза, читая немую молитву, а следом поднесла свечу к пламени, успев подхватить то прежде, чем чужая свеча совсем растаяла. Поместив свою на место той, она осторожно погрузила ее в застывающий воск прежней свечки и отступила на шаг от изваяния Заранны.

– Все мы молились за вас, – тихо обратилась к Данни Джина. Он, не зная, что сказать, кротко кивнул ей. Искренне или нет, но Джина слишком любила прельститься, напоминая, какая она верная и заботливая служанка.

Данни присмотрелся к девушке, на которую бросал взгляды и Патрик. Едва ли для кого-нибудь было секретом, что сын кастеляна имеет виды на их служанку. Но сам Патрик всегда говорил, что это не так и отнекивался, а Джина и вовсе держалась скромно и отстраненно, словно бы не обращая на него внимания. Младшего Тонна можно было понять. Черные, длинные волосы, чутка вьющиеся, обрамляли и выделяли острое личико темноглазой девушки. Даже обманка с корсетом работала безотказно. Не бывай он пару раз с братьями в кабаках, где подпитые крестьянские девки могли «невзначай оголить свое вымя», как любил шутить Энрик, он бы и сам мог поверить, что за этими платьями у Джины кроются достойные взора грудки.

Но даже эта простолюдинка-служанка была красивее Майи Кайвен, на которой ему, как убеждала мать, предстояло жениться. Ага, еще чего. Когда улыбалась Джина, ее ровные зубки под аккуратными губами были очень аристократичными, как подмечал Рейвин. А вот здоровенные лошадиные зубы Майи с ее пухлыми губами напоминали Данни кобылу похлеще любой, из стойла в их поместье. Одень очередную Заянову «Ланну» в платьишко Майи Кайвен и приведи ее на пир в дворцовый чертог, никто и не заметил бы подмены. Эта мысль заставила его осторожно улыбнуться.

Соляр на небе уже подходил к часу полудня и тени лениво ползли по земле. Теплые лучи разогрели мрамор и камень, устилающий дорожки вдоль улиц Ишерона, раскаляли красную кладку крыш и, если бы не переходящие луны Морехода, в городе бы стояла удушливая жара и теплым воздухом было бы не продохнуть. Луны уже разошлись на небосводе, пока Данни лежал без чувств в Часовне, и их голубоватый свет не ласкал пенящиеся морские волны. Красивое зрелище. Сейчас город наполнял шум, который Данни Каранай, как и все его спутники, мог различить издалека. Когда Луна Пахаря пересекалась на небе с Глубокой Луной, землю озарял струящийся голубоватый цвет. Одни из самых красивых ночей, как считал Рейвин. Он большой любитель романтики моря и танца волн.

Ученые мужи считали, что положение этих лун на небе якобы будоражит морскую гладь. Так, по крайней мере, рассказывал Энхе Заян. Когда переходящие луны входили в положение Морехода, море приливало к берегу с ужасной силой, иногда поднимаясь выше пристаней и гатей. Это не было случайностью. Здешнее Спокойное море так и вовсе иногда волнами успевало коснуться прибрежных улочек Ишерона своими солеными языками, так высоко оно прибивало. Это заставляло особо печься о кораблях, которым иногда было недостаточно одного якоря во время лун Морехода. И мудрым капитанам приходилось цеплять их к береговым креплениям крючьями и тяжелыми цепами. Однако, это их не пугало. Луна Морехода не просто так имела свое название. Считалось, что поднявшееся море некоторое время стоит спокойнее обычного. И отплывать от берегов матерые укротители вод предпочитали именно в это время. Раньше, чем отлив совсем осушит берег. Многие моряки верили, что отчалить от берега при голубой луне – к удаче на море. Эти суеверия очень укрепились во многих мореплавателях. И не без оснований, как полагал Данни.

Впрочем, прилив прибивал к берегу не только морскую живность и высокую воду, но и прохладный бриз, который разбавлял раскаленный жаром Соляра красные улицы Ишерона. Свежий морской ветер с запахом соли и приключений растрепал волосы Данни по его лицу, принося редкую в этом месте прохладу. Он колыхал юбки матери и Джины, висящие тут и там креветочные штандарты лорда Шеппа и тряпичные навесы над лавочками торгашей, обособившихся вдоль улиц.

Снаружи, у входа, их ожидали несколько отцовских гвардейцев, пришедших сюда вместе с Патриком Тонном, по все тому же, отцовскому наказу. Короткие мечи и кольчуги с дублетом поверх. В левых руках по небольшому треугольному щитку с тремя горными орлами на темно-зеленом, отцовским гербом. Они поклонились, поприветствовав младшего сына своего лорда и явно воспряв духом, увидев того живехоньким, целым и с рукой.

Данни улыбнулся им, сходя по большим ступеням храма следом за матерью. Патрик Тонн поспешил к своим собратьям-гвардейцам, а Джина все терлась рядом с леди Кинарин. У больших красных ворот Часовни Очага, мощного церковного сооружения, почти никогда не было стражи. Один только сир Фаррад в своем серебряном доспехе опять сопел под тряпичным навесом. Старый вояка из Красных Солнц, храмовых орденов, охраняющих заветы и пламя пророчицы Заранны, мерно посапывал, дремая у входа. Мать посмотрела на него с пренебрежением, от старика несло кислым вином из гранатов за версту. Рука его все еще лежала на рукояти меча, но любой желающий мог бы сейчас вынуть его из ножен рыцаря и полоснуть того им же. Несильна охрана Часовни в Ишероне. Впрочем, кто возьмется громить ее в столь людном городе, полном стражников лорда Уальдмара?

Сейчас на улицах стало заметно больше стражников, как успел заметить Данни. Но, наверняка, это было связанно не только с их недавней выходкой на городской площади. В городе рос наплыв купцов и гостей, мало-помалу, но копящихся на городских улочках, тавернах, постоялых дворах и богатых кварталах. А, следовательно, росла и необходимость все эти улицы патрулировать и сторожить, и не просто так. Ближайшие пару лун лорд-управитель неспешно готовился к свадьбе своего старшего сына и наследника Ишерона. Поначалу это было слабо заметно. Но сейчас в городе все чаще судачили об этом менялы и торговцы. Свадьба у богатого лорда всегда возможность поживиться и продать товары втридорога. О любви лорда Шеппа к своим детям знали здесь многие, а значит исходило из этого и то, что он готов побренчать золотыми соляриями куда охотнее обычного, не экономя на свадьбе собственного сына.

В ближайшие несколько лун, когда соберутся гости и устроят масштабный праздник на весь город с гуляниями и увеселениями, вино потечет рекой и уже несколько торговых барж забитых бочонками с выпивкой причаливали к порту Ишерона. Однако Уальдмар Шепп полагал, что и этого будет мало, потому предложил отцу Данни, лорду Роддварту, немало звонких золотых, если он сумеет подготовить для него лучшие вина из южных виноградов и гранатную кислятину вдобавок. Отец, конечно же, был рад такому предложению, и виноградники на северных берегах реки теперь стали похожи на муравейники, куда сбегались все анварские крестьяне, чтобы собрать и заготовить вин на все это грузное действо. Суета мало-помалу накрывала Ишерон и его окрестности. Тем хуже, пожалуй, было для них, устроивших драку с кровопролитием прямо перед скорым празднеством.

Сир Патрик помог взобраться на подведенных им коней сначала его матери, леди Кинарин, а следом и ему самому. С перемотанной израненной рукой сделать это оказалось сложнее и, чуть было не оперевшись на нее, парень вновь простонал. Рассветную Синеву, видимо, до сих пор оставляли в стойлах, потому дали ему какую-то наспех найденную клячу, темную и фырчащую. Держась за стремена одной рукой, он поерзал в седле, пока его не молодая лошадь неторопливо подбрела к своим сородичам, на которых сидели сопровождавшие их стражники. Она переступала с копыта на копыта, явно не привыкшая к новому всаднику, пытающемуся устроиться на ней.

Путь к хоромам лорда-управителя занял чуть больше времени, чем они полагали. Толпы народа на улицах из-за своего наплыва расступались неохотно, даже завидев всадников. Можно было, конечно, пришпорить коня, с улыбкой подумал Данни, и тогда расступаться бы им пришлось в любом случае, но эту хулиганскую мысль он отогнал подальше.

Большое, белокаменное поместье лорда Шеппа с красивыми золочеными башенками несколько выбивалось из красных черепиц, которыми были устланы городские улочки. Массивные колонны и украшенные забавными барельефами с морской живностью, стены, смотрелись богато и внушительно. На башенках, над воротами и на древках копий стоявших у дворца Уальдмара Шеппа стражников реяла его золотая креветка, отделанная переливающейся пряжей на каждом знамени.

Под всем этим величием, собравшиеся у ступеней дворца отцовские люди, казались простыми просителями, а не сопровождением лорда. Три сидящих орла на их темных щитах мелькали тут и там, образуя целую птичью стаю, покачивающуюся на их руках. Отец спешивался, переговаривая о чем-то с рыцарем напротив в начищенных доспехах с все той же креветкой на груди, но выделанной золотистой эмалью. Данни узнал его, когда они подъехали ближе. Это был Томас Тенс, глава городской стражи.

– Мы не задержались? – учтиво обратилась к мужу леди Каранай, остановив свою лошадь рядом. Окружившие ее отцовские гвардейцы поспешно помогли женщине спешиться.

– Нет. Вы вовремя, – ответил вместо отца капитан Тенс. Высокий, жилистый, темноволосый человек с короткой стрижкой и густыми угольными усами над верхней губой.

– А вот и еще один… виновник торжества, – хмыкнув, оглянулся отец на Данни, снимая кожаные перчатки и засовывая их за пояс. Ярко-рыжий, статный мужчина с ровно зачесанными пышными, но недлинными волосами и аккуратными усами, отливающими той же рыжевизной, Роддварт Каранай выглядел раздраженным, хоть и старался не показывать этого.

– Отец, – кивнул ему Данни, приветствуя и чуть покраснев. Спешившийся Патрик вновь помог ему, подавая руку и подсобив. Парень вздрогнул, став сапогами на твердую землю.

– Милорд Шепп еще не принимает? – поправила свое платье леди Кинарин, оглядевшись то на капитана стражи, то на отца.

– Он готовится. Вам сообщат, когда время настанет, – хмуро бросил Томас Тенс, не спуская руку со своего меча.

– Эвоно как тебя изукрасили! – сложил руки на груди отец, в пару шагов преодолев расстояние до Данни и глядя на его окровавленный кафтан снизу-вверх. Сам отец сегодня был облачен в украшенный красной нитью, под цвет его шевелюры, камзол, а кафтан с бренчащими на нем кинжалами свисал на его плечах. – Эта кровь не только твоя, сын, но и моя, – обратил к нему взгляд лорд Роддварт.

– Простите, отец, – опустил взгляд Данни, вновь глядя на пропитанную темно-красным ткань своего кафтана.

– Прибереги свои извинения для лорда Шеппа. Это его площадь, сынок, окропили твоей кровью. Не мою, – покачал головой лорд Каранай, отступив и обернувшись обратно к капитану Тенсу и жене. Отец сегодня был немногословен, а значит сердит. Что ясно, как день.

За шумом из недалеких переулков на площадь перед дворцом лорда-управителя выехал конный отряд. Оседланных ицхскими стражниками кобыл в светло-желтых, расшитых узорами попонах, вел сильный, плечистый, лысеющий мужчина с черной бородой. На нем было шервани в темных цветах с золотистыми пуговицами, изображавшими полумесяцы. Данни навскидку угадал всадника. Это был Саиф Шайхани, младший брат ицхского господина. Хотя, если смотреть на них обоих, куда внушительнее казался сам массивный Саиф, а не его брат, ведущий лошадь следом, в окружении молодых солдат с копьями.

Раид Шайхани выглядел старше своего возраста. В его темных волосах, едва достающих до плеч, уже изрядно струилась седина, а легкую бороду с усами она проела почти насквозь. Смуглое ицхское лицо озаряли морщины. На лбу, в уголках губ, под глазами. Черные зрачки особо выделялись на фоне сияющей в шевелюре седины. Под ними зияли мешки, то ли от усталости, то ли от недосыпа. Высокий и худой, на фоне своего брата он мог казаться еще старше, чем иссушили его хвори. Облаченный в желтое и простое, однако шитое серебряными нитями, шервани, он меньше походил на главу семьи, чем его младший брат. Однако, мощный и воинственный Саиф, покорно спешился первым, подавая брату руку, чтобы тот мог слезть с коня.

Судя по гневным взглядам ицхов из своих седел, они не питали особой радости в нахождении рядом с анварами. Подобным же озлобленным взором, одарил семейство Каранай с спутниками, Саиф Шайхани. Из-под густых черных бровей его взгляд казался еще опасней. Отец, выпятив вперед грудь, снес эти взгляды достойно, однако положил руку на меч. Заметив это, напряглись и стражники с той и другой стороны, потирая древки копий. Однако, судя по уставшим глазам и тяжелому вздоху господина Раида, ему эта игра в переглядывания была чужда и казалась пустой. Он поблагодарил брата за помощь, поправляя подол своего шервани и, кашлянув, оглядел чуть пустыми, болезненными глазами, стоявших у дворца лорда Шеппа, анваров.

Один из спешившихся ицхских стражников подал ему резную трость красного дерева, сняв ту с крепления на седле. Старший из ицхилитов принял ее и оперся на древко, глядя, как спускаются с коней остальные молодцы из его сопровождения. Перекинувшись какими-то тихими словами с братом Саифом, Раид Шайхани обернулся, пошагав к ступеням, ведущим ко входу в палаты лорда-управителя. Он не был хромой, косоногий или раненый, однако походка его была неуверенной и уставшей. Господин Раид не столько опирался на трость, сколько ставил ее перед собой для подстраховки. Но, как бы то ни было, шаг его казался спокойным, умеренным и властным. Подобающим лорду, которым он, по сути, и являлся. Стук трости о мрамор дворцовой площади слышался отчетливо, когда Шайхани подобрался к ступеням и поглядел на лорда Роддварта и капитана Тенса.

– Господа, – легонько кивнул он, словно бы его происходящее волновало крайне мало. Лорд Роддварт, нехотя, кивнул в ответ. Люди ицхов и отцовские гвардейцы осторожно покашивались друг на друга, расходясь едва заметной стеной перед своими владыками. Саиф Шайхани подал брату руку, чтобы тот, держась за нее, легко взобрался по ступеням. Обе стороны оказались перед воротами дворца, опасно сторонясь друг друга.

Томас Тенс, бряцая доспехами, показательно встал между ними, переступив с ступени на ступень. Он почесал свои отчетливые черные усы и кивнул подчиненным из городской стражи, молчаливым жестом приказывая им отворить двери. С гулким звуком они распахнули ворота в холл дворца Шеппа и, выстроившись рядком перед капитаном Тенсом, стали чем-то вроде живого ограждения между Каранай и Шайхани.

Своды холла, открывающегося за массивными воротами имений господина Уальдмара, украшали резные барельефы со все теми же морскими тварями, креветками и рыбами. Колонны, его подпиравшие у потолка и пола из голубого мрамора, обвивали хвостами белые каменные дельфины, а над местом, где свисала червонного золота округлая люстра, свился в клубок, отделанный золотыми дисками левиафан, тянущийся раскрытой пастью к собственному хвосту. Это убранство всегда поражало Данни. Он редко бывал внутри дворца лорда и, каждый раз, видя это, восхищался богатству узоров.

Главный зал палат лорда Ишерона был выполнен просторным и широким многоугольником. Здесь было прохладнее, чем среди нагретых жестоким Соляром улиц. Схожие с наружными колонны обрамляли углы зала, а по бокам, пролет через пролет, располагались двери, ведущие в прочие, жилые и гостевые, помещения поместья. У каждой двери, сверкая креветкой то на груди, то на щите, стояли стражники лорда Шеппа. Под украшенными фреской в виде звезд и лун, сводами потолка, на полу просторного зала, сияющей позолоченной синевой, были выложены воды, струящиеся, из чистого мрамора, такого гладкого, что в нем можно было рассмотреть собственное отражение. Каменный океан под ногами разливался фресками белых волн, направляя к каждому из углов пролета вьющиеся кудряшки и гребешки приливов. Посетитель зала оказывался, будто бы, в центре широкого морского пространства, в зеркальном голубом мраморе которого, отражались выложенные над сводами звезды.

Оцепившие зал люди командира Тенса, отвели лорда Караная с стражей в правую сторону зала, а Раида Шайхани с его братом и сопровождением, в левую, сами оставшись разделять чертог надвое. Их отражения будто бы плыли по выложенным мрамором волнам. Данни, осторожно потрогав раненное плечо, встал за спиной отца и матери, опустив взгляд в пол. В этом большом, пустоватом чертоге, стоя на каменных водах под взором искусственных звезд, он почувствовал себя одиноко и виновато.

Резное кресло лорда, находящееся на постаменте напротив главного входа в зал, пустовало недолго. Люди лорда Шеппа открыли один из входов с одной стороны и с другой, оттуда донеслись медленные, но гулкие и тяжелые шаги. Узнать походку лорда Уальдмара, переваливающегося с ноги на ногу, что эхом отдавалось по залам, было не трудно даже отсюда.

Грузные телеса владыки Ишерона всегда входили в двери первее его самого. Тучный мужчина огромных размеров, чей длинный, расшитый красным с белым шелком, балахон, делал его бесформенным и расплывающимся, оглядел своих «гостей» глубоко посаженным под густыми темными, пробитыми белым, бровями, взглядом. Его седые виски обрамляла жидковатая, едва кудрявенькая шевелюра, а лысину на макушке покрывала большая, красная, мешковидная шляпа с золотыми нитями в украшении. Украшенные драгоценными камнями толстые кольца обрамляли коронами столь же толстые пальцы, а на шее висели ожерелья и цепи из массивных колец чистого золота. Двойной, толстенный подбородок лорда покачивался при каждом его шаге, в такт дрожащим массивным щекам, но сам лорд Шепп старался держаться покладисто. Его мощные ноги были почти не видны под подолом богатой накидки, но, он стоял на них твердо, пускай каждый шаг и давался огромному мужчине с трудом.

Мнущийся у трона юный паж, не больше десятка лет от роду, выпрямил спину, став ровным, как струнка арфы, и звонким голосом провозгласил титульное приветствие лорду Уальдмару Шеппу, владыке Ишеронскому и властителю приречья и побережья, к тому прилегающих.

Огромный и медленный, как переваливающийся с ноги на ногу, кит, лорд Уальдмар обратил на этот привычный возглас не больше внимания, чем на мушиное жужжание у своего уха. Солдаты и стражники, приветствуя своего господина, стукнули древками копий о пол и господа Шайхани, как и лорд Роддварт, и его жена, и сам Данни, поклонились, приветствуя своего массивного сюзерена. На это толстый лорд только махнул рукой, усаживаясь в свое мощное резное кресло и утирая со лба пот. От жарких южных дней не спасала даже прохлада дворцовых палат. Паж извлек из емкости со льдом и подал Шеппу легкую тканевую салфетку в расписном кружеве, предварительно выжав ее и владыка Ишерона медленно промокнул прохладной тряпкой лоб, щеки и подбородок, сделав тяжелый вздох.

– Мало мне нещадного солнца и убийственной жары, – прошелестел, шлепая губами, лорд Уальдмар, – так еще и вы, мои «дражайшие» подданные решили устроить мне подлянку! Ну, какого, а? Сир Тенс, вот за что мне это? – обратился он к капитану стражи.

– Милорд? – ровным шагом с рукой на мече, подступил к нему тот.

– Я спрашиваю, что может сподвичь этих… несчастных, – кивнул на провинившихся вассалов в зале перед собой, лорд Шепп, – перестать приносить проблемы моей земле?..

– Позвольте, господин, – начал, грубым басом, Саиф Шайхани.

– Не позволяю! – громкий голос и гневный взгляд тут же оборвали вспыхнувшее негодование младшего брата ицхского господина. Он, засопев, как бы, отступил и сложил руки на груди. Раид Шайхани смерил его спокойным, но острым взором. – Подумать только, они смеют перебивать своего лорда на его собственной земле, в его собственном зале. А, Тенс, как тебе такое? Как это понимать?! – снова глянул толстяк на капитана стражи и стукнул рукой по массивному поручню кресла. – Вы будете говорить, когда я вам разрешу! Это понятно?

Никто не ответил, однако Шайхани и лорд Роддварт молча кивнули.

– Милорд Шепп, привести сюда зачинщиков беспорядка? – спросил Тенс.

– Веди, – легким движением руки отпустил его Уальдмар, вновь обратив свой взор к отцам обвиненных. – А вам придется держать ответ за своих нерадивых сыновей… Мне сообщили, Раид, что твой придворный умер?

– Этой ночью, господин, – ответил старший Шайхани, сделав осторожный шаг вперед, опираясь на трость. Он успел сделать это прежде, чем ответил его явно рассвирепевший брат.

– И твой придворный ублюдок спустил стрелу ему в спину? – перевел лорд свой взгляд на отца Данни.

– Я не знаю, куда и как он стрелял, милорд, – покачал головой Роддварт Каранай. – Мне сообщили только, что с ним был заморский самострел.

– Говорили, что ублюдок, достойно своего гнилого рода, подло метил в спину. – Шепп снова посмотрел на Шайхани. – Это верно?

– Этот склизкий червяк… – опять начал было господин Саиф.

– Лорд Уальдмар обратился ко мне, брат, – хмуря седеющие брови, Раиду Шайхани пришлось снова оборвать родича, – умерь свой пыл, хотя бы тут.

– Так что же, господин Раид? Верно это? Или нет? – прищурился Шепп.

– Достойного моего слугу Нарима подстрелили из арбалета, это верно, – кивнул Шайхани, – однако, сталь вонзилась в его живот, не в спину. Долгая, страшная смерть. Всем моим супругам, чадам и слугам довелось слышать его последние муки, – пока господин Раид говорил это, Саиф Шайхани чуть ли не покраснел от злости. – Я благодарю вас хотя бы за то, что вы позволили моему племяннику доставить Нарима домой. Он умер в кругу близких.

– Меня предостерегали, что вы позволите своему родичу… – задумавшись, Уальдмар Шепп почесал подбородок, – как бишь его?

– Тайал, – спокойно ответил мужчина.

– Вот-вот, верно… сир Тайал, – хмыкнул грузный владыка. – Мне говорили, что вы позволите ему сбежать, раз я отпустил его с телом этого… Нарима, в ваше именье. Сбежать и скрыться от суда.

– Нисколько, господин, – покачал головой Шайхани. – Тайал не сбежал. Он остался под присмотром стражи среди моих домочадцев. Если… если требуется его присутствие здесь, я пошлю за ним.

– Не стоит, – отмахнулся лорд, вновь протянув руку к прохладной влажной салфетке, промокая ею лицо. – Раз он не унес ноги, как вы говорите… Значится, стоят еще чего-то эти рыцарские звания, верно? – он грустно и устало усмехнулся.

– Быть может, – бесстрастно сказал господин Раид. Едва ли рыцари, с их клятвами и венками, хоть что-то значили для ицхилитов.

– А это, Роддварт, твой младший сын? – взгляд Шеппа упал на Данни, стоявшего позади своего отца. Тот отступил на шаг, предоставляя свое чадо взору толстяка. – Как тебя зовут, малец?

– Данни, – ответил он, скривив лицо скорее от непритязательного обращения. Он уже не малец. Однако, боль в плече перебила это возмущение и никто не обратил на него внимания, услышав лишь его тяжелый вздох от тяжелой раны. Парень едва ли не забыл выдавить из себя достойное обращение, – милорд.

– И что же, Данни, как тебе на вкус соль раны? Мне сообщали, что ты чуть не лишился руки, – хмыкнул Уальдмар Шепп.

– Рука при мне, милорд, – осторожно, он коснулся плеча.

– Кто же рубанул тебя столь сильно, а, Данни? – оперся расплывшимся подбородком на мощные полные руки, владыка Ишерона.

– Меня… меня ранил один из людей господина Шайхани, милорд, – он сказал правду, не обращая внимания на падающие к нему взгляды. – Тот… которого убил Чадд.

– Ублюдок? – оборвал, переспросив его, лорд Шепп.

– Да. Ублюдок, – кивнул Данни, демонстративно простонав от раны в плече. Мать пристально глядела на него позади. – Подлым ударом ицх повалил меня на землю и уже занес оружие, чтобы добить. Если бы не Чадд… вашу площадь изукрасили бы два трупа.

Отец что-то пробормотал себе под нос, Саиф Шайхани разразился возмущением, а мать смерила всех присутствующих острожным взглядом. Лорд Шепп, задумавшись, кивнул.

– Знаешь ли ты, Данни, что обнажать мечи в мирное время – значит первым нарываться на дуэль? – прищурился, глядя на него, лорд. Данни переглянулся с отцом и матерью. Словил на себе взгляд стоявших на другом конце зала ицхов.

– Знаю, милорд, – кивнул он, говоря тихо.

– И все же обнажил клинок? – Данни понял, к чему клонит лорд.

– Я не посмел делать этого, милорд, – сказал он уже увереннее. – Первым извлек из ножен свой кривой меч Яхир Шайхани, бросив лезвие в сторону моего брата. Лишь после мои спутники, как и люди Яхира, схватились за мечи. А я… и вовсе замешкался, достав свой меч последним.

– Вот значит как? – сказал лорд, перебивая прокатившийся по залу дворца шепот. – Ты клянешься, что не врешь, Данни?

– Клянусь, милорд. Пускай хоть пламя испытает мою клятву, – сказал он это так, словно был рыцарем. Еще с детства он помнил это выражение из уст придворных рыцарей. Да даже Дейвиен так говорил. – Я лишь вступился за брата. Вы можете спросить его сами…

– Это за меня сделал сир Томас. Всех пленных допросили, верно? – поглядел лорд на одного из стражников рядом. Тот кивнул. – Ты не видал их с тех пор, как в беспамятстве тебя отвели в городскую Часовню, да?

– Да, милорд, – снова кивнул юный Каранай. В плече прозвучала боль.

– Значит, сговориться с ними ты не мог… Они сказали то же самое, по большей части. Допустим, ты не лжешь, Данни, но то, что вы совершили – все еще является преступным учинением на улицах моего города! – его голос вновь исполнился не любопытством, но возмущением.

– Я не хотел посрамить честь нашего рода, – Данни говорил так, как научивал его Энрик, – негоже стоять в стороне, когда брата твоего посыпают проклятьями!

– Не посрамить честь… вступиться за брата… – покачал головой лорд Уальдмар, словно бы его это позабавило. – Каждая из юных горячих голов, рвущихся насадить друг друга на мечи талдычит это почем зря. Ты думаешь, я и раньше не слышал этих слов, Данни Каранай?

Он опустил взгляд, не найдя, что ответить. За него вступился отец.

– Милорд, мой сын повинен лишь в собственной юности, – с укором заявил лорд Каранай. – Он лишь недавно вышел из детства, и в его отроческие годы порывы сердца всегда берут верх над разумом.

