Евгений Петропавловский
Любовь-неволя

Глава первая. Перед приходом ночи

Приди, я владыкою буду тебе и рабом!

Рубен Севак

– Заканчивать пора, Серёга, – сказал Эдик, утирая рукавом пот со лба. – Вечер уже, сколько можно горбатиться? Хватит, нормально отработали.

– Последний замес у меня, не оставлять же. Сейчас выгребу – и, в самом деле, достаточно на сегодня.

С этими словами ты склонился над большим корытом с бетонным раствором – набрал полную лопату, затем, выпрямившись, швырнул тяжёлый раствор в пространство между земляной стеной и деревянной опалубкой. Вновь наклонился – и очередная порция жидкого бетона с глухим всхлипом отправилась вслед за предыдущей.

Ты работал не спеша, каждое движение было привычным и размеренным. Правда, в мышцах уже чувствовалась тягучая усталость, и слегка ломило поясницу.

– Тебе хорошо, ты вон какой здоровенный, – плаксивым тоном протянул Эдик. – А я уже с копыт валюсь, и все мозоли на ладонях в кровь постирал. Николая и Миху хозяева забрали давным-давно. А мы с тобой – не люди, что ли?

– Не люди, – скривился ты, выскребая из корыта остатки бетона. – Сам ведь прекрасно знаешь. Раб ты, Эдик, дешевле козы Турпаловой стоишь.

– Неправда, не дешевле! Меня за триста баксов Турпал выторговал. А что такое коза? Ей же красная цена – рублей пятьсот; ну шестьсот, самое большее.

Ты ничего не ответил. Лишь усмехнулся, покачав головой. Потом сплюнул себе под ноги, оставаясь в мрачном расположении духа; и принялся постукивать лопатой по доскам опалубки, утрамбовывая бетон…

Ваши хозяева действительно задерживались. Двоих невольников уже забрали, а вы с Эдиком всё ещё торчали в бункере. Несколько раз в прямоугольный проём сверху заглядывал Зелимхан, недовольным тоном бормоча себе под нос что-то неразборчиво-безадресное. Он сегодня вас охранял, и ему надоело бездельно маячить с карабином на порывистом осеннем ветру.

Тебя эта небольшая задержка не слишком заботила. За четыре года плена ты настолько привык ко всякого рода строительным работам, что лишние полчаса казались сущим пустяком. К тому же отбывать «бетонную» повинность, обязательную для каждого пленника, приходилось не ежедневно, а всего лишь раз в неделю. Вы рыли и обустраивали подземные укрепления. Это делалось на случай возобновления боевых действий. К описываемому моменту под всем аулом были прорыты достаточно разветвлённые коммуникации, способные защитить обороняющихся как от ударов с воздуха, так и от артиллерийских обстрелов. А в том, что войны не миновать, здесь почти никто не сомневался.

…Из задумчивости тебя вывел голос Мариам:

– Сергей! – позвала она.

– Иду! – откликнулся ты. Подмигнув Эдику, прислонил лопату стоймя к опалубке. И по крутым, грубо сколоченным деревянным ступеням направился вверх, к синевшему над головой выходу из бункера.

За день погода снаружи изменилась неузнаваемо. Если с утра светило мягкое сентябрьское солнце, то теперь, скатившись к заслонявшим горизонт горным вершинам, оно побагровело, подёрнулось туманной облачной кисеёй и почти не давало тепла. Твоя рубашка была настолько мокрой от пота, что прилипла к телу – и, прохваченный налетевшим с гор порывом пронизывающего ветра, ты почувствовал, что замерзаешь.

Мариам, заметив, как ты зябко поёжился, торопливо протянула тебе принесённый из дома потёртый солдатский бушлат:

– Надень, а то простынешь.

Хорошая женщина. Совсем ещё молоденькая, и не поверишь, что уже почти месяц как вдова. Интересно, сколько ей лет? Девятнадцать? Двадцать? Здесь, как правило, рано выдают замуж… И симпатичная: тонкая в талии, высокая, всего на полголовы ниже тебя, с характерными для чеченок чуть широковатыми скулами, большими карими глазами и длинными пушистыми ресницами… Её губы были яркими и свежими безо всякой помады. А заплетённые в косу чёрные волосы обладали тем редким естественным блеском, какого не добьёшься с помощью супермодных шампуней и прочих навороченных средств. Правда, сейчас от посторонних взглядов волосы Мариам скрывал тёмный платок. Что поделаешь, адат¹ не позволяет женщинам появляться на людях с непокрытой головой.

Хорошо, что её муженёк отбросил копыта. Во-первых, Абдурашид был зверюга и сволочь: тебе постоянно перепадало его кулаков, за любую мелочь; да и Мариам – от тебя не укрылось – не раз ходила с синяками. Во-вторых, природа наделила покойничка непомерной жадностью. Из-за денег пошёл он служить к Шамилю². Из-за денег влез в Новолакское. А когда припекло, и нохчи³ стали драпать от федеральных войск, он вдруг вспомнил, что оставил второпях в доме, где они держали оборону, вещмешок с награбленным барахлом. Один абрек⁴, который всё это видел, останавливался здесь проездом; он и рассказал Мариам, что Абдурашиду особенно жаль было потерять серебряный кумган⁵, старинный, видимо, действительно очень ценный, да ещё кинжал с инкрустированными золотом рукояткой и ножнами – если, как он предполагал, работы кубачинских мастеров, то цены ему не было… В общем, дом, в который он вернулся за вещмешком, накрыло НУРСом⁶; на том месте одна воронка осталась. И слава богу, туда ему и дорога.

К слову, Мариам ничуть не убивалась по Абдурашиду. С тех пор как её благоверного забрал шайтан, она, кажется, даже повеселела. Само собой, на людях этого не показывала, но дома ты замечал: то песню напевает, то пошутит с тобой мимоходом. В общем, изменилась, раньше она такой не была.

Между тем Зелимхан – видимо, довольный окончанием рабочего дня – весело рассказывал что-то твоей хозяйке, а та лишь изредка кивала с откровенно скучающим видом. Поблизости то и дело раздавались звонкие голоса: это местная ребятня играла на пустыре в чу-идарех⁷. Наконец Мариам окончательно надоела болтовня Зелимхана, и она неприметно коснулась пальцами тыльной стороны твоей кисти: «Пора идти, чего же ты медлишь?» – означало её прикосновение.

Спохватившись, ты поймал себя на том, что всё ещё пялишься на неё. И поспешил отвести глаза… Вопиющая нескромность. Тебе по статусу подобное и близко не полагалось.

Нет, было в её взгляде что-то шкодное, определённо. «Эх, девонька, тебе бы сейчас сменить эту вдовью чёрную кофту и под стать ей юбку до пят… ну, скажем, на белую блузку и кожаные брючки в обтяг или юбчонку-мини, – мелькнуло в голове, – и завалить со мной куда-нибудь в ночной клуб! Вот какая неудалая судьбина выпадает некоторым: угораздило же тебя, малышка, родиться в этом богом забытом горном краю, среди нищих и невежественных людей, которые, по сути, и представления-то не имеют о настоящей жизни – спокойной, безбоязненной, полнокровной…».

С такими мыслями ты пошёл следом за Мариам. Глядя себе под ноги и стараясь держаться чуть позади неё.

Домой.

Странным казалось ощущать это слово твоему внутреннему слуху – здесь, на чужой земле, среди чужих, большей частью ненавистных тебе людей. Произнеси его вслух – прозвучит почти издевательски. Однако от суровой реальности никуда не денешься: здесь теперь был твой дом. И бог весть, сколь надолго. Возможно, даже навсегда.

– Болтун он всё-таки, – сказала внезапно Мариам, щурясь навстречу закатному свету, уже успевшему вылинять до бледной охры и продолжавшему неуловимо сходить на нет.

– Кто? – спросил ты, вынырнув из своих невесёлых раздумий.

– Зелимхан, – пояснила она, мотнув головой в сторону твоего стража. – Некоторые люди рассказывают столько интересного, что даже боги приходят послушать. Другие же несут такую чепуху, что сами демоны прочь бегут.

– Ну уж ты-то, Мариам, хоть и бежишь прочь, однако на демона совсем не похожа, – рассмеялся ты.

– Говорят, в каждой женщине сидит демон, – улыбнулась она в ответ. И тотчас, словно смутившись этой своей улыбки, перешла на серьёзный тон:

– Идём быстрее, а то вода остынет. Зря, что ли, я её согрела?

***

Твоим жилищем был ветхий, пристроенный к задней стене дома сарай с расстеленными в углу – один поверх другого – тремя соломенными матами в качестве постели. Перед тем как отправиться за тобой, Мариам по обыкновению нагрела воду в большом железном тазу: к вашему приходу вода остыла и теперь имела как раз подходящую для мытья температуру. Ты отнёс таз в сарай, поставил его на старенький шаткий табурет и долго плескался, смывая с себя въевшуюся в кожу цементную пыль. До тех пор, пока вода не стала густо-серой, непрозрачной. По ходу мытья холода не ощущалось, горячая вода согревала; но, вытираясь, ты заторопился, опасаясь простудиться, поскольку явственно ощутил ледяные сквознячки, проникавшие сквозь многочисленные щели сарая.

…Нет, всё-таки у тебя не хозяйка, а золото. Других невольников кормили хуже, чем домашнюю скотину: чёрствым хлебом, подсолнечным жмыхом, разными объедками. А у тебя сегодня на ужин были: жижиг-галнаш⁸, солёный домашний сыр, маринованная черемша, и дыня на закуску. Вполне достаточно, чтобы наесться до отвала. Хоть какое-то удовольствие в этой постылой рабской жизни… Если на то пошло, нынче далеко не каждый чеченец так питается.

После ужина – ещё одно маленькое удовольствие: ты неторопливо выкурил сигарету… А потом улёгся на соломенные маты в углу сарая.

Чем меньше оставалось возможностей – или, если угодно, степеней свободы – в твоей жизни, тем больше ты ценил каждое её ежеминутное проявление. Таких, как, например, еда, тепло, крыша над головой, вечерний отдых после утомительного трудового дня, те короткие отрезки времени, когда ты оставался наедине со своими мыслями.

Ты долго лежал в своём углу, закрыв глаза и свернувшись калачиком. Ворочался, пытаясь уснуть. При каждом движении шелестела набитая сеном подушка, шуршали соломой маты. Одеялом тебе служила старая, с прожжённой в двух местах полой, солдатская шинель (на её выцветших погонах со следами оборванных ефрейторских лычек были жирно нарисованы фиолетовой шариковой ручкой фашистские свастики – свидетельство остроумия безымянного горского юмориста). Ноги ты укрыл бушлатом, который дала сегодня Мариам… И всё равно не удавалось согреться.

Это была первая по-настоящему холодная ночь.

Впрочем, всё ещё впереди, думал ты, ведь осень только начинается.

В прошлые зимы ты ночевал в относительно тёплом полуподвале вместе с двумя другими, такими же, как ты, пленными пацанами. У тебя тогда был другой хозяин. Но нынешней весной вышел неожиданный поворот в жизни: тебя выиграл в карты муж Мариам. Точнее, игра-то у них была на деньги, однако за неимением оных Абдурашид согласился принять долг у своего кунака «тягловой силой». Он и определил тебе в качестве жилья эту ветхую сараюху – щель на щели, вон как дует… Надо бы придумать что-нибудь в смысле утепления, не то зимой здесь можно будет совсем в сосульку превратиться.

…Громко скрипнула дверь на несмазанных петлях. Ты поднял с подушки голову и увидел появившуюся в проёме тоненькую женскую фигурку. Удивился:

– Мариам?

– Да, это я, – отозвалась молодая вдова. – Ты извини, Сергей, я только сейчас подумала: сегодня ведь сильно похолодало – ты тут мёрзнешь, наверное.

– Ну, в общем-то… есть немножко.

– Я так и поняла. Знаешь, я тебе в доме постелила. Скоро зима. Будешь теперь там спать, а то чего же: одна комната пустая стоит, а ты – в сарае, на холоде…

– Спасибо, конечно, – растерялся ты, поспешно поднявшись на ноги и сделав пару шагов навстречу своей хозяйке, – но… что же ты скажешь соседям? Твоей жалости не поймут.

– А они и не узнают. Будешь потихоньку заходить ночью, когда никто не видит. Аул рано спать ложится.

Сказав это, она направилась в дом. Ты замёрз, да и не пристало пленнику строить из себя рыцаря: а вдруг Мариам передумает? И ты, поднявшись на ноги, направился следом за ней.

Неужели ты нравишься Мариам?

Нет-нет, романтические фантазии подобного рода – непозволительная роскошь в твоём положении!

***

В доме имелись две раздельные комнаты. В одной находилась спальня хозяйки. В другую она отвела тебя. Только теперь ты обратил внимание, что на Мариам была надета лишь длинная ночная рубашка, а поверх неё – наброшенный на плечи светло-серый поношенный плащ с линялой меховой подстёжкой: она, наверное, уже легла, когда, вспомнив о тебе, решила наведаться в сарай.

Мариам указала взглядом на разложенный старенький диван, со свежей белоснежной простынёй, двумя небольшими подушками и стёганым ватным одеялом, заправленным в пододеяльник с вырезом в форме ромба посередине.

Боже, как давно ты не лежал в настоящей домашней постели!

Да было ли такое вообще когда-нибудь? Разве что в другой жизни…

Ты уселся на краешек дивана и провёл огрубевшей ладонью по нижней кромке простыни, словно не верил своим глазам. Волна противоречивых эмоций захлестнула тебя с головой.

А Мариам отчего-то не уходила. Помедлив немного, она вдруг присела рядом. И сказала, грустно глядя тебе в глаза:

– Я уже думала: если отпущу тебя – как домой через Ичкерию доберёшься? Не знаю. Убьют или опять в плен возьмут. А так – отпустила бы, честное слово.

Ты кивнул. Действительно, путешествовать по Чечне русскому человеку сейчас абсолютно невозможно. Не просто небезопасно, а смертельно-безнадёжно. Тебе не раз приходилось видеть трупы тех, кто пытался бежать. Пойманных беглецов – в назидание другим пленникам – забивали до смерти палками или закапывали живьём в землю. Впрочем, изощрялись и другими способами. С некоторых сдирали шкуру. Одного несчастного, связав, распилили двуручной пилой… Ты видел головы, насаженные на колья. Видел сердца, прибитые к деревьям… Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы намертво отбить у тебя всякую охоту к бегству.

И ещё ты подумал о том, что Мариам говорит по-русски совершенно без акцента, не в пример прочим местным. Она вообще во многом была не такая, как все. Ты уже давно обратил на это внимание. Может, Мариам выросла в относительно интеллигентной семье? Может, её просватали в городе, оттого она и не такая дремучая? Спросить у неё, что ли?

– Я держу тебя не потому что мне нужен невольник, – повторила она, и в её тоне ты уловил виноватые нотки. – По хозяйству и одной не трудно справиться, я привыкла. Просто куда ты пойдёшь? Ничего, кроме беды, из этого не получится.

– Я знаю, – ты облизнул пересохшие губы и улыбнулся. – А ты хорошо говоришь по-русски. Лучше всех остальных… местных.

– Я училась в техникуме в Ростове. Там совсем другая жизнь… – Мариам медленно протянула руку и провела кончиками пальцев по твоей щеке. Её голос стал совсем тихим:

– Бедный. Трудно тебе тут.

Ты вновь молча улыбнулся. Даже если бы требовалось что-нибудь ответить, ты вряд ли сумел бы заставить себя сделать это. Тебя охватил столбняк. Губы словно одеревенели, мысли путались в голове. Да и не мудрено. Больше четырёх лет тебя не касалась женская рука!

На щеках у Мариам выступил румянец, черты её лица заострились. Она ещё что-то говорила, однако ты ничего не слышал. Лишь смотрел на неё, думал о ней, чувствовал её прикосновения… «Какие у неё тонкие и нежные пальцы. Какое они источают тепло… Неужели всё это происходит наяву? Да полно: может, ты что-нибудь неправильно понял? Мало ли какой бред способно породить человеческое сознание. Может, ей просто жаль тебя? Скорее всего, так оно и есть. Слишком давно в твоём сердце царила полная, отчаянная, смертельная пустота. Такая, что порой хотелось заполнить её криком. И вот теперь – это неожиданное прикосновение… Зачем? Почему?» – сомнения мельтешили у тебя в голове подобно стайке трепещущих мотыльков.

Разумеется, с первых дней своего пребывания здесь ты заметил: Мариам никогда не смотрела на тебя свысока, в ней не было ни тени того высокомерия, какое обычно проявляют местные в отношениях с русскими, а тем более со своими невольниками.

Но – это медленное и невыносимо приятное прикосновение тонких пальцев, похожее одновременно на мечту и насмешку… Что оно может значить?

Ты настолько увяз в терзавших тебя противоречивых мыслях, что казалось совершенно невозможным из них выбраться. И вместе с тем ты смотрел и не мог оторвать взгляд от этого светло-серого плащика, сползавшего с округлых, изумительных плеч – сначала с одного, потом с другого – плавно, невероятно, бесконечно… Казалось, ты сходишь с ума.

А пальцы Мариам продолжали ласково гладить твоё лицо. И между вами словно завязывался незримый узелок. Тебя притягивало к ней – неодолимо, точно магнитом. Всё твоё существо содрогалось, потому что… ты почти со страхом ощущал нараставшее возбуждение. Быстрые, неукротимые, сумасшедшие мысли вспыхивали и обжигали сознание, одновременно туманя, опьяняя и побуждая к действию. Желанному и уже почти неминуемому… Хотелось впиться губами в её губы, обхватить и прижать к себе это хрупкое тело в полупрозрачной ночнушке – так, чтобы она закричала! потеряла сознание! умерла! – но ты всё ещё боролся с собой и сдавал позиции, сдавал позиции, неизбежно и обречённо сдавал их… До тех пор, пока ваши губы не соприкоснулись, а руки и ноги не переплелись. Ваши тела слились, ваши дыхания разбились друг о друга, для того чтобы набрать критическую массу и взорваться на последнем градусе нетерпения. И быстролетящие блики времени, закружив, оглушив, ослепив и отняв у вас разум, подарили вам одну из тех редких ночей, которые, даже закончившись, длятся и длятся, не прекращаясь, по сути, никогда…

Глава вторая. Шаги под звёздами

Дни

разодранные в клочья

воспоминаний и дат;

вчерашние

миновавшие

мёртвые.

Марк Брат

Она лежала, прижавшись к тебе.

Словно отхлынула шалая океанская волна, и мир из фазы сумасшедшего слияния вернулся к соприкосновению, ровному и тёплому, с приятной отдохновенной неподвижностью и солоноватым привкусом звёздного света на губах.

Ночь струила неторопливые минуты, и спокойное дыхание Мариам уже давно свидетельствовало о том, что она уснула. А ты, лёжа на спине и глядя в смутно белевший над головой потолок, прислушивался к этим ритмично повторявшимся звукам, перекатывавшимся через тебя и одновременно просачивавшимся сквозь поры твоей кожи внутрь, пропитывавшим каждую клетку твоего тела, заполнявшим сознание и дыхание, и кровоток, а вместе с ними – настоящее и прошлое, и то, что грезилось тебе в будущем. Ты прислушивался к её безмятежному уютному дыханию и пребывал в какой-то обволакивающей, парализующей истоме.