– Что же это за кровожадные сердца вызывают порывы учинять на городских улицах резню? – уколол его владыка.

– Мой сын лишь пошел за своим братом. Вступился за него, как сами слышали, – пожал плечами Роддварт. – В его годы и я жил жаждой отличиться в глазах отца, показать юношескую удаль…

– И как же? Убийством среди белого дня? – сжал губы Шепп. – Или это так, вы, анвары, знаменуете свою честь?

Это ранило отца больше, чем тот показал, но Каранай ловко парировал:

– Позвольте, ни один из моих сыновей не пролил этой крови! – махнул рукой лорд Роддварт. Уальдмар Шепп прищурился, а в гуле ицхов особо яро было слышно возмущение мощного голоса Саифа.

– Это вы позвольте, – тихо, но твердо, вставил господин Раид, – ваши сыновья явились в город с очевидным намереньем обнажить мечи.

– Как и ваши, – спокойно процедила леди Кинарин, выступив вперед Данни. Ицхи обратили на нее не больше внимания, чем на лепет пажа.

– Никто из моих сыновей не проливал крови, я настаиваю! – Роддварт обратил свой взгляд к лорду Шеппу. – Это был Чадд, бастард моего брата. Из моего колена никто не учинил кровопролития!

– Не ты ли, Роддварт, так любезно сосватал своего наследника за мою милую доченьку? – щурясь, потер лорд подлокотники своего резного высокого кресла. – А к свадьбе моего Уолли, подготовили так вот… подарок? Чем же ты, тогда, позволь, разродишься к помолвке твоего сына? Не слыхал я об анварской традиции засыпать трупами городские улицы к свадьбам, – съехидничал толстый Шепп.

– Милорд Уальдмар, – судя по пульсирующей жиле на отцовском виске, выслушивать такое ему было непросто, – вы перегибаете палку. Это моих сыновей толкнуло на преступление безрассудство, не меня.

– Отцы держат ответ за своих сыновей, – махнул рукой лорд.

– Пускай, – отец сложил руки на груди, с неожиданно победным видом. – Так пусть же за истинное преступление держит ответ истинный отец. Это ублюдок моего брата спустил стрелу в грудь ицха. Не мой.

– Ублюдок на твоем попечении, Роддварт, – нахмурился лорд, но уже не столь уверенно. – Он живет при твоем дворе и ест с твоей миски.

– Но мне он не сын, – отмахнулся рукой лорд Каранай. – Я никогда не нарушал обетов, данных у свадебного пламени своей жене, – с гордостью посмотрел он на леди Кинарин. – Дурная кровь в Чадде намешана с кровью моего брата. Не с моей.

– И что же, Каранай… ты оставляешь его на произвол судьбы, ублюдка твоего брата? – хмыкнул лорд Шепп.

– Я оставляю его на ваш справедливый суд, милорд, – прямо сказал отец.

С явным недовольством, лорд Уальдмар смерил глазами отца, затем нагнулся к пажу рядом. Тот, привычно, протянул ему влажную прохладную салфетку, но лорд Шепп отослал его прочь и мальчонка ускакал за одну из охраняемых солдатами дверей.

Оттуда послышался гул шагов, куда более бодрый, чем издавал входящий сюда властитель Ишерона. У Данни от этой тишины, нарушаемой лишь топотом ног по кафелю дворца, в душе стало неуютно. Он поднял глаза на блестящие искусственные звезды на сводах потолка зала, чтобы отвлечься, а следом перевел внимание на их мутные отражения в голубом мраморе под ногами. Первым, убирая за пояс связку ключей, в зал шагнул Томас Тенс, а за ним, ведомый стражниками, вывалился старший сын господина Раида. Гневно оглядев зал и тряхнув длинными пепельными волосами, Яхир потер запястья, явно только освободившиеся от оков. Его красные от недосыпа, полные ярости глаза пробежались по анварской свите, Данни и его родителям. Он фыркнул себе под нос и, почесав усы, пошагал в сторону отца, смиренно поклонившись и остановившись рядом.

За ним внутрь ввели Энрика и Энхе Заяна. Индавирец шел вразвалку, разминая плечи, запястья его звенели от наручей, и Ифиру явно было не столь неловко в недавних кандалах, а Энрик первым делом скривил лицо, заметив стоявшего на другом краю зала недавнего противника со всей его семьей. Однако, увидев отца, он выпятил грудь вперед и поправил свои растрепанные рыжие волосы, погладив бородку. Рядом с отцом Энрик казался его точной копией. Словно помолодевший лорд Роддварт сейчас шагал к ним. Мать всегда подмечала это.

– Отец, – поклонил голову, встав неподалеку, Энрик.

– Милорд Роддварт, – сделал то же самое Энхе Заян, глядя на отца.

Обоих отец удостоил лишь презрительных взглядов. Энрик, сразу поняв, что похвалы ему не сыскать, вздохнул, отвернувшись и покачав головой. Индавирец же казался не столь разочарованным и лишь бросал дерзкие взгляды на Яхира, Саифа Шайхани и его брата, и всю их свиту. Явно заразившись его дерзостью, такую же позу принял и сам второй сын лорда Караная и теперь в зале выросло напряжение. Данни, вместе с отцом оглянулся, заметив, что двери закрыли, а Чадда так и не вывели в зал. У парня пролетели паршивые мысли.

Их внимание к себе вновь привлек гулкий голос Шеппа, прокатившийся по зале и взгляды опять обратились к резному креслу.

– Мне следовало бы наказать вас всех. Какой-нибудь фаррский лорд давно бы оттяпал вам головы и посадил на пики у городских ворот, а ваши семьи взял бы в заложники, – пробормотал лорд Уальдмар. – Для вас благо, что ваш лорд не фарр и не озлобленный упырь, – он улыбнулся уголками губ, как будто бы сам себе и потер огромный двойной подбородок. – Вы опорочили мой город кровью прямиком тогда, когда мы все готовимся к венчанию и свадьбе моего любимого Уолли. Моего сына и вашего, прошу заметить, будущего сюзерена!

Отец хотел было что-то вставить, но лорд поднял свой жирный палец, указывая ему – молчать. Сир Томас Тенс смерил его грозным взглядом.

– Опорочить торжество кровью – грязное дело, – хмыкнул усатый начальник городской стражи, переглянувшись со своим лордом.

– Все верно, Томас, – кашлянул Шепп, переваливаясь в своем деревянном седалище, – но еще хуже тот, кто не знает милосердия, как завещала наша блаженная пророчица, верно? Начнешь лить кровь за кровь, и весь Ишерон можно будет отмывать ею заместо воды, – его сердитый взгляд прошелся и по Каранай и по Шайхани. – Я оставлю ублюдка в темнице. Не хочу портить такие празднестные дни снятием с кого-то головы, – это явно вызвало недовольство в стае ицхов. – Однако, заверяю вас, если еще хоть кто-то из присутствующих здесь прольет кровь в моем городе и на моей земле! Пеняйте на себя! Я добр, но и добро в святейшем человеке не безгранично. Зарубите на носу то, что я сказал. Ежели вы устроите еще какое смертоубийство в моей земле… – он прохрипел, оглядывая зал. – Немилость сюзерена – горькая доля, помните об этом.

– Вы оставите это отродье безнаказанным?! – разразился Яхир, но тут же умолк, завидев строгий отцовский взгляд.

– Но, лорд, это!.. – громким гулом воскликнул Саиф Шайхани, не выдержав и сжав кулаки, выступив вперед.

– Тихо, брат, – спокойным, но властным тоном, этой фразы было достаточно. Господин Раид поднял свою дряхлую руку перед родичем и тот остановился, не посмев выступить вперед нее.

– Ублюдок останется в темнице и будет гнить там до тех пор, пока я не сосчитаю нужным, – лорд снова глянул на отца. – А ежели ваши сыновья сотворят еще какое безрассудство, они к нему присоединятся. Как и ваши, – глянул на Раида Шайхани лорд, тяжело дыша.

– Мы не посмеем тревожить этой священной земли, милорд, – осторожно поклонился, опираясь на трость, ицхилит.

– Уж постарайтесь, – фыркнул Шепп. – Я слишком долго был к вам великодушен. Не испытывайте мое терпение вновь! – махнул рукой он и стражники принялись спроваживать ицхилитов к выходу.

Энрик, переглянувшись с отцом и Энхе, улыбнулся, обратив взгляд на Данни. Парень тоже кивнул брату, натянув на лицо улыбку, хоть боль и не давала ему сделать это откровенно. Индавирец поправил свои волосы с бренчанием браслетов на руках и вновь склонил голову перед отцом.

– Прошу простить меня великодушно, милорд, – обратился к Каранаю тот.

– Иди и забери лошадей у стойла, Заян, – хмыкнул ему Роддварт, махнув рукой и не ответил ничего больше. Энхе откланялся, поспешив за стражей к выходу из зала. Дерзкого чужестранца все терпели едва ли, но отец, верно, считал себя в долгу перед ним, отчего не отсылал его прочь.

– У нас отобрали оружие, ваше милордство, – обратился к поднимающемуся с резного трона толстяку брат.

– Энрик! – возмущенно прищурилась леди Кинарин.

– Что же, теперь, оставлять нас ицхам на растерзание?! – хмыкнул брат, упершись руками в бока. Лорд Шепп, покосившись на Энрика, а следом и на их отца, покачал головой, тряхнув своим висящим подбородком.

– Ваши мечи вам вернут в оружейной. Сир Тенс! Проводите их! – грубо махнул рукой на них Уальдмар. – Убирайтесь с глаз!

Выходя, их все еще разделяла стража, выпуская ицхов первыми, чтобы они удалились из города. Проходя мимо, люди Шайхани осторожно держали ладони поближе к мечам. Господин Раид прошел мимо молча, опираясь на свою трость и даже не поглядев на семью Каранай. Зато подавший ему руку, чтобы помочь преодолеть ступени, господин Саиф, удостоил их всех тяжелым взглядом исподлобья. Шагавший же мимо Яхир и вовсе сплюнул на ступени в сторону анваров и Патрик первым схватился за рукоять меча, а за ним и вся отцовская гвардия. Но люди командира Тенса сомкнули ряды, стукнув концами копий о камень и противники тут же отступились. Не прошло и минуты, как седлавшие коней ицхи скрылись среди узких улиц и красных крыш, косо оглядываясь на них.

– Вот отродье, – покачал головой Патрик Тонн, отпустив рукоять меча.

– Не распускай язык, Патрик, тем целее будешь, – грозно посмотрел на него отец и сын кастеляна сразу замолк. Роддварт обратился к Данни. – Как твоя рука? Пошевелить можешь?

– Я… – он осторожно двинул пальцами кисти и вздрогнул от острого укола боли в теле. – Ох… кое-как.

– Не береди раны, Данни! – нахмурилась мать, осторожно приподнимая подол, чтобы на запачкать его о пыль ступеней. Джина все вилась вокруг нее.

– Стараюсь, – опустил взгляд он. – Отец, вы позволили лорду оставить Чадда в темнице? – вздохнул он.

– Это не я позволил, а он – соизволил, – хмыкнув, поправил его отец. – В его власти было избавиться от ублюдка. Но, зная старую креветку, он предпочтет не марать руки кровью. Лишний раз. Особенно сейчас.

– Итак, мы снова на свободе! Ах, этот сладкий воздух! – радостно воскликнул, на пару с стражниками ведя коней за поводья, Энхе Заян Ифир, улыбаясь во весь рот. – Всего день в казематах, а чувствую себя, словно Таа’натес, избавившийся от вековых оков.

– Им стоило оставить там и тебя, индавирец, – хмыкнула мать, глядя на подаваемую им лошадь. – Не ты ли повел моего сына бросаться на чужие клинки? – прищурилась леди Кинарин.

– Позвольте, миледи! – поклонился он, с легкой насмешкой, якобы «извиняясь». – Я помог одному вашему сыну, почем мне губить другого?

– Помолчи, Энхе, – отмахнулся лорд Роддварт. – Она права. Ты такой же соучастник этой передряги, как и мой сын с братниным ублюдком.

– Как прикажете, господин Каранай, – подал ему свободные поводья Энхе.

Данни, завидев Рассветную Синеву, улыбнулся. Лошадь не отрывала от него взгляда, фыркала носом и притоптывала по раскаленной от жаркого солнца, кладке плит на площади. Он подошел, протянув к кобыле целую руку и погладив ее по морде. Синева дыхнула теплом ему в лицо.

– Сам забраться то сможешь? – кивнул на седло Энхе. Данни пожал плечами в ответ. – Давай помогу, – индавирец подошел ближе, протягивая ему руку и, осторожно, подсобил усесться в седло. От этих телодвижений плечо все равно отдавало жжением и тяжестью.

– Долго будет заживать, верно? – спросил у Данни, подводя матери лошадь, Патрик. Леди Кинарин погладила кобылу.

– Шрамы останутся, – посмеялся Энхе Заян, похлопав третьего сына Каранай по бедру. – Но что за мужчина без шрамов, верно?

– Быть может, – покачал головой Данни, стараясь устроиться в седле поровнее. Рассветная Синева, видимо, чуяла запах крови, пропитавшей его и топала копытами, ощущая себя неуютно.

– Моя мать всегда говорила, рожаешь не детей, а бед себе на голову, а коль они растут, то множатся и беды, – покачала головой леди Кинарин. – Я никогда не понимала, что за глупости она говорит. До того, как вы все не начали расти. Рей, Эна… теперь и ты, Данни, – поглядела она на младшего.

– Попридержи язык, Кина, – оправляющий перчатки на руках отец грозно поглядел на свою жену, – эти дети – наша кровь.

– Потому-то и беда, что теперь когда проливают их кровь, болят, почему-то, наши сердца, – вздохнула она, устраиваясь в седле.

– Мы не хотели причинять тебе боль, матушка, – отвернулся Данни.

– Твоя мать всегда будет переживать за тебя, даже когда ты по дурости своей не лезешь на ицхские ножи, – бросил ему отец, беря у стражника поводья своего жеребца. – Но это не значит, что тебе дозволено бередить ее душу, следуя примеру выходок твоего брата.

– Но Энрик говорил… – начал было парень.

– Энрик мастак не только потрепать языком, но и ткнуть кого-нибудь своей пикой. Я не видел на нем кровавых ран, – лорд Роддварт покосился на запёкшуюся кровь на кафтане Данни. – Коли хочешь трепать языком, что твой брат, умей постоять за свои слова, как настоящий анвар. А если не можешь держать клинок крепко, подумай – а стоит ли вовсе болтать.

Он промолчал, не посмев перечить отцу. «Как настоящий анвар»… Какие простые слова, и как больно они прозвучали. Данни был всего лишь третий сын. И ему не досталось талантов своих братьев. Прекрасный любимец дам Рейвин, на которого цепляли взгляды все придворные и крестьянки, был мастером слова. Бодрый, неутомимый и дерзкий Энрик – умел махать мечом столь же успешно, как их старший брат – складывать в рифмы прелестные слова. Данни не умел красиво говорить и ловко разить лезвием меча. Братья не корили его за это, всегда готовые вступиться. Да и не только братья. Эна тоже за словом в карман не лезла, если кто-то пытался обидеть ее «маленького братишку». Однако, покровительства всех прочих детей леди Кинарин мало помогали ему ощутить свою значимость. Быть, как настоящий анвар.

Щеголяя длинными, размашистыми шагами, с охапкой заключенных в ножны оружий, обмотанных легким, отделанным кожей, плащом, Энрик вышел к ним в сопровождении городской стражи. Он явно приободрился и теперь, ощущая себя свободным, старался дышать полной грудью.

– Благодарю за столь скорое освобождение меня из пут, отец, – вновь обратился он с благодарностью к лору Роддварту, проведя рукой по своей рыжей, слега волнистой, шевелюре. – Энхе, нам повезло не лишиться своих клинков даже сейчас! – вытащил он из свертка кинжал и меч, принадлежавшие индавирцу и протянул их Заяну.

– Без них я чувствовал себя голым, – похлопав по плечу Энрика, Ифир перенял у него из рук свое оружие, принявшись пристегивать его к своему расписному поясу.

– Ты надеешься, получить от меня благодарность, не так ли? – с высоты своего скакуна, бросил на сына суровый взгляд лорд Роддварт.

– Надеюсь хотя бы на понимание, отец, – положил руку на сердце тот.

– Не нужно много ума, чтобы понять сердечные порывы молодого глупца схватиться с кем-то на мечах, – нахмурился старший Каранай. – Ты поступил опрометчиво, глупо и посрамил нас всех.

– Позвольте, отец, я защищал наш род! Наш народ! И…

– Ты никого не защищал, а только лишь следовал за огнем своего сердца, – сказал отец. – Это не одно и то же!

– Сама пророчица завещала следовать своему сердцу и его пламени, не так ли? В чем тогда мой порок? – улыбнулся Энрик, покосившись на стоявшую поодаль Часовню Очага.

– Пламя в сердце может согреть тебя, а может испепелить, вот в чем твой порок Энрик. Пламя твое безудержно и превращается не в очаг, но в пожар, – сказал ему отец, пока Энхе подводил Рёгунвальда Энрику.

– Прошу вновь простить меня, отец, – не посмел спорить с лордом Роддвартом Энрик, потрепав грозного черного скакуна за гриву, – я постараюсь впредь не позволять гордости толкать меня на глупость.

– А теперь соизволь прояснить, ты решил похоронить своего младшего брата из гордости или из глупости?! – обратилась к брату с седла своего коня леди Кинарин.

– Матушка, я лишь хотел, чтобы Данни наконец сравнялся со всеми нами, научился вступаться за нашу семью и народ, как всякий анвар! – парировал он, глядя на мать. – Неужто эти побуждения вы назовете глупостью?!

– Сплетать слова в лукавство, трогающее материнское сердце, лучше получается у Рея, чем у тебя, – с прищуром покачала головой Кинарин Каранай. – Не стоит бросаться этими словами попусту.

– Энрик тут ни при чем, – наконец вступился за брата Данни, – я пошел с ним по собственной воле! Мне и держать за себя ответ. – «как настоящему мужчине и анвару», добавил про себя Данни.

– Ты еще слишком юн, чтобы понимать, что не всегда достаточно держать ответ за глупость, иногда важнее ее не совершать, – укорила его мать.

– Оставьте юного господина в покое, ему итак нелегко, – усмехнулся Энхе, подзывая свою новую «Ланну». – Довольно с него и боли от ран.

– Держи, – сказал брат и протянул Данни его меч в ножнах. – Рейвин был бы недоволен, коли бы ты его потерял, – улыбнулся Энрик.

Блудная дочь

…Ветвь белой оливы, сталь окропя,
священною клятвой смиряет тебя.

Отрывок арвейдского рыцарского обета

Крепкая рука стиснула ее ягодицы и Тамиран оплела бедра мужчины стройными длинными ногами. Проведя по его спине пальцами, девушка прижалась ближе, чувствуя на своей шее ритмичное прерывистое дыхание. Вдохнув запах ее распущенных черных волос, Дейвиен запустил в них ладонь, потянув женщину к себе. Она охотно поддалась ему, двигая бедрами в темп и, когда хватка рыцаря вцепилась ей в грудь, Тамиран пустила легкий смешок, обхватывая его мощные плечи и, приподнявшись на перинах, вцепилась в губы мужчины, словно в последний раз. Их тяжелые вздохи сплелись в однотонный звук и, с легким стоном, выдохнув, Дейв замедлился, набирая полную грудь воздуха.

Тамиран не сразу отпустила его, вцепившись в него руками и обвив ногами, словно хищник, схвативший жертву. Однако, она почувствовала, как тот осел поверх нее, а внутри, промеж бедер, разливалось тепло. Дейв попытался отстранится, но она снова прильнула к его губам, извиваясь и присасываясь к мужчине, словно пиявка. До его обнаженного тела она была ненасытнее любого хищника и паразита.

Одарив ее ответным поцелуем, Дейвиен еще раз провел руками по ее телу, от груди до бедер и, наконец, встряхнув свои темные волосы, отпрянул, поднимаясь. Тамиран еще успела прикоснуться к нему, когда мужчина поднялся с перин, отступая от их ложа. Дышалось тяжело и сердце билось, как боевой барабан, чеканя бешенный такт. Девушка закрыла глаза, опершись рукой на подушки гусиного пера под собой и, распластавшись нагая по теплым измятым перинам, с прищуром посмотрела на Дейва, который неторопливо подошел к своей одежде, лежащей рядом с походным сундуком. Свечи обдавали его мускулистое рыцарское тело яркими бликами и Тамиран закусила губу.

– Ты не покинешь меня так скоро! – возмутилась она, чувствуя, что хочет еще, однако, Дейв не обратил на это внимания, взяв свои подштанники и одевая их на ноги. Девушка хмыкнула, наблюдая, как он вновь облачает свое мощное тело в рубаху и камзол. Трудно поверить, что всего минуту назад он нависал над ней, обнаженный и полный страсти.

– Не посреди же бела дня, Тамиран! – оглянулся на нее Дейвиен Редмаунт, зашнуровывая темный камзол и почесав свою легкую бородку, светлее, чем растрепанные волосы, спадающие до его плеч.

– Почему нет? – хитро улыбнулась она, проведя рукой по бедру и демонстративно раскрывшись перед мужчиной.

– Тамиран! – возмущенно нахмурился он. – Для этого есть ночь, мы могли бы и потерпеть. А если кто-то заглянет к нам?

– И что с того? Пускай позавидуют, – пустила смешок она, однако грубый и расстроенный, понимая, что мужчину не выйдет вернуть сейчас же.

– А если войдет Кермит? – хмыкнул Редмаунт, подбирая с пола сапоги.

– Я тебя умоляю, он итак слышит это каждую ночь! – хмыкнула Тамиран, поерзав на перинах и, потянув на себя шаль покрывала, накрылась до пояса, чувствуя, как в палатку из-под полы проникает холодный ветер.

– Он уже наверняка закончил у кузнеца, – накинув на плечи теплый плащ с мягким мехом, сказал Дейвиен. – К тому же, я обещал Кермиту потренироваться с ним, – он настойчиво тянулся к выходу из шатра.

– А ну-ка стой, – прикрываясь одеялом сказала она, – мы не закончили!

– Мы – может и нет, а вот я – вполне, – с издевкой, натягивая сапоги, бросил Редмаунт и поспешил выскользнуть прочь, когда Тамиран запустила в него апельсин, схваченный с блюда рядом.

Промахнувшись, девушка фыркнула, поерзав и усевшись на свое ложе, укрывая плечи теплым покрывалом. Шатер вновь стал пустым и безлюдным. Она помассировала глаза, вздохнув и посмотрела на свои платья, лежавшие неподалеку. Однако, ей не хотелось подниматься и одевать их. То ли из-за столь скорого ухода Дейвиена, то ли и вовсе потому, что нагой она чувствовала себя свободнее, нежели в давящем грудь корсаже и длинном платье. Сделав глубокий вдох, она вздрогнула. Несмотря на все меха, в которые она обернулась, здесь было холодно.

На этих северных, арвейдских берегах, практически не бывало тепло даже летом. Океан, омывающий их, почти круглый год был холодным, а зябкие ветры пожирали любую теплоту, которую священный для всех этих рыцарей Соляр дарил земле. Говорят, еще севернее сама вода в океанах покрывается льдом и посреди морских просторов возвышаются огромные снежные глыбы, такие гигантские, что о них может разбиться даже крепкий галеон.

Даже представить себе такое количество льда Тамиран было сложно. В ее родных краях простолюдины строили яхчалы, в которых хранили драгоценный лед и прохлада которых могла спасти в самые жаркие из дней. Здесь же, на северных берегах близ Арвейдиана, холод был привычным делом. Говорили, что арвейды так строги и холодны с чужеземцами, потому что им не пристало тратить драгоценное для этих краев тепло на чужаков.

Уж за это Тамиран могла поручиться. Здесь, как бы ей не хотелось, она чувствовала себя чужой. Да и Дейвиен, пожалуй, тоже. Родившийся в долинах Фарвейда, он провел юность, все же, у южных берегов Ишерона. От чего холод был ему более чужд, чем зной разогретого Соляром приречного песка. Однако, он еще мог привыкнуть к прохладному климату арвейдских земель. Тамиран знала, что не привыкнет к нему никогда.

Вновь вздрогнув от холода, она поднялась, встав во весь рост и, пройдя по шатру к зеркалу, рядом с которым лежали ее кружева, платья и украшения, которыми старался задаривать ее Дейвиен. Окованное витиеватой узорчатой оправой из меди, высокое зеркало отражало ее целиком. Тамиран поглядела на свое прелестное тело, проведя кончиками пальцев по шее. Не преступление ли прятать его за кучей тряпья? Ее округлые груди, аккуратные соски, массивные бедра, стройная шея. Дворцы и площади Арвейдиана сплошь и рядом украшены высеченными в камне нагими дамами и мужчинами. Чем же хуже живая красота?

В родных краях ее могли бы высечь за одну только мысль об этом. Что лишь добавляло задора разглядывающей себя в отражении Тамиран. Да, северные берега холодны, а арвейды неприветливы к чужакам, но в них хотя бы течет горячая, живая кровь. Они знают, что есть красота, жизнь и страсть. Их женщины не прячут лица и тела под капюшонами и тряпками, а мужчины воспевают их за это, сражаясь на турнирах за их руки и вызывая соперников на дуэли, ради внимания дам. Сама эта мысль будоражила голову Тамиран.

Впрочем, знала она, что эта чума в людских умах, запрещающая женщине жить и любить, не обошла стороной и арвейдов. О том, что этот древний и славный народ, некогда правивший от западных вод до восточных, теперь на протяжении веков разделен этими проклятущими горами. За хребтами Гряды Полумесяц жили восточные арвейды, за многие годы уже потерявшие связь со своими родичами на этой стороне гор. Арвейдские певцы находили это трагедией, и пели о том, что когда-нибудь их народ вновь станет единым. «Когда-нибудь» – это очень пространная дата.

Вторая жена отца Тамиран и сама была из восточных арвейдов, из Линериев, по воле судьбы оказавшийся на этой стороне мира. У многих это вызывало вопросы. Как может быть сир, рыцарь арвейдской традиции, верящим в чужую, далекую от этих прелестных белокурых господ, «лунную богиню», как ее называли невежды. Тамиран, часто слыша это, все же не решалась вмешиваться, вставляя свое слово. Ей не хотелось говорить об этом. Все детство отец заставлял ее читать Саийицаву, чем она тоже здесь не хвасталась. Но, как минимум, девушка знала, что Ицхиль не была богиней. Лишь избранницей Вечности, Дитем, что даровано миру, как в старые, незапамятные времена. Но лучше было не говорить об этом в кругах милых арвейдских дам, гордых сиров, клянущихся пламенем пророчицы Заранны, и, истово верующих в светлое очищение огнем, лордов. Они и без того знали, что она чужая, далекая иноземка другого воспитания и другой веры. Те же взгляды падали на нее повсюду, но Тамиран научилась сносить их с гордостью. Пускай себе смотрят. Люди любят цепляться глазами за что-то диковинное для них. Особенно мужчины.

Подобрав себе подходящее, в темных тонах, платье, девушка не помедлила облачиться в него. При всей своей красоте, не стоило стоять и заглядываться в зеркало так долго, что кожа от проникающего в шатер холодного воздуха уже покрылась мурашками. Натянув на пальцы прелестные перстни и украсив шею драгоценными подвесками, она взяла легкую и прозрачную воздушную шаль и покрыла ею волосы, надев поверх небольшую шапочку, расшитую серебряной нитью.

Но для настоящего тепла у нее была накидка из соболя, в которую Тамиран не помедлила облачиться поверх своих платьев. В мехах стало гораздо теплее, однако, стоило согреться изнутри. «И не только согреться», подметила она про себя, поднимая графин уже подстывшего вина. Теплые, подогретые вина с травами были излюбленным арвейдским хмельным напитком. Пока на юге, где она родилась, старались пить холодные, хранимые во льду гранатовые вина, чтобы освежиться, здесь, на чужих берегах, их наоборот пытались согреть и разбавить всем, что может добавить тепла на леденящих ветрах, дующих с севера. Иногда в них подсыпали перчик или корицу, столь дорогую в этих краях, что купцы за нее отдавали целые состояния. А иногда добавляли и яды, как любили рассказывать страшные сказки арвейдские дамы, постоянно ошивающиеся при интригах королевских дворов.

Тамиран, однако, обошлась без перца и уж тем более без яда. По большей части. Наполнив небольшим раствором серебряный кубок, она залила его едва ли уже разогретым алкоголем. Мята, толченый хвощ, цветы пурпурной луны, девичья трава и шафран. Этот запах был резким и бил в нос, от чего Тамиран прищурилась. Однако, размешав настой теплым вином, аромат растворился в парах и стал приятным, хоть и не менее ярким. Поправив свое платье, девушка осторожно, глоток за глотком, чтобы не обжечься, осушила чашу до дна. Ее передернуло изнутри от едких трав и она поспешила закусить послевкусие настоя виноградом и вишней, все с того же фруктового блюда поблизости.

Одернув меховую накидку поближе на плечи, девушка вышла наружу, раздвинув палатку, в надежде глотнуть свежего воздуха. В столь огромном лагере это было мало достижимой мечтой. Распростершиеся на всю длину взора палатки, шатры и тенты покрывали огромную площадь вокруг турнирного поля под стенами Арвейдиана. Повсюду доносился гул тысяч присутствующих, лордов, рыцарей, их дам и слуг. Ржание коней смешивалось с лязгом стали готовящихся к выступлениям в пеших схватках воинов. Смех и крики смешивались с далекими звуками арф. Воздух пах жареным мясом, вином, потом, нечистотами, лошадьми и запахом холодного моря. Шумный круговорот лиц, запахов и звуков. Тамиран поймала себя на том, что у нее от этого слегка кружится голова.

Над той частью лагеря, где располагалась их палатка витали яркие желтые знамена с синей кошкой, принадлежавшие лорду Перрису Китсу, которому служил ее Дейв. Трепетало тут и его собственное знамя, всадник на красном вздыбленном коне, герб его рыцарского рода. Гордый красный жеребец и столь же яростный рыцарь. Все эти гордые лорды и достопочтенные сиры любили навешивать на себя знамена и штандарты. Это забавляло Тамиран, но и нравилось ей тоже. Наблюдать за реющими на флагштоках изображениями было довольно интересно.

Их небольшое количество желто-синих цветов Китсов терялось, среди прочих, куда более крупных лордов. Вот разящая вспышкой молнии громовая туча Лайнтсов, вот красные от крови кинжалы Ваундов, синяя луна Полариса, звездное небо Тисерия, прекрасная дева с полумесяцем в руках, принадлежащая самой леди Сафине из Арвейдиана, серые на красном и синем кулаки Стонфистов, но больше прочих – сокол с обручем короны в золоте на черном фоне, королевское знамя, которое поныне носили Мьоры, державшие эту корону. Для арвейдов, населявших эту землю, это знамя, пожалуй, казалось издевательством, как пояснял ей Дейвиен.

За всем этим столпотворением и кучей штандартов на ветру, скрывался за стенами Арвейдиан, «прекраснейший из городов», как величали его сами арвейды. Его изумительные строения и башни, однако, все равно были видны, несмотря на все эти тряпки, которые развевались за потоками зябкого ветра. Тамиран полюбила красоту этого города. Наверное, она хотела бы родиться здесь одной из арвейдских дам. Но не родилась. Хотя в присутствии этих благородных светлых и белокурых леди, она часто вспоминала свою сестру и ее мать, третью жену отца. Во многих из них она пыталась найти знакомые черты. И находила без труда. Хотя, быть может, лица родных просто уже затуманивались в ее памяти, как краски, растертые по холсту.

Турнир, на который они с Дейвом прибыли вскоре, после присланного лорду Китсу приглашения, делило между собой два схожих события. Скорые именины леди Сафины и близящееся празднество Возложения Огня, на которое явились и двое принцев, сыновей короля Мьора. Ни те, ни другие не скупились на траты для устройства состязания. Оттого на турнир плелись кучи рыцарей, лордов, оруженосцев, только лелеющих мечты принять свой венок и меч, прелестных дочерей сиров и землевладельцев, спешащих одарить своей подвязкой копья фаворитов турнира и, кто знает, может даже сыскать жениха. Это было громогласное столпотворение.

Тамиран смотрела на проходящих мимо пажей и слуг, конюхов, ухаживающих за лошадьми и девок, махающих юбками рядом с рыцарскими палатками. Скривив губы, девушка поправила меха на плечах и, поглядев на метающихся между палатками людей лорда Китса, аккуратно пошагала к ним, стараясь не запачкать своих сапог в грязной, влажной и взрытой конскими копытами, земле.

Юный Бобби, полноватый мальчик лет двенадцати, прислуживал лорду Китсу с еще более младших лет. Сейчас, он отдыхал от разливания вина и вездесущего шагания за лордом Перрисом, сидя на бочке из-под меда и кидая камни в перевернутый рыцарский шлем, лежавший в паре футов от него. Каждый раз, когда камень со звоном влетал в железную цель, Бобби улыбался, дрыгая ногами и подбирая следующий.

– Все развлекаешься? – обратилась к нему Тамиран. Мальчик сразу замялся, подскочив с бочки и плюхнулся на землю, поправляя свою рубаху и расстёгнутый камзол. И как он не мерзнет?

– Утречка добренького, леди Тамиран! – тут же обратился к ней Бобби.

– Лорд не запряг тебя работой по утру? – прищурилась она.

– Да, я того… все заделал уже, что велели! – простодушно сказал мальчуган. Он был низкого рода. Сын кого-то из прислуги в Добросердечном Приюте. Однако, лорд Перрис, по доброте душевной, взял его к себе в пажи.

– Вот и отлично, значит сможешь проводить меня, – посмотрела на него сверху вниз Тамиран. – Ты не видел Дейвиена?

– Сира Редмаунта? А, как же, видел, миледи! – поклонился Бобби.

– И? – кивнула она. – Куда он направился?

– Они… того, с Кермитом. Пошли, значится, на мечах сражаться. Тренироваться, во, – почесал затылок Бобби.

Где находится Кермит, этот простодушный паренек точно знал. Они были неравны, но Кермит Редмаунт, родственник Дейвиена, был почти тех же лет, что и Бобби. И в свободное время мальчишки постоянно играли друг с другом. То в рыцарей, то в лордов, то в пиратов или разбойников. Тамиран слышала, что Кермит обещал, когда сам станет рыцарем, обязательно возьмет Бобби в свои оруженосцы. А потом, когда женится на прекрасной леди, сделает мальчугана рыцарем и самого. И тот будет охранять его замок и земли. «Дети, наивные дети», подумала Тамиран.

– Проводи меня к ним, Бобби, – сказала ему девушка.

– Так я… это… – оглянулся он, пытаясь найти отмазку.

– Ты бездельничаешь. Не хочешь же, чтобы лорд Китс увидел, какой ты лодырь? – сложила она руки на груди.

– Так милорда Перриса я и жду… и… – переступил мальчонка с ноги на ногу. Он, конечно же, лгал.

– Бобби, ты ведь не хочешь оставить даму одну, посреди целого стана мужланов, искать своего мужчину и его оруженосца, м? – это проняло. Мечтающий стать рыцарем Бобби тут же подался вперед. – Вот и сопроводи меня к Дейвиену и Кермиту. Иначе, бросать в беде даму не по рыцарски.

– Энто верно! – улыбнулся Бобби. – Ну, пройдемте-сь, леди Тамиран!

Путь их не был долгим, и паренек провел девушку к тренировочным площадкам довольно легко и быстро. Несмотря на полное телосложение, Бобби был прыток, быстро двигался и увиливал в сторону от идущих на пути рыцарей, гвардейцев и высокородных гостей, чтобы не мешаться у них на пути. Иногда он останавливался, чтобы оглянуться, не отстала ли от него Тамиран и продолжал путь. Среди гама, топота, гула и лязга, проходящие мимо гости и участники турнира вовсе не обращали на нее внимания. Это было редкостью для девушки. Ее золотистая, темно-оливковая кожа, довольно часто привлекала к себе внимания господ и дам, когда она с Дейвиеном находилась в убранстве помещений. Юные гости редкость севернее Крыльев Мотылька, а уж в землях Арвейдиана она, пожалуй, и вовсе смотрелась диковинной чужестранкой.

Это внимание, которое к ней обычно приковывалось, довольно быстро рассеивала огромная толпа, турнирный шум, целый лес из палаток и шатров и тысяч лиц. А платье, выкроенное на здешний манер, и вовсе позволяло ей еще сильнее раствориться в толпе. Скачущий впереди Бобби свернул к свободным площадкам, где тренировались бойцы и окликнул девушку. Паренек тоже впервые завидев ее, не мог оторвать взгляда. Лорды и леди знают, что приковывать свое внимание с излишней настойчивостью к чужеземцу не стоит. Этика не позволяет. А вот простой мальчишка Бобби во все глаза провожал ее взглядом неделю к ряду, когда они только прибыли ко двору его лорда. Однако, вскоре привык и он и прочая прислуга. Тамиран тоже привыкла к тому, что на нее бросают то косые, то заинтересованные взгляды. Такова природа похоти мужчин и зависти женщин.

По юношескому смеху очень легко было определить, где именно среди всей толпы махающих тренировочными оружиями, воинов, находятся ее Дейв с родственничком. Бобби двинулся по тому же ориентиру.

Махая деревянными клинками, облаченные в твердой кожи тренировочные костюмы, они походили скорее на играющихся, чем на действительно противостоящих. Дейв с улыбкой обходил младшего Редмаунта, всего одной рукой держа перед собой легкий деревянный меч и спокойно отводя в сторону все простецкие удары Кермита. Высокий для своих десятка лет паренек был худой и смешливый. Его волосы, скорее блондинистые, чем рыжие, растрепались во время прыжков и махания мечом. Он обхватил деревянный клинок двумя руками и пытался со всей серьезностью пробить им брешь в атаках Дейвиена. Тот небрежно отбивал каждый его замах простым выворотом руки, будучи взрослым мужчиной, гораздо выше и шире молоденького Редмаунта. Эта беззаботность только раззадоривала Кермита и он все настырнее и проворнее махал мечом, пытаясь победить своего рыцаря. Однако, судя по красным щекам и тяжелому дыханию, паренек уже выдыхался.

Наконец, оруженосец, набрав полную грудь воздуха бросился Дейвиену под ноги, используя свой недостаток в росте перед рыцарем, как преимущество, и попытался ткнуть его в колено. Дейв, усмехнувшись, отскочил в сторону, пихнув Кермита в плечо тупым кончиком деревянного меча. Оруженосец оступился, но удержал равновесие и, с размахом развернувшись, вновь ударил с гулким звуком об блок старшего Редмаунта.

– Ну погоди! – рассвирепел малыш Кермит и, молотя мечом из стороны в сторону, попытался ринуться вперед. Дейв, расслабив руку, нарочно выпустил меч из пальцев и тычок Кермита пришелся ему в живот.

– О, священное пламя, ты меня обезоружил, пощади! – рассмеялся Дейв, завидев подошедших Тамиран и Бобби.

– Никакой пощады! – со смехом Кермит Редмаунт начал тыкать его концом деревяшки в живот, бока и грудь. Не ожидавший этого Дейвиен, перехватил меч за деревянное «острие» и, выхватив его, бросился, взяв Кермита под мышки и начав раскручивать в воздухе.

– Эй! Эй! – возмущался мальчуган. – Так нечестно! Нечестно!

– Сдаешься?! – рассмеялся Дейв, не отпуская Кермита.

– Хватит! Хватит! – тряс ногами оруженосец.

– В отличии от вас, юный Редмаунт, я к врагам милосерден, – прекратив кружить юнца, остановился рыцарь, поставив его на землю. – Так уж и быть, я пощажу вас!

– Ой-ой! – схватился за голову паренек, пытаясь устоять на ногах после внезапного круговорота. У него перед глазами сейчас, верно, все двоилось.

– Что-ж, ты почти победил! – упершись руками в бока, глянул на юнца Дейв, поднимая с земли тренировочные мечи из дерева и направляясь к Тамиран и ее спутнику-простолюдину. Бобби, глядя, как растерянный Кермит Редмаунт шагает туда-сюда, словно хмельной, смеялся до колик.

– Ты поддавался! – своим детским голоском возмутился Кермит.

– А то! Все вы не любите, когда вам поддаются, – улыбнулся Дейв, – но и оплеух тренировочным мечом получать не хотите!

Рыцарь направился к Тамиран и ее спутнику, глядящему на него с восхищением. Бобби не скрывал своей радости от присутствия на таком богатом, пышном и знатном турнире. Он любил смотреть на рыцарей, однако, сами рыцари едва ли замечали его.

– Я думал, ты обождешь в шатре, – обратился Дейв к девушке.

– Зря, сир Редмаунт, вы надеялись, что сможете спрятать мою красоту от мира за шторами какой-то походной палатки, – язвительно бросила она.

– Пф, – не оценил остроты ее языка Дейвиен, – тебе не стоило идти через весь лагерь одной. Это…

– Со мной был достойный охранник. Верно, Бобби? – она бросила взор на мальчугана, явно не понявшего шутливости ее слов.

– Мне досталась честь охранять вашу даму по пути, сир Дейвиен! – растянулся в улыбке Бобби. Кермит, наконец-то, оправившийся от головокружения, тоже притопал к ним.

– Что-ж, рад, что она оказалась в надежных руках, – хмуро процедил Редмаунт, упершись руками в бока.

– Никто не дал бы ее в обиду! – кивнул Бобби. – В конце концов, вы же известный рыцарь! Кто бы смог позариться на вашу даму!

– Разве что, рыцарь не менее известный, – пожал плечами Кермит, отвечая своему другу-простолюдину.

– Ладно, забудем об этом, – отмахнулся Дейвиен. – Пойдемте.

– Ты чем-то расстроен, Дейв? – поднял на него взгляд Кермит.

– Нет, ничуть, – хмыкнул старший Редмаунт. – Отправляйтесь с Бобби обратно и подготовьте мои доспехи. Проверьте, целы ли они и достойно ли постарался кузнец, – обратился он к мальчикам.

– А леди Тамиран? – кивнул на девушку Кермит.

– А леди Тамиран пойдет с вами, – с прищуром он глянул на нее.

– Ах, мой рыцарь не желает меня проводить? – обратила она к нему свой взор хитрой лисицы, бросающей вызов.

– Мне нужно сходить к учредителям схваток. Узнать, какие противники выступают завтра и с кем мне предстоит сойтись, – ответил он. Тамиран тут же уловила опаску в его голосе.

– Ты переживаешь? – приподняла бровь она.

– Побеждать первых противников было просто, – поправил свой пояс Дейв, отставляя деревянные мечи к ограде тренировочного поля, – но с последними двумя мне помогла одна только удача. Может и тут она понадобится мне больше, чем прежде.

– Вы хорошо выступили в прошлых схватках! – восторженно похвалил Редмаунта Бобби. Кермит кивнул, поддерживая его.

– Однако, я все еще далек он победы в турнире, – пожал плечами Дейвиен, оглядывая мальчишек. – Осталось еще много достопочтенных воинов и сильных противников.

– Ты все сумеешь, – вызывающе улыбнулась ему Тамиран, чмокнув его в щетинистую щеку. Это не сильно прибавило Редмаунту уверенности.

Они вновь разошлись, и Дейвиен направился в сторону городских стен, под которыми стояли учредители схваток. Девушка понимала, что волновался он не зря. Сир Дейвиен Редмаунт был хорошим бойцом, она сама видела, как виртуозно он умеет махать свои мечом. Но на турнирах не был самым отличающимся из всадников. У него на счету было несколько побед, но только на местечковых, небольших турнирах. То, что он забрался так высоко в этом, удивило даже ее саму. Он переживал не просто так, ведь в последней своей схватке, с каким-то присяжным рыцарем Стонфистов, Дейв выбил противника из седла чистой случайностью. Его соперник не управился с лошадью и рухнул наземь, не удержавшись от удара копья Редмаунта. Поговаривали, что он сломал ногу, когда обрушился на землю. Прошедшие дальше турнирные бойцы едва ли допустят такую оплошность.

Хоть девушке и хотелось бы, чтобы ее мужчина победил и посвятил эту победу торжественно лично ей, она не питала надежд, что Дейвиен Редмаунт выбьет из седла таких именитых и грозных врагов, как Раггвира из Нёрдвастта или Лазурного рыцаря. Ее, впрочем, эти схватки волновали не так, как юных спутников, ведущих девушку обратно к той части лагеря, где расположились знамена Китсов. Мальчишки радостно обсуждали прошедшие турнирные битвы и мечтали о том, какие схватки хотели бы увидеть они сами. Северянина против королевского братца или сира Эрториса против Громового копья. Тамиран устала слушать их уже на половине пути.

Среди палаток суетились и сбредались люди. Мальчишки, бурно обсуждая свои мальчишечьи дела, почти не обращали на них внимания, пока Кермит, с долей фантазии рассказывая, как правильно махать мечом, чуть не врезался в выходящего из-за шатра рыцаря.

– Ай! – успел отпрыгнуть он от снимающего доспехи мужчины.

– Кермит! Осторожнее! – заявил ему Лео Китс, подняв глаза на идущую за ребятней следом Тамиран. – Светлейшего дня, миледи.

– Сир, – ленивый реверанс от девушки явно не был упущен сиром Китсом, сыном и будущим наследником лорда Перриса.

– Откуда вы так торопитесь? – поглядел он на Кермита.

– С тренировки. Я стараюсь упражняться с мечом каждый день, – заявил полным оптимизма голосом юный Редмаунт.

– Вы не проголодались? – спросил у них лордов сын.

– Есть такое, – кивнул ему Кермит.

– Сходите за похлебкой, перекусите, – указал мужчина на чан у костра, рядом с которым столпились люди властителя Добросердечного Приюта, наливая себе в миски еды.

– А вы будете, леди Тамиран? – спросил девушку Бобби.

– Посмотрим, – наотмашь ответила девушка.

– Мы и на вашу долю возьмем, – улыбнулся Кермит и они с дружком пошагали к костру, от которого доносился свежий запах рыбы с травами.

– Я не вижу с вами сира Дейвиена, – оглядел ее с интересом сир Лео.

– Он отправился к распорядителям. Узнать, какие завтра будут схватки, – ответила Тамиран, глядя на синяк под глазом наследника Китсов. Он тоже участвовал в турнире, но был выбит еще в первых состязаниях.

– Передайте ему, что отец хочет его видеть, – бросил ей сир Лео и пошагал прочь, в сторону своей палатки. Тамиран, оставив их, снова вернулась в шатер Дейва, устроившись за столом и, скучающе уперлась рукой в подбородок. Шум снаружи успел ее подутомить.

Кермит задержался, и Тамиран подумала, не пропал ли он там? Однако, он явился назад уже вместе с Дейвиеном и двумя мисками похлебки, поставив их перед девушкой на столе. Они пахли всяческими травами и угадать, что же за мясо в них сварено, сходу было невозможно.

– Приятного кушанья, леди Тамиран, – улыбнулся ей Кермит, принявшись за собственную миску похлебки.

– Что это за варево? – помешала содержимое миски Тамиран. – Это?..

– Рыба, не беспокойся, – спокойно ответил ей Дейвиен, вешая свой плащ на оружейную стойку в углу. Девушка кивнула ему, зачерпнув немного супа.

Да, действительно рыба. Пряная, но едва соленая, с какой-то травой, вкуса которой Тамиран еще не знала. Она напоминала мяту. Здесь, на севере, росли совсем другие травы и приправы к блюдам имели совсем чужие запахи. Пищу тут часто приправляли легким количеством соли, от чего Тамиран иногда удивлялась, как ее можно есть. Дома она привыкла к соленым и ужасно острым блюдам, жгущим горло, язык и губы. Здешние закуски были легкими, но не столь насыщенными.

– Ты сам не хочешь перекусить? – спросила мужчину она.

– Я не голоден, – отказался Дейв Редмаунт.

– Лео сказал, что лорд Китс хочет тебя видеть, – спешно передала ему Тамиран, чтобы после не забыть этой просьбы.

– Лорд Перрис? Это срочно? – размял плечи Дейвиен.

– Не знаю. Едва ли, иначе бы тебя искали всем лагерем, – сказала она.

– Да, сейчас в лагере какая-то суматоха, – поддакнул Кермит.

– Наверное, сворачиваются. Скоро последние дни турнира. Часть рыцарей, попытавших удачу, отбудет уже сегодня, – ответил Редмаунт.

– Лорд Китс тоже не будет долго задерживаться, – сказал мальчуган. – Дядя Перрис говорил, что скоро кузина пойдет замуж, – наверстывал похлебку уставший от махания мечом Кермит.

– Да, я наслышан о том, что леди Кетти скоро пойдет под венец, – кивнул Дейвиен, наливая себе вина.

– Дочь лорда Китса? – приподняла бровь Тамиран. – Ты уверен?

– Он сам говорил мне об этом, – чуть подумав, сказал Редмаунт.

– И почему ты не поделился этим со мной? – с прищуром поглядела на него Тамиран, сорвав виноградинку с блюдца и положив ее в рот.

– Мы… – только начал Дейвиен.

– А когда вы с Тамиран возложите брачные венцы? – допив остатки рыбной похлебки из блюдца и утерев губы рукавом, поглядел на своих старших попутчиков Кермит Редмаунт. Они с Дейвом переглянулись.

Невинный детский вопрос повесил в шатре необычайную тишину. Вот уж не ждала такого девушка от оруженосца. Дейвиена этот вопрос, судя по ему лицу, поставил в не меньший тупик. Тамиран провела рукой по густым темным волосам и отвела глаза. Паренек словно и не понимал, что не так?

– Мы… не можем, – пожал плечами рыцарь.

– Но почему? – выпучил на него глаза Кермит.

– Когда-нибудь ты поймешь, – неловко потрепал его по голове Дейв. Тамиран сделала вид, что не заметила их обмена фразами, но поспешила плеснуть себе вина.

Когда на лагерь опустилась ночь и они с Дейвом улеглись на перины, прикрываясь мехами, она, нарочито показательно состроила гримасу и, отвернулась от мужчины, когда он приблизился к ней, положив руку на грудь и целуя девушку в шею. Тамиран отпихнула его бедром и фыркнула.

– Тами… – начал было он, погладив ее живот.

– Убери руки, Дейвиен! – прошипела она, как змея перед броском.

– Ну же, – запустил лицо ей в волосы рыцарь, – это все из-за Кермита?

– Не из-за него. При чем тут мальчишка? – стиснула зубы Тамиран, куда более настойчиво отстранив от себя Редмаунта рукой. – Мне надоело, что на меня смотрят, как на твою потаскуху!

– Что ты такое говоришь? – он схватил ее за предплечье и повернул к себе. Тамиран противилась, но он был сильнее и настойчивей. – Кто-то посмел оскорбить тебя?! Кто это сказал? Назови мне его имя!

– Какой же ты глупец, Дейв, – легонько шлепнула она его по щеке.

– Только скажи мне, кто посмел тебя оскорбить, и я снесу ему голову, даю слово! Никто не имеет права оскорблять мою даму и… – однако, Редмаунт осекся, наблюдая кислый и гневный взгляд Тамиран.

– Ты думаешь только у твоего Кермита на уме этот вопрос? – прищурилась она, покачав головой и посильнее укутавшись в меха. – Все эти люди вокруг глядят на меня, как на диковинную шлюху, которую ты привез с собой.

– Но, Тамиран, это неправда! Я люблю тебя, и… – он подался, чтобы поцеловать ее в губы, но она остановила его, выставив перед лицом ладонь.

– Хватит болтать, Дейв. Я не в настроении, – скривила губы девушка.

– Ты моя леди. Этого ничего не изменит. Мне неважно, что думают эти глупцы. Если хоть кто-то из них откроет на тебя рот, я раскрою его мечом! – эти слова прозвучали так по-мальчишески наивно, как тогда, когда он клялся ей в любви под луной у стен Ишерона.

– Дейв… – провела она рукой по его небритой щеке.

– Это правда! – выпалил он. Она знала, что он не врет. Но его глупая ярость схватки, которая влекла за собой всех мужчин, мало что меняла. Словно мальчишки, эти рыцари бросают друг другу перчатки, каждый раз, когда слышат что-то, что им не по нраву. Однако, вместо деревянных палок, которым играются дети, они вынимают из ножен острую сталь и проливают кровь. – Тамиран, не молчи!

– Забудь, Дейвиен, – провела она кончиками пальцев по его груди. Ее мимолетное раздражение сошло на нет и девушка вновь испытала тяжелую усталость от этого разговора. – Что там с турниром? Ты был у распорядителей, и?..

– Эх, да, я был, – прозвучало это обреченно. Она заметила.

– И что-то не так? – присмотрелась к его лицу женщина.

– Нет-нет… все в порядке, – ответил Редмаунт. – Мне в противники записали сира Лайнтса. Ты помнишь его. Громобой.

Тамиран помнила этого рыцаря даже слишком хорошо. Толпа кричала его имя, а дамы наперебой спешили опоясать его копье своей подвязкой. Сир Дженсен Лайнтс слыл по всему королевству одним из лучших турнирных бойцов. Его копья выбивали из седел самых знатных рыцарей, отчего Лайнтс получил прозвище Громовое копье, или Громобой.

– Этот… у которого облако? – припомнила она знак с его щита.

– Да. Серая туча с молнией, – ее дорогой рыцарь был хорош в геральдике и часто любил поучать ее, рассказывая о родовых гербах и их историях. В том числе и о собственном гербе дома Редмаунтов – всаднике на красном коне. Дейв говорил, что первый рыцарь их рода получил свой надел, имя и герб, когда сражался за какого-то старого короля в жестокой сече. Он убил столько врагов, что доспехи его и конь стали красными от крови.