Скоро, наверное, начнёт светать, а сна ни в одном глазу. Слишком многое произошло. Слишком неожиданно и… непросто?

Впрочем, наоборот: слишком просто!

Этого не может быть. Потому что так не бывает.

Или бывает только в мечтах. Ну разве ещё в сказках. А применительно к реальности – нет, всё, что случилось между тобой и Мариам, представлялось абсолютно невозможным.

Не приснилась ли тебе эта ночь среди обманчивой зыби безвременья? Не причудилась ли под беспокойное шараханье мышей и зябких сквозняков между щелей твоего утлого сарая, плывущего в никуда? Хотя – если даже и так, то лучше бы никогда не просыпаться. Пусть всё провалится в тартарары.

Сколько времени миновало с той взрывной секунды, когда касание губ замкнуло вас с Мариам в единую проводящую цепь, до расплывчато-бесцветного часа, который истощил последнюю каплю физической энергии, двуедино имевшейся у вас, и положил тем самым предел – не желанию, нет, а только возможности его сиюминутной реализации?

В самом деле, сколько сейчас времени? Трудно сказать.

Во всяком случае, ночь определённо на излёте.

Дождавшись, когда Мариам с застывшей в уголках губ улыбкой перевернулась на живот и, обняв руками подушку, продолжила плаванье в свои – судя по всему, не лишённые приятности – сновидения, ты медленно поднялся с дивана. Тихо, стараясь не разбудить её, оделся. Вышел из дома. Прикрыл за собой дверь, остановившись на пороге. Достал из внутреннего нагрудного кармана шинели пачку «Примы», извлёк из неё сигарету. Чиркнув спичкой, прикурил и с наслаждением сделал первую затяжку.

В голове по-прежнему царила полная сумятица. Ты словно повис в пустоте, не зная, как вернуться на твёрдую почву.

В самом деле, что же произошло между тобой и Мариам?

Только не воображай, ради бога, что очаровал эту красивую горянку, раб, не делай преждевременных выводов из её случайного порыва. Между вами непреодолимая дистанция. Скорее всего, просто изголодалась девчонка. Гулять с аульскими джигитами – непременно пойдут слухи-пересуды, приклеится дурная слава. Вот она и пригрела того, с кем безопаснее получить амурную разрядку. Ну, естественно, и доля женской жалости здесь присутствует. Однако мгновенная страсть – штука эфемерная, коротко живущая, ненадёжная, на ней ничего не построишь.

А может, вообще не стоит пытаться понять, где правда, а где обман; разум и чувства – весьма сомнительные арбитры, ибо на этом поле невозможна честная игра. Так уж устроен мир. Твоё нынешнее существование, если разобраться, отстоит гораздо дальше от реальности, чем прошлое и даже будущее. Вполне возможно, реальность вообще присутствует лишь в твоём воображении. Ничто не должно входить в привычку, и ни к кому не следует привязываться, ведь сознание коварно, оно способно в любую минуту преподнести тебе целый букет подлостей и перевернуть всё с ног на голову.

Недаром говорят: даже сломанные часы показывают точное время дважды в сутки. Вот и вы с Мариам, как часовые стрелки, совпали под удачным углом в удачное время. Дело случая, не более того. Перепало тебе внезапное разовое счастье – и радуйся. Может статься, ещё когда-нибудь перепадёт, если будешь себя хорошо вести… А то, что она готова отпустить тебя домой – вот за это спасибо. Однако Мариам права: реализовать на практике подобную возможность абсолютно нереально.

В любом случае пора спуститься с небес на землю и вспомнить, где твоё место.

Благодари судьбу за то, что получил, и довольно с тебя.

Так размышляя, ты курил свою «Приму». С непривычки ныли мышцы ног (четыре года воздержания – не шутка!). Для того чтобы слегка размять их, ты двинулся неспешным шагом по двору. Поглядывая то на усеянное звёздами небо, то на выпиравшие из мрака гигантские мёртвые туши гор, с их вечными сахарными макушками… Вопреки всему, в чём ты старался себя убедить сейчас, душа ныла от предчувствия, что жизнь твоя этой ночью изменилась. Бог знает в какую сторону, но вряд ли к худшему. Надо только умерить свои фантазии.

Ты попытался преодолеть внезапно нахлынувшее ощущение потерянности. Это было непросто. Но всё же тебе удалось.

В самом деле, надо не давать воли воображению, не мечтать о многом. А чтобы понять, насколько исполнен тщеты этот безумный, суетливо-безостановочный мир, достаточно иногда смотреть в безмятежное ночное небо, на россыпи звёзд, которые светили над землёй тысячи лет назад и будут светить тысячи лет спустя, когда даже память о тебе истлеет в прах…

***

Расслабленно размышляя ни о чём и обо всём сразу, ты продолжал медленно вышагивать по двору. И не заметил, как мысли, соскользнув с тропы текущего момента, покатились в бездонное ущелье прошлого.

…В ту ночь – вот так же медленно – ты шагал вдоль периметра. Блок боепитания был огорожен двойным рядом спирали Бруно. А дальше, за ограждением, неподвижно возвышалась тёмная стена леса, с нависшими над ним далёкими, таившими угрозу зубцами гор.

Хотелось спать. Но до смены оставалось менее получаса, а следующим заступать на пост должен был Ковальчук – старослужащий, парень вредный и безжалостный; и ты знал: если прозеваешь караульную машину, тебе не поздоровится. Лучше не рисковать. Даже несмотря на то обстоятельство, что в караулке «деды» вряд ли позволят тебе отдохнуть.

Возле деревянного «грибка» с телефоном ты остановился и посмотрел на грунтовку, ровной полосой рассекавшую лес надвое.

Пусто. Только деревья, стволы которых большей частью были тонкими и кривыми, склонялись над дорогой и с вялой неумолчностью шелестели листвой под несильными порывами неприятного сырого ветра.

Нет, всё же удивительно, какому кретину пришла в голову идея разместить полк в низине, приспособив под казарму, штаб и караульное помещение неведомо почему оставшиеся неразбомблёнными контору и фермы давно заброшенного совхоза? Ведь здесь любое движение как на ладони, нападай хоть со всех четырёх сторон сразу!

Ты уселся на предусмотрительно брошенное кем-то из твоих предшественников – чуть поодаль от караульного «грибка» – толстое бревно. Сдвинул подсумок за спину, положил на землю автомат и, расстегнув верхнюю пуговицу шинели, достал из внутреннего нагрудного кармана фотографию…

Как и все твои однопризывники, ты не любил караулов. Из-за нудных разводов, из-за бессонных ночей, из-за бессмысленного и оттого вдвойне унизительного беспредела старослужащих. Зато на посту, оставаясь совершенно один, ты мог позволить себе расслабиться. Вспомнить гражданскую жизнь, казавшуюся отсюда столь далёкой, что граничила почти со сказкой; помечтать о дембеле во всём его обетованном многоцветии. По большому счёту, не бог весть какая отрада – так могло бы показаться человеку, избалованному избытком свободного времени. Но это была единственная отдушина, которую ты имел. Потому неизменно заступал на пост с лёгкой душой, особенно ценя подобные минуты – когда, достав потрёпанную из-за долгого ношения в кармане фотографию Нины, ты улетал мыслями далеко от постылой службы, от навязанных тебе судьбой тупообразных товарищей, от этих скудных, каменистых, промозглых и неприветливых мест. Ото всей своей неуютно-подневольной нынешней жизни. Может быть, такие минуты и питали твой растерянный, вырванный из привычного круга бытия дух, не давали ему сломиться окончательно.

С глянцевой поверхности цветного фото на тебя вполоборота смотрела Нина. И улыбалась блестящими губами.

Она была красива. В облегающем, с глубоким вырезом, ярко-красном платье, с разметавшимися волосами и задорными искорками в глазах, она, казалось, сошла со страниц модного журнала. Твой однопризывник Вовка Кальмус, случайно увидевший фотку, по своей простоте так и заявил:

– Гонишь ты всё, не твоя это подруга. Небось перефотографировал какую-нибудь артисточку с открытки… Или из Интернета распечатал.

– Ну надо же, до чего богатая у тебя фантазия, Вовчик, – усмехнулся ты, удивлённо подняв брови. – А на фига мне, по-твоему, чужой фэйс в кармане мариновать? Смысл-то какой?

– Та ладно прикидываться, – ехидно осклабился он. – Хочешь, чтобы все тебе завидовали, вот и весь смысл!

Как ни странно, эти слова бесхитростного уроженца сибирской глубинки нисколько тебя не задели. Напротив, внезапное тепло разлилось в груди: вон какая девчонка ждёт тебя из армии – ведь, и в самом деле, наверняка многие пацаны могут позавидовать!

Ты и сам теперь не понимал, почему сразу не выделил Нину среди прочих девушек, окружавших тебя в институте. То есть, она, разумеется, нравилась тебе, иначе и быть не могло. Но не более того. Просто нравилась… Зато рядом всегда имели место подружки – весёлые, раскованные, легкодоступные. Когда вы собирались всей группой на очередную студенческую вечеринку, ты, как правило, не знал заранее, у кого из них останешься ночевать; но всегда у кого-нибудь оставался. И привык к этому. И воспринимал как должное, без лишних эмоций. Просто тебе казалось, что сантименты здесь ни к чему. И подруги отвечали тебе взаимностью. Вы делились незамысловатым обоюдным удовольствием, совершая обмен жидкостями без ненужных обещаний и ритуальных девичьих слёз, всё по-честному.

С Ниной – другое дело.

Вы учились в одной группе. Иногда ходили вместе в кино. Заглядывали в кафе, когда случалось «окно» между лекциями. Но всё это – так, от нечего делать. Без какого-либо дальнего прицела. Если ты и догадывался, что нравишься ей, то, во всяком случае, не предполагал, что из этого вырисуется нечто серьёзное.

По-настоящему всё началось на дне рождения Нины.

Её родители уехали с ночёвкой на дачу. Поэтому квартира оказалась в полном распоряжении вашей «тёплой» студенческой компании… Как водится, засиделась допоздна. Пили шампанское и водку. Танцевали. Ты приглашал Нину, а она – тебя.

Ты отчего-то ощущал необычайную лёгкость в душе и поступках: всё – этот вечер, люди, сама жизнь – казалось податливым, доступным, подвластным твоей воле, если не предназначенным единственно для тебя. А девушка, напротив, была грустна и молчалива. Но вместе с тем от неё исходила такая нежность, что она передавалась и тебе… И ты, прижимаясь щекой к её русым волосам, чувствовал, что пьянеешь всё больше. И ещё крепче обнимал Нину. И шептал ей на ухо какую-то беззаботную и самоуверенную чепуху, острил и казался себе необычайно многозначительным.

Свет давно погасили; горел лишь тусклый ночник. Магнитофон озвучивал кассету с «ДДТ», «Машиной времени» и прочими, столь же ветхозаветными, отечественными рок-группами. На вас никто не смотрел, если не считать коротких – скользивших мимо – взглядов одногруппников и одногруппниц, занятых собой и друг другом… Среди танцующих пар вам было уютно, тесно, немного бестолково и замечательно.

А когда все разошлись, ты погасил и этот ночник. И, подняв Нину на руки, шагнул к дивану.

Ты путался в её одежде, наощупь отыскивая застёжки; и целовал; и снова возился с застёжками. Она подставляла тебе свои открытые губы и целовала, целовала, целовала тебя в ответ… Её грудь была упругой, а тело – покорным и горячим. Несмотря на изрядную дозу выпитого, ты чувствовал в себе такую мужскую силу в ту ночь, что казалось, не будет конца этой горячей пульсации, этому погружению, этому фонтану блаженного неистовства (или неистового блаженства?) – и этому действительно не было конца… До тех пор, пока ты не понял, что уже мучаешь Нину.

Ты и сам порядком обессилел к тому моменту, когда лежал в постели, обняв приникшую к твоей груди девушку, смотрел в брезжившее предутренней мутно-голубоватой дымкой окно и курил свою последнюю – перед сном – сигарету.

Ты курил, испытывая удовольствие от этой усталости, и ни о чём не думал, лишь поглаживал ладонями мягкие, густые, источавшие тонкий аромат духов волосы Нины. А она, неподвижно касаясь твоей груди влажными губами, молчала, и было непонятно, спит она или нет.

После той ночи вы стали встречаться чаще – по вечерам, лекции не в счёт. И хотя ты по старой памяти захаживал то к одной, то к другой своей прежней подруге, вопрос о том, что у вас с Ниной получится дальше, неизменно возвращался к тебе. Подспудно ты ожидал финала ваших «лёгких» отношений, перехода их на новую ступень – и одновременно оттягивал наступление полной ясности… Куда спешить, если ещё вся жизнь впереди?

Словом, о женитьбе ты тогда ещё всерьёз не задумывался. Решение созрело в армии. Нина ведь ждала тебя. Уже полгода. И если она дождётся…

Если, конечно, дождётся. Что предполагало оставаться под вопросом до самого дембеля… Она – красивая девчонка. Столько разных мужиков бегало за ней – ей ли теперь гербарий из себя устраивать. Не исключено, что не растеряется, найдёт себе кого-нибудь.

«Ладно, поживём-увидим», – беззвучно прошептал ты и аккуратно, стараясь не помять, спрятал фотографию в карман. Застегнул шинель. Поднял с земли свой «АКС», поудобнее приладил его на плече. Передвинул подсумок из-за спины, вернув его в прежнее положение сбоку, под рукой. И медленно двинулся вдоль ограждавшего пост двойного ряда спирали Бруно. Достав спрятанную в подсумке – между рожками с патронами – сигарету, с наслаждением закурил. На посту это строго запрещалось, но дорога отсюда просматривалась хорошо, и ты не сомневался, что проверяющий не сумеет застать тебя врасплох.

Небо над головой было чистым и густо-звёздным. Его необъятность ощущалась почти физически. Словно оно готовилось растворить в себе вышагивавшую по периметру поста крохотную человеческую фигурку и уже сделало первую – осторожную – попытку приближения к ней… Сорвавшись с невидимой крепи, ринулась вниз звезда. Следом за ней упала вторая. Потом – третья…

Это был метеорный дождь. Множеством ярких росчерков осыпался он на землю, и ты стоял, зачарованный величественным зрелищем. Огненные небесные частицы сгорали быстро, однако траектории их падения отпечатывались у тебя на сетчатке, тлели в памяти, и от этого казалось, что движение каждого сгоревшего метеора продолжалось – пусть недолго, но продолжалось – после его смерти. Время словно замедлилось, чуточку приблизив тебя к вечности. Ты впервые видел настоящий звездопад и не мог избавиться от ощущения удивительной свободы и… неправдоподобности происходящего.

Красота этой ночи переполняла всё твоё существо.

Наверное, поэтому ты и не заметил, как из-за далёкого поворота вырулила караульная машина. Лишь когда свет фар упёрся в тебя, ослепив на короткое время, ты поспешно бросил окурок в чахлую траву и придавил его сапогом.

Разводящий Ковальчук спрыгнул с борта крытого брезентом ЗИЛа, грохнув прикладом о доски кузова.

– Стой, кто идёт? – по-уставному окликнул ты его.

Но устав писан не для старослужащих, и Ковальчук ограничился лениво-пренебрежительным:

– Свои, не видишь, что ли.

А подойдя поближе, добавил:

– Так, говоришь, службу понял, салабон?

Ясное дело, сотрясение его голосовых связок было чисто риторическим и не подразумевало никакого ответа. Но это не предвещало ничего хорошего.

– Куришь на посту, да? – сощурившись, поинтересовался Ковальчук.

«Вот это уже поконкретнее. Неужели заметил?» – ты ненавидяще посмотрел на него; однако ответил ровным тоном:

– Нет.

– Курил-курил, я видел огонёк, – подал реплику из кузова рядовой Мухин, тоже «дед».

– Нет, – упрямо повторил ты, глядя перед собой застывшим взглядом. – Показалось тебе, не курил я. Может, это – звёзды…

– Ага, звёо-о-озды, – издевательски-тонким голоском протянул Мухин. – Ты ещё скажи: светлячки, гы-гы-гы!

– Чего – звёзды? – не понял Ковальчук и задрал голову вверх (звездопад продолжался, хотя и заметно шёл на убыль).

– Ну видишь: в небе же сверкает, – пояснил ты. – Вот, наверное, и почудилось Мухе.

– А за Муху я тебе ща в лобешник закатаю, понял, чайник? – отозвался Мухин. – Ты что, забыл, с кем разговариваешь? Знай, сверчок, свой шесток! Или совсем нюх потерял? Так ты мне гляди, я тебе быстро напомню, как надо к дедушке обращаться!

Но Ковальчук прервал его словоизлияния:

– Ладно, после смены разберёшься.

И хмуро бросил тебе:

– Давай не задерживай, лезь в машину.

Перебираясь через борт раздолбанного ЗИЛа, ты думал о том, что, если нохчи, не дай бог, снова спустятся с гор, тебе будет непросто удержаться от искушения в первом же бою всадить несколько пуль в спину Ковальчуку. А заодно и Мухе. Не ты первый; по слухам, подобное случалось не раз. И многим сходило с рук…

Дедовщина – явление не новое, и тебе на гражданке, конечно же, приходилось слышать о ней. Однако то, с чем ты столкнулся в армии, превзошло все ожидания.

Это была чёткая, давно установившаяся система угнетения сплочёнными «дедами» разобщённого и растерянного молодняка. Любые попытки отступить от неё карались беспощадно, с изощрённой жестокостью. То подобие дисциплины и порядка, которое ещё сохранялось в российской армии, держалось исключительно на кулаках старослужащих. Офицеров это устраивало, поскольку избавляло от лишней работы.

Ты помнил о случае с ефрейтором Серовым. Тот недавно прибыл из «учебки»⁹ и, будучи парнем крепким, не пожелал подчиняться. Понадеялся на свои силы; а зря. Несколько раз «деды» толпой избивали его. Серов, оклемавшись, затем вылавливал их поодиночке – и производил расчёт аналогичным способом. Из нарядов ефрейтор не вылезал. Спать по ночам ему не давали: стоило парню закрыть глаза, как в него тотчас летел чей-нибудь сапог или припрятанный с вечера булыжник. Попробуй доищись в темноте, кто это сделал! Трудно сказать, сколько времени могла продолжаться травля. Но всё закончилось неожиданно быстро.

В ту ночь ты проснулся от топота, криков, ругани. Некоторое время не мог сообразить, что произошло. На тревогу было не похоже: оружия ни у кого не наблюдалось, только дежурный старлей отчего-то испуганно матерился, да «деды» шушукались по углам.

Двое «молодых» торопливо растирали тряпками по полу тёмную лужицу крови.

Вскоре тебе рассказали, что произошло. Кто-то из старослужащих перестарался – заделал борзому ефрейтору табуреткой по голове, когда тот мирно спал.

Серова с сотрясением мозга и поломанным носом увезли в госпиталь.

Виновного искали не очень усердно. Всё потихоньку спустили на тормозах, не поднимая лишнего шума. Ни ротному, ни комбату не хотелось нареканий из-за этого ЧП.

Не существует для людей общих законов; есть лишь их иллюзия. Это ты очень хорошо понял в армии. Прочувствовал на собственной шкуре.

Казалось, ты попал на другую планету. Здесь всё было не так, как в прежней твоей жизни – далёкой, очень скоро превратившейся в нечто сказочное и яркое, до боли неправдоподобное.

Смириться. Другого выхода не существовало. Или разом покончить со всем этим, проломив череп кому-нибудь из старослужащих. Мухину, например. Или Ковальчуку, на него у тебя особенно чесались руки. Пока человеку есть что терять, он чаще проявляет малодушие, чем тогда, когда ему уже не на что надеяться. Даже заяц, загнанный в угол, способен наброситься на волка. Впрочем, есть на сей счёт и более фантастические загогулины – например, индийская сказка про сердце мышонка: волшебник, пожалев трусливого мышонка, сначала превратил его в кота, затем – в пса, а после этого – в тигра; однако кот (пёс, тигр) продолжал бояться всего на свете, потому что у него в груди продолжало биться сердце робкого мышонка…

Увы, ты сейчас подобен этому мышонку. Ведь если взбунтуешься и покалечишь кого-нибудь из «дедов», тогда – к гадалке не ходи – тебе светит дисбат. Или «зона». Тоже ничего хорошего. Значит, надо терпеть, оставив всё как есть. Стиснуть зубы и терпеть. Мир неправилен, несовершенен, этого не изменить, но можно понять и привыкнуть. Приладиться по мере возможности.

Так думал ты, трясясь в караульном ЗИЛе и – с переменным успехом – пытаясь отогнать сон… Ещё полтора года. Даже немного меньше. А потом – все радости жизни будут к твоим услугам. Это кое-чего стоит, как ни крути, ведь жизнь закончится не завтра.

А ЗИЛ знай себе ехал и убаюкивал, мерно урча движком; как назло, ехал и убаюкивал, зараза такая, тебе нельзя было спать, ты прекрасно понимал это, но хотел слиться с тёплой ночной темнотой и не имел сил бороться с неотступным желанием, и уже не пытался бороться с ним, поскольку ничего не мог с собой поделать… Ты наверняка уснул бы – однако внезапно кто-то стал тормошить тебя за плечо и тихо прошептал на ухо:

– Серёжа.

Голос был удивительно ласковый, мягкий, грудной.

Ты даже не сразу сумел понять, что произошло. Однако мгновенно встрепенулся:

– А? Что?!

– Серёженька, – повторила Мариам тихо, – тебе не плохо?

– Да нет, я просто курил тут и… как-то ушёл в свои мысли.

Это была она.

Прошлое мгновенно отпустило тебя, рассыпалось, исчезло.

Зябко обхватив себя руками за плечи, перед тобой стояла Мариам. Материальное воплощение твоих желаний. Добрая богиня сегодняшнего дня.

– Ой, а я уже не знала, что и думать, – сказала она. – Вижу: стоишь, прислонился к забору, и глаза закрыты… Я так испугалась!

– Нет-нет, всё нормально, я хорошо себя чувствую, не бери в голову, – ты смущённо улыбнулся. – В самом деле, как-то устал я сегодня.

– А-а-а, – понимающе протянула она, склонив голову набок, и в её глазах зажглись лукавые огоньки. – Ну, тогда идём спать.

Мариам легонько взъерошила ладонью твои волосы: словно внезапным сквознячком обдало. И повела тебя – по двору, а затем по дому – до самого дивана, крепко поддерживая за талию: то ли твои уверения в хорошем самочувствии прозвучали недостаточно убедительно, то ли воспоминания о недавней близости вызвали у неё новый прилив нежности. Затем, усадив тебя на диван, она принялась покрывать поцелуями твоё лицо. После этого сняла с тебя рубашку и брюки, шепча что-то ласково-неразборчивое.

Вокруг стояла кромешная темнота. Понятное дело: ночь, а свет в доме никто не зажигал.

«Не следует ждать от жизни слишком многого», – мысленно убеждал ты себя. И вместе с тем понимал: того, что произошло между вами, уже слишком много. Что станется с тобой дальше, не всё ли равно, заглядывать в будущее ты не пытался. От неминуемого не убережёшься. Как говорится, не радуйся нашедши, не плачь потерявши. А совсем ничего не ждут от жизни только покойники.

Мариам уложила тебя в постель и сама легла рядом. Ты прижался лицом к её груди; а она стала гладить маленькой ладошкой твои волосы, и было в этом поглаживании нечто очень успокаивающее, почти материнское.

Ты закрыл глаза; и сразу как-то обмяк, закружился в бархатистой тьме внутреннего космоса, поплыл, поплыл, поплыл, отодвигаясь от всех проявлений материального мира – кроме этой плавно двигавшейся ладошки, кроме тёплой, равномерно поднимавшейся и опускавшейся груди, кроме тихого шелеста дыхания женщины, лежавшей рядом с тобой. И даже не заметил того мгновения, когда явь перелила свою последнюю каплю в глубокую чашу сна.

***

Мариам ночью как в воду глядела: ты действительно заболел. Совершенно неожиданно, безо всяких предварительных симптомов.

Смешно и нелепо. Могло ли это случиться в более неподходящий момент?

Сразу, как только проснулся, ты почувствовал её – скребущую когтистую лапу поселившейся в тебе болезни. Ты через силу открыл глаза, тотчас поневоле сощурившись от струившихся в окно нестерпимо-ярких лучей солнца (оно стояло уже почти в зените). Подушка под твоей щекой была мокрой от пота. Свинцовой тяжестью сдавило грудь, и с каждым вздохом из неё вырывались хрипы.

Некоторое время ты лежал, с досадой прислушиваясь к своим ощущениям. Похоже, поднялась температура. Это вчерашние сквозняки в сарае, будь они неладны!

Вскоре стукнула входная дверь, раздались лёгкие шаги в коридоре, и в комнату заглянула Мариам. На ней поверх домашнего платья был надет всё тот же старый плащ (в нём она обычно хлопотала во дворе по хозяйству). Увидев, что ты не спишь, она улыбнулась и подошла – вся какая-то сияющая, необыкновенно похорошевшая. Поцеловав тебя в висок, сказала:

– С добрым утром. Как спалось на новом месте?

– Прекрасно, – соврал ты, улыбнувшись ей в ответ, и приподнялся на локте. Затем попытался сделать глубокий вздох и вдруг ощутил, как воздух застрял, запершил в гортани; лишь ничтожная его часть дошла до лёгких, но этого было недостаточно – и ты, разразившись сухим кашлем, повалился на подушку.

– Что с тобой? – Мариам присела на край дивана. С озабоченным видом коснулась мягкой ладонью твоего лба – и воскликнула:

– Да ты весь горишь! Сейчас сбегаю к бабке Шуайнат. Пусть придёт сюда, посмотрит, что с тобой.

– Зачем?

– Как зачем? Ты болен, Серёжа.

– Тоже мне, большое дело. От простуды ещё никто не умирал.

– Нет, с этим надо что-то делать. У меня сердце не на месте.

– Ты неправильно говоришь.

– Почему?

– Потому что правильно говорить: душа не на месте.

– А, ну да, конечно, душа, – грустно повторила Мариам. – У меня не на месте и душа, и сердце. Не придирайся, Серёжа. Пойду к Шуайнат. Полежи, я скоро вернусь.

– Может, не надо – к бабке? – ты взял её за запястье и сел на постели, всё явственней ощущая распиравший горло липкий тяжёлый ком. – Что она может? Да и зачем? Ну подумаешь, слегка прохватило меня сквозняком. Ничего страшного, через день-другой всё само пройдёт.

– Даже не спорь, – решительно заявила она. Затем легко высвободила руку из твоих ослабевших пальцев, встала и направилась прочь.

– Погоди, Мариам, – предпринял ты последнюю попытку остановить её. – Говорю же, не стоит разводить панику понапрасну. Я крепкий насчёт болезней, обычно грипп на ногах переношу. Вот увидишь: пройдёт два-три дня – и снова всё вернётся в норму.

– А вдруг это не грипп? Вдруг – воспаление лёгких? В общем, хватит спорить. Я пойду.

– Ладно, не спеши, – обречённо вздохнул ты. – Дай хоть одеться да в сарай перейти.

– Ты что, с ума сошёл? – обернулась она от двери. – С такой температурой – и на холод?

– Но как же… Нельзя, чтобы меня видели в доме.

– И не думай даже подниматься с постели, – отрезала Мариам. – Во-первых, надо быть совсем без Аллаха в сердце, чтобы отказать больному человеку в тепле домашнего очага. Во-вторых, хикими¹⁰ не бывают злыми, и Шуайнат добрая, я её хорошо знаю. Даже если догадается, что у нас с тобой… В общем, никому не расскажет.

Она сняла плащ, собрала волосы в хвост и перетянула их резинкой. Затем снова надела плащ, повязала голову тёмным платком – и, ободряюще кивнув, точно ты был малым ребёнком, страшившимся оставаться дома в одиночестве, исчезла за дверью.

А ты лёг на бок и, натянув одеяло до самого подбородка, закрыл глаза. Странно, даже этот короткий разговор тебя утомил. Вялость и равнодушие поползли по венам, неся на своих бесцветных хвостах покрывало муторной тошнотворной полудрёмы…

Восьмидесятилетняя бабка Шуайнат была знахаркой. Никакой иной медицины, кроме так называемой народной, за пределами Грозного и, может быть, ещё нескольких райцентров, просто не существовало. Лекарства здесь давно стали неслыханным дефицитом; врачи – тем более…

Обособленная от России Ичкерия развалилась на куски, на этакие удельные княжества, в каждом из которых безраздельно правил свой бандитский «пахан». В Гудермесском районе властвовал Салман Радуев. На селение Дарго и прилегающую горную местность наложил свою лапу араб Хаттаб. Веденский район являлся вотчиной Шамиля Басаева. В Ачхой-Мартане и его окрестностях фактическая власть принадлежала уголовнику-рецидивисту Руслану Гелаеву. В Серноводске, Ассиновской и Бамуте хозяйничал Руслан Хайхароев… Чечня превратилась в царство полевых командиров. Их банды занимались торговлей наркотиками, добычей и перегонкой нефти на кустарных заводах-«самоварах»; но, пожалуй, самый большой доход приносила поставленная на широкую ногу работорговля. Особенно прославились на этом поприще группировки Арби Бараева, Руслана Хайхароева, Вахи Арсанова, братьев Ахмадовых. Русские рабы работали на строительстве жилых зданий, ремонтировали дороги, возделывали плантации мака и конопли.

События катились по совершенно непредсказуемому сценарию. Казалось, история в этом отхожем уголке мироздания повернула вспять, подобно сизифову камню, не достигшему вершины горы и фатально покатившемуся вниз по склону, увлекая за собой камешки помельче, всё более разрастающимся потоком. Кто знает – возможно, под сходящей с Кавказского хребта лавиной, в конечном счёте, суждено погибнуть некогда великой Российской империи вместе с её богоисчерпанными народами… Периодически враждующие друг с другом родовые тейпы¹¹ и гары¹², набеги на Россию «волков ислама» ради захвата рабов и кровная месть – это нынешняя печальная действительность Ичкерии. В то самое время, когда люди летают в космос, ходят по дну океана, управляют погодой… Бред, да и только!

Вот и ещё одна гримаса текущего момента: к тебе для лечения зовут дремучую знахарку

Интересно, как будет Шуайнат изгонять хворь из твоего организма? Начнёт трясти амулетами и зачитывать подобающие случаю суры из Корана? Станет бить в бубен и шептать чудодейственные заклинания?

Впрочем, тебя не очень-то волновало всё это. Мысли беззатейливо текли сами собой, и ты вяло струился за ними следом. Главное, что занимало тебя – это то, что жизнь твоя переменилась. И это к лучшему. Поскольку хуже, чем прежде, быть не могло. А значит, тревожиться теперь нечего. «Надо спокойно принимать любые перемены, относиться к ним с пониманием и благодарностью, – думал ты. – А Мариам – очень хорошая, я чувствовал, я всегда знал это. Просто удивительно, до чего она замечательная. Мне очень повезло. Я не должен её компрометировать. В сарай не пойду, раз она разрешила остаться в доме. Но надо хорошо контролировать себя и не говорить лишнего, чтобы старая Шуайнат не догадалась о наших отношениях…»

Ты чувствовал себя так, словно после затянувшегося путешествия вернулся к очагу, который полагал разорённым, однако обнаружил в нём уютно потрескивающий огонь и запас дров, и тёплую постель, и осталось только закрыть за собой дверь на засов, дабы чужие люди не проникли в пространство твоего грядущего (такого близкого и желанного) отдыха… Хотелось закрыть глаза и уснуть. Но ты пока не мог себе этого позволить. Ведь должны были прийти Мариам и Шуайнат. Тебе следовало дождаться их.

***

Минут через двадцать Мариам вернулась в сопровождении толстой старухи Шуайнат. Та молча уселась на придвинутый хозяйкой к дивану стул. Не развязывая траченого молью шерстяного платка, пересунула его с головы себе на спину. Пощупала твои ладони и лоб. Озабоченно поцокала языком и что-то пробормотала себе под нос, покачав седой головой. Затем томительно долго выслушивала хрипы в твоей груди, прикладывая к ней ухо. После чего обернулась и заговорила с Мариам. Ты понимал по-чеченски отдельные слова. Машинально выделил для себя лишь «лала» и «лиелла»¹³ – вероятно, из-за созвучности; сейчас просто не хотелось напрягать мозги.

Потом знахарка ушла (двигалась она медленно, с одышкой; казалось, стоит чуть напрячь слух – и различишь в тишине скрип её старых суставов). Мариам проводила Шуайнат, а когда вернулась, радостно сообщила:

– Ну, самое главное, что воспаления лёгких у тебя нет.

– Что она тебе говорила здесь, в комнате? – поинтересовался ты, облизнув пересохшие губы.

– Объясняла, как тебя надо лечить, какие травы заваривать. Я всё запомнила и займусь этим, не беспокойся.

– Я слышал, она говорила: «угнать» и «гонять»… Интересно, каким же образом эти слова касаются моей болезни?

– А, вон ты о чём, – рассмеялась Мариам, блеснув жемчужно-белыми зубками. – Это Шуайнат меня хвалила. Сказала, что правильно я делаю, заботясь о тебе. А то многие считают, будто достаточно угнать человека в неволю – и можно без передышки гонять его на разные работы, как будто он машина, которая никогда не ломается. А человека иногда надо и от болезней лечить, и кормить хорошо. Словом, в таком духе… А ты, оказывается, подозрительный, да?

Она ещё что-то щебетала, а ты смотрел на неё, отирая ладонью выступившую на лбу испарину, и ощущал быстро разливавшуюся по всему телу слабость. В голове царил полный сумбур.

Мариам, подобная звонкой счастливой песне и яркому солнечному лучику одновременно, продолжала говорить, но ты был ни к чёрту не годный: глаза заволокло мутной влагой, а в уши словно набилась вата – и звук её голоса постепенно отдалялся. Затем смысл слов совершенно перестал доходить до твоего сознания, и ты снова закрыл слезившиеся глаза. И стал плавно погружаться в горячую тину болезни – туда, где приглушённый свет, бессвязные мысли и волнообразно уменьшающиеся, а потому совершенно неразборчивые обрывки окружающего мира…

Глава третья. Симметрия чувств. Злые тени минувшего

…И душа,

если она хочет познать себя,

в душу другую должна заглянуть –

чтобы там увидеть, как в зеркале,

чужестранца или врага.

Георгос Сеферис

Следующие несколько дней ты пребывал то в знобком кружении и невесомости, то в тягучем потном оцепенении. Это была та грань между сном и явью, когда находишься как бы вне своего сознания, но всё видишь и слышишь, хотя твои взаимоотношения со временем неимоверно запутываются, и нет сил в них разобраться. Правда, иногда дневной свет внезапно начинал меркнуть перед глазами, и тогда окружающее доходило до тебя совсем смутно, как бы сквозь мельтешащую серую пелену и наползающий кровеносный туман…

Мариам неутомимо хлопотала возле тебя. Растирала грудь каким-то жиром с едким запахом; поила травяными отварами; а по вечерам усаживала тебя на стул, укутывала одеялом, затем приносила таз с горящими головешками и, поставив его возле твоих ног, периодически бросала в него лечебную смесь из сухих трав, заставляя тебя вдыхать дым как можно глубже. Ты послушно вдыхал – и весь покрывался испариной, и кашлял, кашлял, кашлял до полного изнеможения… Зато потом становилось удивительно легко дышать; казалось, после этой процедуры ты мог набрать в лёгкие вдвое больше воздуха, чем прежде…

Вскоре жар у тебя спал, и ты явственно ощутил, что начал поправляться.

До сих пор Мариам приносила еду в комнату. Поставив тарелки на широкую табуретку перед тобой, она садилась рядом и ждала, пока ты поешь, чтобы унести посуду. Но когда миновала неделя болезни, ты ощутил, что уже вполне в силах подняться с постели. И перед обедом попросил не приносить табуретку, а накрыть на стол.

Когда она позвала тебя обедать, ты с удивлением увидел, что на столе стоит всего одна тарелка, наполненная дымящейся куриной лапшой, а рядом – небольшое круглое блюдо с уложенным аккуратной башенкой золотистым сискалом¹⁴.

– Не понял, Мариам: почему одна тарелка? А ты как же?

– А я не буду.

– Почему?

– Не могу… – она замялась, опустив взгляд. – Я потом пообедаю.

– Слушай, так дело не пойдёт, – обиделся ты. – Я тогда тоже не буду есть. Пока не объяснишь, в чём дело.

– Но ты же знаешь, у нас адат…

– Ну и что?

– Адат не разрешает женщине сидеть за одним столом с мужчиной.

– Ты это серьёзно, Мариам?

– Конечно.

До сих пор ты не знал, как с ней обращаться из-за непривычной двойственности ситуации. Совсем недавно ты обладал этой женщиной. И в то же время фактически продолжал оставаться её собственностью. Так мог ли ты первым – скажем, привлечь к себе, обнять, поцеловать её? Чужая душа – потёмки; поди угадай, какие у неё планы на твой счёт… Эти сомнения до последнего момента не покидали тебя, однако теперь их сломало, как внезапный паводок ломает старую обветшалую плотину. Все барьеры перехлестнула, разрушила, смела прочь внезапная волна нежности и умиления.

– Господи, какая ерунда, глупышка! – воскликнул ты.

И, порывисто склонившись к Мариам, впился в её губы жадным поцелуем. А потом не удержался от мгновенного искушения – полез рукой к ней под халат… и твои пальцы не нашли под ним трусиков.

– Отпусти, Серёжа, – прошептала она радостно замирающим голосом. – Что ты делаешь, ну прямо как мальчишка, перестань, ведь ты ещё не выздоровел.