– Ваша схватка будет первой? – уточнила она.

– Сначала сойдутся Мьор Деммьен с этим зверем из Нёрдвастта, следом мне предстоит сразиться с Громовым копьем, а последними сойдутся Лазурный Рыцарь и лорд Тисерий, – пояснил рыцарь.

– И что же? Ты волнуешься? – она положила ладонь ему на грудь. – Это не первый твой турнир. Возьми почетное место, – Тамиран коснулась губами его щеки, – увенчай себя славой.

– Моим противником будет легендарный боец, – пожал плечами Дейвиен, явно сомневаясь в своих силах. – Однажды Громобой сломал десять копий в схватке с Стонфистом. Одиннадцатым он выбил его из седла. Боюсь, мне и до второго не дотянуть.

– Неважно, сколько копий он сломал, – она придвинулась к нему, закидывая ногу рыцарю на бедро и, прижавшись ближе, не отрывала взгляда от лица Редмаунта, – у него никогда не будет того, что есть у тебя, – со всей своей жадностью, она опять прильнула к его губам.

Утренний рассвет растворялся в золотистом свечении Хвиц Ицнай. Здесь, в чужом краю эти перетекающие луны считались великолепным временем для купцов и торговцев, а также прочих любителей звонких монет прочего рода. Многие рады были, что ИцХви наконец сменился на небосводе. «Луна меча», так ее звали здесь. Красный ее зловещий свет всегда знаменовал сечу и кровопролитие. Кто-то говорил, что это из-за славного турнира, на котором рыцари сойдутся в схватках, но многие здешние дамы не разделяли этого бахвальства своих лордов. И правда, в пешей схватке под ИцХви одному из рыцарей проломили череп тренировочной булавой. А еще спустя два дня конника выбили из седла так, что он сломал хребет. Поговаривали, что этот безземельный сир не доживет до новой луны. В лагере тоже была какая-то поножовщина, однако слышала об этом Тамиран крайне смутно. Дам при дворе старались не посвящать в такие вещи.

Потому, когда вставший до рассвета Дейвиен увидел на небе свечение Хвиц Ицнай, он улыбнулся, отшутившись, что золото лучше крови и, быть может, сами небеса благоволят, что его никто случайно не убьет в турнирной схватке. Тамиран злобно ткнула его в бок от одних только таких мыслей. Но в душе сама была рада, что кровавая луна ушла и теперь ее уходящее тело сливалось с ИцЛиц и золото Хвиц Ицнай воссияло над миром. Далеко в небесах их соприкасающиеся силуэты сливались в золотой блеск, словно притихший солнечный диск. Соляр, как звали его арвейды.

Кермит тоже проснулся засветло, прежде чем рога, трубы и волынки заполонят весь лагерь своим шумом торжествующим начало нового дня состязания. Он принялся готовить доспех Дейвиена и облачать своего родственника и рыцаря в боевую броню. В отличии от других, напыщенных и ярких, участников боев, Дейв Редмаунт не был столь богат и обеспечен. Ее рыцарь довольствовался простой рыцарской броней, чуть потертой от прочих турниров и схваток, где он побывал, и шлемом с заостренным забралом. Не дорогой, но прочный, крепкий и надежный, как называл его Дейвиен.

Щит его с эмблемой рода был тоже потрепан и потерт, однако, красный рыцарь на красном коне казался не поврежденным. Для турнира лорд Перрис Китс одолжил своему верному присяжному сиру лучшего из своих коней. Белого в яблоках статного жеребца. Он жил в лордовой конюшне, но для схваток его приводили к турнирному полю для Дейвиена. Когда Кермит закончил застегивать и закреплять доспехи на рыцаре, Дейвиен послал его к лорду за своим конем.

– Не торопись, до начала турнира еще есть время, – притормозил слишком уж рьяно пустившегося бежать родственничка.

– Ты так мужественен и красив в этих доспехах, – улыбнулась, глядя на него Тамиран. Дейвиен тоже был воодушевлен этой ночью, судя по его лицу.

– Сталь украшает мужчин, – кивнул он, держа шлем на изгибе локтя.

– И убивает тоже, – прищурилась Тамиран. – Так что будь аккуратнее, – сказала она ему и благословила своим поцелуем.

В этой части лагеря, наконец, стало менее людно. Рыцари со своими пажами и оруженосцами, подобно Дейвиену, удалились готовиться и учувствовать в схватках. Прежде, чем начнется конный турнир, затравкой всегда следовали рукопашные бои, в которых силачи в доспехах выбивали друг из друга спесь затупленным оружием. Это мало интересовало Тамиран. Смотреть, как мужичье пытается извалять друг друга в грязи и пыли турнирного поля было не самым веселым зрелищем. Она и дома успела насмотреться на разборки мужчин между собою. Однако, многие леди умчались поближе к месту схваток, чтобы лицезреть, как доблестные мужчины портят и мнут свои доспехи. Лорды и придворные тоже сбредались туда, однако, не столько поглазеть на фехтование и послушать звон стали, сколько лицезреть итоги своих ставок и забрать причитающееся, если их боец повалит врага наземь, приставив кинжал к его забралу.

Однако, на пеших бойцов ставили не столь много и интересовались все же не столь рьяно, как конным турниром. Вот где победы выбранных бойцов сулили истинные награды. А главным призом был мешок серебра, который предоставляла победителю леди Сафина, владычица Арвейдиана. Или, вернее сказать, что предлагали ее регенты, которые устраивали турнир ее именем. Проигравшим, занявшим почетные места тоже предлагалось серебро, однако в куда меньшем количестве. Дейвиен рассчитывал получить хотя бы этот приз. Немного серебристых монет, вылитых в виде луны, могли позволить ему купить коню новую сбрую, или порадовать Тамиран расписным платьем из шелка.

Однако, бойцы, которые сегодня выходили на поле, слыли куда более грозными воинами, известными дуэлянтами и турнирными всадниками, чем Дейвиен. Он, быть может, и не победит этого Громобоя Лайнтса, однако свой кошель серебра уже заработал, поднявшись так далеко. А мешок серебра заберет, наверняка, кронпринцев брат, тоже выступающий сегодня. Мьор Деммьен показал себя грозным противником в прошлых схватках. К тому же на турнире присутствует и сам наследный принц. Потому среди пажей и простолюдинов, которые бродили в лагере, ходили слухи, что младшему сыну короля подсуживают и поддаются его противники, в обмен на серебро, медь, а то и пару золотых, от королевской-то свиты. Самого принца Йоррана Тамиран еще не видела. Не так-то просто подобраться и краем глаза взглянуть на наследника Лучезарной короны. Однако, вокруг дамы трепетали от одной мысли, что неподалёку от них ступает на землю нога будущего короля. Он, к их сожалению, был уже женат. Но все эти раболепные курицы надеялись заслужить хотя бы внимание его младшего брата и трясли в руках сотнями подвязок, каждый раз надеясь, что Мьор Деммьен позволит именно им опоясать его копье своей.

Начав свой день с легкой порции вина, Тамиран, все так же скучая, сидела в шатре, пока издалека доносился шум пеших схваток, дуновение флейт, труб и даже рогов, барабанный бой и вскрики тысяч зевак. К ней в палатку заглянул Бобби, предварительно спросив, можно ли войти.

– Что ты хотел? – осушив винную чашу, поглядела на него Тамиран.

– Энто, миледи, я, этого, пришел сказать вам, что, ну… – взволнованно промямлил Бобби. – Там, на трибунах, уже занимают места. Можется и вам пора бы…

– Дейвиен уже готовится к схватке? – поднялась с места девушка.

– Нет, но сир Лео сказал, что лучше успеть занять места пораньше, – пожал плечами простолюдин.

– Ну, раз уж сир Лео сказал… – издевательски улыбнулась в ответ ему девушка и пошагала на выход из шатра, прикрывая плечи все той же меховой накидкой.

Прислуга лепетала вокруг Лео Китса, подавая ему вино и придерживая подол его плаща. Отец его, верно, был уже рядом с ристалищем, а сам Лео, кто знает, по какой причине задержался. Она успела завидеть его в компании каких-то лагерных девок, но, ее откровенно мало интересовало, как сын лорда Китса проводит свое время. Бобби, выпятив грудь вперед, направился рядом с Тамиран, видимо, все еще представляя себя ее защитником. Только тогда его смущение пропадало. Сир Лео окинул подошедшую к свите Тамиран не слишком довольным взглядом и пошагал, в своем камзоле и черных сапогах, на звуки рогов и волынок. Остальные двинулись за ним, как, собственно, и сама девушка. Окраины лагеря пустовали от знати, зато тут все еще копошилась оккупировавшая турнирные поля чернь, радуясь и веселясь.

Хоть шум и толпа удалились ближе к турнирному полю, запахи после людей, коней и костров, все еще овевали пространство вокруг. Сторожевые псы, бегавшие по истоптанной сапогами и копытами земле, грызлись за остатки, выброшенные с лордских столов. На фоне прелестного Арвейдиана, сияющего в утренних лучах с уходящим золотом лун, этот лагерь смотрелся хаотичным нагромождением, выросшим под стенами древнего города. Ворота его были открыты, позволяя горожанам выбираться ближе к турниру, чтобы не пропустить начало схваток.

Рядом с ристалищем, под музыку флейт и лютен, прелестные дамы танцевали со своими кавалерами. Какой-то низкорослый шут-карлик исполнял трюки, облаченный в яркий костюм. А стража пыталась разогнать столпотворение зевак, пытавшееся с шумом пробиться ближе к месту будущих рыцарских схваток. Наполнившие лагерь простолюдины тоже пускались в пляс, пока, перебирая лютню, какой-то менестрель нараспев исполнял сказку о Розин. Историю о маленькой девочке, которая на свою беду, последовала за кошками.

Вокруг самого ристалища выстроили высокие трибуны, с главным постаментом для королевских гостей и знатнейших из лордов с одной стороны и с постаментом поменьше, но не менее расписным и красивым, для леди Сафины. Над королевским ложем реяли черные стяги с золотом. У ложа юной госпожи Арвейдиана, дева убаюкивала на руках серебристый полумесяц. Это напомнило Тамиран фрески, которые складывали в лунариях, но она быстро вытряхнула воспоминание из головы. Все, сколько-нибудь знатные дамы, включая ее саму, занимали места в ложе леди из младших Арвейдиан. Пока Лео Китс пошагал к трибунам, где завидел отца, она сама направилась в сторону кудахчущих леди и фрейлин, медленно взбиравшихся на помосты у ложа леди Сафины.

Отсюда на турнирное поле открывался отличный вид. Тамиран устроилась на нижнюю скамью, в то время, как на самых высоких из них, рядом с прелестным выделенным местечком для юной леди, располагались самые знатные из гостивших тут дам. Многие из них уже льстились рядом с юной девицей, не больше лет десяти на вид. Юность придавала леди Сафине несерьёзный вид, несмотря на серебристое платье, под цвет ее волос и глаза цвета глубокого лазурного моря. Локонами она напоминала Ницу, какой Тамиран помнила сестру из детства, однако они были светлее и казались почти снежными на солнце. Ах, эти чудные-чудные арвейдские волосы…

Тем сильнее она выделялась на фоне местных дам с их холодной красотой и даже на фоне прочих гостей с их каштановыми, золотыми и рыжеватыми волосами. Холодная кожа арвейдов и румянец дам из долин. Даже тут они бросали взгляды на Тамиран с ее темно-оливковым лицом. Однако, этикет не позволял этим девицам слишком надолго приковывать взгляды к ее чужой для здешних мест внешности. Они учтиво кивали, улыбались, приветствовали ее в рамках обязанности, но обычно нечасто заводили разговор с ней. Да и ей, как всего лишь даме из свиты рыцарей и лордов не доставалось самого высокого места. Но и сидеть на нижних трибунах не подобалось. Там были в основном люди, не столь приближенные к лордам и двору, пажи, купцы и гости не самых высоких родов. Саму Тамиран допускали на высокие помосты не только по той причине, что она была в свите лорда и являлась дамой присяжного рыцаря, но и положение семьи девушки обязывало относиться к ней с достоинством, как полагали все здесь. Берега Срединного моря и Крылья Мотылька так далеки от арвейдских холодных просторов, что здесь и слыхать не слыхивали о прелестях того конца королевских земель. Однако, когда Тамиран на вечерах и балах представлялась из которой она части подданства Лучезарной короны, каким наделом владеет род ее отца и какую фамилию она носит, люди все равно были вынуждены обращаться к ней, как к леди.

– Позвольте пройти, леди Шайхани, – поклонилась какая-то старушка.

– Добрейшего дня, леди Шайхани, – сделала реверанс одна из фрейлин.

– Рады видеть вас здесь, леди Шайхани, – растянулась в улыбке одна из высокородных леди. Всех этих простушек, толстушек и замарашек вокруг было столь много, что сама она заучить все их фамилии не представляла возможным. Для нее многие имена и родовые названия жителей долин или предгорий, вкупе с сложными арвейдскими названиями часто путались в голове. Зато ее диковинная фамилия быстро запомнилась этим дамам, хоть и произносили они ее с вывертом и кривым акцентом.

Даже лица у них для Тамиран были крайне схожи. В особенности четкие, длинные и ровные черты арвейдов, которых тут, на севере, было больше, чем где угодно в другой части королевских земель, по которым они с Дейвиеном ступали. Хотя, некоторых, Тамиран вполне запомнила, после приемов и застолий. Самую младшую тут, саму леди Арвейдиана, по ее милейшей улыбке и прелестному личику, запомнил бы даже тот, кто видел ее лишь издали. Были тут и леди Эзрин Поларис, сестра Лазурного Рыцаря. И какая-то леди-замарашка из Ваундов, судя по рыцарям, что привели ее к трибунам. Присутствовала и жена лорда Полариса, правда, вела она себя отстраненно и сухо. Где-то вдалеке были леди из Кайвенов и даже девушка, которую Тамиран сочла некой родственницей Редмаунтов, судя по янтарной броши коня со всадником. Однако, понять, кто это такая, Тамиран не удалось. Этих Редмаунтов было слишком много при всяких дворах. И запомнить всех родственников Дейвиена она не могла. Он и сам их попросту не знал.

Тамиран сидела поодаль от остальных леди, окружавших юную Сафину, слишком молодую для сознательного владения землями Арвейдиана. После того, как Лучезарная корона легла на голову короля Мьора, арвейды затеяли смуту, попытавшись удержать власть в руках младшей ветви королевского рода, потомком которого и была леди Сафина. Но без единства знати, без поддержки рыцарей веры, утраченной ими много лет назад, и вследствие хаоса престолонаследия, разделенные земли арвейдов не смогли удержать позиции перед фаррами. С тех пор, впервые за много лет, чужак носил священную корону, а арвейды косо смотрели на жителей островов. Их неприязнь была иногда даже слишком показательна.

Сафина из Арвейдиана была еще слишком юна, чтобы понимать все эти распри и радостно хихикала, кланяясь и улыбаясь подходящим к ней дамам. Тамиран, конечно, никто к этой маленькой почти принцессе не подпускал. Негоже, видимо, чуждой южанке льститься так близко к высокородной леди в чьих жилах течет кровь королей. Она, однако, была не единственной, в ком здесь эта кровь текла.

На помост, облаченная в утепленный шерстью камзол, поднялась принцева кузина. В отличие от всех дам, она была облачена не в платье и шелка, а в кожу и бриджи с потертыми в пути сапогами. Волосы ее были грубо стрижены до плеч и трепались по ветру, не в пример сложным прическам и головным уборам прочих дам. Она была одета скорее, как воин, нежели как дама. Однако, перекинутая через правое плечо мантия и такого же радужного цвета опоясывающий ее мощную талию пояс, все же служили знаком ее рода. Леди Кира родилась у сестры короля Мьора Гавейна, младшей из детей его отца – леди Фарры, названной в честь легендарной островной воительницы. Она выросла и была воспитана в холодных северных марках, как дитя, знаменующее заключение мира между фаррами и северянами. В ней было мало от матери и суровые черты лица выдавали в леди Кире из Нёрдвастта северную кровь.

Тамиран впервые видела девушку так близко, однако, по лицу ее, уже прочла, что находиться среди этих напыщенных долийских куриц и строгих дам Арвейдиана, ей не больше по вкусу, чем самой Шайхани. Обратив на нее взгляды, дамы тут же кивали, улыбались и делали реверансы. Однако, столь же мало искренне, как при виде самой Тамиран.

– Ах, вы присоединитесь к нам, леди Кира? – словно бы в удивлении лепетали те перед кузиной принца Йоррана.

– Устраивайтесь поудобнее, леди Кира! – уступали ей место все.

– Вы сегодня особо очаровательны, леди Кира, – врали они.

И тогда Тамиран поняла, что холодную девушку, воспитанную среди далеких северных снегов, ледяных скал и опасных морей, жалуют тут едва ли больше, чем ее саму, пришелицу с далекого юга, которую они считали разве что какой-то подстилкой рыцаря. Тамиран скривила губы, приподнимаясь и уступая дорогу проходящей мимо кузине принца и племяннице короля Мьора. Леди Кира из Нёрдвастта остановилась на мгновение, проходя мимо нее и поглядела на Тамиран так, как не посмел бы глядеть никто из этих напудренных сук. С неподдельным удивлением и интересом, Кира оглядела странную золотистую кожу южанки и ее непривычное лицо. Этого мгновение хватило, чтобы они обе поняли, насколько не жалуют их, чужих гостей из морозных льдов и горячих песков, в этом курятнике.

– Благодарю, – не слишком привычно-учтивым тоном кивнула Тамиран леди Кира, проходя мимо и устраиваясь на другом конце этой скамьи, поправляя свою накидку цветов радуги. Ее зазывали подняться ближе, почтить своим вниманием леди Сафину, жену и дочь лорда Полариса и прочих благородных дам, но она отказалась. Усевшись поближе к виду ристалища, она начала оценивать будущее поле битвы рыцарей. Ей явно было интересно посмотреть на сечу, чем лепетать о шелках и платьях.

Где-то там, на высоком постаменте напротив, украшенным черно-золотыми знаменами, сидел и сам принц Мьор Йорран. Она прищурилась, пытаясь разглядеть его, но среди многих там присутствующих из свиты и приближенных знатной особы, нелегко было рассмотреть будущего носителя Лучезарной Короны. Однако, он наверняка был здесь один. Принц нечасто брал с собой жену, особенно сейчас, когда та разродилась королевским внуком, будущим наследником самого принца Йоррана.

Взревевшие трубы отвлекли всех дам и зрителей от разговоров, сообщая о том, что закуска в виде пешей схватки закончена и наконец-то, зрители увидят одну из главных услад турнира – схватку именитых рыцарей на ристалище. Девушки захлопали и залепетали, а мужчины на трибунах кричали и радовались. Одни только Кира да Тамиран на этом помосте не особо кичились показать свою увлеченную радость.

– Лорды и леди, – громогласно начал глашатай, чеканящий шаг вдоль турнирного поля, – мы приветствуем вас в этот славный и солнечный день, здесь, под стенами Арвейдиана, прекраснейшего из городов… – заладил он свою единообразную речь. Глашатай принялся приветствовать поименно принца и его свиту, выразил благодарность леди Сафине за оказанную честь открывать турнирные бои и восславил священный огонь, которым одарила мир пророчица Заранна.

– Да не угаснет он в ваших сердцах! – вторили ему с трибун.

– Позвольте представить вам участников первой схватки! – во весь голос произнес глашатай. – Принц Мьор Деммьен, прославленный рыцарь и почетнейший гость нашего турнира!

Выезжая вперед на гнедом коне в черной попоне, принц поднял забрало своего доспеха, исполненное в виде острого клюва, приветствуя дам. Он был на другом конце поля и разглядеть лицо принца Деммьена, славившегося своей красотой среди придворных дам, Тамиран не смогла. Зато прекрасно увидела его дорогой доспех в черной эмали, нагрудник, украшенный золотым диском, щит с королевской эмблемой и вылитого в червонном золоте сокола на шлеме, расправившего прекрасные крылья. Мьор Деммьен поднял руку и толпа заревела, приветствуя его. На противоположном помосте поднялся сам кронпринц, хлопая брату и подбадривая его. Дамы принялись снимать свои подвязки, размахивая ими на трибунах и трубачи по бокам задули сильнее.

– И его противник, – после воя труб, провозгласил глашатай. – Раггвир из Нёрдвастта, суровый воин, почтивший нас демонстрацией удали севера!

В потертых и грубых железных доспехах и простом шлеме с опущенным ровным забралом, против принца выехал плечистый северянин на здоровенном черном коне. Скакун скорее боевой, чем турнирный. Такими гордились жители холодных земель за ледяным морем. Эти грозные звери считались самыми яростными и пригодными для войны жеребцами. На доспехе Раггвира не было почти никаких украшений, кроме подбитого рыжеватым мехом плаща, украшенного в цвета радуги. Такие же, как на северной гостье, сидевшей на другом конце скамьи от Тамиран.

Толпа при виде сурового чужака кричала куда тише, чем при выходе брата кронпринца. Однако, крик одной только Киры из Нёрдвастта стоил сотни легких удивленных вздохов сидящих вокруг дам. Кузина принца вскочила на ноги, приветствуя одного из своих спутников, вышедшего на поле. Ее клич подхватили другие, в мехах и грубой коже, гости с холодных северных марок:

– Раггвир! Раггвир! Раггвир! – их клич был слышен на все поле, несмотря на то, что этих бородатых и угрюмых мужчин на трибунах было меньше прочих зрителей.

Оруженосцы поспешили поднести своим бойцам длинные турнирные копья. Грубое из простого дерева для северянина и прелестное, окрашенное в черный и обвитое позолотой, для принца Деммьена. Несмотря на то, что все дамы вокруг протягивали свои подвязки для его оружия, Мьор Деммьен не опустил своего копья, чтобы удостоить хоть какую-то из дам этой чести. Зато Раггвир обернулся на подбадривающие крики Киры из Нёрдвастта, такие громкие, что все дамы на помосте леди Сафины смущенно ежились, и, твердо обхватив рукоять своего копья, протянул конец древка к помосту. Кира, усмехнувшись, с треском ткани рванула часть своего радужного плаща и, вопреки возмущенному удивлению всех здешних леди, крепким узлом подвязала его вокруг затупленного конца турнирного оружья.

Трубачи трижды подули в инструменты, знаменуя начало схватки. Толпа ликовала, выкрикивая имена принца и северянина. Мьор Деммьен и Раггвир из Нёрдвастта опустили перед собой копья и подняли щиты. Конь северянина грозно фыркал, взрывая копытом землю, а кобыла принца красовалась перед толпой, переступая с ноги на ногу.

Ударом железных сапог в бока, Раггвир пришпорил своего мощного коня, пустив его вперед. Огромная черная туша, несущая на себе закованного в железо всадника, сломя голову, поскакала вперед. Принц не замедлил среагировать и ударил сияющими в золоте шпорами в бока своего коня. Кобыла заржала и пустилась вперед. Животные взрывали песок турнирного поля копытами и пики всадников тряслись в воздухе. Только что ревущая толпа замерла на мгновение, когда кони приблизились друг к другу на расстояние удара.

Мьор Деммьен нанес удар пикой четко, чуть ли не в шлем северянина, но Раггвир успешно поднял свой дубовый щит и копье принца пронеслось мимо. Младший сын короля не успел поднять свой расписной стальной щит вровень с нанесенным ударом и копье огромного воина с севера, украшенное радужной подвязкой, пролетело прямиком в его нагрудник. Ужасный треск ломающегося древка пронесся над всем ристалищем. Копье разлетелось в щепки, взметнувшиеся в воздух вокруг всадников и, следом за щепой и обломками в воздух взмыл сам Мьор Деммьен. Кобыла его пронеслась мимо, а он, в своих эмалированных доспехах, рухнул вниз с гулким грохотом, подняв в воздух облако пыли.

Остановив коня на другом конце поля, Раггвир бросил обломок копья наземь, подняв вверх свой железный кулак. Толпа взревела, кто-то, радуясь, кто-то негодуя. С королевского постамента послышались ругательства и крики, а вот северяне на трибунах ликовали и трепетали. Выкрикнув какое-то радостное ругательство, Кира вскочила со своего места, махая сородичу. От того, что услышали все придворные дамы рядом, у них, по-видимому, завяли уши, настолько они покраснели. Тамиран же, к своему горю или счастью, не расслышала за криком толпы, что воскликнула Кира.

«Одним копьем!», с громким гулом восторженно лепетала толпа. Другая же ее часть возмущалась, явно ставив в этом бою на принца Деммьена. Теперь их литые в серебре луны, а то и золотые солярии, отправятся в кошельки к тем счастливчикам, которые положились на победу Раггвира. Таких, судя по кличам толпы, было меньше, чем первых.

– Уверенная победа на стороне нашего гостя с студеного Нёрдвастта! – провозгласил глашатай, когда трубы погасили гул толпы. Огромный мужчина в железных доспехах ушел прочь, не став долго объезжать поле на потеху зрителям. Принц же пытался подняться, и к нему подбежали гвардейцы короля и оруженосцы, принявшись оттаскивать Мьора Деммьена с турнирного ристалища. – Будет ли следующая схватка столь же мимолетной?! – продолжал глашатай. – Кто знает, ведь молния бьет быстрее ветра! Поприветствуйте нашего следующего бойца, прославленного чемпиона, выходца из земель Громового Раската. Вы все слышали его имя столь же ясно, как слышите разверзающиеся небеса! На поле выходит сир Дженсен Лайнтс! Громобой!

На серебристом доспехе сира Лайнтса красовались узоры в виде переплетающихся молний, а нагрудник разрезал фамильный герб его дома, вылитый в белом и червонном золоте. Туча, извергающая грозу. Острое забрало его шлема было украшено этими же угловатыми молниями, поднимающимися над шлемом. Попона коня тоже была выполнена в виде извергающейся тучи, а изображение геральдики на щите чутка истерлось. Пара оруженосцев, хлопотавших у ног коня Дженсена Лайнтса протянули ему длинное копье, обвитое красочными узорами. Тамиран не разглядела бы отсюда, что там было нарисовано, но, зная этих пыжащихся своими родовыми гербами рыцарей, она готова была поспорить, что это были опоясывающие оружие молнии.

Этого турнирного бойца, сражение с которыми предстояло ее мужчине, приветствовали еще громче, чем принца. Значит, на него поставили еще больше золота, чем на потомка короля Мьора. Чем громче кричат – тем выше ставки, знала Тамиран.

– Полно-полно! – попытался угомонить толпу, верещащую даже после трубного рева, глашатай. – А теперь, поприветствуйте его соперника, молодого турнирного бойца из именитого рыцарского рода Редмаунтов! Встречайте сира Дейвиена! – воскликнул глашатай.

По сравнению с изукрашенными доспехами, попоной и оружием своего соперника, выехавший на поле боя Дейв, облаченный в свой видавший виды панцирь, казался мало чем лучше северянина в простом, но верном, железе. Коня его одели в красную попону, чтобы соответствовать гербу. Однако, толпа заликовала и поприветствовала его сильнее, чем Раггвира. Тамиран хлопала и, наконец, позволила себе воскликнуть имя своего мужчины. Точно так же разразилась поддержкой сидящая на том же помосте девушка из Редмаунтов, которую подмечала Тамиран. Остальные дамы, леди Поларис, юная владычица Сафина и прочие, аккуратно похлопали, с интересом присматриваясь к новоявленному претенденту турнира.

Дейвиен пустил коня вперед, оглядывая трибуны. Он выехал прямиком рядом с помостом для высокородных дам. Бежавший следом за ним Кермит Редмаунт спешно и чутка волнительно, протянул ему простецкое копье, которое Дейв принял, чуть нагнувшись.

Осматривая трибуны, он тут же оглянулся на знакомый голос Тамиран, восклицающей его имя и, подняв вверх свое оружие, повел коня к ней. Дама из Редмаунтов поначалу приподнялась, заметив что он проезжает рядом, но, чуть смущенно, опустилась, завидев, что тот проехал мимо за благословением чуждой ей незнакомки.

Тамиран, запустив руку ближе к ноге, стянула подвязку, потянувшись к мужчине и опоясывая ее на протянутый к ней конец копья, улыбаясь Дейвиену и надеясь, что он заметит это за опущенным забралом. Рыцарь, отсалютовав ей, а следом и прочим дамам на трибуне, вновь повел коня к своему концу поля. Кермит спешно мельтешил за ним.

После предупредительных труб, рыцари изготовились, опустив свои копья в боевое положение и подготавливаясь шпорить коней. Наконец, старт схватке был дан и Дейвиен пустился в атаку сразу же, как только Громобой ударил шпорами коня. Животные заржали, несясь на сближение. Толпа вновь замолкла в ожидании результата и, как только рыцари сблизились, послышался громкий хруст и треск. Девушки на трибунах зажмурились от неожиданности. Действительно, как громовой раскат, подумалось Тамиран, однако за ним не следовал глухой удар.

Осыпающиеся ошметки и щепа от копий рухнули на песок и оба всадника остановили коней на противоположных концах ристалища. Толпа выдохнула, зарокотав. Первая пара копий была сломана. Тамиран, глядя на мужчину, улыбнулась. Это уже было зрелищнее, чем нелепое столь скорое спешивание принца. Хлопая и крича, толпа разразилась поддержкой рыцарям. Конечно, куда громе слышался крик «Гро-мо-бой!», однако, в толпе нарастали и иные воли «Редмаунт! Редмаунт! Редмаунт!»

Пока трибуны полнили воздух возгласами поддержки, оруженосцы понеслись через поле к всадникам. Кермит, тут же подхватывая одно из запасных турнирных копий обеими руками, подбежал к остановившемуся у конца разделяющей поле ограды Дейвиену и протянул ему древко. Рыцарь подхватил его, изготовившись к схватке. Лайнтс тоже не медлил.

За резким гулом труб вновь заржали пришпоренные кони и всадники снова сошлись друг с другом. В этот раз толпа взревела еще сильнее, когда оба они, пошатнувшись в седле, едва удержались от прямых ударов в щиты. Копье Дейвиена переломилось и разлетелось, а оружие Громобоя согнулось и треснуло, болтаясь на древке. Когда они снова остановились, менять копья пришлось обоим. Толпа ликующе аплодировала, однако, Тамиран уже видела волнение на лицах мужчин, наполнявших трибуны. Их золото, поставленное на Дженсена Громовое копье, сейчас чуть ли не утекало из кошельков.

Приняв очередное копье у Кермита, Дейв изготовился к новому сближению с врагом. Лошадь Редмаунта фыркала, взрывая землю копытом. Гром труб, крики людей и вот, рыцари снова помчались друг другу навстречу. Тамиран, сжав пальцы в кулак, с осторожностью смотрела, как бойцы метят друг в друга концами копий. И вот, оказавшись на достаточном расстоянии, они нанесли удар. Копья треснули. Донесся хруст. Тяжелая фигура в доспехах вылетела из седла и Дейвиен, поднимая пыль и песок, рухнул наземь. Люди подскакивали со скамей, скандируя имя Громобоя, который остановился, отбросив свое переломанное копье и помахав зрителям. Юная леди из Редмаунтов неподалеку, с грустным «Ах!», прикрыла рот рукой, приподнявшись. Тамиран тоже вскочила, но от волнения, глядя, как ошарашено шевелится на земле Дейвиен. Кермит и прислуга поспешили к нему, оттаскивая того с поля, а у девушки сжалось сердце. Однако, когда она увидела, что юный оруженосец махает ей на трибуну, после того, как Дейв что-то сказал ему, поднимая забрало, волнение слегка отлегло.

Глашатай принялся расхваливать зрелище и чествовать победителя. Подняв руки и махая трибунам, сир Лайнтс Громобой проехал вокруг ристалища трижды, и с каждым разом ему кричали и радовались все больше. Тамиран же молча рассматривала, куда увели Дейва и надеялась, что он не получил серьезных ударов, рухнув с седла. Девушка заметила, что некоторые мужчины уже встают со скамей, направляясь прочь с зрительских мест. Ясное дело, направляются забирать выигрыш со своей ставки на именитого турнирного бойца.

– …проводим сира Дженсена в следующий тур сражений и понадеемся лицезреть не менее равную схватку в финале нашего турнира! – продолжал разодетый молодой глашатай. – Следующими возденут свои копья два известных арвейдских сира! Приветствуйте, справа на поле – сир Эрторис Поларис! Лазурный рыцарь из Херестфаля! А напротив него – лорд Варин Тисерий, владыка замка Небосвод, увенчанный белой оливой, как рыцарь!

Оба арвейда выехали на поле в своих расписных латах. Лазурный рыцарь Херестфальский облачился в свой известный доспех, ребристый, словно прибивающие к берегу волны и выкрашенный эмалью в цвет прозвища. Навершие его шлема сияло вырезанной из голубого хрусталя луной, повторяя герб Поларисов с его щита. Лорд Тисерий же был облачен в черный доспех, нагрудник и шлем которого поблескивал инкрустированными в него белыми драгоценными камнями в виде звезд, тоже точь-в-точь, как на знамени его семьи. Тамиран не переставала удивляться этим привычкам арвейдов, ради которых они тратили на доспехи и гербы кучи золотых монет.

Пока под гром труб и рогов оруженосцы подавали им расписные копья, девушка осторожно поднялась, решив проведать Дейвиена. Ее сейчас больше волновало благополучие рыцаря, нежели результат схватки двух арвейдов, какими бы известными бойцами они не были.

– Позвольте… – подхватывая платья, поднялась Тамиран, направляясь к спуску с помоста. Дамы осторожно расступились перед ней. Внизу, неподалеку, стоял Бобби, опираясь на ограду и высматривая сражение рыцарей, как мог.

– Леди Тамиран?! – выпучил на нее глаза мальчонка. – Вы уходите?

– Мы уходим, – поправила его девушка, сразу заметив, как потускнел и помрачнел надеявшийся увидеть схватку этих двоих Бобби.

– Может, энта, досмотрим схватку сиров да и после… – промямлил он.

– Бобби, будь сам как добрый сир сопроводи меня к Дейвиену, – теперь уже в более приказном тоне обратилась к нему она.

– Эх, ну, раз говорите, то… пойдемте… – опустил плечи он, пошагав прочь. Тамиран следовала за ним к закулисью турнира, где стояли ряды палаток распорядителей, мимо которых рыцари выходили на ристалище. Бобби не раз ходил туда с Кермитом и прекрасно знал, где встречать Редмаунтов, после того, как оруженосец поможет Дейву снять доспехи. Он явно был расстроен тем, что ему не придется видеть всю схватку, звуки которой уже доносились за трибунами и хруст копий сопровождался ржанием коней. Каждый раз, когда толпа ревела столкновению рыцарей, Бобби оглядывался, стараясь хоть краем глаза увидеть схватку.

Кермит, когда они подошли, уже снимал с Дейвиена нагрудник, освобождая наконец рыцаря от тяжести доспеха. Редмаунты тут же подняли глаза, на своих посетителей. Тамиран первым делом подбежала ближе, осматривая не крупный синяк над глазом Дейва.

– Я думал, вы останетесь поглядеть на последние схватки, – чуть сморщившись от прикосновения девушки к синяку, сказал рыцарь.

– Там ведь сейчас Лазурный рыцарь! Вы же все упустите! – воскликнул Кермит, явно сам опечаленный тем, что не сидит на трибунах.

– Мы… решили проведать вас… – грустно вздохнул Бобби, тут же обернувшись на очередной звук схватки у ристалища позади.

– Ты цел? – присела рядом с рыцарем Тамиран.

– Вроде как да, – пожал плечами Редмаунт, натянув улыбку. Однако, это явно стоило ему сил и он все еще не оклемался от падения.

– Угрюмость украсила твое лицо из-за проигрыша?.. – смотрела на его недовольное выражение девушка.

– Этого стоило ожидать. Я же говорил, с таким противником мне не сладить, Тамиран, – покачал головой Дейв, потирая шею.

– Вы сошлись куда лучше, чем принц! – улыбнулся Бобби, правда тут же спешно оглянувшись, нет ли рядом кого-то кто бы это услышал.

– И куда хуже, чем сейчас показывают эти арвейды, – кивнул Редмаунт куда-то в сторону поля, где снова хрустели копья. Это был уже пятый заход на ристалище, судя по крикам толпы.

– Это все еще почетное место! – возразил оруженосец. – Нет большого позора в том, чтобы проиграть лучшему из лучших, обойдя остальных.

– Но, жалко, конечно, что победили не вы, сир Дейвиен, – помялся Бобби.

– И все равно я тобою горжусь, – попыталась поддержать его Тамиран.

– Что-ж… я потерял твою подвязку, не выбив его первым же копьем, – пожал плечами, потирая ушиб на груди, Дейвиен.

– Ах, мой добрый рыцарь, – насмешливо улыбнулась Тамиран, – я подарю тебе еще сотню подвязок, если захочешь, – она прижалась, обнимая его, поцеловав в шею и проведя рукой по его груди. Он пшикнул от прикосновения к месту удара и перехватил ее руку.

– Не сейчас, Тамиран, – опустил взгляд он.

– Извини, – тут же отпрянула от него девушка.

– Стоит нанести мази на синяки, – чуть волнуясь, предложил Кермит.

– Вернемся в лагерь? – оглядела мальчишек и рыцаря Тамиран.

– Ну… пойдемте… – вновь тяжело выдохнул Бобби, услышав победный рев и гул аплодисментов с трубами. Кто-то из двух рыцарей наконец победил. Кермит тоже покосился на ристалище.

– Нет нужды задерживаться, это верно, – поднялся Дейв, осторожно снимая свой плащ и накидывая его поверх камзола. – Сейчас бы меда, или вина… – сказал он.

– Я мигом скажу об этом в лагере! – воскликнул Бобби.

– Раз так не сидится, то беги, – легонько улыбнулся Редмаунт и мальчуган, откланявшись, тут же выскользнул из палатки. – Пойдемте.

– Не стоит расстраиваться, – попыталась бодро сказать Тамиран. – Эти вездесущие турниры часты. Ты возьмешь лидерство в другом.

– Боюсь, что явно не в таком крупном, – чуть расстроено сказал Дейв.

– Зато нам вручили кошель серебра! – подхватил связку с монетами у стола Кермит, со звоном потрясая ей, как детской погремушкой.

– И много там? – уточнила Тамиран.

– Достаточно для новой сбруи, или чтобы подлатать, наконец, доспех. Может, даже купить что-то новое для тебя, – разминая плечи, наконец выступил к выходу из палатки Дейвиен.

Когда они вернулись, через ликующие толпы народа, к своему шатру, тут уже был и лорд Перрис, и его сын, и прислуга. Те тут же обступили Редмаунта, принявшись хвалить или утешать. Сам лорд Китс, высокий человек с темными волосами и проступившей в пути от небритости легкой бородкой, подошел, похлопав своего рыцаря по плечу.

– Ты забрался высоко, Дейвиен, – кивнул он ему. Редмаунту стоило сил не сильно охнуть от прикосновения к месту удара. – Это дорогого стоит.

– Пускай это не победа, но пожать какие-то плоды можно, это верно, – усмехнулся Дейв, кивнув на кошель в руках Кермита.

– Не потрать все впустую, – кивнул ему Перрис Китс и ушел, оставляя рыцаря отдыхать после тяжкой схватки.

Бобби, успевший к кухаркам и походному котлу раньше всех, принес Дейвиену в палатку добрую чарку меда, бутыль какого-то легкого вина, жаренную баранью ногу и тарелку свежих фруктов. Пока старший Редмаунт принялся запивать мясо медом, а Тамиран лениво срывала с веточки кислый виноград, мальчишки принялись взахлеб обсуждать, как Лазурный рыцарь пятым копьем спешил лорда Тисерия. Им не довелось это увидеть, зато лагерь полнился описаниями и они пересказывали их друг другу, одно другого краше.

Вечер опускался на шатры, завтра предстоял турнирный финал. Переходящие Хвиц Ицнай уступали место зеленому свету, своей вуалью обволакивающему ночное небо. Лагерь успокоился ближе к ночи, издалека звучали песни, играла легкая музыка, где-то горланили простолюдины. Дейвиен задумчиво сидел на перинах, расстегнув рубаху, под которой зрел обработанный мазями след от удара. Кермит молчаливо пересчитывал содержимое мешка с серебром. Из-за криков снаружи он сбивался, и принимался считать заново.

– Тридцать три… тридцать четыре… – перекладывал мальчонка вылитые в серебре луны из одной стопки в другую.

Это нависшее молчание, которое длилось уже который час, явно начинало раздражать Тамиран. Раскусив очередной кислый плод винограда и проведя кончиком языка по губам, она оглядела своего рыцаря и оруженосца. Неужто поражение так сильно задело их?

– В чем дело? – наконец прервала молчание она. – Серебра вручили меньше, чем полагалось?

– Нет-нет, леди Тамиран! – покачал головой младший Редмаунт. – Тут, кажется, даже больше, чем следовало… Сорок один… сорок два…

– И в чем же тогда проблема? – она чувствовала подвох. Если дело было не в поражении и не в деньгах, значит, в чем-то еще. Вопрос был – в чем?

– Да… никаких проблем, Тамиран, – голос его выдал. Он врал.

– Что случилось? – с прищуром оглядела она Дейва и Кермита. На этот раз настойчиво. Двое Редмаунтов переглянулись друг с другом.

– Вскоре нам с лордом Китсом тоже предстоит отбыть из города… – начал Кермит. – Мы будем сопровождать его на свадьбу леди Кетти.

– Я помню. И? – черная бровь Тамиран изогнулась в подозрении.

– Она выходит за сына лорда Шеппа, – резко ответил ей Дейвиен, видимо, посчитав, что умалчивать это больше не выйдет. – Мы отбываем в Ишерон.

Тамиран смогла удержаться лишь на мгновение, прежде, чем взорваться, вскочив со стула и тряхнув юбками. Глядящие на нее во все глаза Редмаунты явно ожидали чуть более мягкой реакции.

– Ишерон?! – выпалила девушка. – И как давно вы об этом узнали?!

– Примерно тогда же, когда лорд Перрис сообщил о женитьбе дочери, – спокойно ответил Дейвиен и это спокойствие еще сильнее вывело ее из себя.

– Ах, значит вы знали… знали с самого начала! И… – она стиснула зубы, шипя, словно ненавистные ей кошки, – когда, вы, собирались соизволить рассказать мне об этом, м?!

– Мы… – неряшливо вставил Кермит и снова умолк.

– Тамиран, переведи дух. Все не так страшно, как ты воображаешь, – приподнял руки рыцарь, вроде бы потянувшись к ней, но она отпрянула, сильнее прежнего загоревшись возмущением. Не так страшно, как она воображает? Этот рыцарствующий глупец забыл, почему они сейчас здесь? У Тамиран от переполняющего ее возмущения в горле встал ком.

– Кхм, – сжала кулаки девушка, – я надеюсь, Дейвиен, ты попросил лорда Китса оставить тебя в стороне от этой задумки со свадьбой?

– Лорд Перрис не видит ничего страшного в моем… нашем присутствии на свадьбе, – слишком спокойно пожал плечами Редмаунт. Да, этот дуралей явно забылся. – Тамиран, прошло уже несколько лет. Нет ничего страшного, если мы вернемся в Ишерон, и…

– И мой братец, кузен или дядя поспешат пихнуть тебе копьем в ребро?! – выдавила девушка, громче, чем надеялась. – Ты думаешь, о чем ты говоришь, Дейвиен?!

– Мы останемся в гостях у лорда Шеппа. Твоя семья не… – закончить ему она не дала, легонько наотмашь чуть не ударив ему по лицу, однако Редмаунт перехватил ее руку, поднявшись и встав рядом. – Тамиран!

– Ты думаешь, я сбежала с тобой, чтобы… чтобы вернуться туда? – стиснула зубы девушка. – Ты соскучился по пряткам в темноте от моих родственничков, или желаешь, что меня плетьми погнали вдоль этой злосчастной реки?! – Тамиран больше не стала скрывать своих темных опасений, ураганом бушевавших в ее душе. Дейвиен старался сохранить спокойствие даже теперь. Кермит попятился назад. – Ты же знаешь, нам нельзя туда возвращаться! Никогда!

– Я рыцарь, Тамиран. Я не боюсь… – она снова прервала его, еще громче. Наверняка, их уже слышали и снаружи лагеря.

– Ты глупец и упрямый ишак! – выпалила она. – Даже глупейшее из животных самолично не полезет хищнику в пасть!

– Успокойся, прошу, – нахмурился он, все еще держась ровно.

– Не смей затыкать мне рот! Довольно уже меня затыкали! – со всей силы рванула руку она, освободив запястье из хватки Редмаунта. – Что ты такое придумал, Дейв? Решил погубить нас всех?!

– Если кто-то поднимает на тебя руку, я… – начал свое Дейвиен.

– Что ты? Заколешь моего брата? Или отца? – отпихнула его Тамиран, скорчив гримасу. – Ты ударился головой, когда тебя спешили с лошади?!

– Поумерь-ка свой пыл, и… – кажется, она наконец его разозлила.

– Не желаю ничего слушать! Я туда не вернусь! – выпалила она, развернувшись и пошагав прочь из палатки. Дейв хотел было сказать что-то ей вслед, но промолчал. Поддерживая юбки руками, она вспыльчиво удалилась прочь, остановившись у потухающего лагерного костра рядом и уселась на бревно, служившее здесь чем-то, навроде «скамьи». Тряхнув головой, она прикрыла лицо руками, массируя глаза. Успокаивающий зеленоватый свет струился с небес.

Холодный ветер обдал ее спину, растрепал волосы, следом раздувая жар в тлеющих углях костра. Тамиран поежилась, осознав, что забыла прихватить с собой накидку и ей тут же стало еще холоднее. Опустив взгляд, она смотрела, как легкие искорки с треском взлетают вверх, сливаясь с небесными звездами и растворяясь во мгле ночи. Полные легкие холодного воздуха слегка отрезвили ее рассудок. И все же, внутри ее сердце негодовало.

Как можно быть таким глупцом? Таким безрассудным?! Неужто он забыл, как умоляла его Тамиран покинуть это место прежде. Как она рыдала, зная, что ее отец, дядя и вся семья, будут считать себя оскорбленными и захотят смыть кровью этот «позор». Как мог Дейвиен забыть то, в чем она слезно убеждала его долгими часами. Они не смогут быть вместе. Не в Ишероне, под черными взглядами ее сородичей. Отец посчитает это порочным развратом. А ее приравняют к последней женщине. Если она попадет обратно… Тамиран видела, как блудниц погоняют палками вдоль рек, ударами разрывая на них одежду. Как кровь струится по их спинам, сползая на босые, изодранные ноги. Блуд – непростительный грех для дочери Вечности. Так ее учили, когда она была наивной, глупой и юной. Яркая любовь, как мимолетная вспышка. Она исчезнет в Вечности, и никто о ней не вспомнит. Но вспышка эта сожжет тебя без остатка.

– Какая глупость… – прошептала Тамиран, нахмурив брови и внезапно испуганно вздрогнув и дергано обернувшись, когда ощутила, что на плечи ей положили теплый меховой плащ.

– Вы же замерзнете, леди Тамиран, – сказал стоящий позади оруженосец.

Кермит осторожно присел к костру рядом с остывающей от гнева Тамиран. Она перебирала пальцами и нервно поправляла волосы. Как легко, оказывается, выбить ее из колеи. Юнец Редмаунт поднял в руках принесенный графин с вином и серебристую чашу.

– Налить вам? – с трепетным волнением спросил он. Тамиран хотела было грубо рявкнуть «нет!», но холодная дрожь, мурашками пробежавшаяся по телу, сказала все за нее.

– Уж изволь, – хмыкнула она и переняла у Кермита бокал вина.

Вино было чуть теплым, однако его кисло-сладкий вкус, пробежавшийся по гортани, подействовал согревающе. Тамиран поправила на плечах накидку, перебирая чашу в руках и глядя, как темное вино переливается по стенкам из серебра.

– Вам лучше вернутся в шатер, – вздохнул Кермит.

– Не хочу возвращаться, – бросила она, сделав еще глоток вина.

– Но, миледи, тут зябко и… – поднялся он, указывая на умирающее пламя среди обугленных поленьев, – может, подложить дров в костер?

– Я не хочу возвращаться домой, – выдавила Тамиран, протянув почти опустевший бокал в сторону мальчишки. Он было спохватился, наполнив его.

– Вы… – он переглянулся с поднявшей на него глаза девушкой. – Вы боитесь, что ваши родственники не примут вас?

– Это еще легко сказано, Кермит, – хмыкнула она, вспомнив, с каким звуком бьются плети и палки по спине бегущей женщины. Ее пробило дрожью. Тамиран застала эту картину еще маленькой девочкой, но даже сейчас отчетливо слышала рассекающий воздух свист замаха и крики. «Что она сделала?», обратилась тогда к отцу Тамиран. «Согрешила», сказал Раид Шайхани своим вечно усталым голосом. Казалось, он всегда был таким. Она поморщилась, вспомнив лицо отца и ей стало не по себе. Тамиран прильнула к вину, потирая серебряную чашу пальцами.

– Это из-за… сира Дейвиена? – не уступал любопытствовать мальчик. – Вы думаете, что семья не простила вас? – Тамиран хотелось погнать его прочь дерзкой фразой, но оглядев его в свете тлеющих углей, она вспомнила, что он еще ребенок.

– Семья… – опустила глаза девушка, – скорее мой отец. Он… – слова застряли в ее горле.

– Это из-за того, что он живет не словом пророчицы Заранны, да? – устами юнца глаголет истина. Тамиран хмыкнула. – Потому что вы – ицх… иц… – для выросшего в долинах Фарвейд Кермита было тяжело запомнить чуждые имена и названия. Но, он старался.

– Ицхиль. Так звали обещанное дитя, – словно процитировала мальцу Саийицаву она. – Священная Ицхиль, Лунная Дочь.

– Ицхилиты… точно… – почесал затылок Кермит.

– Мы говорим иначе. Дети Ицы, первой из творений, – как давно она не говорила вслух этих слов. Слова священной книги еще твердо сидели у нее в голове. Неудивительно, учитывая, сколько ее заставляли их читать.

– Значит… Ица – это ваша святая? Лунная богиня? Как пророчица Заранна?

– Нет, Кермит. Дитя полных лун – это Ицхиль. А Ица – прародительница всего людского рода, – вздохнула она. – Так учит Саийицава.

– Саи… я понял, – кашлянул Кермит, взяв из ближайшей кучки пару дров и запихнув их к углям костра. Те зашипели, медленно хватаясь за дерево.

Это всегда так странно. Пытаться согреться у костра. Дома им приходилось добавлять кусочки льда в вино и воду, чтобы те не нагревались под палящим Соляром над Ишероном. Сейчас она понимала, почему леди Джесайя не могла носить плотные платья, а ее единокровная сестра, Ницаях, с трудом переносила дни на открытом солнце, постоянно изнывая и не желая даже покрывать своих волос. Арвейдская кровь привычная холоду. Тамиран понимала это только сейчас.

Мысли о доме на пару с грустью, кислой, как вино, навевали и тоску. Она вспомнила шутливые примерки платьев Ницы, которая любила красоваться в самых сияющих нарядах, вопреки грубым настояниям дяди и брата о скромности. Вспомнила скромную, худощавую Аайю, в ее памяти такую юную. Сейчас, она, верно, уже подросла и детские черты уступали в ней место будущей женщине. Как жаль, что она так и не знала свободы. Первая жена отца, госпожа Хашнай, с детства не выпускала бедную Аайю из лунария, а когда той дались тексты Саийицавы, юная ее сестра проводила все дни за ними, не зная покоя и радости. Грудная малышка Хаям сейчас уже, верно, умеет ходить и, если ей так повезло освоить грамоту, наверняка тоже проводит дни, слушая, как Аайя читает ей священные слова Ицхиль и отрывки из Апокрифов. Тамиран, грустно скривив губы, допила и эту чашу вина. Иногда ей недоставало жаркого дня, журчания реки, запаха сада в поместье, звона стали по утрам, когда Яхир тренировался с Наримом, прежде рассветных птиц отрывая ото сна всех вокруг… Сладкие финики, виноград в сахаре и халва, которую они с Ницей любили тащить с кладовых в детстве… Отец, отчитывающий их за пристрастие к сладкому… Украшения, в которых госпожа Джесайя с Ницаях знали толк и ароматические свечи, которые проклятый евнух расставлял по всем углам…

И мать, конечно же, вспомнилась ей, прежде прочих. Леди Тарьям, которую отец взял второй женой, после того, как мать Аайи все не могла подарить ему ребенка. Казалось, не так давно она сбежала с Дейвиеном из родного дома, но черты родных и придворных уже расплывались перед ней, стоило ей закрыть глаза и попытаться их вспомнить. Или это из-за вина?

Мать. В памяти ее лицо тоже растворялось, и каждый раз, глядя в зеркало, Тамиран все чаще находила в себе самой материнские черты. В полумраке ей, бывало, казалось, что из темного отражения на нее смотрит сама Тарьям Шайхани, помолодевшая на десяток-другой лет. В последний раз, когда она видела мать, леди Тарьям отчитывала гнусного лысого Гиацинта за то, что тот вновь разжег пахучую тошнотворную заразу по всему поместью. Тамиран находила эти странные восклицания леди Джесайи или матери взбалмошными и придирчивыми. Ароматические свечи, струящиеся запахом по коридорам поместья, навевали обыденный аромат легких трав. Однако, когда Джесайя была беременна прекрасной малышкой Хаям, ее тошнило от этого запаха. Отец приказал вынести все эти свечи подальше, чтобы не раздражать будущую роженицу. Мать тоже мутило от них… Вести из окрестностей Ишерона редко добирались так далеко на север и Тамиран не была уверена, что ее мать действительно понесла ребенка, но, каждый раз вспоминая возмущения леди Тарьям и запах свечей, она с грустью думала, что у нее, быть может, родилась еще одна сестра. А она даже не знает ее имени.