– Выздоровел. Я сейчас тебе очень просто это докажу.

– Не надо мне ничего доказывать. Тебе полагается лежать и набираться сил. Хотя бы ещё несколько дней не надо, я прошу.

Но ты слышал не слова, а те ласковые, певучие, дрожащие нотки, которые выдавали желание, звали и говорили: «да-да-да!». Ты сел на стул и увлёк Мариам к себе на колени. Она уже ничего не говорила, но в подобные минуты и не нужны никакие слова, чтобы понимать друг друга. Широко раздвинув ноги, она подалась всем телом тебе навстречу. Ваши тела слились, как намагниченные, ударились друг о друга, яростно и судорожно – и продолжали биться, сливаясь и разъединяясь, сливаясь и разъединяясь, сливаясь и разъединяясь со стихийной неудержимостью… Это было блаженно и неминуемо, как гибельная встреча ревущего цунами с заждавшимся берегом.

Ты смотрел снизу вверх на Мариам; а она прикрыла глаза, и её ресницы ритмично вздрагивали при каждом толчке навстречу тебе. Она откинула голову назад, и длинные чёрные волосы сыпали искры и метались колдовским пологом у неё за спиной… Сидя на стареньком скрипучем стуле, ты крепко держал её за талию (о, эта блаженная амплитуда, она неуклонно учащалась и приближала вас к резонансу!). Разве существовало на свете что-нибудь ещё – более важное и прекрасное – к чему стоило бы стремиться? Твои пальцы знали ответ на этот вопрос… Мариам чувствовала твои руки и слушалась их; а ты с каким-то почти потусторонним восторгом смотрел и смотрел на неё – снизу вверх; под таким углом ты ещё никогда не видел это лицо – нежное, тонкое, распахнутое льющемуся из окна свету полуденного солнца, и от этого как бы покрытое лёгкой позолотой. И ты не мог оторвать взгляда от Мариам, она была безумно, неправдоподобно прекрасна. И она принадлежала тебе. В это было трудно поверить и остаться в здравом рассудке.

Вы оба сошли с ума. И как всякие нормальные сумасшедшие, не жалели об этом.

***

Разумеется, обед – к тому времени, когда вы вспомнили о нём – совершенно остыл. Это вас обоих рассмешило. И родило в тебе лёгкий толчок умиротворяющей нежности. Потому что даже подобная мелочь служила напоминанием о недавней вспышке страсти, которая требовала такого долгого утоления – и напоминание было приятным.

Мариам унесла тарелку с лапшой на кухню – разогревать. Зато на сей раз тебе не пришлось настаивать на том, чтобы вы обедали вместе: она сразу выставила на стол две тарелки. И принесла литровую пластиковую бутылку с домашним красным вином.

– Пусть у нас сегодня будет праздник, – сказала, приглаживая растрёпанные волосы.

Спиртное в соответствии с требованиями шариата было здесь давно строго-настрого запрещено. Поэтому ты не смог удержаться от удивлённой – правда, с немалой долей иронии – реплики:

– Ну ты даёшь, девочка! Кажется, мы сейчас совершим большое преступление. Как ты вообще не боялась вино в доме держать: вдруг кто-нибудь узнал бы?

– Да оно ещё с довоенных времён в доме, не выбрасывать же, – лукаво улыбнулась Мариам, откупорив бутылку и разливая искристую, источавшую давно забытый аромат жидкость по стаканам. – И потом, я его хорошо спрятала… Да и скажи, кто подумает нехорошее о бедной вдове?

– И то верно. Абсолютно невозможно, глядя на это прекрасное личико, заподозрить тебя в грехе алкоголизма, – подмигнул ты.

– Правильно, – состроив преувеличенно серьёзную мину, согласилась она. – Никто плохого обо мне не подумал бы. Но сегодня ведь у нас праздник, правда?

– Правда.

– Тогда скажи тост.

Ты с готовностью поднял свой стакан:

– За тебя, моя добрая хозяюшка.

– Никакая я тебе не хозяйка, – нахмурилась она. – Не говори так больше, ладно?

– Ну отчего же.., – хотел было ты шутливо возразить.

Однако Мариам не стала слушать.

– Не знаю, как ты ко мне относишься, но не думай, что для меня всё это – так просто, – торопливо, словно боялась, что ты её снова перебьёшь, заговорила она. – Я не животное, Серёжа. И не чурка, как вы, русские, нас называете. Пусть я не могу пойти с тобой в мечеть или в ЗАГС, но хочу, чтобы ты не думал обо мне плохо. Поверь, я теперь буду считать тебя своим мужем перед Аллахом и людьми, пусть даже в ауле пока об этом и не знают…

Она протянула руку над столом и накрыла твою ладонь своею:

– Не бойся, я не собираюсь тебя женить на себе. Просто ты мне давно нравишься – с первого дня, когда здесь появился. Хотя, конечно же, ты… Ты можешь бросить меня, когда захочешь. Если, например, русские снова сюда придут…

Она умолкла, словно у неё перехватило дыхание. Потом подняла свой стакан и попросила:

– В общем, скажи, пожалуйста, другой тост.

– Хорошо, – тихо согласился ты, тронутый этой короткой, но достаточно пылкой речью. – Выпьем за тебя, Мариам. Мне бы очень хотелось, чтобы ты была счастлива. Пусть все твои мечты воплотятся в реальность.

– Наши мечты.

– Ладно, пусть так. Наши мечты. Пусть воплотятся. Чтобы ты была счастлива.

Вы выпили. Ты – всё сразу, залпом. Она – лишь половину своего стакана, неторопливыми маленькими глотками. Вино было сухим, умеренно кисловатым, явно из хорошего винограда.

– И ещё у меня к тебе одна просьба, – сказала она.

– Какая?

– Я хочу, чтобы ты называл меня Муи.

– Пожалуйста, если тебе так больше нравится. Муи… Это что – уменьшительное от Мариам?

– Да. Это – когда хочешь сказать ласково. Меня все, кого я любила, так звали. Мама, папа и бабушка…

– И муж, да?

– Нет, – она посмотрела тебе в глаза. – Он меня так не звал.

– Мариам… Муи, раз уж об этом зашла речь… – ты решился наконец задать вопрос, который давно не давал тебе покоя. – Скажи честно: ты любила Абдурашида?

– Нет, – твёрдо ответила она. – Не любила. А почему ты спрашиваешь?

– Да просто интересно… Не понимаю, зачем тогда вышла за него?

На этот раз молчание было долгим. Потом она ответила, медленно подбирая слова – и это, похоже, давалось ей нелегко:

– У моего замужества не такая простая история. Пусть Аллах никогда не даст мне детей, если совру: не любила я Абдурашида. Ни одного дня, ни одной минуты… А об остальном… я понимаю, что, наверное, должна тебе рассказать… Но, пожалуйста, не требуй этого от меня сейчас. Не сразу, потом когда-нибудь, хорошо?

– Да что ты, Мариам… Муи. Я и не собирался требовать, чтобы ты рассказывала, если тебе неприятно. Я просто так спросил.

– Ладно, ешь, – мягко сказала она. – А то опять лапшу придётся разогревать.

Она придвинула к себе тарелку. Зачерпнула ложкой и, вытянув губы, подула в неё. Потом подняла взгляд – вероятно, вид у тебя был настолько обескураженный, что она прыснула в ладошку:

– Ешь-ешь, чего застыл как столбик. Ты сейчас много сил потратил, надо их восполнять.

За лапшой последовала неизменная в местном рационе черемша – на этот раз Мариам запекла её с яйцами. Потом – чай с кизиловым вареньем. Ничего покупного, всё своё, доморощенное или собранное в горах, или выменянное у соседей… Вообще сейчас в ауле жили скудно. Можно сказать, едва сводили концы с концами. Да и откуда взяться особым достаткам, если в последние годы ни промышленного производства, ни сельского хозяйства, ни соцобеспечения – практически никаких институтов, присущих осмысленному человеческому обществу – в Ичкерии не существовало. Пенсию старикам не платили. Работы для молодёжи не имелось абсолютно никакой. Разруха и нищета. Процветали только волчьи стаи ваххабитов, финансировавшиеся из-за рубежа (впрочем, ходили слухи, что отчасти и из Москвы). Потому и сложилось так, что единственными работодателями здесь являлись лихие людишки типа Радуева, Гелаева, Басаева и Хаттаба, а работа заключалась главным образом в разбойных нападениях на сопредельные с Чечнёй российские территории. Правда, платили так называемые полевые командиры довольно неплохо, оттого всё больше аульчан, измаявшись от безденежья и голодухи, уходили в горы и надевали на себя камуфляж… Но ничто не даётся даром, за хорошие деньги приходится и цену платить немалую; поэтому каждый год в ауле число вдов возрастало.

…Никогда прежде ты не замечал, чтобы Мариам была особенной болтушкой. Но во время обеда она щебетала без умолку. О соседях, о каких-то пустяковых происшествиях в ауле. Планировала разные мелочи по хозяйству; расспрашивала тебя о твоей прежней доармейской жизни, о том, сколько у тебя было девушек до неё и любил ли ты хоть одну из них по-настоящему (нет, разумеется, не любил – а что ещё отвечает мужчина в подобных случаях). Просила рассказать о родителях; интересовалась, не были бы они против, если б узнали – ну, скажем, что ты встречаешься с чеченкой (кстати, большой вопрос: отцу это, скорее всего, очень бы не понравилось)… О Мариам ты узнал, что мать у неё – наполовину аварка, а отец – чеченец. Жили в Грозном, но обоих уже нет в живых. Отец попал под машину ещё до войны. Водитель, виновный в наезде, скрылся с места происшествия, его так и не нашли. А мать погибла, можно сказать, из-за этой проклятой разрухи: у неё случился перитонит, но поскольку о «скорой помощи» сейчас можно только мечтать, то в больницу, ясное дело, её доставили поздно… Остался брат. Старший. Он давно живёт в Москве – прописка и всё такое… Словом, гражданин России, повезло ему.

После обеда Мариам отправила тебя в постель:

– Я скоро освобожусь и приду, – сказала она. – Только помою посуду, насыплю курам корм и дров нарублю, чтобы печь затопить: вечером будет холодно.

– Нет, так дело не пойдёт, – возразил ты. – Видано ли: мужик в доме, а женщина будет дрова рубить. Издеваешься, что ли? Сейчас я оденусь по-быстрому – и…

– Только попробуй, – решительно оборвала она твои поползновения. – Лучше ещё пару дней полежи в постели, чем мне потом целый месяц тебя выхаживать. Учти: я умею не только быть ласковой, но и скандалить!

И тут же обняла, прижалась к тебе всем телом – и, нежно поцеловав в губы, добавила:

– Нет, правда, иди ложись. Пожалуйста.

Разве можно было с ней, такой, спорить.

***

Ты забрался под одеяло. Лёжа на правом боку, засунул руку под подушку, а колени подтянул к животу. И от нечего делать стал смотреть в окно. Несмотря на яркое солнце, снаружи, похоже, было довольно холодно: ветер раскачивал верхушки деревьев и гонял по воздуху заполошные стаи жёлтых листьев.

Ты лежал и думал о Мариам. Перебирал в памяти слова, движения, чувства, испытанные тобою в ту, первую ночь, которая вас соединила. И понимал, что это никогда не забудется, ибо первые ощущения – своего рода эталон, золотой стандарт, с которым тебе предстоит сверять все последующие их повторения. Мариам выбивалась из привычной картины мира, а её поведение не сообразовывалось со всем предшествовавшим ходом событий. Возможно ли было представить – ещё месяц или два тому назад – что у тебя с ней вот так получится? О нет, тебе и в голову не могло прийти ничего подобного! Это казалось невероятным. Как всё же прекрасно, что иногда жизнь способна на столь внезапные счастливые повороты!

Ты обрёл женщину. А заодно с ней и тихую заводь, в которой можно укрыться от разных невзгод и неожиданностей, от неуёмной людской злобы и нескончаемых жизненных бурь, бушующих в этом мире. Ледяная глыба тоски, за долгие годы неволи выросшая возле твоего сердца, теперь стремительно таяла.

Что будет дальше с тобой и Мариам, какое грядущее притаилось за скользким бугром настоящего, за тёмными спинами ближайших дней? Вопрос, конечно, непростой. Да и требовался ли тебе ответ на него? Вряд ли. Что бы ни случилось – пусть всё идёт как идёт, и не важно, во что это выльется. Значит, так на роду написано.

В сущности, ты очень мало знал о своей хозяйке. Как она жила до тебя, о чём думала, о чём мечтала? Было ли что-нибудь такое, что ей хотелось бы скрыть от тебя? О, ты прекрасно понимал: на свете практически не существует людей, которым нечего скрывать о своём прошлом – большие или малые, но тайны есть у каждого… Интересно, какие заветные секреты хранила Муи в свой очаровательной головке?

Да ну их к чёрту, эти секреты! Они тебя совершенно не касались. Подумаешь, великое дело. Надо уметь жить настоящим.

Ты вспоминал тонкую фигурку Мариам. Её заострённые грудки с золотистой кожей и чуть вздёрнутыми вверх сосками. А главное – её лицо. Особенно сегодня, в те минуты, когда Муи была вся – порыв и страсть, когда она стонала и неистовствовала у тебя на коленях… Как там у них называются сказочные девы, услаждающие праведников в раю? Гурии.

Вот кто она такая. Твоя Мариам – нет, твоя Муи – это сказочная райская гурия, подаренная тебе небесами.

Вообще-то, наверное, не стоит расслабляться. Ведь недаром говорят, что нельзя судить о людях только по внешним, сиюминутным проявлениям. Ты способен видеть самую малую часть из того, что есть в человеке, всего лишь вершину айсберга, а основное скрыто под толщей непроглядных течений. Страшно представить, из какого непостижимого множества слагаемых состоит любая личность, и всё подёрнуто плотной завесой тайны; неудивительно, что человек даже сам порой не догадывается, сколько масок, сколько демонов, сколько жаждущих крови клыков и когтей прячется в нём…

Нет, ты ни в коем случае не должен забывать о той пропасти, которая разделяет тебя и Мариам – она ведь и теперь никуда не делась.

Невзирая ни на что.

Невзирая на то, что в последние дни эта пропасть стала значительно меньше, чем прежде. Настолько меньше, что тебе даже почудилось, будто она вовсе исчезла. Однако не стоит выдавать желаемое за действительное.

Ни во что не верить – это далеко не так просто, как может показаться на первый взгляд. Напротив, неверие (полный цинизм, пусть даже так) представляет собой тяжкий труд с моральной точки зрения. Человек способен прийти к этому постепенно, мелкими шажками, точно путник, изнывающий под едва подъёмной поклажей, но никогда – сразу. Опыт отрицательного восприятия нарабатывается исподволь – если можно так выразиться, посредством длительных тренировок. О, у тебя было достаточно времени для тренинга подобного рода – пусть и подневольного, зато тщательного и непрестанного!

Да и как можно поверить в то, что возможна столь непостижимая, безумная, невероятная симметрия событий и чувств, что твоя несвобода в считанные дни претворилась в нечто совершенно иное, в непрямую и причудливо искажённую, но всё-таки свою противоположность? Это казалось настолько непохожим на правду, что ты внезапно поймал себя на вполне искреннем желании поскорее досмотреть до конца этот фантастический сон. Поскольку чем продолжительнее он окажется, тем мучительнее затем должно явиться новое вхождение в неотвратимую рабскую действительность, в то жалкое полуживотное существование, которое уготовала тебе судьба. Надолго ли? Неужто навсегда? И в какую цифру воплотится это «навсегда»? В один год? В два? В пять? Или в десять? Жизнь раба в здешних краях коротка.

Так размышлял ты, ощущая себя словно подвешенным в безвоздушном пространстве над бурным, никем не контролируемым и оттого, скорее всего, гибельным потоком событий (нет, над громокипящим смешением, над водоворотом кровавых времён и дичающих народов – ты был как бы вовне всего этого, тебя почти не существовало!)… Ты не мог двинуться ни вперёд, ни назад; и – что же тогда оставалось? Смириться с неизбежностью и вверить себя естественным законам природы, согласно которым всё в мире стремится от тепла к холоду, от единства к рассеянию, от порядка к хаосу? Смириться и постараться как можно дольше не просыпаться, замереть посреди мгновения, соединившего тебя с Мариам, поскольку именно оно является той зыбкой гранью, на которой прошлое преломляется, превращаясь в будущее – неуловимо быстро начинает и никак не может закончить превращение, ибо только в нём заключено всё истинное, зримое, осязаемое. А остального попросту нет в твоём настоящем времени; остальное, может быть, потерялось где-то в лабиринтах прошлого или проявит себя в разновероятных картинках будущего; однако его не существует ни в тебе, теперешне-всегдашнем, ни в ком-либо ином, ни в том мгновении, которое вдохнуло жизнь в твои чувства и помыслы на стыке времён и событий; ничего не существует за пределами этого пограничного мгновения, поскольку оно и есть сама жизнь…

Ты всё слабее контролировал ход своих мыслей, рассыпавшихся в пространстве непонятного и необязательного, образовывавших причудливые взаимосвязи и трансформировавшихся в один неразборчиво колышущийся тревожный ком – возможно, просто оттого, что тебе давно не было так хорошо, как сегодня, и ты боялся, и не хотел всё это потерять… Но не существует на свете ничего вечного и неизменного – и они выпали из твоей реальности: этот уют, это тепло, это воспоминание о нежности и ласке. Пусть на время, но ты потерял их. Просто потому что уснул.

А проснулся ты…

Собственно, проснулся ты от толчка, чуть не слетев со своего места.

Это водитель ЗИЛа неожиданно резко нажал на тормоз – то ли зазевался, то ли прикололся, мудило.

Приехали.

В караулке ты сдал свой АКС и направился в столовую. Отдыхающая смена давно поужинала, посему тем, кто сменялся с постов, следовало поторопиться, чтобы не остаться голодными. Но тебя остановил «дед» Осипов: начкар заставил того убирать в коридоре, и теперь он вылавливал «молодых», чтобы припахать. Твой однопризывник Мусаев уже мёл полы. В проходе между одёжными шкафами, на днях сколоченными бойцами из поточенных жучком горбылей, стояло ведро с водой, а рядом лежала тряпка из рваной мешковины.

– Я ещё не ужинал, – сказал ты.

Осипов, за свою оттопыренную нижнюю губу получивший кличку Сандаль, насмешливо ощерился:

– Значит, ты пойдёшь себе брюхо набивать, а «дедушка» останется здесь? Дедушка будет работать? Смеёшься, да?

Ты пожал плечами.

Урод губастый. И откуда только берутся такие.

– Давай-давай, – хлопнул тебя по плечу Осипов. – Дело-то плёвое. Быстро управишься и пойдёшь ужинать.

Спорить было бесполезно. Не станет Сандаль работать, даже если ему из-за этого придётся оставить голодной всю роту.