Луны медленно, но верно, вершили свой судьбоносный путь по ночному небосводу, оттеняя звезды зеленым светом. Легкие укусы холодка превратились, наконец, в жестокую ледяную хватку и Тамиран, молча поднявшись, пошагала в шатер. Кермит, уже явно сонный и уставший, посеменил за ней. Дейвиен давно заснул. Или сделал вид. Девушка даже не подумала его тревожить. Усевшись за столик и обмотавшись мехами, чтобы не мерзнуть, она плеснула себе еще вина. Укладывающийся на перины оруженосец поглядел на нее слипающимися глазами.

– Вам тоже стоит поспать, леди Шайхани… – зевнул он.

– У нас будет целая вечность, чтобы отоспаться, – скривила губами она, глотнув вина и поерзав в кресле. Ей не спалось всю ночь и на утро Тамиран об этом пожалела, видя в зеркале темные мешки под глазами и кислую мину на вчера еще свежем личике.

Дейвиен, спросонья, не подал виду, будто что-то не так, а Тамиран и сама не спешила ему об этом напоминать. Кермит спозаранку проснулся и они с Бобби сидели у костра, пожевывая подгоревшую колбаску и обсуждая лагерные рассказы о том, какой яркой была победа Лазурного рыцаря над Варином Тисерием. Девушка устало вышла на улицу, кивком приветствуя мальчишек и проходящих мимо дам. Дейвиен Редмаунт, опоясав свой камзол кожаным поясом, подошел к ней сзади, глядя, как ветер трепет ее черные, как угли костра, волосы.

– Тамиран… – начал он, положив руку ей на плечо, но девушка дернула им, ускальзывая от своего рыцаря.

– Что? – пшикнув, обернулась на него она.

– Я подумал, если ты действительно так боишься возвращаться домой, – он помедлил, глядя на ее раздраженное лицо, – послушай, я все понимаю…

– Какое же вдруг из озарений тебя посетило? Что нас убьют, если мы явимся туда? – голос ее дрогнул и дал слабину.

– Думаю, ты права, – кивнул он. – Будет лучше, если ты останешься в безопасности. Я и забыл, какими непреклонными бывают твои сородичи.

– Мои сородичи? – стиснула зубы она, встав к Редмаунту в пол оборота.

– Тами… – смущенно осекся он. – Твои опасения не напрасны, я верю. И, если ты считаешь это правильным, то, думаю, лорд Китс позволит тебе остаться в его чертоге. Ты не обязана ехать.

– Конечно не обязана, – хмыкнула она, поправляя корсаж и меха на плечах, однако, эта перспектива тоже ее смутила. Замок Перриса Китса, находящийся на широких просторах долин Фарвейд был местом не слишком оживленным. Они с Дейвом жили там, в гостевом чертоге, когда лорд Китс принял Редмаунта к себе на службу. Именно тогда, Тамиран обнаружила, что больше прочих животных она терпеть не может кошек, украшающих знамена этого рода. – И ты тоже! Поясни все лорду Перрису, и мы вместе останемся на его земле, не ступив на юг и ногой!

– Послушай, я сделаю все, чтобы ты чувствовала себя там комфортно, – заявил Редмаунт. – Хочешь, оставишь себе все это серебро, что мне причиталось за то, чтобы упасть с лошади. Главное, чтобы ты была спокойна и… – Тамиран это насторожило.

– Серебро? – процедила она. – Ты думаешь, мне нужно серебро?

– Нет, не подумай. Просто, вдруг ты захочешь потратиться на покрой нового платья, или посетить ярмарку, чтобы не заскучать в одиночестве посреди чертогов Добросердечного Приюта…

– В одиночестве? – ей тут же все стало ясно. Этот рыцарствующий болван хочет отправиться на юг, а ее оставить сидеть на облюбованных кошаками перинах замка, на пару с недалекой Киной Китс, кормящих своих блохастых шипящих чудищ. – Ты хочешь оставить меня одну?..

– Я не могу отказать лорду Перрису. Но я готов понять и тебя, – начал он.

– Ах, мне все ясно, Дейвиен… – сказала она тонко и холодно, но так недовольно, что это резало слух, – как же иначе…

– Ты же знаешь, Тамиран, я люблю тебя, – на этот раз он приобнял ее настойчивее. – Мы не расстанемся надолго. Обещаю.

Как они любят давать эти обещания, сами не зная, как повернется жизнь и смогут ли они их исполнить, эти мужчины, рыцари и лорды. Но недовольство и возмущение, которые хотела выплюнуть Редмаунту в лицо Тамиран, все же уступили ее недосыпу и усталости от ночи, проведенной за тяжелыми раздумьями. Она сделала глубокий вдох, придвинувшись к мужчине и дав Дейвиену поцеловать себя.

Финал турнира был назначен через несколько дней, а до этого в очередной раз в лагере наступили гулянья, а под стенами города заголосили купцы, ремесленники и всяческих дел мастера. Тамиран заметила, что часть рыцарей и лордов поубавилась, а часть только прибывала. У таких городов, как Арвейдиан, постоянно кипела жизнь. У портовой гавани стояли стройными рядами торговые и сторожевые корабли, их паруса и флаги трепетали на ветру. Чтобы успокоить ее волнение, Дейвиен взял девушку на конную прогулку по улицам арвейдского города, поглядеть на платья, шелка и драгоценности. Тут их было, на зависть рыночкам Ишерона, куда больше, чем Тамиран представляла.

Несмотря на то, что огромный, серебрящийся в лучах Соляра, Арвейдиан, находился на северных побережьях, сюда держали путь многие корабли, оплывающие континент и гул купцов стоял еще сильнее, чем крики черни в лагере. Здесь торговали диковинными фруктами и винами, а также всяческой утварью со всех концов света, как уверяли торгаши. Леди с явным восточным акцентом трясла расшитыми золотом тканями. Какой-то толстый боров пытался убедить ротозеев, что его стекляшки – это лунный хрусталь и вулканический аметист с далеких островов, что лежат рядом с Землей Радужных Цветов. Двое страшных черномазых, приставленных к купцу откуда-то с Сефида, показывали фокусы с огнем, пока кастрат, тоже прислужник южанина, демонстрировал всем мешочки с драгоценными специями, стоящими больше, чем золото. Разодетые в цветные балахоны торговцы откуда-то из-за Срединного моря наоборот искали на продажу белоснежных арвейдских скакунов, попутно предлагая ассортимент зазубренных мечей, которыми воюют с кочевниками на югах. Дейвиен лишь насмешливо поглядывал на это оружие, с забавой рассуждая на пару с Кермитом, как они собрались рубить доспехи и кольчуги этим мечом, скорее похожим на пилу для деревьев.

Тамиран присмотрела себе красивые серьги, однако, услышав цену на них, тут же попятилась прочь. Кермит с удивлением рассматривал сидящую в клетке разноцветную птицу, порхающую огромными крыльями и повторяющую за своим хозяином диковинные слова, словно болтливая чистокровная кошка. Девушка с недоверием поглядела на эту птицу. Она чувствовала себя неуютно, когда видела животных, пытающихся подражать человеческой речи.

К сожалению именно с такой образиной ей пришлось столкнутся, когда они после прогулки направились в огромный, некогда королевский, дворец леди Сафины, куда малолетняя владычица этой земли пригласила всех знатных гостей турнира. Дейвиен настоял на том, чтобы отправиться туда вместе с лордом Китсом и Тамиран, конечно же, согласилась, восхищенная красотой огромных королевских палат с статуями ангелов, куполами и башнями. Они казались такими высокими, когда Тамиран с рыцарем приблизилась на конях к дворцу, что с них, девушка была уверенна, можно было увидеть километры Полумесячной Гряды, и, быть может, даже проблески вод залива Лона Гор, где стоял портовый свободный Индавир.

Пока Дейвиен расспрашивал стражников, могут ли они помочь и провести или направить их, куда нужно двигаться в столь гигантском дворце, Кермит наткнулся на любезничающего с какими-то дамами Лео Китса и тот тут же согласился проводить их к приемному залу.

– Говорят, сам принц сегодня здесь, на приеме, – гордо сказал сир Лео.

– Будет честью увидеть его, – согласился Дейвиен, а Кермит и вовсе покраснел и засмущался от перспективы увидеть будущего короля.

Для Тамиран же, оказывается, нашлось отдельное приглашение на дамскую часть приема. Сначала она недоумевала, кто решился позвать ее туда и почему ей вообще стоит оставлять ее Редмаунтов, старшего и младшего, одних. Но Дейвиен не стал возражать, сказав, что это отличный повод завести знакомство среди знатных дам Арвейдиана и даже показаться перед самой леди Сафиной. Тамиран, на свое горе, согласилась и последовала за пажом и скорейший чих при входе в комнату, выдал тяготы этого решения с головой. Глаза покраснели и в горле засвербело. Юная владычица города и хозяйка арвейдской земли принимала подарки. И кому-то, судя по всему, как раз лорду Перрису, показалось хорошей идеей подарить ей чистокровную кошку. Тамиран Шайхани трижды прокляла животное еще до того, как вовсе увидела его на руках у милашки Сафины.

Кошки, или, по крайней мере те из них, что были чистокровными и породистыми животными, как говорили ученые мужи, издревле могли понимать человеческую речь. Юркие, прыткие и хитрые животные, они со временем научились давить из себя звуки, подобно тому расцветастому попугаю с портового рынка. Здесь, на северных берегах, да и в долинах Фарвейд, чистокровная кошка была идеальным подарком для юной леди. Спутница, которая может поиграться с дамой и которую можно будет даже приучить называть ее по имени. Неудивительно, что именно такой подарок подготовили для леди Сафины. Золотошерстая кошка с синими ушами и такими же синими, страшными глазами, навострила уши, прислушиваясь к воркующим вокруг юной леди дамам и недовольно махала хвостом.

– С-с-сафина, – прошипело животное, умело запомнив имя новой хозяйки.

– Смотрите, она и вправду говорит! – хлопнула в ладоши леди Эзрин Поларис, облаченная в платье цвета морской волны.

– И много слов она сможет выучить? – поинтересовалась гостья из Ваундов. Фрейлины тут же принялись обсуждать с ними, насколько кошки умны. Тамиран скромно прошла мимо них, поприветствовав леди Сафину реверансом. Та, не особо отвлекаясь от своего животного, тоже кивнула вошедшей гостье.

Вновь чихнув, Тамиран Шайхани постаралась держаться подальше от кошки. Впрочем, это не сильно ей помогало. Она была заспанной, под глазами зияли мешки, а теперь у нее чесались горло и нос, из-за опасной близости к животному. Проходящие рядом дамы приветствовали ее и услужливо кланялись с реверансами, куда более умелыми, чем обычно выдавала сама Тамиран. Она тоже скудно приветствовала их, поскорее удалившись к столу, накрытому закусками. Красная рыба, огромные императорские креветки и выловленные в море моллюски в лимонах. Что-ж, все из этого она спокойно позволяла себе откушать, попросив пажа плеснуть ей в чашу вина.

– Скажи-скажи! – все пытались уговорить явно раздраженное животное дурашливые леди, отирающиеся вокруг Сафины. Тамиран покосилась на них, запивая креветку явно подслащенным вином. Тыльной стороной ладони она промокнула слезы, выступающие, от зуда, на глазах.

Дома она видела только бродячих грязных кошек на улицах Ишерона. Это были уличные, блохастые животные, которые, в отличии от породистых кошечек, могли только воровать рыбу с прилавков и драться в грязи переулков за объедки. Конечно же, они не говорили и ничего не соображали. Однако, их все равно гнали подальше от себя простолюдины на отцовской земле. Саийицава запрещала держать дома кошек. Они считались темными, опасными животными. Считалось, что слова этих мохнатых извергов искажают саму суть человеческой речи и уста их извергают только неправду. Вечность наделила своих творений умением говорить, чтобы они могли сообщать друг другу истину. А кошки, якобы, только совращали людей, искажая каждое слово… Даже в песенке о Розин звучало то же самое.

Создания ночи, как их называли. Не в последнюю очередь потому, что последователи Ицхиль, как и милоняне, принесшие в эту землю Апокрифы, не раз воевали на покорение с народами по ту сторону хребта Полумесяц. Они строили храмы в честь своей кошачьей богини и следовали тому, что говорили им чистокровные животные. Ее называли Маоям. Богиня-кошка. Так рассказывала ей мать, самая рожденная в этих краях, на той стороне горной цепи. Леди Тарьям часто любила вспоминать о своем детстве в империи, до того, как она вышла за отца и забеременела ею. А Тамиран очень любила эти рассказы, хоть и не знала, сколько в них правды и не приукрашивает ли мать, говоря об величественном Городе Тысячи Куполов на севере, водопадах правого Крыла Мотылька, сияющем заливе, вокруг Острова Лунных Отражений, заброшенных пирамидах и криптах на юге, где жара и песок сравнимы с Ишеронскими и прочих чудесах ее родной земли.

Мать, несмотря на то, что была родом не с побережий Ицхиль Хвироа, или Крыльев Мотылька, как их называли здесь, наверняка тоже впервые испытывала что-то подобное чувствам Тамиран сейчас. Ей пришлось говорить с мужем на чужом диалекте, жить среди чужих обычаев и привыкать к чужому миру. Однако, в отличии от матери, Тамиран с людьми вокруг не связывала крепкая вера и найти общий язык с ними для Шайхани было непросто. Она чувствовала себя не слишком свободно в окружении этих дам. А тут, в присутствии юной леди Сафины, стража сира Полариса у дверей поглядывала на нее с особой небрежностью.

Тамиран держалась отстранено. Да никто и не спешил зазывать ее в общую толпу. Наигравшись, наконец, с златошерстым блохастым чудовищем, леди Сафина принялась показывать свои платья и удивительно чудных куколок из фарфора, платья на которых ничуть не уступали своей красой и изысканностью настоящим дамским одеждам. Шайхани плеснула себе в чашу еще вина, взяв вишенку с блюда и положив ее в рот. Среди этих дамочек и старых дряхлых леди она тоже была одинока.

Навострив уши и впившись в нее своими синими глазами, кошка прошлась по подоконнику рядом с балконом, у которого стояла Тамиран и, подняв острый хвост, украшенный полосками голубоватой шерсти, словно орнаментом, остановилась рядом и впилась глазами в девушку.

– Чего тебе? – скривила губы Тамиран, тут же чихнув и ощутив премерзкое першение в горле. Она отступила от кошки, глотнув вина.

– С-с-сафина… – прошипело животное тихо.

– Иди к своей хозяйке, – хмыкнула ей Шайхани.

– Из-з-змена, – прохрустела своим языком кошечка. И кто вообще научил ее этому слову? Тамиран снова закашлялась и отошла еще дальше, не спуская глаз с животного. Кошка тоже не отводила от нее острых зрачков.

– Что смотришь? – девушка ощутила себя дурой, ведя диалог с кошкой.

– С-с-с-смерть, – прошипела та, поминая своими лапами подушку, на которой устроилась. Тамиран, почесав нос, с прищуром переглянулась с мерзким животным.

Отстранившись подальше, Тамиран Шайхани поспешила удалиться к балкону, где свежий воздух избавил бы ее от слез и кашля, захвативших ее при контакте с кошкой. Изображавшие встревоженность леди уступали ей дорогу и интересовались, что с ней. Она наотмашь говорила им, что просто не может переносить кошек. О, суровая Вечность, а ведь в замке лорда Китса этих тварей и того более полным-полно.

Никто, в общем-то, не осудил Тамиран за то, что она предпочла дышать свежим воздухом на дворцовом балконе. Наверное, курицы в платьях чувствовали себя спокойнее лишь в обществе таких же как они. Теперь в приемной зале играла музыка и некоторые леди пустились в пляс. Дурнушка-лютнистка бренчала на инструменте, а карлик с огромной головой в цветастом костюме шута с бубенцами, которого притащил с собой лорд Тисерий для забавы, плясал под нее и перекатывался, насвистывая в такт веселой мелодии. Леди Сафина с гостьями смеялись и хлопали.

Ее кубок с вином наполовину опустел и, вместе с тем, Тамиран чувствовала, что уже слегка охмелела. Винные пары брали свое. Арвейдиан, раскинувшийся перед ней с этого балкона имел еще более прекрасный вид, чем снизу. Ишерон, который она помнила и в котором росла с детства, не имел таких высоких башен, торчащих отовсюду, в нем не стояли гигантские храмовые комплексы и не серебрились на солнце дворцы. Город, в котором властвовал лорд Шепп был сплошь из домиков с красной черепицей из глины, а единственные высокие строения в нем виднелись за версту. Храм, да поместье с сторожевыми башенками. Высота балкона, с которого смотрела на прекрасный арвейдский город Тамиран, казалась, была выше любого пика храма зараннийцев в Ишероне.

В Ишероне… как легко зациклились ее мысли на доме. Доме, о котором она старалась не вспоминать столь уж часто. Теперь они не собирались выползать у нее из головы. Ишерон. Три журчащие реки. Соляр, гранаты и виноградники. Тамиран снова глотнула вина. Нет, ей нельзя туда возвращаться. Путь назад отрезан уже давно. Дейвиен отправится туда на эту свадебку леди Кетти, а следом вернется к ней. И сколько времени это займет? Она сбежала из родного дома с Редмаунтом, но, кто знает, питал ли Дейв к родной земле тот же страх, что сковывал ее. К тому же, Дейвиена наверняка захочет охмурить какая-нибудь курица… Девушка снова посмотрела на этих лепетающих леди в зале. Нет. Нет, исключено. Вернуться было нельзя.

– Позволите, миледи? – донеслось у нее за спиной. Тамиран обернулась, не сильно удивившись, завидев леди Киру. Судя по тому, как она переминалась в сапогах с ноги на ногу, гостья из Нёрдвастта тоже чувствовала себя здесь не в своей тарелке.

– Хотите подышать свежим морским воздухом? – уступила ей часть балкона Тамиран, оперевшись на поручень. Девушка кивнула, подойдя и встав рядом. Она обратила взгляд к пристани, выходящей на море и сделала глубокий вдох.

Из всех дам на этом приеме леди Кира была единственной, облаченной не в платье, а в бриджи и широкий простой темный камзол. Через плечо ее была перекинута прелестная накидка в радуге и такой же расцветки пояс сиял золотой пряжкой. Королевская родственница заплела себе простецкую прическу, собирающую волосы на затылке, не в пример сложным украшениям здешних дам. Но даже с ней Кира из Нёрдвастта чувствовала себя скованной и постоянно поправляла шевелюру.

– Даже море здесь пахнет иначе, – задумчиво ответила леди Кира, разглядывая его воды. – Хотя, всяко лучше душных дворцовых палат.

– Это верно. Хотя, знаете, иногда в жаркие дни, когда Соляр стоит высоко, воздух в моих краях бывал куда более затхлый, чем в любом дворце, – ответила северянке Тамиран. – Но я даже и не знаю, что хуже, горячий жар песка, нагревающий воздух или ледяной ветер, морозящий грудь, как тут.

– Если этот ветер морозит вам грудь, миледи, вам лучше никогда не отправляться на северные берега моих ледяных краев. Такая погода как здесь считается у нас приятной и погожей, – пустила смешок леди Кира. – Вы тоже здесь издалека? Прибыли с каким-то рыцарем, верно? – она вновь с интересом, не присущим благородной даме, осмотрела Шайхани.

– Я родилась в Ишероне. Недалеко от южных предгорий, где течет…

– …Крылья Мотылька? – довершила за нее Кира. Обычно, дамы не перебивали своих собеседников так резко. Однако, Тамиран была больше по вкусу эта честная манера речи северянки. – Я слыхала, там холодные течения. Наверняка спасают от жара.

– Потому мои предки и селились вдоль этих рек, – пожала плечами Тамиран. Речной народ в давние времена вел свой род с Сефида, расселяясь на север. Однако, сотни лет в чужом краю уже стерли все общее, что когда-то связывало их с Сефидским царством. Редкие простолюдины могли говорить на диалекте острова Сефид, а о вере в пророчицу Заранну и говорить не приходилось. Только оливковая кожа и черные волосы еще напоминали в крови жителей приречья, откуда те происходили.

– По вам легко сказать, что вы не из этих краев, леди?.. – приподняла бровь Кира из Нёрдвастта.

– Тамиран, – представилась девушка. – Мой отец из рода Шайхани, а мать рождена за хребтами Полумесяца.

– Да уж верю, что не в Арвейдиане, – безо всякого упрека сказала ей северная гостья. – У вас красивые волосы. Наши моряки часто травят байки о восточных красавицах с угольными глазами, и угольными волосами.

– Благодарю, – натянула улыбку Тамиран. – По вам тоже не скажешь, что мать ваша – из потомков арвейдского короля, – скорее подтрунивая над столь честным обсуждением ее внешности, ответила Шайхани. Леди Кира явно не увидела или не показала, что заметила в этом издевку.

Бабка леди Киры, принцесса Лайрин, некогда была выдана замуж за Мьора Фарроса, властителя Фарровых островов. А мать ее, Мьор Фарра, тоже стала залогом мира между северянами и фаррами, посредством брака. Таким замысловатым образом, как понимала Тамиран, через женское колено в леди Кире текла кровь властителей Арвейдиана, некогда носивших Лучезарную корону и теперь утративших ее. Но в лице ее не было ни капли арвейдского, разве что, странный серебристый отлив в глазах напоминал то же сияние, каким серебрились глаза у Ницаях. Однако даже сестра ее и брат Яхир куда больше напоминали арвейдов, нежели кузина принца Йоррана.

– Мать моя была больше крови фарров, чем в бабку-принцессу, как говорили мне те, кто их знал, – довольно прямо высказалась Кира из Нёрдвастта. – Я с младшеньких лет не помню свою леди-мать. А вы, право, думали, что я ряжусь в платьица и расчесываю снежно-чистые волосы, как арвейдская леди?

– Не совсем, – признаться честно, Тамиран вовсе и не думала об этой королевской родне прежде, чем встретилась с ними тут, на турнире.

– Ежели будете ходить в платьях у меня на родине, отморозите себе зад и все, что с ним рядом, пока поедете конем из Ассе в Нёрдвастт, – это легкое хвастовство явно забавило леди Киру. Ну, пускай.

– Для королевской племянницы вы удивительно просты и открыты, – так же не постеснялась своих мыслей Тамиран. – Это редкость в этих краях.

– Дак я и не из этих краев, – тоже просто ответила Кира, пожав плечами. – А мой венценосный дядюшка едва ли мнит меня своей близкой родней. Я буду с вами честна, даже наш прираспрекраснейший принц Йорран не часто удостаивает меня приглашениями на турниры, которые так любит.

– Однако вы здесь, – настояла Шайхани.

– Только и лишь потому, что я в свите с Раггвиром. Да и при этом мои родственнички не сильно были бы рады меня видеть, – причмокнула леди Кира, раскрепощенно оперевшись на край балкона. – Я, да и моя почившая матушка, напоминание для них о том, что не каждую войну дражайший дядюшка Роллад может вести с равным успехом.

Да, пожалуй, леди Кира тут была права и суть Тамиран понимала. Не приведи Мьор Роллад войну с северянами к крайне шаткому и условному белому миру, сестра его не вышла бы за какого-то северного ярла и самой леди Киры на свет бы никогда не родилось. Дитя разменных монет при заключении мира, она наверняка мозолила глаза венценосной семье Мьоров, которые, в общем-то, получили свою корону за счет хитрости, упорства и доли удачи, как говорили одни. Или же за счет вероломства и предательства, как шептали в тенях другие.

Королевский род из Арвейдиана постигла несчастная доля, которую отец или прочий ее собрат по вере, называл бы карой Вечности за безбожие. Много лет назад, после гибели наследника королевского рода, среди земель арвейдов, жителей долин Фарвейд и вмешавшимися островитянами под началом Мьора, началась кровопролитная война, в которой они хотели поделить власть. Однако, арвейдские рыцари шли по разные стороны баррикад, жители долин не отзывались на зов, жрецы пророчицы Заранны проповедовали о темных временах и грубая сила, железные кулаки и мечи с кораблями подарили Лучезарную корону Мьорам через сомнительное право тогда еще принца Гавейна претендовать на нее по матери-принцессе.

– Вы не слишком жалуете свою родню, верно? – с прищуром глянула на нее Шайхани, ощущая себя непрочно. Ей ли удивляться такому? Девушке, сбежавшей от собственной семьи?

– Люблю ее, как подобает всякому любить своих царственных родичей, – пожала плечами Кира из Нёрдвастта, поправляя свой радужный пояс.

– Родственная любовь по вассальной клятве, значит? – она улыбнулась.

– Мой народ никогда не приносил фаррам вассальных клятв, – уперлась девушка руками в бока, явно возмутившись, но с некой гордостью. – Они зовут нашу землю холодной и безжизненной, но это лишь из зависти. В Нёрдвастте поздней весной до середины лета из-под снега пробиваются голубые цветы. Жизнь, закаленная суровыми краями, делает их вдвойне прекрасными, – в ее голосе прозвучало что-то вроде нежности.

– Как цветы могут прорастать сквозь снег? – девушка, по правде, не поверила рассказу. – Говорят, что ваши северные марки сродни пустыне изо льда, – сказала Тамиран.

– А я слышала, говорят, будто в Земле Радужных Цветов у бордельных девок по шесть рук. Люди любят рассказывать сказки, леди Тамиран, – с легкой издевкой сказала ей Кира.

– О вашей земле ходит немало сказок. Говорят, что женщины на севере бьются в одном строю с мужчинами, и, словно мужчины, берут себе в жены других женщин, – ответила издевкой на издевку Шайхани. – И что мужчины ваши умеют превращаться в медведей. – Тамиран вспомнила предания о Цав Рансгаре.

– Ага. И между ног у них такой же, что у медведя, – чуть ли не рассмеялась Кира. – Сказками полнится земля, леди Тамиран. Да, мужчины наши суровы, и женщины не уступают им. Однако, сказки всегда приукрашают то, что можно увидеть в действительности, – пожала плечами девушка. – Да, я тоже предпочитаю скачкам сечу. У нас в «пустыне из льда» женщины умеют махать топорами, – расплылась в улыбке Кира. – Хотя я, буду честной, предпочитаю что поувесистее. Скажем, булаву.

– И вы удержите в руках булаву?! – удивленно покосилась на нее Тамиран.

– Еще и махнуть пару раз ей смогу, пока кому не поздоровится, – посмеялась леди Кира. Приглядевшись к ее рукам под камзолом, Шайхани уверилась в том, что она не врет. В отличии от худых ручонок здешних дам, ее крепкие предплечья и жилистые пальцы походили на крестьянские.