Вода в ведре была рыжей от ржавчины. Макнув в неё, а затем слегка выжав тряпку, ты принялся мыть пол…

Порой мимо проходил кто-нибудь из «дедов», невозмутимо оставляя после себя следы грязных сапог. Приходилось возвращаться и снова вытирать за ними.

Через несколько минут в коридор выглянул начкар – лейтенант Антонов.

– Молодых заставляешь? – грозно спросил он Осипова, поправляя на руке красную повязку с надписью «Начальник караула».

– Нет, они просто помогают, – ответил Сандаль и легонько пнул ногой орудовавшего веником Мусаева:

– Скажи, татарин, чего молчишь!

– Да-да, – переполошился забитый Мусаев. – Ми немнога памагаля!

– Ладно, – буркнул лейтенант и удовлетворённо осмотрел уже почти убранный коридор. – Гляди, чтобы мне жалоб от личного состава не было.

– Товарищ лейтенант, какие могут быть жалобы? – бодро заявил Сандаль. – У нас в роте стукачей нет!

– Надеюсь, – сказал начкар и перед тем как исчезнуть, указал тебе носком сапога на стену:

– Вот здесь пятно, ототри.

– Ототрём, – выразил готовность Сандаль.

…Через несколько минут всё было закончено. Однако этого времени оказалось достаточно для того чтобы в столовой голодный молодняк расправился с теми скудными крохами, которые были оставлены для сменившихся с постов бойцов. Тебе ничего не досталось, опоздал.

Зато после ужина началась уборка пищеблока, о чём тебя радостно известил сержант Зеленский. Он отслужил год, а значит, был «черпаком» и имел право командовать салагами. «Молодых» в его смене было много, и работа двигалась споро.

Вы отскребали корявые самодельные столы, сколоченные из неоструганных досок, мыли посуду, драили полы. Зеленский расхаживал взад-вперёд, деловито покрикивая:

– Шуршите веселее, караси! Труд помог обезьяне превратиться в человека! А карасям со временем поможет превратиться в настоящих «черпаков»! А потом – в «дедушек»! А потом – в дембелей! Так что шуршите, шуршите!

Приблизившись к тебе, он сделал удивлённое лицо:

– Что такой кислый? Не нравится? Ничего, я тоже в своё время вкалывал почище тебя. И фофанов получил – знаешь, сколько? До сих пор башка трещит, ха-ха-ха!

Мудак.

Трудно сразу привыкнуть к чему-то подобному. Однако все привыкают. Иного выхода нет.

Чёрт возьми, лучше не думать об этом.

О как хорошо было бы научиться вообще ни о чём не думать!

***

Когда уборка была закончена, ты вышел в курилку. Она представляла собой вырытую в земле яму для окурков и четыре брошенных вокруг неё бревна – вместо скамеек. Над этим нехитрым сооружением была натянута маскировочная сеть.

Сигареты подходили к концу. Ты достал одну из смятой пачки, пересчитал оставшиеся – их было четыре (да ещё, ты вспомнил, одна, спрятанная в подсумке, чтобы покурить на посту)… Насчёт курева – тут не повезло с местом дислокации. У ребят, которые стоят в Грозном или в крупных аулах, с этим проблем нет: за пачку патронов в любом коммерческом ларьке можно выменять бутылку водки плюс пачку «Мальборо», а за гранату – пачку «Мальборо» и две бутылки водки.

В курилке было полно народа. Ты пристроился на краешек бревна и, достав из кармана спичечный коробок, зябко запахнулся в шинель.

Курил жадно и торопливо. Знал, что долго отдыхать не дадут.

Неподалёку ефрейтор Москаленко занимался строевой подготовкой с провинившимся в чём-то «карасём» Папрыкиным. До слуха доносились команды:

– Нале-во! Кру-гом!… Шаго-о-ом марш!.. Выше, выше ногу!.. Левой! Левой! Раз, два… Выше, говорю, ногу, носок тяни!

Москаленко был блатным. И всем своим поведением старался подчеркнуть это. До армии он имел условный срок – год, кажется – за хулиганство. Теперь Москаль бравировал своей судимостью, строил из себя этакого прожжённого урку. Речь его была пересыпана уголовной феней, да и разговаривал он с каким-то неприятным искусственным акцентом, словно нерусский, противно слушать.

Ты сплюнул попавшую в рот табачину и посмотрел в сторону куражившегося Москаля. Тот был высок, но худ и хлипок на вид. Тебе встречались на гражданке подобные «герои» – они смелы лишь когда за их плечами толпа: дома – дворовые дружбаны, здесь – одногодки-«деды». А прижми его одного где-нибудь в тёмном углу – мигом в штаны напустит.

…Чуть ли не на каждом дежурстве институтского оперотряда ты вылавливал с ребятами таких блатарей. Обычно их заводили к себе в штаб и – если рыпались – молотили вволю. Разумеется, синяков не оставляли: били по почкам, печени, в пах – пока очередной «герой» пощады не запросит. А просили почти все. Слезу пускали. Во всяком случае, ни одного стоящего человека ты среди них не встречал. Да и откуда им взяться: стоящие мужики по улицам не шухарят, к прохожим не пристают.

Был случай, избила одна дворовая компания парня из вашего оперотряда. Такое нельзя было оставить безнаказанным. К счастью, отыскать зарвавшееся хулиганьё не представляло особенного труда: компания каждый вечер тусовалась в своём районе, выпивая, балуясь «планом» и задирая между делом гуляющие парочки… Их всех накрыли в первый же вечер и отвели к себе в штаб. Курировавший оперотряд лейтенант предупредил, чтобы обошлись «без глупостей»; и дипломатично удалился. Тут-то ребята и всыпали этой шушере… И что же? Хоть бы один из них выдержал свою блатную марку. Нет, сразу стали валить друг на друга: это не я, мол, это вот такой-то и такой-то били, а я только рядом стоял, отговаривал… Протоколы подписали – такие, что потом, наверное, стыдно было смотреть друг другу в глаза.

Материалы допроса передали следователю. А что было после, ты не знал. Скорее всего, посадили. Туда им и дорога.

– …Эй, казак!

Голос доносился откуда-то из-за спины.

Сидевший рядом Зеленский толкнул тебя в бок. Очнувшись от задумчивости, ты оглянулся. И понял, что это Москаль обращался к тебе:

– А ну-ка, шагай сюда! – сердито повторил он. – Уши позакладывало, что ли?

Неохотно поднявшись с бревна, ты подошёл.

– Слышь, – сказал Москаленко, – этот карась говорит, что больше тридцати раз отжаться на руках невозможно. Ты же у нас, вроде, мужик накачанный. Давай, покажи ему, как это делается.

– Что показать?

– Отожмись пятьдесят раз.

– Я, наверное, столько не смогу.

Ты врал. Пятьдесят отжиманий были тебе по силам. Но пусть ефрейтор считает, что для тебя это трудно – тогда, по крайней мере, не станет придумывать ничего более сложного.

Однако твой расчёт не оправдался. Москаленко сузил глаза и спокойно сказал:

– Не сможешь, говоришь? Сейчас ты у меня и все семьдесят отжиманий изобразишь. А ну-ка, принял упор лёжа!

Приблизились, посмеиваясь, Осипов и Зеленский.

– Что, опять молодёжь не слушается? – с язвительными нотками в голосе поинтересовался Осипов.

– Ха, сам же видишь, – подлил масла в огонь Зеленский. – Они его ни во что не ставят. Скоро вообще начнут отпускать Москалю фофаны и пендали, ёлы-моталы!

Это был удар по самолюбию. Хотя, конечно же, ефрейтор понимал, что над ним подшучивают. Только ума в его голове всё равно было маловато, поэтому подначка достигла цели. Злобно буравя тебя узко посаженными тёмными глазами, он заорал:

– Принял упор лёжа, кому говорю!

Ты, в свою очередь, смерил взглядом его несуразную костлявую фигуру и подумал о том, что сейчас ничего не стоило бы справиться с этим козлом. Но в курилке была изрядная толпа «дедов»; и ты заметил, что они настороженно притихли, выжидая, чем всё закончится. Попробуй не подчинись – вмиг набросятся всей сворой… А Москаль уже сжимал кулаки; от него исходило ощущение опасности, и его губы подрагивали – вот-вот ударит.

Нарываться не хотелось. Ты со вздохом снял шинель и бросил её на сухую траву. Наклонившись, упёрся ладонями в холодную землю. Затем распрямился, отбросив ноги назад, и застыл на вытянутых руках в горизонтальном положении, готовый выполнять упражнение.

– Погоди, – сказал Зеленский.

Он вынул из кармана спичечный коробок, а из воротника вытащил три швейные иголки, которыми тотчас проколол картонную поверхность коробка – так, чтоб их острия торчали наружу примерно наполовину. И положил ощетинившийся коробок на землю – как раз на уровне твоего живота.

– Вот теперь точно не схалявишь, – заметил он. – Если ляжешь – иголки воткнутся тебе в пузо.

– Отжимайся, – поторопил ефрейтор. – Я жду, ёпст!

– Ага, – весело поддакнул Осипов. – У меня прям пальцы чешутся: пора уже начинать их загибать.

Семьдесят раз – не шутка. Ты не мог сказать наверняка, сумеешь ли справиться со внезапно свалившейся на твою голову физподготовкой… Надо же, как неудачно началась ночка! Поистине господь не поскупился отсыпать тебе из закромов невезения. Отмерял полной мерой.

Ты принялся отжиматься.

Москаленко стоял рядом и отсчитывал со злорадным (впрочем, несколько напускным) азартом в голосе:

– Один… Два… Три… Полностью, полностью выпрямляй руки! Не халявь! Четыре… Пять… Шесть… Семь…

Глава четвёртая. Страсть и нежность

Не забывай минувшие печали,

Любовь найдя и доброту найдя.

А если позабудешь, то едва ли

Они опять не посетят тебя.

Ни прежние надежды и ни вера

Тебя не отрезвят, и потому

Былая боль – единственная мера

Сегодняшнему счастью твоему.

Сергей Чухин

– …Тридцать четыре… Тридцать пять… Тридцать шесть… – считал ефрейтор. – Руки выпрямляй как следует!

– Ты что, не слышал, карась? – вторил ему Зеленский. – Полностью отжимайся, тебе говорят! А то сейчас всё по новой начнёшь!

…До сорока раз всё шло нормально. Затем ты почувствовал усталость. Дыхание сбивалось… Ты остановился в упоре, чтобы отдышаться и дать мышцам хотя бы кратковременный отдых.

– Шевелись, не прикидывайся шлангом, – поторопил Москаленко и легонько пнул тебя ногой в подошву сапога.

Ты снова согнул руки (влажная чернота почвы с торчавшими из неё едва заметными ошмётками вытоптанной травы приблизилась) и разогнул их… Повторил это ещё раз… Потом ещё раз…

– Сорок один, сорок два, сорок три… – считал Москаленко.

– Во чайник даёт! – с деланным удивлением воскликнул Осипов. – Этак благодаря тебе, Москаль, он поднакачается, пока в карасях ходит, а потом – тебе же под дембель ещё и рожу начистит.

– Не начистит, – усмехнулся ефрейтор. – Мы ему быстро нюх вправим, ежели что.

Он закурил. И продолжал считать:

– Пятьдесят восемь… Пятьдесят девять…

Теперь ты прилагал невероятные усилия для того чтобы не упасть. Руки дрожали. Разгибать их становилось всё труднее. На лбу выступили капли пота. Когда над ухом прозвучало: «шестьдесят два», ты вновь остановился, прерывисто дыша. И прохрипел:

– Всё… Не могу… больше…

– Можешь! – повелительно прикрикнул Москаль. – Если поднимешься, я тебе шнобель разобью, отвечаю. Отжимайся!

Это было невыносимо унизительно.

А вокруг уже собралась изрядная кучка подошедших развлечься старослужащих.

– Давай, карась, поднажми, – приободрили из толпы (впрочем, без тени сочувствия, откуда ему было взяться). – Немного осталось, всего восемь раз!

– Не прикидывайся хиляком!

– А может, он и вправду хилый? Глядите, какая у него рожа красная! Сейчас вот возьмёт и сдохнет, а нам потом отвечай перед начкаром.

– Отожмётся, никуда не денется.

– Ничего-ничего, это не смертельно. От физкультуры ещё никто не умирал.

– Чё застыл, карась? Здесь тебе не дом отдыха, отжимайся!

Они весело-безжалостно бросали в тебя словами. Так мальчишки, забавляясь, бросают камнями в забравшуюся на дерево бездомную кошку.

Ты согнул руки, почти коснувшись грудью земли. С бешено колотящимся сердцем, стиснув зубы, отжался. Покачнулся, но не упал. По лбу побежала вниз – продолжительно-криволинейно – горячая капля пота. Скатилась и, не в силах оторваться от твоего лица, повисла на кончике носа, подрагивая. Смахнуть её не было никакой возможности.

Ты снова дал бескрайнему расплывчатому земляному пятну приблизиться к своему лицу. Надсадно сопротивляясь наваливавшейся сверху тяжести, попытался отжаться. Но это оказалось выше твоих сил; левая рука, не выдержав, безвольно подломилась, и ты упал, больно ударившись подбородком. Кроме этого удара, поначалу ничего не ощутил; однако через секунду-другую появилось лёгкое жжение в животе.

Поднявшись на ноги, с удивлением заметил, что к твоей хэбэшке – чуть повыше бляхи ремня – прилип спичечный коробок. Ты взялся за него, потянул от себя. Увидел торчавшие из живота ушки иголок и только теперь понял: спичечный коробок, в который были воткнуты иглы, выполнял предохранительную функцию – он не дал им войти в тело полностью, во всю длину.

– Погоди, – деловито придержал тебя за плечо Зеленский. – Не дёргайся.

И принялся осторожно вытаскивать иголки.

– Ничего-ничего, – самодовольно заметил Москаленко. – В следующий раз будешь слушаться «дедушку». Сказано отжиматься семьдесят раз – значит, умри, но отожмись.

– Да пошёл ты, – вдруг оборвал его Зеленский, недолюбливавший ефрейтора за трусость и бахвальство. – Сам-то небось и пятидесяти раз отжаться не потянешь.

– А это уже никого не колышет, я своё отпахал. Теперь их очередь. Ладно, пусть пока отдыхает салабон, хватит с него.

– Иди покури, – бросил тебе Зеленский, закончив вынимать иглы и снова втыкая их с обратной стороны воротника своей шинели. – И не спорь больше с «дедами». Береги здоровье.

Ты поднял свою шинель. Отряхнул её. Чуть не плача – не столько от боли, сколько от обиды на то, что ты, здоровый мужик, не имеешь возможности постоять за себя и вынужден подчиняться каждому мудаку.

Ничего, ничего, ничего нельзя с этим поделать. Если только ты сам себе не враг. Если тобой не утерян окончательно, не выбит старослужащими из битой-перебитой башки инстинкт самосохранения. Если ещё хоть немного дорога эта жизнь – глупо скомканная, перепутанная, истоптанная подошвами грязных кирзачей, с едва видимым, кажущимся почти нереальным просветом дембеля вдалеке.

С такими мыслями ты надел шинель и, застёгиваясь на ходу, побрёл прочь, в густую непроглядность южной ночи. Нет, это не просто ночь, это чёрные крылья безысходности расправились над миром.

Мышцы дрожали от медленно спадавшего напряжения.

Ты шагал, не оборачиваясь. И немного пошатывался. А перед глазами, будто назойливая мошкара, мельтешили чёрные точки.

«Разве это жизнь? – вертелось в голове лихорадочное. – Чем терпеть такое скотство – может, в самом деле, лучше сдохнуть? Может, не стоит продолжать эти мучения?»

Вместе с тем каким-то дальним краем сознания ты понимал, что ничего не предпримешь и будешь существовать дальше в прежнем безотрадном положении. Хотя это вряд ли можно назвать жизнью.

***

Ты шагал прочь от курилки. Безответный и беспомощный. Противный самому себе, слабый, ничтожный. Готовый провалиться сквозь землю от унижения. А эти безмозглые ублюдки наверняка смотрели тебе в спину.

Ты понимал, что выглядишь жалко.

Они смотрели тебе в спину, и от их взглядов холодок бежал по твоему позвоночнику, а в грудной клетке перекатывался камень, который с каждым мгновением становился всё тяжелее.

…А если б эту сцену – каким-нибудь чудом – увидели отец с матерью? Или друзья? Или Нина? Что бы ты сказал им всем? Как оправдывался бы перед ними? Сумели б они тебя понять? Или нет?

– …Сумели б они тебя понять или нет? – этот вопрос прозвучал уже во второй или в третий раз.

– Кто? – так же тихо переспросил ты, ощущая на своей щеке тепло близкого дыхания.

Стараясь прогнать остатки сна, так причудливо смешавшегося с воспоминаниями, ты потёр глаза расставленными большим и указательным пальцами правой руки. На левой покоилась голова Мариам, и её волосы приятно щекотали тебе грудь… В комнате было темно. Значит, в самом деле, уже ночь.

– Как кто? – в голосе Мариам прозвучало удивление. – Твои папа и мама, я же тебя о них спрашивала. Если б они узнали всю правду – ну, о том, как получилось, что мы с тобой теперь вместе.

– А, вон ты о чём. Да не знаю я, честное слово. Тут всё так сложно, Муи… Я ни капли не сомневаюсь, что они давно считают меня погибшим. Скорее всего, им и цинк¹⁵ с какими-нибудь оторванными руками-ногами отправили. У нас часто командование так поступает, если чей-то труп обнаружить не удаётся.

– Зачем же они это делают? – удивилась Мариам.

– А чтобы потом родители не донимали. Каждому ведь хочется похоронить сына у себя дома, по-человечески. Вот и присылают запаянные цинки. Как бы приличия ради. Ну, и для собственного спокойствия. Никто ведь не знает, что это обыкновенная формальность.

– Так же нечестно.

– А кто спорит? – отпустив мрачный смешок, согласился ты. – Нечестно, само собой. Но мы и они – это совсем разное. У них мозги иначе устроены, они думают по-другому.

– Разве не лучше, если у отца с матерью останется надежда: может, их сын ещё жив – может, просто попал в плен?

– Во-первых, военному начальству на родителей наплевать: главное, чтоб их самих поменьше беспокоили. А во-вторых, возможно, они и правильно поступают: всё равно из плена, как правило, живыми не возвращаются – так зачем же родителям сообщать, что их сыну сейчас хуже, чем если б его убили?

Мариам помолчала несколько секунд. Потом порывисто прижалась к тебе.

– Бедный Серёжа, – прошептала она. – Бедный, бедный мой…

От твоего слуха не укрылась некая обречённая виноватость. Даже, пожалуй, не от слуха – возможно, это передалось с прикосновением. Её неожиданный порыв умилил тебя до такой степени, что сердце сжалось в груди и ком подкатил к горлу. Какая же она всё-таки милая, твоя маленькая сердобольная глупышка Муи! Ведь тебе было прекрасно известно, что жизнь Мариам тоже не баловала, а она, вон, не себя – тебя жалеет чуть ли не до слёз…

– Да ладно, брось сокрушаться, – сказал ты. – Зато теперь у меня всё будет хорошо… И у тебя тоже.