– Если и женщины ваши сражаются, что мужчины, нет смысла спрашивать, почему островные люди считают вас грозными соперниками, – слегка тихо, но все же четко, сказала Тамиран.

– Естественно, ведь мои братья и сестры сумели напомнить им, что на любую силу, даже если она смогла отвоевать себе корону, найдется всегда сила поболее, – гордо приподняла подбородок Кира. – Даже грозного кита на море может перекусить пополам левиафан.

– С таким успехом вы и сами могли бы стать королевой, – пустила смешок Тамиран, – раз только воинская удаль решает, на чьей голове будет держаться корона.

Леди Кира странно покосилась на нее, с прищуром глядя на Тамиран.

– Вы, видимо, плохо знакомы с религиозными обычаями наших дражайших почитателей пророчицы Заранны, огня и волшебной короны, – голос ее тоже прозвучал тихо. – У нас на севере нет Часовен Очага и большинство моих братьев сохранили веру предков. Однако даже мне известно, что нельзя просто так… претендовать на Лучезарную-то корону.

– Однако вы, каким-то чудом, сестра принца и племянница короля, – язвительно бросила Шайхани, пожав плечами. – Может я и впрямь воспитана в чуждом для этих земель обычае, но, поверьте, я с Дейвиеном, моим дражайшим сиром, объездила долины и северные побережья вдоволь. Я много что слышала о Лучезарной короне, Мьорах и короле Гавейне в частности, леди Кира, – теперь она говорила уже почти шепотом.

– Вы все же их далеких краев, леди Тамиран и… – замялась она.

– Я выгляжу непривычно для здешних дам, верю в иные истины и молюсь иначе, чем они. Как и вы, леди Кира, верно? – улыбнулась она ей краями губ. – Так чем же мы с вами отличаемся для них, этих арвейдских господ?

– Холодный лед севера и удушливо жаркий юг – две стороны, безусловно, далекие от Арвейдиана, однако, мы с вами не схожи, – с этим Тамиран не могла спорить. Кира из Нёрдвастта была ничем на нее не похожа. Черные локоны Тамиран отличались густым цветом ночи даже не фоне ее темных волос, как и черные ее глаза. Оливковая кожа Шайхани едва ли была схожа с потертым и закаленным ветрами севера лицом леди Киры из Нёрдвастта, но… Тамиран Шайхани знала, что северянка чувствует здесь то же, что и она сама. И как бы она не отрицала, этого не изменить.

– Безусловно, миледи, мы с вами что радужный холодный день против ночи, озаряемой прекрасной луной, – слегка грустно улыбнулась она ей, на этот раз без издевки. – Но в этом краю мы делим одну и ту же долю, что две стороны серебристой монетки.

– Какую же долю? – для приличия спросила Кира у Тамиран, хотя, конечно, и сама прекрасно это понимала.

– Мы всегда будем здесь чужими, – сказала она леди Кире.

Озаренная луной

С правым словом на устах
Иль в песках, гоним и наг,
И с клинком, врага разя,
Вечность защитит тебя.

Вечность – в ней сияет свет,
Путеводных лун завет,
Смерти нет, есть только миг,
Тот, что грешник не постиг.

Холод и забвенье ждет,
Кто заветам предпочтет,
Грязь и похоть, ложь и тлен,
Не склонит пред ней колен.

В ваш последний,
Смертный час,
Вечность лишь согреет вас.

Апокрифы, «Наставление», перевод ан-Фахриса, поэтическое переложение на стихи Люпиниона

Только громкие возгласы дяди и брата нарушали скорбное молчание наступающей ночи, в которое погрузилось родовое поместье. Аайя, в безмолвном ожидании, стояла в коридоре, через окошко глядя на собирающуюся во дворе процессию. Ее тонкие пальчики взволнованно перебирали жемчужные четки. На лицах служанок и стражников читалось горе, возмущение, утрата, вина и негодование с ненавистью. Все они сегодня облачены в черный траур, как и сама Аайя. Шелк цвета ночи без украшений, иная одежда показалась девушке неуместной для похорон.

Леди Тарьям, облачившаяся в черный платок, расшитый золотом, пыталась уговорить ее надеть что-то достойное положению ее семьи, но Аайя наотрез отказывалась. Украшения нужны для свадеб и торжеств, а проводы покойного в Вечность неподобающее для побрякушек место. Леди Джесайя тоже удивилась тому, каким простым шелком покрыла голову девочка, но настаивать не стала. Третья жена отца любила платья и серебро под цвет своих глаз, но для такого случая соизволила сменить их на черные шелка и даже правильно повязала платок, убрав под него свои прелестные белесые арвейдские волосы, как у Ницы. Сама же ее сестра с неохотой подвязала прическу под капюшон и вместо черного, облачена была в темно-синий бархат, расшитый золотом. Она держалась в тени, подальше от глаз отца, где этот цвет казался скорее черным, так как не намеревалась облачаться в простые, темные покрывала.

– Надень хотя бы эту красоту, – настойчиво нацепила Аайе на шею подаренный кулончик полумесяца сестра, – провожать человека в последний путь нужно с достоинством.

Аайе не хотелось спорить с Ницаях и она сделала вид, что кулончик из лунного хрусталя устраивает ее, как единственное украшение. Однако, когда Ница удалилась и в комнату к ней вошла мать, Аайя спешно спрятала украшение под воротником, чтобы его не было видно. Поначалу холод хрусталя и цепочки, коснувшийся кожи, был неприятен, но вскоре пропал. Хашнай Шайхани похвалила ее за скромность в одеянии и, прочитав молитву и поцеловав дочь в лоб, осталась в детской с юной Хаям и Хадимом. Матерь чувствовала себя неважно и ноги подкашивались под ней после долгого богослужения и отец добросердечно позволил ей остаться с детьми в поместье, чтобы следить за состоянием Хадима и не идти в процессии к кладбищу мечей и щитов. Аайя же, несмотря на юный возраст, вызвалась сопроводить всех остальных на похороны Нарима. Из всех присутствующих она больше прочих знала молитвы наизусть.

Из-за приоткрытых дверей в коридоре, ведущих к отцовским покоям, доносились мужские возгласы и обсуждения. Все домочадцы итак были облачены трауром, а весть, которую Тайал привез сегодня, когда солнечный диск еще стоял над горизонтом, и без того обратила некоторых ее родичей в ярость. Тай что-то тихо сообщил дяде, но Аайя, даже издали глянув в приоткрытую дверь, не смогла понять, встревожен он или в негодовании.

– Так с чего произошла эта стычка у реки? – через плечо глянул на дядю отец, явно не в восторге от новостей в такой горький час.

– Несколько общинных мудрецов заявили, что видели анваров, разъезжавших рядом с поселеньем ночью. И мужчины пустились разъяснять отношения с ближайшими крестьянами, – тяжелым голосом доложил Саиф Шайхани. – Говорят, они пустили в ход палки с камнями, но окромя ушибов и побоев дело не дошло, стража Шеппа разогнала беспорядок.

– Кто пропал? – задумчиво нахмурился отец.

– В этот раз молодая девушка, – пояснил Тайал. – Говорят, она отправилась загонять скот в стойла, и не вернулась.

– Скот в стойла? Кто же в семье отпустил ее к ночи ближе? – хмыкнул Яхир. – А уж не блудница ли эта пропащая девка?

– Не спеши с выводами, Яхир, – постарался урезонить его господин Раид.

– Соляр еще светил, когда она ушла, – пояснил Тай. – Поначалу, семья и их односельчане пытались искать ее вдоль рек, но она не вернулась и отец девушки явился к нам с тревожной вестью. Они боятся, что та убита.

– Среди народа поговаривают, что это милоняне, скрывающиеся в городе, крадут детей и женщин, чтобы принести их в кровавую жертву безбожным старухам, – пожал плечами дядя Саиф.

– В народе уже нашли виноватых, верно? – грустно хмыкнул отец.

– Кто знает, так ли они не правы, отец. Милоняне издревле ненавидят нас, как ненавидели они Ицхиль за то, что она несла истину в… – начал было Яхир, однако отец легонько стукнул тростью о пол и он замолчал.

– Нам стоит отправить смелых мужей охранять поселения, – сказал свое слово господин Раид. – Дай им верных коней, Саиф. Пускай ночь через две несколько отрядов сменяют друг друга, патрулируя окрестности житниц и рек. Нельзя допустить, чтобы в праведном гневе они бросались на чужих крестьян, – устало сказал он.

– Дядя, не допускаете ли вы мысль, что наши… соседи… – процедил Тай.

– Вы полагаете, Каранай лишился рассудка? – прищурился отец.

– По его приказу это может быть или нет, за свою чернь рыжий червяк сам в ответе! – бросил господину Раиду его сын.

– Это может быть и чистая случайность… Пару лет назад, какой-то юнец сам упал в реку и утоп. Может и здесь та же беда, – пожал плечами Тайал, раздумывая. – Мы не можем обвинять анваров без доказательств.

– Их ублюдок убил Нарима. Это ли не доказательство?! – грозно прошипел дядя, сжав свои мощные дубовые кулаки.

– Вот-вот, кто знает, а не анварская ли это мразь? – выдавил в привычном гневном тоне Яхир, тряхнув своими белокурыми с серым, будто пепел, волосами. – Их гнилое нутро на все способно!

– Твой дядя уже сообщил лорду Шеппу о пропаже простолюдин. Если он соизволит сдержать свое слово и отправить городскую стражу на поиски, правда вскроется, – тихо сказал отец, потирая в руках трость.

– Если эта жирная туша вовсе сможет встать с кресла, мы должны еще и ждать его соизволения?! – одернул руками Яхир. – Эти горные выродки, Каранаи, наверняка решили пролить кровь наших братьев и…

– Не спеши судить других так рьяно, сын мой, – обратился к нему Раид Шайхани, – всех нас рассудят по делам нашим.

– И долго ли нам ждать этого суда? – стиснул зубы Яхир, но, сделав глубокий вдох, поубавил тон, устыдившись перед отцом.

– У тебя есть вечность, чтобы его обождать, – тихо ответил отец. – Тайал, сообщи, что мы сейчас выедем. Пускай готовят лошадей.

– Как скажете, дядя, – поклонился он Раиду Шайхани, выходя из дверей в коридор, где легонько витал запах благовоний, привезенных им в подарок от дяди Линерия сестре, которые скопец уже разжег по всему дому.

Завидев ожидающую неподалеку Аайю, он тут же обратил к ней взгляд, подойдя ближе и кивнув ей. Она приветственно поклонилась Тайалу.

– Я думал, ты уже внизу. Мы сейчас выезжаем, – сказал он ей.

– Матушка повелела мне сказать отцу, что она согласилась остаться с Хадимом и Хаям, пока мы отбудем, – сообщила ему Аайя, опуская глаза.

– Не беспокойся, твой отец знает, что госпоже Хашнай сегодня нездоровится, – успокоил ее Тайал. – Пойдем на свежий воздух, звездочка, сегодня ночь, кажется, жарче, чем обычно.

Тайал был прав, воздух казался затхлым и удушливым, хотя солнце и не пекло сегодня сильнее обычного. Однако от духоты уже пульсировали виски и в голове отдавало болезненное эхо.

– Что случилось с девушкой у приречья? – кротко обратила вопрос к кузену Аайя. – Леди Джесайя и господа Тарьям тоже беспокоятся. Они боятся, что там может быть небезопасно. Ница сказала, что анвары…

– Ты наслушалась сестры, или специально стояла под дверью отцовского покоя, чтобы будоражить рассудок пугающими вестями? – с неким шутливым порицанием сказал Тайал, однако Аайя все равно покраснела и опустила руки, начав перебирать четки.

– Простите. Я не хотела, – тихо прошептала она.

– Незачем юной девушке слушать эти речи и забивать ими голову, звездочка, – обратился к ней Тайал, перебирая пальцами по эфесу меча. – Позволь мужчинам разобраться в таких темных делах.

Во дворе их ожидали прислуга и стражники, устало опирающиеся на копья. В последнее время они почти не спали. Дядя Саиф боялся, что кто-то из анваров может попытаться проникнуть в поместье ближе к ночи. Тайал приказал им седлать лошадей. Обычно, стража не требовалась на похоронах, священном таинстве провожания человека в Вечность, где воин Ицхиль будет ждать своего воскресения, но в эти смутные времена, когда люди безбожно позволяли себе проливать кровь у священных берегов Ицхиль Хвироа, даже в таком смиренном деле семья боялась отправляться без охраны. Это тяжко тревожило душу Аайи. Когда она была маленькой и мать водила ее за руку в лунарий, обычно с ними отправлялся только отец или дядя, а позже – брат, когда подрос. Теперь же на священной земле нельзя было ступить без охраны и это было дурным знаком для каждого добропорядочного праведника.

Тело Нарима обернули в расшитое серебром похоронное полотно с головы до пят и обвязали тремя лентами в цвет трех лун. Зеленую, синюю и красную. Каждая из лент была украшена цитатами из Саийицавы на красивом древнем языке Сор’Навира. Плавные и ветвящиеся письмена, словно извивающиеся кудряшки пенного прибоя. Древний язык во многом стерся из памяти людей и лишь истинные богословы знали многие его диалекты и написания в точности. Аайя и сама умела читать на сор’йире, хотя и давалось ей это с некоторым трудом. Однако, цитату с ленточек, обвязывающих усопшего, она перевела без особого усердия.

«Вечность во мне, а я в Вечности». Древние и каждому из детей Ицы известные слова. В них таилась бесконечная мудрость, передаваемая из поколения в поколение предками потомкам. Наставление и обещание, что нет страха перед смертью, поскольку смерть – всего лишь песчинка в огромной пустыне Вечности. Капля в реке, зовущейся мирозданием. И в условный час, завещанный древним, как записано в Апокрифах, смерть утратит свою силу и каждый праведник воскреснет, чтобы послужить воинству под началом Дочери Луны еще один раз и навсегда вписать свое имя в незримое смертному течение Вечности.

Стража поприветствовала Тайала и спешно отправилась выполнять его поручение. Кузен ее остановился у полотна, на которое уложили обернутое тело Нарима и с каменным лицом смотрел на теряющиеся под слоями ткани человеческие очертания. Перед погребением по обычаю над телом три дня несут бдение и читают молитвы в лунарии, однако, ужасная солнечная жара иногда достигает человека первее погребения и потому почившего принято смазывать особыми маслами, чтобы запах смерти не коснулся его. Но Соляр в последние дни стоял так настойчиво, что даже запах масел медленно, но верно уступал тлетворному аромату смерти и стоило Аайе выйти во двор, как ее легких тут же коснулся сжимающий нутро покойный запах.

Слуги не подавали этому вида, но по скривившимся губам Тая было видно, что и его воротит от тленных паров, поднимающихся в воздух. Ее родственницы тоже это ощущали и потому держались поодаль. У ворот рядом, где прислуга подводила коней, стояли две прочие супруги господина Раида Шайхани и Ница. Леди Джесайя выбрала те же темно-синие тона, в которые облачилась ее дочь. Заметив вышедшую Аайю и Тайала, женщины устало направились ближе. Они тоже провели ночи в молитве и под глазами Ницаях, и госпожи Тарьям с леди Джесайей зияли мешки от недосыпа.

Госпожа Тарьям, облаченная в черное с золотом, выглядела взволнованно. Она не любила покидать дом, поскольку переживала за Хадима больше прочих членов семьи. Кровные узы связывали их всех, но известно, что самые крепкие узы сковывают мать со своим дитем. И за болезненного сына леди Тарьям, вторая из жен отца, переживала всем сердцем, как переживала бы и каждая мать. Для нее Хадим был особенным дитем, шансом искупить порок, который навлекла на нее перед господином Раидом их первая дочь.

На небе стоял ИцРоан и синие лучи, густым и глубоким морским светом ниспадали на двор поместья. В их сиянии одеяния леди Джесайи и ее дочери действительно казались темнее, чем были на самом деле. Аайя подняла глаза к небу, глядя на силуэт луны среди огоньков-звезд. ИцРоан это хороший знак. Спокойная луна. Умеренная. Уйти в Вечность, ожидая новой жизни под ИцРоаном было достойным концом.

– Я думала, ты останешься с матерью, Аайя, – оглядела ее госпожа Тарьям.

– Нет, я отправлюсь со всеми, – ответила ей девушка.

– Ты еще ребенок, – коснулась пальцами подбородка леди Джесайя. – Вовсе необязательно дитю присутствовать в таком скорбном ритуале.

– В смерти нет скорби, – покачала головой Аайя. – Она мимолетна перед ликом Вечности, – так учили ее тексты Саийицавы. Это явно удивило третью жену отца, но леди Джесайя не стала ей перечить.

– Дети растут, – сказал свое слово Тайал. – Я тоже помню Аайю еще совсем малюткой, но и ей предстоит стать женщиной. Нет смысла ограждать юный ум от реальности жизни. Все мы столкнемся со смертью… так или иначе, – вздохнул Тай, глядя на тело Нарима у их ног.

Отец явился чуть погодя, не задержавшись. Он осторожно переставлял трость по ступеням, пока Гиацинт, беззвучно переступая с ноги на ногу, шагал за ним. Яхир и дядя Саиф шли следом, покашиваясь на евнуха.

– Уверяю, вам стоит отправиться в седле, господин Раид, – мягким голосом с хриплыми нотками, словно кто-то скребется у него в горле, убеждал отца оскопленный прислужник. – Не рискуйте больными ногами, пытаясь следовать пустому пути…

– Замолчи, Гиацинт, – оборвал его отец, ступив во двор.

– Ваш верный слуга не желал вас обидеть, – поклонился скопец, – однако, я беспокоюсь за ваше самочувствие.

– Тебе сказали молчать, – выдавил ему в лицо Яхир, проходя мимо.

Брат нес в руках обернутый в кожу ритуальный клинок для похорон, а дядя, следующий за ним, выносил посеребренный щит, остановившись у арки дверей, выходящих во двор, где журчал водяной источник.

– Кони готовы, дядюшка, – сообщил отцу Тайал, указывая на подведенных слугами кобыл. Он тоже надеялся, что господин Раид поедет верхом, но отец в своей праведности был непреклонен и прошел мимо лошади, остановившись у тела Нарима.

– Кто бы мог подумать, что мы будем его хоронить… – процедил Саиф, глядя на мертвеца и, судя по насупившимся бровям, учуяв его запах.

– Я даю вам слово, дядя, кровь Нарима будет смыта, как подобает обычай, кровью его убийц! – потирая в руках ножны похоронного меча, обратился Яхир к Саифу Шайхани, обеими руками держащему щит.

– Поди ближе, сын мой, – махнул ему рукой господин Раид.

– Отец?.. – чуть опешив сделал к нему шаг брат. Жилистая, худощавая рука главы семейства тут же схватила его за воротник и одернула к себе. Яхир качнулся, но устоял на ногах. Отец принюхался и с прищуром покосился на наследника, отпустив его от себя.

– От тебя несет вином, Яхир, – процедил Раид Шайхани.

– Но, батюшка… я… – замялся старший ее брат.

– Не открывай рта на обычай, коли сам падок на этот яд, – тихо, но грозно, вымолвил отец. – Хмельной язык развязывает дорогу дурному слову, но обратно ты его не воротишь. Попомни мои слова, они пригодятся тебе в те дни, когда вы также проводите навстречу вечной жизни меня самого, – он пошагал вперед, стуча тростью по мраморным дорожкам внутреннего сада поместья и Яхир, тяжело вздохнув, не посмел ему перечить.

– Ницаях, тебе стоило облачиться скромнее, – бросил на сестру грубый взгляд Яхир. Они вдвоем были детьми леди Джесайи, но кроме арвейдских волос, продолговатых лиц и серебряного блеска в глазах мало чем походили друг на друга. Как внешностью, так и характером. – И тебе, матушка, тоже следует преподать ей пример. Ты же замужняя женщина.

Этот укор в свою сторону от сына явно не понравился леди Джесайе.

– Если того потребует мой господин-муж, я сменю платья, Яхир, – довольно строго обратилась к нему женщина. Ее глаза недовольно блеснули.

– И то верно, коли это будет не нравится моему будущему мужу, я обязательно сменю шелка на черные покрывала. – Ницаях чуть было не позволила себе улыбку. – Как жаль, что мы не можем спросить это дитя по ту сторону Полумесяца, как ему одежды его нареченной супруги, – тряхнула она платьями перед Яхиром, словно бросая ему вызов. Тот лишь оглянулся на отца, ища поддержки в укрощении строптивых дам из восточных арвейдов, чья кровь текла и в нем самом, но не нашел эту проблему привлекающей отцовское внимание и с тяжестью сдержал упреки.

Пока присутствующие выстраивались рядами и седлали коней, отец прошел в начало процессии, остановившись рядом с Аайей и поглядев на нее. Лицо господина Раида омрачала всепоглощающая усталость. Многие говорили, что глава семейства Шайхани выглядит старше своих лет. Но, в памяти Аайи, отец, казалось, всегда был таким. С сединой в волосах, тяжелыми веками над уставшими глазами, бородкой и морщинами.

– Отец, – поклонила ему голову девушка, смиренно опустив взор, как было принято в разговоре со старшим и мужчиной, – надеюсь, вам передали…

– Я знаю, что твоя мать остается в детской, Аайя, не переживай, – положил руку ей на плечо Раид Шайхани. – Ты точно отправишься с нами, или останешься с матерью? Ты долго не спала, дочь моя.

– У всех нас еще будет время для сна, – ответила она, сложив руки у пояса.

– Как скажешь, Аайя… – он погладил ее по покрытой голове. Голос отца казался уставшим и хриплым. Он тоже давно не спал. Оглянувшись на стражу, поднимающую полотно, на котором лежало тело Нарима, господин Раид вновь пригляделся к Аайе. – Не боишься мертвых, дочь моя? – отец вновь нежно опустил руку ей на плечо.

– Какой мне толк пугаться мертвых, коли смерти нет? – ответила Аайя глядя в усталые глаза отца и замечая блеск седины, проедающей его волосы, отчетливей чем обычно, в падающем лунном свете.

– Многим юным девушкам стоило бы взять с тебя пример, – кивнул он.

Они выдвинулись следом за отцом, шагающим впереди, как самым старшим и главным, среди семьи. Позади него шли леди Джесайя и госпожа Тарьям, которым Ница вручила четки из дерева и ракушек. Аайя же почти всегда носила с собой собственные круглые и ровные жемчужинки. Дорогие и прекрасные, их подарил ей отец, зная, как часто она молится. По бокам от них выстроились на конях отцовские стражи с копьями, впереди которых выехал Тайал, не спускавший руки со своего длинного рыцарского меча. Ему предстояло скакать первым и отвечать за их безопасность. Тай облачился в черный камзол, подобающий трауру процессии, но все знали, что под ним кузен ее надел кольчугу. Неспокойные времена, неспокойные думы. Это действительно печалило Аайю. Позади мужчин, несущих тело Нарима, с мечом и щитом, шли Яхир и дядя Саиф. Завершали их шествие еще несколько конных стражей с мечами и пиками. Тай выехал вперед из ворот поместья и оглянувшись, кивнул отцу и следующей за ним семье.

Путь вдоль благодатных вод, текущих по этим рекам им предстоял не самый близкий. Кладбище мечей и щитов находилось поодаль от поместья, жилищ простого люда и уж тем более города. На этом настоял сам владыка земли, лорд Уальдмар. Их безбожные соседи, как и в общем-то, все зараннийцы, сжигали трупы своих мертвых на кострах и, как поговаривал Яхир, плясали вокруг них, пока те горят. Сами мысли о том, чтобы предать тело погибшего огню, вызывали у Аайи дрожь и смятение. Как могут они самостоятельно отдавать пламени своих близких, не давая им и шанса на новую жизнь? Как можно быть столь жестоким, чтобы отправлять трупы в костер? Короткой молитвой девушка отогнала эти черные мысли из головы, подальше от своей души и сердца. Как же далеки бывают люди от истины…

Ниспадающие синие лучи, блеск которых отражался в реке, делали течение Ицхиль Хвироа похожим на струящийся поток света луны, облеченный в плоть. Реки, несущие воду, для почвы и земли сравнимы с жилами, по которым течет кровь. Когда на небе стоит ИцХви, окрашивая воду в красный цвет, это особо впечатляет. Аайя, когда на небе стояла красная луна, вспоминала истории из писания о том, как Ицхиль встретила врагов на реке и в бесстрашном самопожертвовании сражения окропила воду своей кровью, принеся с собой победу. Такого самопожертвования ради веры Вечность ждала от каждого своего творения и каждый достойный из воинов Ицхиль не пожалел бы себя ради бесконечной ее благосклонности.

И пускай Нарим пал в какой-то суматошной уличной перепалке, он все еще был творением Вечности, потомком Ицы и воином Ицхиль. И не Аайе судить его. Скорбные лица людей вокруг нагоняли на нее тяжкое ощущение, но девушка не поддавалась горю и смятению. В обещанный час эта смерть перестанет иметь какое-либо значение. Каждому верному воину Ицхиль обещан этот шанс послужить Вечности еще один раз.

Прохладный ночной ветер казался исцеляющим после палящего солнечного дня, проведенного в молитве. Однако, в голове все еще мутило и ощущалась какая-то свинцовая тяжесть. Девушка старалась не обращать на это внимание, но звон в висках не уступал, а то и становился громче. Благо, тихие молитвы идущих рядом родичей отвлекали ее от этого помутнения.

– Веди нас вечный лунный свет, мы ждем, мы знаем – смерти нет… – каждый шептал молитву тихо, но, сплетаясь в ночи, голоса звучали громче, словно раздающееся под сводами мира эхо.

В голове ее эхо это звучало даже более отчетливо, словно череп был колоколом, а каждый звук, раздававшийся вокруг, отдавал в нем звоном. Это было от недосыпа, говорила ей мать. Леди Хашнай тоже страдала головной болью после тяжелых богослужений ночами. Но это ничего, убеждала мать. Боли не стоит бояться, как и смерти. Боль мимолетна, а жизнь – вечна. Веря матери, девушка сделала глубокий глоток бриза, подувшего со стороны реки. Аайя думала, что свежий ночной воздух, несущий речную прохладу, поубавит головную боль, но та не отступала, а, казалось, стала только сильнее, словно гудела изнутри.

Полыхающий в ночи свет Перста далеко в Срединном море виднелся особенно ярко в ночной мгле на фоне звезд, словно зарево огромного пожара, достающее языком пламени до самых небес. Отсюда он был слишком далеко, чтобы видеть основание Перста воочию, но огненный столп, тонкой ниточкой прорезавший морской горизонт вдалеке, всегда бросался в глаза. Аайя иногда представляла, как выглядят Персты Сотворения вблизи. Наверняка, как на дядином сефидском ковре. Еще одна демонстрация чудес, порожденных миром Вечности.

Заглядываясь в молитве за горизонт, она и не заметила, как их процессия уже подобралась к месту захоронения. И только, когда Аайя обратила на это внимание, она еще сильнее ощутила, как болят от пройденного пути ее ступни и как раскалывается голова от звенящего гула.

Мечи и щиты, возложенные вдаль на могилах умерших, сияли в свете ИцРоан, отливая голубым. Некоторые стражники во главе с Тайалом проехали вперед, оглядывая окрестности, но опасности рядом не было. Аайя была рада, что тревоги близких не оправдались и никто не нарушит обряда. Вечность всегда хранит своих творений, как завещано потомкам Ицы.

Простолюдины, поклоняясь, уступали дорогу процессии. Несколько их глинобитных хибарок стояли поодаль от кладбища мечей и щитов с разных сторон. Обычно неподалеку селились старики или вдовы, которых семьи не удерживали у житниц. Чаще всего некоторые из них надзирали за местами похорон, чтобы гнусные расхитители могил не воровали уложенное над покойными оружие. Несколько лет назад они опять схватились с анварскими крестьянами, когда увидели, что с кладбища пропадают железные мечи и, чуть более редкие, кованные щиты. Их соседей обвиняли в осквернении захоронений, но доказательств, что это были анвары, так и не нашли. Но, на всякий случай, лорд Шепп выставил у кладбища постоянный дозор в пару копейщиков, а отец, переживая за судьбу мертвецов чуть больше, добавил к ним еще несколько своих людей. С тех пор никто не осмеливался воровать с кладбища оружие.

Эта традиция зародилась тогда, когда Ицхиль, Дочь Полных Лун, впервые хоронила своих павших соратников. Она знала, что в назначенный срок ее верным последователям пригодится оружие и каждый, будь то мужчина или женщина, сможет держать щит или клинок во славу Вечности, когда придет час послужить в воинстве Лунной Дочери вновь.

Зажиточные праведники, сродни отцу, знаменовали могилу дорогой сталью и прочным железом для меча и щита. Простолюдины оставляли, обычно простой, выкованный специально для похорон, железный клинок и прочный дубовый, зачастую покрытый сыромятной кожей, щит. Нищие и бедняки довольствовались имитацией оружие из дерева, оборачивая его тряпками, словно в ножны, не имея возможности дать мертвому настоящие клинки. Со временем дерево сохло и гнило, кожа раскладывалась и даже некоторый метал покрывала коррозия. Потому предпочтительным считалось следить за могилами и менять павшему родичу, ожидавшему вечной жизни, его посмертные щит и клинок.

Отец, по дядиной просьбе, выбрал лучшую сталь и железо, обработанную так, чтобы время не имело над ним сильной власти. Но Аайя знала, что мгновения, которыми будут те года и десятки лет, за которые этот металл не возьмет ржавчина, едва ли будут заметны для Вечности. Именно за тем смертным детям Ицы настояло следить за захоронениями. Но, к сожалению, проходя мимо старых и заброшенных могил, девушка видела, что многие мечи проела ржавчина, а от щитов из дерева и кожи оставались лишь окованные железные части да щепки. Некоторые родственники умерших могли и сами уже покоиться в земле, не оставив наследников, готовых следить за могилами. Это печалило. Иногда старосты и мудрецы из поселений собирали медных грошей или серебряников на то, чтобы закупить для некоторых могил новых клинков или сбить щит, но со временем количество мертвых в земле росло, и обслуживать все могилы не выходило. Отец иногда подсоблял простолюдинам, выделяя помощников или монет на это доброе дело, но и их не хватало на столько широкий могильник.

Люди отца поднесли тело покойного к заготовленной для него могиле, которую вызвались вырыть несколько крепких селян, знакомых с Наримом, когда-то помогавшим им. Почва здесь, поодаль от рек, была песчаной и каменистой, однако это не мешало выкопать в ней могилу. Обходя место упокоения с разных сторон, они расступались, освобождая проход для мужчин, опускающих тело Нарима в землю. Молитва присутствующих стала громче, когда покойного стали закапывать.

– …где согрешили – нас прости, утрату с болью отпусти, и время обернувши вспять, дай послужить тебе опять, – синева лучей серебрилась по песку, которым засыпали тело покойного.

Ее родичи тоже принялись помогать и, взявшись за лопаты, дядя Саиф и спешившийся с лошади Тай, довершили со стражниками могилу, утрамбовывая камень, землю и песок в небольшую насыпь на месте, где еще мгновение назад лежал в земле их собрат по вере. Дядя, тяжело вздохнув, взял в руку горсть земли с песком, потирая ее между пальцев.

– Достойный в мимолетной жизни, он будет достойным и в вечной, – тяжело произнес Саиф Шайхани, осыпав землей могилу.

– Вечность запомнит тебя, и мы не забудем, – тихо сказал Тайал.

– И пускай твои убийцы навеки живут в страхе за то, что сотворили, – с горечью выдавил Яхир, обнажая серебрящийся в лучах ИцРоана похоронный клинок и резким движением вогнав его в землю у изголовья могилы, – тебе не придется ждать долго, прежде чем поквитаться с ними лично…

Отец, тяжелым взглядом покосился на старшего своего сына, но ничего не сказал. Подступив ближе, опираясь на свою трость, он встал над могилой Нарима и, сделав глубокий вдох, сказал последнее напутствие.

– Вечность в каждом ее творении и ты навеки пребудешь в Вечности, – хриплый и усталый голос отца был едва слышен, словно его уносит ветер. Дядя Саиф, поклонившись брату, возложил у могилы начищенный до блеска похоронный щит, в котором отражались звезды и синяя луна с небосвода. Аайя на мгновение задержала на нем взгляд, подняв следом глаза на небо. Вечность глядела на них своими иссиня-темными очами.

Путь назад ей позволили проделать верхом, как и отцу с двумя его женами. Раид Шайхани с трудом держался на ногах после такого долгого пути, однако, как истинный праведник, отец ее превозмог мирскую боль и прошел последний земной путь с покойным, провожая его. Она не могла не гордится им. Даже ее, казалось, молодые ноги, дрожали от долгой ходьбы по песку и камню, какого было отцу, она не представляла. И, когда Тайал, подавая ей руку, чтобы взобраться в седло своего коня, помог Аайе усесться, она ощутила мимолетное, но такое страшно сладкое живое наслаждение от того, что путь назад не придется преодолевать болящими ногами.

Голова все равно пульсировала болью от напряжения и каждый цокот копыт лошади по камням отдавался в ней звоном. Девушка старалась не показывать этого, однако, иногда, не могла не скривить лицо в болезненной гримасе, когда виски и затылок вновь раздавались ударами по всему телу. Дома она, кое-как, добралась до кровати в детской, где уже тихо сопели уложенные матерью Хаям и Хадим. Она постаралась лечь, не разбудив их.

Аайя ерзала на перинах, не в силах унять дрожь. Так она устала. Ноги и плечи болели, но более прочего раскалывалась голова. Она читала молитву в просьбе избавления от краткой боли, но звонкий гул не прекращался. Аайя принялась потирать виски и постаралась лечь удобнее, но помогло это не сильно. Луна уже убывала, готовясь уступить место солнечным лучам, взбирающимся из-за горизонта, когда девушке удалось заснуть. Но даже во сне боль ей не уступала и бередила голову. Звон перетекал в холодный и скрипящий звук, преображался в шелест воды ручьев и рек и наконец, разразился хрустом ломающегося дерева и треском полыхающего огня. Аайя в поту проснулась, ощущая, как болят от недосыпа глаза. Занимался рассвет, а она чувствовала себя так, словно не спала целую вечность.

Щедрый брат

По бурным валам шхуна вьется,
«Морскою шлюхою» зовется,
Команда сплошь на ней одна,
Все чья-то дочерь иль жена!

Был белоснежный тот причал
Поэт белесый нас встречал,
Красивым был арвейдский мальчик
Жаль что кинжал-то его с пальчик.

Видала «Шлюха» все моря,
везде бросала якоря,
но вот такого мужика
ни разу не встречала!

А рыцарь с каменных холмов
Уж рваться к бою был готов,
Но больно долго меч точил,
Меня бедняга утомил.

Видала «Шлюха» все моря,
везде бросала якоря,
но вот такого мужика
ни разу не встречала!

А на восточных берегах
Одни лишь луны на стягах,
И как снастями не трясла,
Их скимитаров так и не увидела.

Видала «Шлюха» все моря,
везде бросала якоря,
но вот такого мужика
ни разу не встречала!

Отрывок известной портовой и моряцкой песни

– Застегни плащ подобрее! – возмущенно бросила Иринэ Каранай. – Ты слышал, как ветер гудел по ночи?! Словно боевой рог!

– Матушка! – возмутился Эндри. – Я знаю, как мне одеться!

– Давай-давай, надень чего потеплее, – погрозила ему пальцем мать. – Ишь чего удумал, еще бы голым пошел в костер!

– Вы преувеличиваете, матушка, – поправил свой камзол он. – Сегодня солнечный, добрый день. Ни чета штормовому безумию, которое бушевало тут, когда мы приплыли.

– А я сказала – одевай что потеплее. И наятни подштанники из козлиной шерсти, чтобы еще чего не отморозить! – насупилась женщина.

– Я… – хотел было возмутить Эндри Каранай, но не стал. Спорить с его матерью, госпожой Иринэ, было гиблым делом и он это помнил.

– Не пререкайся с матерью, Эндри! – прищурилась леди Каранай. – Сколько внуков уже подарил мне Ричатт? А Родди? Вот-вот, и сам подумай, Эндри… Ты еще не старик и вполне себе статен, если не смотреть на твое пузо! Какая-нибудь мудрая анварка, или, на крайний случай, долийская леди, вполне способна будет родить тебе еще детей!

– У меня уже есть дети, – застегнул свой красивый кожаный пояс на камзоле под обвисающим животом Эндри Каранай. Ему приходилось напоминать об этом так, словно мать забыла.

– Бедняжка Тия, которую ты сплавил Родди на воспитание и… этот… – вздохнула мать, с укором поглядев на среднего своего сына. Эндри часто возмущался таким заявлениям. И не любил, когда мать принимала их с братьями за все таких же малых детей. Он уже солидный мужчина, знающийся со многими знатными господами, лордами, рыцарями и, теперь, повидавший самого короля! Незачем поучать его, как жить. – Тебе нужны и наследные сыновья, Эндри. Иначе, кто же протянет ветвь твоего рода в истории?

– Тия прелестное дитя. Юная солнечная лисичка. – Эндри попытался вспомнить лицо дочери яснее этих очертаний, но уже не смог. В последний раз он видел дочь, когда ей не было и десяти лет. Озорное и улыбчивое дитятко. – Чем она хуже прочих твоих внучек? – притворно насупился он.

– И как тебе не стыдно говорить такое собственной матери?! – ворчливо нахмурила седые брови леди Иринэ. – Всех своих внуков я люблю так же ярко, как и сыновей, мне их подаривших! Тия, коль мне не изменяет память, милейшая девочка лет пяти. Была, когда в последний раз ты приводил ее мне. Но девочки, растущие без отца, имеют склонность становится не такими милыми, Эндри! – хмыкнула мать.

– Уверен, Родди не даст ей закиснуть. Там, на юге, тепло, светит Соляр, можно плескаться в этих речушках… Да и письма, которые они отправляли нигде не изливаются жалобами… – Эндри понимал, как жалко все это звучит, однако, все же не остановился. – Тия, несомненно, вырастет достойной девушкой. Она же анварка, в конце концов! Роддварт не соврет!

– Но Роддварт ее дядя. Не отец, – прищурилась леди Иринэ.

– Он тоже твой сын. И тоже, между прочим, отличный человек! Не будешь же ты спорить с этим, матушка?! – развел руками Эндри, подбирая плащ потеплее из тех, что висели в дубовом шкафу.

– Эх, Эндри-Эндри… – покачала головой женщина, поправляя свой мощный меховой плед, которым прикрывала ноги. – Иногда мне кажется, что ты остался тем же ребенком, каким и был.

– Довольно, матушка! Вы бы еще сказали это где-нибудь на замковом приеме! Это был бы стыд и позор! – махнул рукой Каранай.

– Так потому я и говорю тебе это здесь, – приподняла морщинистый палец мать, – а не на каком-то приеме! Один на один. Зачем же мне чихвостить своего сына на людях. Но это не значит, что ты должен не принимать мои слова к сведению, Эндри! Давно пора тебе найти новую жену, остепенится…

– Значит все-таки прелестной внучки тебе недостаточно! – не отступал Эндри, примерив сначала один плащ, а следом другой.

– Послушай меня, сынок, – старческий голос матери наконец стал мягким, таким, когда она говорила что-то действительно важное, – я понимаю, что ты тоскуешь по ее матери… услал дочь прочь, чтобы не вспоминать о ней… но жизнь-то продолжается, и она не вечна.

– Ма… – хотел было сгрубить Эндри Каранай, но прикусил язык. Более всего на свете, он не любил, когда кто-то припоминал ему это. Сделав глубокий вдох, он прогнал из головы образы ее синих глаз и рыжих, как его собственные, вьющихся волос, с щелчком застегнув плащ. – Это жестоко!

– Это правда, Эндри. Ты взрослый мужчина, а не мальчик, я же знаю… – опустила взгляд леди Иринэ, сложив испещренные морщинами и венами пожилые руки на коленях, – нужно научится отпускать и жить дальше…

– А чем я, по-вашему, занимаюсь, матушка? – обернулся Эндри к леди Иринэ, демонстративно взмахнув своим плащом. – Как мне? Идет?

– Главное, чтобы ты не промерз до костей, сынок, – вздохнула леди Каранай, поерзав в своем кресле. – Твой отец всегда мечтал, что его род, удостоенный чести стать знатным и лордским, разрастётся, как древесный корень в погожий день. Братья твои уже пустили ростки, а ты…

– Вы ко мне несправедливы, матушка, – поправляя свою одежку и проведя рукой по рыжей шевелюре, ответил Эндри Каранай, – я тружусь во славу отцовского рода, как могу. Иначе, послал бы меня Ричатт сюда, по столь важному поручению? – он не стал распространяться, что так и не уговорил лорда-хранителя Роллада пожаловать оспариваемые земли его старшему брату задаром. – Ни одно родовое древо, о котором мечтал наш покойный благороднейший отец милорд Эрвин, не вырастет, коль для него не будет достойной земли. Наследные вопросы, которые одарят наш род щедрыми земельными наделами, брат доверил мне. Это ли не труд на благо рода?

– Какой подвешенный у тебя язык, Эндри, – сварливо покачала головой леди Иринэ. – Пожалуй, хоть этим, наверняка гордился бы Эрвин.

– Отец наверняка будет благодарен моему труду, – сказал он матери. – И прелестный горный орел, герб нашего деда, будет почтенно реять на ветру!

– В такие моменты, ты звучишь, точь в точь, как отец. Сколько мечтательной надменности в твоих словах… – мать вновь откинулась на спинку кресла, глядя на него. Леди Иринэ была грузной, седой, уже сильно пожилой женщиной, однако, рассудок при всех годах не подводил ее. – Каждый из вас чем-то так походит на него…

– Иначе были бы мы его сыновьями? – улыбнулся Эндри. – Анварская кровь горяча и сильна. Семя рода Каранай будет жить долго.

– Да-да… – причмокнула морщинистыми сухими губами леди Иринэ. – И это тоже его слова. Как многое вы переняли у него, – голос ее вновь стал мягким. Леди Иринэ, вспоминая о муже, часто переходила на сантименты, даже тогда, когда в шутку поминала его ворчливость, вспыльчивость и горную анварскую горячую голову. – Ваш отец был человеком суровым, но одаренным. Ричатт взял от него умение махать клинком, тебе достались его сладкие речи, а Роддварту, пожалуй, его гордость и страсть. Словно бы вместо одного Эрвина Караная я подарила миру еще троих.

– И мы с братьями намерены не посрамить его имени, – горделиво поднял голову Эрвин, вспоминая отца. В памяти, каким Эндри его помнил, отец больше всего походил на Ричатта. Суровый, высокий, широкоплечий, с мощной темно-рыжей бородой в молодости и почтенной сединой, сменившей ее в преклонные годы. Грозный взгляд исподлобья и излюбленная им папаха козлиной шерсти, белая, в цвет старческой бороды.

– Уж постарайтесь, – покачала головой почтенного возраста леди Каранай.

– Так… – подхватил он мешочек с серебром, убирая его во внутренний карман за пазуху, – мне нужно спешить, матушка. В порт.

– Я помню, – кротко ответила леди Иринэ. – Не промерзни!

– Не предоставлю ветру случая, – улыбнулся ей мужчина, – не скучайте, матушка. Надеюсь, я не задержусь надолго и добуду нам корабль.

– Добудешь, как же иначе, – улыбнулась мать, потянувшись за пяльцем, иглой и красной пряжей, принявшись коротать время за вышивкой, в которой леди Иринэ знала толк поболее многих других дам.

Эндри надеялся, что не запоздает, так долго подбирая себе наряд. Сир Кельвин Стонфист пообещал им с Редмаунтом встретиться неподалеку от постоялого двора, в котором они остановились и, который, он же, посоветовал своим гостям. Каранай подозревал, что не просто так. Сир Кельвин был явно знаком с хозяином и его женой, отчего те сделали им с Редмаунтом уступок в цене комнаты за ночь. Вышло и правда выгодно, что, безусловно, не могло не радовать. Хорошо иметь знакомых, родственников, друзей и побратимов, которые могут подсобить в нужный момент. А Кельвин Стонфист, будучи сыном королевского кастеляна, знал многих здешних.

Больше всего Эндри волновало, какую цену запросят у него северные мореходы за то, что они могли бы занять место на их корабле. Он редко имел дело с северянами. А тем паче, с северянками. Их женщины были мореходами вровень с мужчинами и Каранай даже не представлял, что из всех тех слухов, ходивших о них, было правдой или хотя бы не ложью.

Закрыв за собой, мужчина набрал воздуха в грудь, собираясь с мыслями и нервно проверив, точно ли он не забыл серебро. Нет, оно было за пазухой. Постоялый двор, где они ночевали, был действительно убранным и дорогим. Сир Стонфист честно сказал, что за такую цену, которую тут у него потребуют, все будет стоить того. И Эндри был согласен. Это было лучше, чем заночевать в каком-то вшивом кабаке, полном челяди.

У дверей, переминаясь и о чем-то судача, стояли охраной Том и Тим Тонны, два бугая, которых приставил к ним охраной брат его Ричатт. Они были мощные молодцы, широкие, как шкафы, сильные, как быки, но тугие, что скорлупа заморских орехов. Завидев Эндри, Тонны тут же выпрямились.

– Господин Эндри! – выпятил грудь вперед Том.

– Милорд Каранай! – притопнул ногой Тим.

Оба они были на одно лицо и средний из сыновей леди Иринэ никогда не мог точно их отличить. Даже по характеру и сообразительности Тим и Том были примерно на одном и том же ослином уровне. Но им было не занимать верности, силы и твердости духа. Этим их ценил Ричатт и потому доверил охрану матери и брата именно им. Эндри не спорил в этим выбором.

– Я оставляю мать на вашу заботу, – с легкой серьезностью пригляделся к ним Эндри. – Вернусь, когда добуду корабль. Никого не пускайте.

– Дык кто-б еще сюда сунулся, завидев нас-то! – усмехнулся Тим.

– Любого отпугнем, как прикажете, господин Эндри! – поддакнул Том.

Покачав головой, Эндри поправил капюшон и, оставив двух этих боевых буйволов на страже, пошагал вниз по скрипучим ступенькам, исхоженным гостями постоялого двора. На нижнем этаже почти никого не было, только пьяный забулдыга дрыхнул за столом у окна и хозяйка сонно потирала кружки для эля за стойкой. Каранай не обратил на них внимания.

Скалы, на которых громоздилась королевская крепость, были видны даже отсюда. Портовый город на Грандстоуне, куда они причалили и где остановились, носил довольно звучное название Каменистый. И это ясно, почему. Берег и земля тут были сплошь из гальки да мелкого камня. На улицах никто не удосуживался положить плитку или засыпать ее чем-то. Потому ходить пешком, ездить на лошади и трястись на повозке из-за здешних дорог не доставляло никого удовольствия. Камни и есть камни.

Каменистый, вопреки тому, что являлся городом да еще и во владениях короля Мьора, был не чета не то, что Арвейдиану, а даже портовым городкам поменьше, Ишерону или Южному Арвиру. Серый, мрачный, мокрый, с чаще деревянными, нежели каменными домиками. Древесины на королевских островах было не меньше камня. Здешние леса славились крепкими дубами, березами и каштанами. Из них строили дома, но еще чаще – сбивали корабли.

На каждом острове архипелага бывала своя верфь, но на Грандстоуне, как подобает королевской земле, находились самые большие. Фарры гордились своим умением строить прочные и громоздкие корабли. В то время, как северяне чаще путешествовали и воевали на более легких, стремительных ладьях, коггах и реже на каракках. Именно в поисках последних им предстояло найти прекрасную госпожу Иду, а Эндри оставалось полагаться на то, что та еще не отплыла, как грозилась.

Ночью стояли Луны Морехода и сегодня, вероятно, их остаточный свет на ночном небе проводит их в путь. Отправляться с такой луной в плавание – значит получить высшее благословение. Моряки верили в удачу этих перетекающих лун. Верил в нее и Эндри, надеясь, что она принесет им легкий и свободный путь до Ишерона. Но луны на небе уже не виднелось, а солнце на островах фарров всегда было тусклым и словно бы не грело, но сегодня смуглые тучи дали Соляру пробиться лучами к земле и Эндри даже ощутил некоторое тепло, столь редкое на Фарровых островах.

– Погожий денек для наших скверных мест, да? – усмехнулся сир Кельвин, подтверждая его слова, когда Каранай добрался до конюшни.

– И то верно. Хорошая луна достойна доброго солнца, – кивнул ему Эндри, расправляя свой плащ и, вдохнув соленого морского воздуха, поднял глаза на Соляр, щурясь и радуясь тому, как солнечные лучи пощипывают его щеки.

– Апчхи! – разразился Джесси Редмаунт, укутавшийся в теплый шерстяной кафтан под камзолом. Он очень быстро простудился после их путешествий под ливнем и холодным островным ветром. И теперь ни солнце, ни даже добрая путеводная луна, сулящая им счастливое отплытие, его не радовали.

– Сочтем это за ваше согласие, сир Редмаунт. – Кельвин Стонфист, как и обещал, привел им пару добрых коней, чтобы его гостям не пришлось на своих двоих расхаживать по пристаням, ища корабль леди Иды под скромным и емким для северян названием «Радужный».

Несмотря на скромность города, в гавани Каменистого стояло немало кораблей. Седлав коней, они ехали вдоль пристани, где воняло рыбой и илом. Корабля, который принес их сюда, Эндри уже и не видел. Впрочем, Джесси Редмаунт сказал, что тот уже уплыл, оттого нет смысла даже пытаться его найти. Его знакомый рыцарь снова раскашлялся и зашелся чихом. Да уж, не лучшее время для того, чтобы простудиться.

– Вы знаете, где нам искать леди Иду? – обратился Редмаунт к Кельвину.

– Подозреваю, не у торговой пристани, – пожал плечами сир Стонфист и пришпорил своего коня. Эндри и Джесси поспешили за ним. Обогнув часть берега, они вышли к куда менее заполненному моряками, зато охраняемому людьми Мьора, причалу. Тут стояли на цепях боевые суда и гости его величества, понял Каранай. Оттого и стража. Леди Ида из Ассе считалась почетной гостьей короля, значит и «Радужного» нужно искать тут.

И сир Стонфист не ошибся. По гулу одетых в меха бородатых моряков, они легко увидели не слишком великий корабль госпожи Иды с поднятыми парусами, украшенными в цвет радуги, как и его борта. Северяне верили, что радуга – мост между миром смертных и миром загробным. И что по ней суровые крылатые воительницы валькиры уносят павших воинов туда.

– Я уж думала, вы забыли о моем предложении! – усмехнулась леди Ида, упершись руками в бока, когда увидела подъезжающих за Кельвином гостей.

– Мы искали вас в другой части берега, – пожал плечами Каранай.

– Что-ж, значит вам повезло, что я проспала рассветное отплытие после пары лишних чашек доброго эля, – спрыгнув с невысокого борта на причал, Ида из Ассе пошагала к ним широкими шагами. – Море сегодня поднялось, как видите. Голубая луна – добрый знак.

– Видимо, лишь по ее воле, мы с вами и не разминулись, – ответил Эндри.

– Так, ребята, что вы уши поразвесили?! – крикнула она своим морякам, остановившимся и глядящим на ее собеседников. – А ну-ка, принялись за работу! – не смея перечить женщине, моряки продолжили готовить корабль к отплытию.

Свежим утром леди Ида, и без того молодая, казалась еще более свежей и энергичной. Эндри любил таких женщин, в которых пылал жизненный огонек. Они способны были разжечь пожар в душе любого, даже самого унылого мужчины на свете. Поправляя свой плащ, изукрашенный в ту же священную для северян радугу, северянка укуталась от ветерка. Ее волосы, цвета рыжего металла, на таком, даже нежарком, солнце, приобретали оттенок меда и казались сладкими, развеваясь на ветру.

– Не думаю, что мой корабль было сложно найти, – улыбнувшись, ответила им Ида из Ассе, – но тетку мою, Ронду, будет сыскать еще проще.

– Надеюсь, вы сможете упросить вашу милую тетушку не сдирать с нас три шкуры по цене за каюту в серебре… – начал было сир Джесси, но тут же разразился кашлем и чихом. – Апчхи!

– Ох, милейший сир, море, вижу, не для вас, – усмехнулась Ида из Ассе, осматривая причальный берег. Сир Стонфист спешился, и Эндри с Редмаунтом последовали его примеру. Негоже идти за пешей женщиной верхом. – Не хворайте!

– Было-б это так легко в такую то погод… Апчхи! – утер нос рукавом тот.

Северянка, поправив свои волосы, сплетенные в тугую косу позади, спадающую на спину, пошагала вдоль пристани, рассматривая причалившие тут корабли. Торговые и военные, большинство с материка, но на приколе присутствовали и корабли из более далеких стран. Эндри видел тут пару торговых суденышек из южных полисов за Срединным морем, и даже массивный, словно огромный бочонок, корабль из Индавира-в-Лоне-Гор.

Здесь же стоял огромный двухъярусный «Гнев Владычицы Фарры». Самый большой и грозный корабль здешнего флота. Морская дева поглядела на него со смесью уважения и недоверия. Корабль был назван в честь Фарры Квиллонской, девы-воительницы, якобы отвоевавшей для своего народа эти берега в войне с колдунами, призывателями грозовых штормов. В честь своей прародительницы, ее народ и называл себя фаррами. И сказки о ней до сих пор рассказывали здесь детям на ночь больше, чем баллады о пророчице Заранне или Светоносном Соколе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.