– Правда? – переспросила она, будто от твоих слов в самом деле что-то зависело.

– Правда, – серьёзно ответил ты, всей душой желая поверить в это. Потом – поскольку тело слегка затекло – переменил позу, оставшись, впрочем, как и прежде, лежать на спине. И, мягко приподняв голову Мариам, положил её к себе на грудь. Шепнул:

– Дик ду¹⁶.

– Дик ду… – эхом отозвалась она. Закинула колено тебе на ноги. Потом тягуче, словно прислушиваясь к звукам собственного голоса, произнесла:

– Да, Серёженька, я тоже чувствую: у нас с тобой теперь всё-всё должно быть хо-о-оро-о-ошо-о-о…

И затихла.

За окном царила неверная темнота. Ночь опасливо куталась в неё, словно в мягкий пуховый платок. Вмёрзшую в нерушимую толщу неба ущербную луну окружала неподвижная стая звёздной мошкары, впавшей в спячку – если не навсегда, то уж наверняка до самой весны («Все мы состоим из звёздной пыли, – отчего-то вдруг подумалось тебе. – Вещество выгоревших и развеянных по космосу звёзд теплится сейчас во мне и в Мариам, противится вселенской стуже, не хочет остывать. Как всё это странно… И безнадёжно»). Тусклая лунная подсветка лежала на оконном стекле и расползалась по его поверхности неровными призрачными бликами.

До слуха доносились яростные завывания и посвисты разгулявшегося к ночи ветра. А тебе было тепло и уютно. Несмотря ни на что.

Если это не сон, если всё, происходящее с тобой в последние дни – правда, то, наверное, бог есть на свете. Вернее, не бог, а некая высшая сила, не дающая миру слишком далеко отклониться от целесообразной схемы бытия.

Ты лежал и благодарно впитывал всей кожей тепло этого дома и этой молоденькой чеченской женщины. И, вслушиваясь в гул ветра за окном, стал думать о том, как много приходится человеку предпринимать усилий, чтобы сохранить тепло своего тела: прежде всего, требуется куча разного тряпья – одежда или хотя бы вот такое ватное одеяло; кроме того – каменные коробки домов; потом – отопление, без него тоже невозможно. Чтобы топить печь, нужны дрова или уголь (само собой, об угле здесь и не помышляли, топили дровами)… А если взять, например, город, то там имеются котельные, целая отопительная система, подобно кровотоку человеческого организма хранящая его от стужи… Но отчего человек так слаб? Отчего природа создала столько препятствий для его существования? Быть может, оттого что он – её досадная ошибка на пути самопознания и самосовершенствования? Случайная оплошность, сбой в программе, который следует исправить, начисто вымарав с холста времени даже само воспоминание о нём?

Обретавший всё большую неторопливость ход твоих мыслей прервала Мариам. Её губы коснулись твоей груди; ты даже вздрогнул от неожиданности. Но тотчас спохватился: не хотелось, чтобы она отстранялась, и ты ободряюще погладил её по волосам. Мягко, нежно и медленно путешествуя по твоей коже, её губы подкрались к соску, вобрали его в себя и отпустили… А её пальцы прошлись по твоему животу – едва касаясь, вверх-вниз; после чего переместились на правое бедро: сначала они поглаживали его наружную сторону, затем вкрадчивыми зверьками перебежали на внутреннюю… Ты лежал неподвижно, стараясь растянуть эти восхитительно-неопределённые, быстролетящие минуты предвкушения. Остановись, мгновенье, ты прекрасно – поистине бессмертная формула, которая могла родиться в человеческом мозгу лишь в подобной ситуации…

Однако мгновения набегали, волна за волной, летели, подталкивая друг друга, и ты не выдержал этого – одновременно ласкового и безудержного – напора. Перевернулся на бок и, раздвинув ноги Мариам, перебрался на неё сверху, неловко натянув себе на спину одеяло. Нежно отвёл с её лица спутавшиеся пряди волос. Стараясь хоть ненадолго укротить нараставший, грозивший вот-вот прорвать все плотины прилив желания, приник к её влажным податливым губам. А когда оторвался от них, прошептал коротко, боясь задохнуться:

– Муи…

– Любимый, – ответила она, ласково и настойчиво обхватив ладонями твою голову. – Серёженька, я так хочу тебя.

– Муи, – повторил ты, входя в её горячее, зовущее, нетерпеливо выгнувшееся навстречу тебе тело. – Моя милая… дорогая… Муи…

– Да, да, твоя, твоя, твоя, – она развела ноги ещё шире и согнула их в коленях. Мариам была всецело твоей, разве могло случиться иначе, смешно даже подумать; отныне и навсегда эта прекрасная, источающая волшебное электричество женская плоть принадлежала только тебе, и ты каждым своим движением утверждал эту принадлежность. Муи смотрела на тебя широко раскрытыми глазами, и в них плескалась ночь, и ты отражался в этой ночи, плескался, растворялся в ней. Одеяло медленно сползало с твоей спины, но вам обоим и без него было жарко; оно сползало до тех пор, пока окончательно не запуталось в ваших ногах – и тогда ты сбросил его на пол, чтобы не мешало. Поначалу твои движения были неторопливы, но всему есть предел, и по мере того как терпение шло на убыль, твои толчки набирали силу. И Мариам, отвечая короткими стонами, подавалась навстречу…

Минут через десять, забыв уже обо всём на свете, вы с хрипением и криками терзали друг друга, взбираясь на вершину неистовства, к обжигающим снегам, которые никогда не тают, но извергают ручьи и реки. То было блаженство, с шумом в ушах и пеленой перед глазами; то была бешеная скачка в одной упряжке, среди грохота и взрывов рождавшихся и умиравших планет, звёзд, галактик, чёрных дыр, богов и демонов, населявших все этажи вашего сознания, вашей двуединой пульсации в никуда…

***

Поскольку заснули вы близко к утру, когда во дворах успели прокричать первые петухи, то и проснулись довольно поздно. Невзирая на этот сбой повседневного ритма, ты прекрасно выспался. Ветхозаветный заводной будильник, стоявший на раскладном столе-тумбе, показывал двадцать пять минут одиннадцатого, и комната была залита солнечным светом. Собственно, первой проснулась Мариам. Она попыталась тихонько, не разбудив тебя, выскользнуть из постели. Однако ты уже ощутил движение рядом. Открыл глаза (взгляд автоматически скользнул по будильнику и по плясавшим на половицах солнечным зайчикам); хотелось снова прикрыть веки и погрузиться в полуосознанную пляску теней и света, но ты пересилил себя – схватил её за руку чуть пониже локтя и, резко потянув, повалил на себя.

– Ты куда это собралась, а? – сказал с шутливым подозрением в голосе.

– Ой! – одновременно с тобой вскрикнула она (свежая и лучистая, точно спелая гроздь винограда).

– Что, испугалась? – крепко обняв Мариам, ты перевернулся, подмял её под себя; и, очутившись сверху, стал покрывать поцелуями её шею, плечи и грудь.

– Как же не испугаться, когда ты схватил меня так неожиданно, – рассмеялась она. – Ой, Серёжа, ну пусти, неудобно ведь.

– Что неудобно? – не понял ты. А сам принялся водить щекой по её груди; было приятно ощущать эти соски, эту нежную шелковистость кожи, это ни с чем не сравнимое тепло её утреннего тела…

– Как ты не понимаешь, – ответила она, мягко положив ладонь тебе на затылок. – Уже светло. А я – совсем голая.

– Ты что же, меня стесняешься?

– Конечно, а как ты думал.

– Нет, серьёзно?

– Говорю же тебе, отпусти, Серёженька. Ну не надо, пожалуйста.

Тут до тебя дошла вся неестественность и комичность ситуации. Эта бедная дочь гор не врала и не кокетничала: она, в самом деле, пребывала в жутком смущении!

Поняв это, ты выпрямился, оседлал Мариам, оставшуюся лежать на спине поверх одеяла, зажал её между своих колен. Она даже попыталась было высвободиться, однако ты не дал ей такой возможности, удержал руками в прежнем положении. Ты настойчиво и твёрдо смотрел ей в лицо, но она отводила взгляд, будто застигнутая в чём-то действительно непристойном. Тогда ты наклонился и, взяв в ладони её лицо, заставил посмотреть себе в глаза:

– Муи, милая, опомнись! Да ведь у нас с тобой уже было всё – вдумайся: всё, что бывает у мужчины с женщиной! Как ты можешь после этого меня стесняться, я не понимаю?

– Это разные вещи. Ты не видел меня при свете – так, чтобы вся голая… Это нельзя, нехорошо.

– Адат, что ли, запрещает?

– Я не знаю, как там адат… Просто… ну, так нельзя, я не могу…

– Что, и муж не видел тебя обнажённой?

– Зачем ты так, Серёжа? Я же просила не говорить о нём… Хорошо, если тебе хочется знать: да, не видел. Только в первый раз, но я и тогда не хотела… Нет-нет, я не могу об этом рассказывать. Ты меня об этом больше не спрашивай, ладно?

– Ну ладно, извини, пусть так, – ты пожал плечами, слегка обескураженный столь бурной реакцией Мариам на твой вопрос. – И что, у вас все женщины в ауле такие стеснительные?

– Не знаю. Наверное… Не знаю.

– Но, Муи, погоди. Перестань вырываться, дай спросить.

– Что?

– Скажи… вот ты сегодня ночью называла меня своим любимым – так? Это правда? Или просто вырвалось… случайно, под влиянием момента?

– Ну… нет…

– Что – «нет»?

– Не под влиянием момента. Доволен?

– Доволен. Но тогда ответь: как ты можешь скрывать от своего любимого человека то, на что ему очень приятно смотреть?

– А… разве ему, в самом деле, так уж приятно смотреть?

– Не то слово. Он получает от этого ужасное, сумасшедшее удовольствие! Правда.

– Что, неужели не меньшее, чем когда мы… ночью…

– Ничуть не меньшее, Муи. Если честно, он хотел бы бесконечно смотреть на это прекрасное тело и гладить его, и целовать. И… он просто, ну хоть ты его убей, не в силах отказаться от такого замечательного удовольствия. Чем поклясться, чтобы ты мне поверила, скажи?

– Не надо ничем клясться. Я же не слепая – поэтому отлично вижу, что ты меня обманываешь.

– Но почему?

– Потому что… вот, кожа у меня некрасивая.

– С чего ты взяла?

– Она не такая белая, как у ваших русских девушек.

– Дурочка! Да если хочешь знать, многие русские девушки всё лето торчат на пляже ради того, чтобы у них кожа стала такого цвета, как у тебя!

– Ну… ещё грудь у меня не очень большая.

– Так это же мой любимый размер! – тут ты заметил проступившую на лице Мариам улыбку. И расхохотался; а эта норовистая дикая козочка уже вторила тебе своим звонким голоском – и раскрыла объятия, когда ты рухнул на неё (зарывшись лицом в те две прелести, чей размер только что явился предметом твоих восторгов)…

Теперь вы оба ласкали друг друга, то посмеиваясь, то постанывая от удовольствия; и на этот раз Мариам не пыталась ни упорхнуть из твоих рук, ни забраться под одеяло. Её поцелуи были удивительно нежны и свежи, и ты уже ощутил в крови лёгкие токи рождающегося желания. Твоя партнёрша, вероятно, испытывала то же самое – но вдруг, подобно человеку, вспомнившему нечто важное, она замерла на секунду; а затем вновь принялась настойчиво отстраняться:

– Нет-нет, Серёжа, сейчас не надо.

– Как не надо? – ты напустил на себя дурашливый вид. – Кому не надо? Не знаю, как тебе, а лично мне – очень даже надо.

– Нет-нет, не надо. Пожалуйста, отпусти меня, милый.

– Почему?

– Ну… сейчас не время.

– Я не понимаю, Мариам, – обескураженный отказом, ты разжал руки, выпустив её из своих объятий. – Что-то не так? Объясни, пожалуйста.

– Да нет, всё хорошо, Серёженька. Просто – ты ведь знаешь – это у нас будет надолго. А я и так проспала. Давно пора кур во двор выпустить, воды им налить. И ещё сегодня я должна к Асет за молоком идти. Я всегда к ней прихожу до обеда. Вдруг, если она меня не дождётся – подумает, что я заболела: тогда Асет может и сама сюда с молоком явиться, зачем нам это нужно, правда?

– Ладно-ладно, я понял, – разочарованно вздохнул ты. И пошутил:

– В любом деле главное – уметь вовремя остановиться.

– Правильно, – она коротко чмокнула тебя в щёку. – Ну, отпусти же меня.

Затем, помедлив мгновение, встряхнув волосами – и решительно воскликнула, словно желая подстегнуть саму себя:

– Всё-всё-всё, мне надо идти!

И исчезла за дверью.

Надо же, сколько очарования в этой дикарочке… Гурия, что тут ещё скажешь. Дикая, неуёмная, прекрасная гурия.

Всё волшебство мира для тебя сейчас заключалось в Мариам.

Господи, как хорошо-то бывает жить на белом свете!

Судьба, расщедрившись, оказалась способной на неожиданный подарок; она настигла тебя и примирила с миром; даже если это ненадолго – всё равно спасибо ей.

Глава пятая. Мужчина в доме

Посиди спокойно, и ты поймёшь, сколь суетны повседневные заботы. Помолчи немного, и ты поймёшь, сколь пусты повседневные речи. Откажись от обыденных хлопот, и ты поймешь, как много сил люди растрачивают зря. Затвори свои ворота, и ты поймёшь, как обременительны узы знакомств. Имей мало желаний, и ты поймёшь, почему столь многочисленны болезни рода человеческого. Будь человечнее, и ты поймёшь, как бездушны обыкновенные люди.

Чень Цзижу

Когда Мариам вернулась, в руке у неё было небольшое пластмассовое ведёрко с только что собранными яйцами: это часть кур уже успела снестись.

Едва войдя в дом, она столкнулась с тобой – умытым, одетым, бодро направлявшимся к выходу. И возмутилась:

– Так вот, значит, ты какой, да?

– Какой? – ты напустил на себя удивлённый вид.

– Нечестный, вот какой! Это что же получается: от меня требуешь выполнения всех обещаний, а сам, значит, обманываешь бедную женщину?!

– Не понимаю, Муи, в чём это я тебя обманул?

– В том, что обещал не выходить из дома, пока не поправишься! И вот он, посмотрите – уже во двор собрался!

Её напор и способность искажать факты были поистине достойны восхищения. Однако ты попытался оправдаться:

– Милая, я ничего не обещал, это ты сама приказала мне сидеть в доме. Но я, кстати, и сидел тут покорно до самого выздоровления…

– Это до какого такого выздоровления? Значит, ещё вчера был болен, а сегодня – посмотрите на этого джигита – он уже здоров!

– Но клянусь тебе, сейчас я чувствую себя абсолютно здоровым. Да погляди на меня внимательно: разве я похож на больного человека?

– О, ещё как похож! А вообще, гораздо больше ты похож на сумасшедшего психа, который хочет снова простудиться и надолго слечь в постель. И, вдобавок, глупые шуточки передо мной тут шутит.

– А нам, психам, без шуточек существовать не положено, – усмехнулся ты и приобнял Мариам за плечи. – Нет, если серьёзно, то сегодня ночью я принял одно секретное лекарство. Сам не думал, что оно способно творить такие чудеса.

– Не сочиняй, я помню всё, что тебе давала, – недоверчиво склонив голову набок, она уставилась на тебя снизу вверх; и ты заметил тень сомнения, мелькнувшую в её глазах. – Что ещё за лекарство?

– Не что, а кто, Муи… Это лекарство – ты!

– Тьфу ты, шайтан, – ещё сильнее рассердилась она. – Опять обманул. В общем, не пущу никуда, так и знай.

С этими словами она развернулась (от резкого движения угрожающе цокнули яйца в ведре) и направилась на кухню, порывисто сорвав с головы платок и бросив его по пути на вешалку… Ты тихо шагал следом. Дождался, пока Мариам поставила ведро на кухонный стол; затем, взяв её сзади за плечи, притянул к себе.

– Муи, не сердись, – ласково прошептал ей на ухо. – Я же не развлекаться собрался. Хотелось помочь тебе по хозяйству – ну что ты всё одна да одна крутишься, а я тут разлёживаюсь, как барин…

– У меня нет сейчас никакой особенной работы для тебя, – сказала она, на сей раз спокойно (то, с какой готовностью Мариам подчинилась твоим рукам, откинув голову назад и прижавшись спиной к твоей груди, выдало: она и не думала сердиться по-настоящему; просто хотела настоять на своём, не позволить тебе выйти из дома).

– Пусть так – согласился ты, – но я хочу быть рядом с тобой. А работа во дворе, сама знаешь, всегда найдётся. Нет, правда, я совершенно выздоровел. Не сомневайся.

– Упрямый, – судорожно вздохнула она, млея в твоих объятиях. – Ладно, посмотрим. Разве что, вон, дверь в курятнике совсем покосилась…

– Вот это уже другое дело. Разберёмся с твоей дверью, – ты развернул её лицом к себе. Поцеловал в лоб. Потом – в закрытые глаза, в кончик тонкого точёного носа. А когда коснулся губ, она тебя оттолкнула:

– Хватит. Чувствую, я с тобой завтрак никогда не приготовлю. Иди, подожди в комнате, я сейчас быстренько калд-дятта¹⁷ сделаю. А то скажешь, что морю тебя голодом. Мужчина должен хорошо питаться.

– Ухожу-ухожу, моя госпожа, – радостно подчинился ты.

Неплохо начался денёк.

***

Через десять минут Мариам уже накрывала на стол.

Ты поел калд-дятта с сискалом и выпил чашку горячего калмыцкого чая¹⁸. Потом вышел во двор. И поразился той перемене, которая произошла с погодой. Было тепло и солнечно. Ни одна тучка не омрачала пронзительной синевы небосвода.

– Бабье лето началось, – сказала из-за твоей спины Мариам. И, положив руку тебе на плечо, ехидно добавила:

– А иначе – не думай: никакими своими поцелуями не заставил бы меня выпустить тебя из дома, понял, хитрец?

Ты обернулся к ней:

– Строгая же у меня хозяйка, однако.

– Очень строгая, – утвердительно тряхнула она головой. И, легонько шлёпнув тебя по руке, которая уже тянулась к её талии, добавила:

– Но только с теми, кто её не слушается.

– А с теми, кто слушается? К ним она готова – хотя бы иногда – проявлять благосклонность?

Мариам ответила тебе ласковой улыбкой. А потом, помедлив секунду, отбросила шутливый тон:

– Достаточно, если меня будет слушаться один человек на свете, – проговорила тихо. – А я для тебя сделаю всё, что захочешь. Мне больше ничего не надо, лишь бы ты был рядом.

***

Мариам отправилась к Асет. Та приходила к вам – два или три раза – приносила молоко. Ты запомнил увядшую женщину неопределённого возраста: на вид ей с одинаковой степенью вероятности можно было дать и сорок лет, и пятьдесят. После первого такого визита Муи рассказала тебе незамысловатую историю о жизни Асет – из разряда повествований, о которых обычно говорят: «старо, как мир»…

Эта женщина до недавнего времени была замужем за «новым чеченцем». Если здесь уместно такое выражение. Поскольку её мужу сегодня уже изрядно за пятьдесят, и он отнюдь не из тех скороспелых нуворишей, о которых говорят: «из грязи в князи». Долгие годы Асет и её супруг преподавали в одном из московских вузов. Жили небогато, каждую копейку считали. Вдобавок больше десяти лет мыкались по общежитиям. И вот наконец замаячил на горизонте туманный призрак благополучия: супруги получили квартиру, муж защитил кандидатскую, а вскоре взялся и за докторскую… Однако всё рухнуло с началом перестройки и приходом в страну рынка. Обесценились те достаточно скромные деньги, которые удалось отложить на сберкнижку. Преподаватели получали столько, что прожить на свои зарплаты не могли. Многие отчаялись, запили, опустились на дно. Однако у супруга Асет хватило мужества бросить научную и преподавательскую карьеру, круто изменив свою жизнь. Он занялся бизнесом.

Неожиданно дела пошли в гору: муж Асет быстро разбогател, стал ездить в ближнее и дальнее зарубежье, завёл новые знакомства. Через полгода они смогли купить новенькую БМВ, ещё через год приобрели четырёхкомнатную квартиру в Перово (до этого ютились в однокомнатной, в Митино), затем построили двухэтажный дом в Адлере с видом на море… К тому времени Асет сократили на работе. Но она уже и не держалась за своё место.

Как-то так сложилось, что своего супруга она видела всё реже. Тот мотался по стране, без конца что-то покупал и продавал; а когда появлялся дома – валился на диван и спал сутками, как убитый. Жаловался, что очень устаёт…

– Асет жалела своего Ендарбия, – рассказывала Мариам. – Вспоминала: пока были молодыми – они в одной группе учились – Асет курсовые за него писала… а потом, когда дело дошло до кандидатской – собственными руками несколько раз его рукопись перепечатывала. Да и после, уже когда разбогатели, она каждую копейку экономила, боялась лишнее потратить – всё думала, что деньги мужу на дело нужны… А Ендарбий нашёл себе молоденькую девчонку. Когда Асет узнала, какие сумасшедшие деньги он тратил на свою вертихвостку – просто за голову схватилась: он, оказывается, водил её каждый вечер по ресторанам, бриллианты дарил, снимал для неё отдельную квартиру.

Закончилось тем, что юная пассия забеременела. И тогда Ендарбий – между прочим, человек совершенно неверующий – вдруг вспомнил о законах шариата, разрешающих многожёнство. Он предложил Асет жить втроём, приняв в семью его любовницу в качестве второй жены… Тут уж Асет не выдержала, ушла от мужа.

Но куда было податься несчастной женщине? Взрослая дочь жила в Канаде, и связь с ней была потеряна, поскольку она вышла замуж за иностранца против воли Ендарбия, и тот в гневе отказал ей от родительского дома… Асет вернулась в родной аул, к своей старенькой матери. Вскоре мать умерла. И осталась Асет одна-одинёшенька. Кое-как перебивалась: вела хозяйство, ковыряясь в огороде, ходила за скотиной… Муж поначалу помогал ей деньгами, но затем перестал: то ли сам позабыл о бывшей супруге, то ли юная дева помогла… В общем, ничего хорошего – полное крушение жизни и безнадёга.

…Когда Мариам ушла за молоком, ты не ждал её возвращения в скором времени: знал, что Асет любит поворчать, посетовать на людей и судьбу – и Муи, как обычно, придётся терпеливо выслушивать долгие словоизлияния бедной женщины.

Найти для себя занятие не составило труда. Оставшись один, ты вспомнил о поручении Мариам – и решил заняться дверью курятника. Там ничего сложного не было, просто верхняя петля болталась на единственном ржавом шурупе, из-за этого и получился перекос. Ты сходил в дом, отыскал в кладовке отвёртку и шурупы подлиннее. После этого потратил минут пятнадцать на то, чтобы укрепить петлю.

Затем походил по двору, выискивая неполадки, требующие приложения твоих рук. Уже кое-что наметилось, когда вернулась Мариам с трёхлитровым бидоном молока.

– Муи, – обратился ты к ней, – гляди, порог-то у тебя – наверное, из очень слабого раствора сделан: вон как потрескался. Скоро совсем развалится.

– Вижу. Но что тут поделаешь: развалится так развалится, нет на свете ничего вечного.

– Да это очень легко исправить. Я могу хоть сейчас разбить молотком твой порог – а вместо него отолью новый, из бетона. Здесь работы на несколько часов, не больше.

– Серёжа, ты же знаешь, какое сейчас тяжёлое время. Нет у меня бетона, откуда я его возьму.

– Глупышка, – рассмеялся ты, только теперь сообразив, что Мариам ничего в этом не смыслит. – Бетон делают из цемента и гравийно-песчаной смеси. А этого добра навалом на стройке, возле бункера. Я не раз видел, как мужики ваши, аульские, у часовых цемент на продукты выменивали… Нам и надо-то совсем немного: два-три ведра цемента и вёдер десять-двенадцать гэпээса.

– Гэпэ… чего-чего? Я не поняла.

– Ну, это – сокращённо – гравийно-песчаная смесь так называется: гэпээс… Давай, решайся – и пойдём посмотрим, кто сегодня часовой. Я-то один не могу, сама понимаешь…

– Да ты вообще не ходи. Я прямо сейчас и сбегаю, пока не переоделась. Возьми у меня бидон, поставь его на кухне… Гэпэ… как ты сказал?

– Гэпээс.

– Ага, я запомнила.

***

Вам повезло: сегодня невольников снова охранял Зелимхан, и Мариам договорилась с ним об обмене. За десяток яиц он согласился отдать два ведра цемента – не свой, не жалко – и требовавшееся количество гравийно-песчаной смеси.

Мариам засобиралась было помогать тебе, но ты воспротивился:

– Знаешь, сколько весит ведро гэпээса?

– Откуда мне знать. А что – думаешь, не смогу поднять? Ха, ты ещё меня плохо знаешь, Серёжа. Я столько всего тяжёлого за свою жизнь перетаскала, что не каждому мужику под силу. Это тебе не город, тут слабая женщина управиться по хозяйству не сможет. Я – сильная!

– Да ладно тебе хорохориться, Муи. Я же не говорю, что ты слабачка, но и надрываться ни к чему. Тяжести перетаскивать – всё-таки мужская работа. Теперь у тебя для этого есть я, верно?

– Верно… – было видно, насколько ей приятны твои слова. – Теперь у меня есть ты. И не только для этого.

– Ну вот и хорошо. Значит, ты пока занимайся своими женскими делами – по дому, там, и всякое-такое. А я займусь мужскими, как полагается.

Она не стала возражать.

Ты взял два ведра, на дно одного из них аккуратно уложил десяток яиц и направился к тому месту, где располагался вход в строящийся бункер.

Вечно смурной и неразговорчивый Зелимхан, получив яйца, издал невнятный одобрительный клёкот и аккуратно переложил подношение в неотлучно имевшуюся при нём потрёпанную хозяйственную сумку. Затем встряхнул не по возрасту отвислыми брылями и махнул рукой в сторону навеса, под которым были сложены в штабель туго набитые мешки в заводской бумажной упаковке. Ты снял крайний мешок из верхнего ряда, поставил его на землю, надорвал плотную бумагу и наполнил вёдра цементом. После этого страж бункера поправил на плече ремень автомата и снисходительно-широким жестом указал на две сросшиеся боками кучи гравийно-песчаной смеси:

– Мож взят скоко хош…

***

Сделав несколько ходок с полными вёдрами, ты отёр со лба пот и присел на скамейку возле сарая, чтобы перевести дух. Не прошло и нескольких минут, как из дома выглянула Мариам:

– Я молоко только что вскипятила. Ты его горячим пьёшь?

– И горячим пью, и холодным. Из твоих рук – всё, что угодно, милая.

– Даже яд? – усмешливо сощурилась она.

– Ага, даже яд – с удовольствием, – расплылся ты в ответной улыбке.

– Ну, тогда считай, что тебе повезло: яда я в своём хозяйстве не держу. Поэтому можешь пока удовлетвориться горячим молоком.

Странная она. Ведёт себя так, будто ты здесь полноправный хозяин. Хотя – сказала же, что отныне считает тебя своим мужем «перед Аллахом и людьми». Насчёт Аллаха ещё куда ни шло, а вот что касается людей – тут Муи погорячилась: упаси бог аульчанам пронюхать о ваших отношениях. Не посмотрят, что ты чужой раб и денег стоишь, мигом снимут голову с плеч. Не только тебе, но, возможно, и Мариам. Нынче это у них запросто, как курицу для супа зарезать.

«Я для тебя сделаю всё, что захочешь, – вспомнились её сегодняшние слова. – Мне больше ничего не надо, лишь бы ты был рядом».

Неужели правда?

А впрочем, почему бы и нет? Даже если она слегка преувеличила – так сказать, под влиянием момента… Разве человек не может придумать себе чувство к другому человеку? Сложить любовь из собственных фантазий, как складывают из простых кирпичиков прекрасный ажурный замок, а потом взять и поверить в неё? Ничто не мешает тебе войти в этот замок и поселиться в нём – вместе с Мариам. Ты будешь засыпать каждый вечер и просыпаться каждое утро в её объятиях, ваша жизнь наполнится яркими красками и маленькими повседневными радостями. И она… сделает для тебя всё, что ты захочешь!

Раз за разом ты прокручивал в памяти эти слова Мариам, прислушивался к ним мысленно, стараясь не упустить ни одной нотки, ни малейшего наклона интонации, и у тебя болезненно и вместе с тем радостно ныло в груди; и очень скоро твоё сердце превратилось в комок нежности с лёгкой примесью тревоги.

Нет-нет, к чёрту тревогу! Ведь если вдуматься, то чем отличается воображаемая правда от настоящей? Да практически ничем, если ты сам не можешь отыскать между этими правдами никакой разницы. Значит, надо попросту принять как истину всё, что Мариам тебе говорит, – принять твёрдо, отбросив малейшие сомнения. И тогда будет тебе счастье. Пусть ненадолго, но это лучше, чем вообще никак и никогда. А строить предположения – не говоря уже о каких-либо долговременных планах на будущее – абсолютно бессмысленно. Впереди тебя может ждать всё, что угодно. По большому счёту, ты уже давно привык ничему в жизни не удивляться. Но сейчас переменчивая судьба дарит тебе более чем достаточно. Этот яркий день беззаботного солнца; перепляс золотых лучей в трепещущей листве вишен, айвы и яблонь; феерию свежих звуков, запахов, красок; ощущение свободы и лёгкости… И бесконечность внутри тебя. О, этого так много! Совсем недавно ты о подобном не смел и мечтать!

…Мариам принесла в большой глиняной кружке горячее молоко – жирное, с густой пенкой. Ты с удовольствием пил его – смакуя, делал неторопливые маленькие глотки; а порой останавливался и, прикрыв глаза, просто втягивал ноздрями забытый парной аромат, и уже одно это приносило невыразимое наслаждение.

***

Ты сидел на скамейке, освещённый ласковым солнцем, и пил молоко. А когда кружка опустела, отдал её Мариам.

Лёгкий ветерок мягко овевал твои волосы. В кронах деревьев весело щебетали птицы. Всё вокруг дышало миром и покоем. А ты смотрел на свою Муи, любуясь её стройной фигуркой, и радовался жизни. Да-да, ты поймал себя на этом: радость жизни вдруг нахлынула и переполнила тебя до краёв. Просто чёрт его знает, до чего это было хорошо! Остановись мгновенье, ты прекрасно! Если бы такое, в самом деле, оказалось возможным – экстраполировать свои сиюминутные ощущения на всё, что только возможно в прошлом, настоящем и будущем, оборвать мельтешение секунд и застыть в вечности вместе с Мариам. Как два жука в янтаре.

Однако Хроноса наверняка не умолить никакими пламенными заклинаниями, не ты первый, не ты последний в длинной веренице страждущих. Время ни на терцию не замедлит своего неутомимого бега, и колесо событий продолжит катиться в раз и навсегда заданном направлении, невзирая на колдобины и ухабы, навстречу никому не ведомому, теряющемуся за горизонтом финишу. Да и ладно, ничего; главное, что не было больше одиночества, не было прежних разочарования и растерянности перед окружающим миром. Неуверенность и страх отодвинулись на периферию реальности.

Сейчас единственной твоей реальностью стала Мариам.

Она уселась рядом с тобой – и (всё-таки болтушка!) принялась щебетать без умолку:

– Смешной он, этот Зелимхан, да? Надо же человеку такие глаза иметь – выпученные, как у барана. А знаешь, кем раньше Зелимхан работал?

– Кем?

– Гинекологом.

– Серьёзно, что ли?

– А тебе никто не рассказывал?

– Нет. Впервые слышу.

– Можешь себе представить нашего Зелимхана гинекологом? Да я бы к такому ни за что не пошла на приём!

– Муи, а у вас тут разве была поликлиника?

– Нет. Он не в ауле, он в Гудермесе работал. Ой, он там та-а-акое учудил! Слушай, я тебе расскажу… Значит, пришла к Зелимхану беременная женщина. У неё уже двое дочерей было, и муж, как обычно, очень хотел мальчика. Зелимхан назначил женщине УЗИ и увидел, что у той должен как раз мальчик родиться. Но он ей соврал: сказал, будто опять девочка намечается. А потом добавил, что можно это исправить: мол, за полтысячи долларов он берётся изменить пол новорожденного – то есть, не новорожденного, а плода, пока тот ещё не родился. Муж этой беременной женщины, конечно, деньги собрал. Зелимхан принял от него доллары, а взамен дал какие-то таблетки. Сказал: когда пациентка их выпьет, то всё будет в порядке, родится мальчик… Так бы, может, и прошло бы у него гладко, но будущий отец, оказалось, с большим недоверием относился к разным лекарствам. Вот и решил он проверить, что это за таблетки такие. Отвёл жену к другому гинекологу – обман сразу и открылся. Представляешь? Зелимхана, правда, не посадили, родня заступилась. Но с работы его выгнали.

– Надо же, а я думал, он полный простачок… А женился он на Яхе когда же?

– Это уже потом. Он её взял из другого селения – далеко отсюда, где-то на плоскости¹⁹. Там, наверное, о нём ничего не знали. Хотя Аллах его ведает. Сейчас мужчин – живых и неженатых – мало. Идти второй или третьей женой в гарем к какому-нибудь богатому старику молодой девушке тоже не очень хочется.

– Почему же обязательно к старику? Ваши полевые командиры, вон, тоже сейчас имеют большие гаремы.

– О, они ещё хуже. Эти бандиты, если в чём-то им не угодишь, могут и убить. Или своим нукерам²⁰ отдать на позор. На них же нет никакой управы. Они сами себе власть: хотят – казнят, хотят – милуют.

– Да уж, такие нынче времена суровые: человеческая жизнь ничего не стоит. Докатилась Ичкерия до средневековья.

– И не говори. Даже не верится иногда, что раньше всё было иначе. Невезучий наш народ. Знаешь, иногда он напоминает мне мозаику: когда-то – может, тысячу лет назад – была красивая картинка, но потом её разрушили – уж не знаю кто, Аллах или шайтан… и теперь перемешанные осколки не собрать никак, одни острые края выпирают.

– Ну, положим, у русских жизнь тоже не мёд. И убивают их так же, и унижают, и обманывают, разве нет?

– Да я и не спорю, Серёженька. Трудно поверить в то, что вокруг творится. Иногда мне кажется, будто всё это сон. И чем этим дуракам Горбачёву и Ельцину так не нравилась советская власть, что они её развалили? Ведь нормально жили.

– Ваш Дудаев был не лучше Ельцина и Горбачёва. Тоже мне, полковник вшивый, в президенты ему пролезть понадобилось… А не подумал, что, кроме мании величия, надо ещё умишко кое-какой иметь. Вот шлёпнули его – и поделом.

– А что Дудаев? Я думаю, если бы в Москве не хотели, то ему здесь ни за что к власти прийти не удалось бы! Значит, русским начальникам это было выгодно – чтобы он стал президентом, а потом объявил Ичкерию независимой.

– Это само собой. Кто-то делает большие деньги на бедах простых людей. Толстосумы, политики разные. Кто мы для них? Тьфу, грязь под ногами. Отдельные человеческие жизни для них ничего не значат, у них счёт идёт на сотни, тысячи, миллионы. Так скот считают в стаде: по головам.

– Неужели все политики не имеют совести? Их ведь тоже, как и других людей, матери родили, и каждый когда-то был ребёнком. И у каждого, наверное, есть семьи: жёны, дети. Неужели им перед своими семьями ни капельки не стыдно быть такими подлыми? Неужели среди политиков совсем не бывает честных людей?

– Не знаю. Я думаю, если и есть честные и порядочные, то их очень мало. Но, по-моему, тут не только политики виноваты. Я же вижу: большинство чеченцев ненавидит русских, как будто наши народы уже навечно враги. А может, теперь так оно и будет…

– Если честно, Серёжа, то Россия сильно обидела вайнахов²¹. Ты же знаешь, что в сорок четвёртом всех местных жителей выселили отсюда в Казахстан и Среднюю Азию, да?

– Ну, слышал.

– А слышал о том, как советские войска тут зверствовали? Вот, хотя бы про аул Хайбах – знаешь, что с ним сделали?

– Нет, не знаю. А что там такого произошло особенного?

– А вот я тебе сейчас расскажу. Выселять вайнахов начали в феврале сорок четвёртого года. За три дня всех, кто жил на плоскости, погрузили в поезда и отправили в ссылку. Но в горах ещё остались люди – в аулах и сёлах, куда военные не могли доехать на машинах, потому что дороги замело снегом. Несколько дней добирались войска до Хайбаха. Потом его жителей, которые ещё ни о чём не подозревали, согнали в конюшню. Семьсот человек – стариков, женщин и детей, ведь мужчины воевали с немцами – заперли на замок, обложили соломой и подожгли… Как ты думаешь, что после этого могут чувствовать вайнахи к русским?

– А ты откуда обо всём этом узнала?

– У нас каждый о Хайбахе знает. Рассказ о нём, наверное, ещё долго будут передавать из поколения в поколение²².

Некоторое время ты сидел молча, переваривая услышанное. Затем сказал:

– Вот ты считаешь, что Россия обидела вайнахов. А разве при Сталине русских мало ссылали и сажали?

– Я не спорю, было. Но не весь же народ у вас отправили в ссылку. А вайнахов – всех, со стариками и детьми! Так что русским сильно повезло.

– Ну ладно, ты сама посуди: если б Сталин сослал подчистую весь русский народ, кем бы он тогда правил?

– Нет, это понятно…

– Вот и вся причина «везения» русских. Но в любом случае получается, что виноват не народ, виновата советская власть. Её вожди, в конце концов… Согласна?

– Согласна. Но это была власть русских.

– Ну ты даёшь, Муи! Разве Сталин был русским? Или Берия?

– Нет, грузинами.

– О чём же тогда речь? Или вспомнить ещё Троцкого и разных зиновьевых-каменевых – разве они были русскими?

– Серёжа, я не очень-то разбираюсь в истории. Давай не будем спорить. К чему это нам?

– Но ты пойми, милая, я всё это веду к тому, что мы перед вайнахами ни в чём не повинны. Есть же поговорка, что бандиты и подлецы национальности не имеют. Да и почему лично я должен испытывать вину перед вашим народом? У меня ни отец, ни дед в НКВД не служили и ни в каких репрессиях не участвовали. Ну хорошо, пусть даже у кого-нибудь из моих соплеменников предки были подлецами, палачами и всё такое. Что же теперь – извести под корень весь русский народ? Разве чеченцы не вернулись на родную землю? И разве дети отвечают за грехи своих отцов?

– Мне трудно судить, – сказала она, наморщив в раздумье лоб. – Всё это такие сложные вещи. Люди ведь разные: один легко прощает обиды, а другой накажет мстить и детям своим, и внукам. Ты же не станешь отрицать, что вайнахам несладко пришлось…

– Ладно, тогда давай сравнивать. Чеченцев при Сталине выслали в Казахстан – и что? Разрешили им там спокойно жить, построить свои сёла, организовать колхозы. Я читал, в Казахстане и немецких посёлков было немало – тоже, между прочим, построенных ссыльными… Понятно, что несправедливо сорвали их, выгнали из родных мест. Однако чеченцы остались такими же гражданами Советского союза, как и все остальные. Разве местные русские относились к ним как к людям второго сорта? Вряд ли. А жители средней полосы России наверняка даже не знали о массовой высылке, так что их и подавно не в чем обвинить… Теперь сравни это с нынешним положением в Ичкерии. Многие простые люди здесь имеют русских рабов – я уже не говорю о полевых командирах и их родственниках. Невольничьи рынки есть во всех райцентрах, об этом знает каждый. В общем, рабовладение сегодня для твоего народа – это как бы вполне нормальная вещь, верно?

– Нет. Для меня это совсем не нормальная вещь.

– Причём тут ты, Мариам. Ты – исключение. По крайней мере, я видел не так уж много чеченцев, которые относились бы к русским рабам как к людям. Остальные в лучшем случае жалели, как хорошие хозяева жалеют рабочую скотину: она ведь приносит пользу в хозяйстве – значит, надо её беречь по мере возможности… А хотя бы один кто-нибудь отпустил своего раба? Я уже не говорю о том, чтобы укрыть беглого…

– Напрасно ты так. Хороших людей всё-таки больше, чем плохих. Многие просто боятся.

– Чего боятся?

– Рабов отпускать.

– Ты смеёшься, да?

– Ничего я не смеюсь. Это богатые люди обычно чёрствые и жадные. А бедный человек не может купить раба. Даже если ему невольника на время дадут в пользование, то он – чужого-то – конечно, побоится отпустить. У нас тут был случай в позапрошлом году. К старому Якубу, что на краю аула живёт, ваххабиты привели двоих оборванных мужчин, велели их в подвал посадить. Сказали, всего на два-три дня. И что Якуб отвечает за русских головой. Разве мог он ослушаться и отпустить рабов? У Якуба ведь на руках старуха-жена, две невестки и пятеро внуков; один сын где-то у вас в тюрьме сидит, а другой в самом начале войны погиб… Что бы сделали с его семьёй, если б он подарил волю пленникам, как думаешь?

– Ничего хорошего, – пожал плечами ты.

– Потому-то Якуб и не искушал судьбу, присматривал за русскими, – кивнув, промолвила Мариам. – Очень боялся старик, что убегут они, поэтому даже нужду справить из подвала не выпускал, держал всё время под замком. Но кормил хорошо – такой же едой, которую ели и в его семье… А ваххабиты, как назло, явились только через неделю. Забрали пленных с собою в горы. Якуб теперь чувствует себя виноватым и всё время молится, чтобы Аллах сохранил тем русским жизни…

Вы ещё несколько минут молча сидели на скамейке. Тебе не хотелось продолжать этот разговор, потому что он навевал слишком печальные мысли. И слишком тяжёлые воспоминания. Потому что в твоём недавнем прошлом было чересчур много зла, и ты не желал к нему возвращаться, однако неизменно возвращался: против своей воли, раз за разом, стоило лишь заговорить о войне, пленных, несправедливости, человеческой жестокости, ещё о чём-нибудь в подобном духе – и память протягивала к тебе свои цепкие, холодные и немилосердные руки. Отчего так происходило? Если бы знать! Это было как болезнь, от которой не существовало лекарства. Но ты упрямо боролся с ней. Оттого сидел на скамейке, молча глядя вдаль – туда, где над горами дымчато слоились облака, – и старался ни о чём не думать… А потом сделал над собой усилие и со вздохом поднялся на ноги:

– Ладно, Муи. С тобой хорошо, милая, но мне пора снова приниматься за дело. А молоко просто замечательное, спасибо.

И, подхватив с земли пустые вёдра, пошёл со двора.

Глава шестая. Блики времени

Как в зеркале, тебе мерещится былое.

И, сделав шаг назад, в холодное стекло

уткнёшься: пустота; пространство за тобою

беспамятством опять густым заволокло.

Павло Мовчан

Работа была тебе не в тягость. Высыпая принесённую гравийно-песчаную смесь позади дома, прямо у стены, ты с удовлетворением отмечал, что на отливку порога её давно уже хватает. Но всё носил и носил. Как заведённый. И когда Мариам, в очередной раз выглянув из дома, удивилась – куда тебе так много, – объяснил:

– Запас карман не тянет. Подсыплем дорожки во дворе. И перед калиткой у тебя – как дождь, так и лужа собирается. Тоже не мешало бы подбросить несколько вёдер… В общем, не беспокойся: был бы стройматериал, а применение ему найдём. Раз уж нам разрешили брать его в неограниченном количестве, то грех не воспользоваться, верно?

– Надо же, какой ты у меня хозяйственный, – расцвела Мариам. И добавила заботливо:

– Только смотри, сильно не перетруждайся.

– Да разве это утруждение для такого здорового лба, как я? Ха, пустяковое дело!

– Тоже мне, здоровый лоб. Давно ли лежал в постели с температурой? А теперь – вон как расхрабрился.

Ты развёл руки в примирительном жесте, а затем прижал их к груди:

– Но я нормально себя чувствую, честное слово.

– А я говорю, старайся не переутомляться, – грозно топнула она ножкой, напустив на себя преувеличенно сердитый вид. – Не то вообще запрещу работать, понял?

– Слушаюсь, моя госпожа! – покорно рявкнул ты, снова приложив руки к груди и состроив преглупую рожу.

Муи звонко рассмеялась и скрылась в доме.

Её непосредственность не переставала тебя поражать. Создавалось впечатление, что рядом с Мариам можно быть просто самим собой, без хитростей и уловок, безо всякой закулисной политики, какая обычно – в большей или меньшей мере – присутствует в отношениях между мужчиной и женщиной…

Всех своих прежних подруг ты делил на две категории. Первая – это те, которые на первый взгляд производили впечатление ужасно неприступных, холодных и самовлюблённых эгоисток. Такие своим презрительным отношением запросто доводят до ручки мужиков, которым выпало несчастье воспылать к ним страстью. Порой кажется, будто они настолько влюблены в себя, что у них в душе не остаётся места для кого-нибудь ещё… И всё же есть одно маленькое «но». Стоит только дать понять такой надменной стерве, что она не просто не интересует тебя, а больше того: что она ничтожество, пустое место в твоих глазах – и она начинает бегать за тобой, заискивать и пресмыкаться, превращается в жалкое раболепное существо, готовое выполнить любое твоё желание, любую самую дикую прихоть…

Вторая категория – прямая противоположность первой. Это женщины, с самого начала как бы показывающие тебе: ты – мужчина их мечты. Они сдувают с тебя пылинки, с жадным вниманием ловят каждое твоё слово и повсюду хвостиком бегают за тобой. Нет предела их чуткости и покорности. Это удобно, приятно и льстит самолюбию… Но когда такая подруга видит, что ты привык к ней, почти безотчётно прикипел душой и теперь практически не мыслишь без неё своего существования, она быстро и фантастически незаметно начинает превращаться в представительницу первой категории – то есть, в холодную и самовлюблённую эгоистку. И в один прекрасный день, спохватившись, ты с ужасом осознаёшь, что она уже давно и уверенно вьёт из тебя верёвки.

Однако Мариам, судя по всему, нельзя было отнести ни к той, ни к другой категории. С ней вряд ли уместно пользоваться старым, неоднократно проверенным на собственном опыте правилом: «обращайся с леди как с проституткой, а с проституткой – как с леди, и никогда не ошибёшься». Потому что Мариам не такая, как все женщины, которых ты знал до сих пор. С ней удивительно легко и спокойно. Это единственное, что ты понимал. Но разве этого так уж мало? Разве не мечтает о подобном каждый мужчина? Что уж и говорить о тебе, жалком невольнике, чья судьба затерялась в этих горах крохотной песчинкой, до которой никому не было дела так долго (о где тот благословенный колодец забвения, из которого мир черпает силы, чтобы забывать все свои бедствия?); хорошего в твоей жизни тоже случалось немало, но всё это было очень давно и ныне казалось столь далёким, что не дотянуться. И вообще, вероятно, человеку свойственно плохое помнить дольше хорошего; зло последних лет заслонило собой прошлое и довлело над тобой, пока ты не встретил красавицу с плавной и неторопливой грацией в каждом движении, с потаённой колдовской грустинкой в пронзительных карих глазах.

Когда твои мечты становятся явью – это прекрасно, однако в той или иной мере предсказуемо, а потому не вызывает ощущения запредельности происходящего. Но как тогда воспринимать осуществление того, о чём даже грезить не помышлял? А ведь именно это и произошло в твоей жизни. Благодаря Мариам ты вновь стал способен испытывать радость. Она подарила тебе вселенную спокойствия и ласки, мир душевного тепла; и ты был бесконечно благодарен ей за это.

Удивительно, как подобное могло произойти за столь короткий срок, но факт остаётся фактом: жизнь твоя, ещё недавно исполненная страха и ненависти, вдруг сделала крутой поворот, обрела смысл и налилась неповторимым полноцветием красок. Осознать, насколько безысходной и всеобъемлющей была пустота, которая на протяжении последних четырёх лет жила в твоём сердце, по-настоящему удалось лишь теперь, когда неисповедимые сердечные (и бог весть ещё какие) твои пространства целиком заполнила Мариам. Она вошла в твои мысли, влилась в кровоток, проникла в каждую клеточку твоего тела. Ты ощущал себя на вершине блаженства. Ах, как хотелось, чтобы это ощущение не оказалось бесплотным цветком миража, обманчиво возникшим в пустыне, жестокой шуткой, на какие – ты понимал – способно порой воображение отчаявшегося человека! До безумия хотелось, чтобы блаженное чувство слияния с Мариам не растаяло, как последний крик тонущего в волнах. Чтобы оно осталось с тобой навсегда.

Ты уповал на это всем своим существом.

Неужели возможно не исполниться тому, о чём душа так молит небеса?

Во всяком случае, пока ты жив и Муи рядом с тобой, пока время не остановилось и день продолжает сменяться ночью, а ночь – днём, пока остаётся хотя бы крупица надежды на ровное и безопасное грядущее, не стоит предаваться отчаянию.

Размышляя о своих отношениях с Мариам, обо всём, что теперь было связано с нею, ты продолжал носить тяжёлые вёдра и не замечал, как часы, минуты, секунды и терции просыпаются сквозь сито времени. А между тем – хотя небо ещё оставалось светлым – тени гор стали расти и, наползая снизу, постепенно смывали со склонов предзакатную позолоту солнечных лучей. И когда ты это заметил, то остановился. Выросшая подле стены дома куча гравийно-песчаной смеси была достаточно велика для того чтобы её хватило на любые хозяйственные нужды. Тогда ты отнёс пустые вёдра в сарай и, выбрав там подходящие доски, принялся сколачивать немудрёную опалубку для нижней ступеньки порога.

***

Работа двигалась довольно быстро. Развалить старый порог оказалось даже легче, чем ты ожидал; на это потребовалось всего несколько ударов молотка. В огороде, возле курятника, давно валялось безо всякой пользы небольшое – хоть и ветхое, но без дыр – корыто; его ты приспособил для приготовления бетонной смеси. В сарае, под балкой, висели разнокалиберные огрызки ржавой проволоки. Ты выбрал среди них несколько кусков потолще: они вполне годились для армирования ступеней. А дальше – дело нехитрое: сыпь, наливай воду, размешивай и вываливай… На всё про всё ушло немногим более часа; ты управился как раз к наступлению темноты. И лишь тогда почувствовал, до какой степени устал. Значит, действительно не успел после болезни набраться сил.

Обязательно надо будет предупредить Мариам, чтобы до завтрашнего утра не наступала на свежий бетон. Не забыть бы.

Ты достал «Приму». Покрутил между пальцев, разминая. Потом закурил и медленно прошёлся по двору, глядя по сторонам рассеянным взглядом.

С гор тянуло свежестью, и небо над их вершинами теряло последние багровые оттенки.

Сигарета слегка потрескивала в твоих пальцах при каждой затяжке.

Ты размышлял обо всём понемногу, а по сути, ни о чём…

Нет, ты, оказывается, до того сильно устал сегодня, что на самом деле просто медленно плёлся по двору, еле волоча ноги. И курил свою «Приму», то и дело сплёвывая прилипавшие к губам горькие табачинки…

Ты плёлся, как побитая собака, медленно приближаясь к караульному помещению; со стороны это вряд ли казалось похожим на бегство, но было, по сути, бегством. От самого себя. Ты шагал на ватных ногах и думал о том, что есть же где-то предел всему, должна ведь существовать граница, через которую невозможно переступить. Конечно, она у каждого своя; но у тебя-то – где она у тебя, та незримая черта, за которую нельзя, ибо за ней тает, испаряется последняя крупица самоуважения, терпение перетекает в рабскую покорность и человек превращается в тупую забитую скотину? Бог весть… Ты пытался отыскать в своём сознании хоть какую-нибудь лазейку для самооправдания, однако у тебя ничего не получалось.

Взбунтоваться? Нет, ты не чувствовал в себе достаточной решимости. В самом деле, что ты мог – против толпы этих придурков? Ситуация казалась абсолютно безвыходной. Тебе был противен твой страх, и всё же ты не имел сил побороть его, словно неведомый вирус парализовал твою волю.

Мысли беспорядочно метались, налетали одна на другую и ускользали, как вёрткие рыбы в воде ускользают из-под рук умирающего от голода путника… А из-за спины доносился язвительный голос Москаля – впрочем, теперь он обращался вовсе не к тебе:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Неписанный закон у народов, исповедующих ислам; рассматривается как дополнение к шариату.

Вернуться

2

Шамиль – имеется в виду Шамиль Басаев.

Вернуться

3

Чеченцы (солдатский жаргон – от самоназвания народа: «нахчо»).

Вернуться

4

Горец-воин. Со времён Кавказской войны (1817 – 1864) значение слова сместилось и сегодня употребляется чаще в иронически-пренебрежительном контексте.

Вернуться

5

Высокий кувшин с крышкой и длинным носиком.

Вернуться

6

НУРС – неуправляемый ракетный снаряд.

Вернуться

7

Игра наподобие русской лапты.

Вернуться

8

Галушки с мясом.

Вернуться

9

«Учебка» – учебное подразделение.

Вернуться

10

Хикими, хакими – лекарь, врачеватель.

Вернуться

11

Родовые кланы.

Вернуться

12

Кровнородственные группы, образовавшиеся путём сегментации одного начального рода (тейпа).

Вернуться

13

Лалла – угнать, лиелла – гонять (чеченск.).

Вернуться

14

Сискал – большие кукурузные лепёшки.

Вернуться

15

Цинковый гроб.

Вернуться

16

Всё хорошо (чеченск.).

Вернуться

17

Национальное блюдо из творога, смешанного со сливочным маслом и мелко нарубленным отварным яйцом.

Вернуться

18

Зелёный чай с молоком, сливочным маслом, солью и перцем.

Вернуться

19

Плоскость – так горцы называют равнину.

Вернуться

20

Нукер – приспешник, служитель, телохранитель.

Вернуться

21

Вайнахи – чеченцы, ингуши и бацбийцы – родственные народы, объединённые общим происхождением и близкими друг другу языками нахской языковой группы.

Вернуться

22

Упоминание о трагедии в ауле Хайбах встречается во многих источниках. Так канд. ист. наук Э. А. Исаев в книге «Чеченцы: история и современность» пишет: «… тысячи и тысячи детей и стариков бериевские палачи сожгли в сараях в горных районах. Только в ауле Хайбах Галанчожского района их сожгли более 700 человек». А вот отрывок из статьи Сайд-Эмина Бицоева («Республика-плюс». Приложение к газете «Республика». Грозный, № 17, 1994): «…Когда все собрались (горцев оказалось несколько сот человек), ворота конюшни накрепко закрыли. Возглавляющий операцию начальник Дальневосточного краевого управления НКВД Гвишиани скомандовал… поджигать… Вряд ли предполагалось, что кто-то посмеет возразить варварскому приказу. Капитана Громова и молодого бойца истребительного батальона Дзияудина Мальсагова (присутствие чеченца в этот момент оказалось для всех совершенной неожиданностью), пытавшихся остановить организованное массовое зверство, быстро нейтрализовали… Обложенная со всех сторон колхозная конюшня мгновенно вспыхнула. Когда она оказалась объятой пламенем, огромные ворота рухнули под натиском людей, и обезумевшая толпа хлынула наружу. Жуткие крики людей, стоны, ужас на лицах тех, кто уже успел выскочить из пепла, горящие живые люди, на которых лопается и расползается кожа. Гвишиани хладнокровно скомандовал: «Огонь!» Из сотен стволов раздались автоматные очереди. Впереди бегущие падали под градом пуль, заслоняя собой выход. Через несколько секунд образовалась гора трупов, которая не позволила никому выйти. Ни один не спасся. Громова и Мальсагова уводили под конвоем… Через несколько дней капитан Громов и Мальсагов вернулись в Хайбах. Солдат уже не было, возле конюшни, от которой остался лишь кровавый пепел, возилось несколько местных жителей. Как выяснилось, в тот трагический день на рассвете они ушли в горы за дровами и только по случайности остались живы. Они видели жестокую казнь своих земляков. А когда войска ушли, вернулись в аул, чтобы по мусульманскому обычаю предать останки мучеников земле… Жандар и Ясу Гаевы, Элберт Хамзатов, Ахмад Гамаргиев и другие проделали нечеловеческую работу. Долбя мёрзлую землю и рискуя ежеминутно оказаться под автоматным огнём (народ выслали, и оставшиеся автоматически считались бандитами), в мороз, без сна и отдыха трое суток эти люди хоронили своих сожжённых братьев и сестёр…»

Вернуться