Ольга Амонова
Здесь помню, здесь не помню

Семипалатинский полигон

 Упоминание одной знакомой о Семипалатинском полигоне всколыхнуло и мои воспоминания.

 1955 год. В возрасте от 4 до 5 лет я находилась там вместе с папой и мамой.

 Отец – военный. Мама – при нем. А я при них. Как правило, помнишь то, что сильно потрясло тебя, имело мощную позитивную или негативную окраску. Или совсем новое представление о мире.

 Поэтому запомнила следующее.

 Как оплевал верблюд. Невероятно, но факт. Просто так, ни за что. Не помню, чтобы я когда-нибудь жаловалась. Это врожденное. И сейчас не умею. Поэтому дома ничего не узнали.

Все, что со мной приключалось, происходило без участия взрослых. Военный городок был закрытого типа, секретность высокая. Поэтому гуляла сама по себе. Правда, кажется, одна подружка все -таки была.

 Впечатление второе. Зашла за ней, за подружкой, а мы соседи. Дома там были на две семьи. Уж, не помню какие, кажется деревянные, с одной стороны крыльцо и с другой. И, вот, захожу за ней, чтобы идти гулять, а они, их семья, пьют чай с печеньем. Печенье было замочено в чае и представляло для меня предел гастрономической фантазии. С провизией было скудно: ни фруктов, ни овощей, ни конфет мы не знали. Печенье и сгущенка, видимо, по блату. Запомнила военного за столом, ее папу. Что он главный там вычислила без труда. Он сидел в военном галифе, в подтяжках, поверх нательного белья. Гимнастерку, по -видимому, снял, чтобы не вспотеть. Было видно, что прибежал из части на обед. Я стояла, прислонившись к косяку входной двери, ждала девочку и надеялась, что меня этот военный позовет к столу. Но, он не позвал. Помню и этот чай, и печенье из белой муки до сих пор. А вообще, по воспоминаниям моей мамы, я у нее просила Едьку и Катьку. Едька – это черный хлеб, а Катька – кусочек рафинада. Любимое лакомство в то время.

 Воспоминание третье. Как я играла за домом. Что тогда можно было назвать домом даже не представляю, типа одноэтажного деревянного барака что-то. Играла со стороны соседей, так как там росло дерево. А у дерева были листочки, что падали, и какие-то плодики несъедобные типа завязи с семенами. Вот эти листочки служили посудой, из плодиков что-то готовила, подливку делала из песка и воды из лужи, все мешая веточкой. Песка там много, чего не скажешь о деревьях.

 Но, самые сильные впечатления пришлись на зиму. Запомнившийся снег и мороз указывают на нее. Мама меня одела как всегда, но поверх повязала теплый платок, перекрестив его на пояснице и завязав сзади.

 Дорогу туда, в степь, я не помню. Но помню, что стояли тихо в огромном поле, тесно, а, возможно, на льду какого-то озера. Теперь уже не у кого спросить. Мерзли и чего-то ждали. Потом увидели зарево на горизонте, и был сильный порыв воздуха. Потом возвращение домой. Как оно происходило, не знаю. Видимо, пешком шли. А вот то, что дома нас ждал такой же мороз как на улице и снег по колено, сильно меня потрясло. Дом стоял без окон и дверей, все валялось, как после бури. Я спросила у мамы: " Что случилось?" Мама ответила: " Пушкин сердится". Второй и третий раз я уже ни о чем не спрашивала.

 Была еще весна и степь с дикими тюльпанами, вся красная от цветов (это ж вам не Голландия с разноцветием тюльпанов), которая обязала любить их и с благодарностью вспоминать папу, что неожиданно вывез нас на Козлике (так называл народ этот военный уазик) на природу. Никаких пикников, шашлыков тогда не делали. Все было строго, по-военному. Я вообще его, папу не помню в контексте того времени. Уходил и приходил во время моего сна, не иначе.

 Зато прекрасно запомнила Савельевну, хозяйку комнаты в Жана семей, где в начале совместной жизни остановились мои родители, и куда меня потом спровадили, уехав, наконец, в отпуск на лечение папы. Лечить было что. Хоть папу и не помню четко, но тазик, полный его черных еще волос, запомнила на всю жизнь. Мама пронесла его мимо меня, когда он помыл голову.  Савельевну запомнила на всю жизнь в следствие ее колоритного образа. Савельевна была фронтовичкой: она хорошо материлась, пила водку, крякала при этом и закусывала неизменно салатом из помидор и огурцов. Салат был полит маслом и густо посыпан черным перцем. Видимо крепости самой водки ей не хватало. Теперь я догадываюсь, что овощи она выращивала сама, иначе откуда такая роскошь?

Был у нее сосед, старый дед (а, может, и не такой старый), другие соседи как-то не впечатлили. Сосед курил махорку и непрестанно кашлял. Савельевна развлекалась тем, что подсылала меня поближе к деду и говорила – покашляй как он. Я с удовольствием передразнивала его. Он рычал, приподнимался и делал вид, что поймает меня. Савельевна угорала, я со всех ног мчалась и пряталась за ней. Надеюсь, этот пожилой человек тоже получал удовольствие от игры. Иначе – стыдно: дразнить фронтовика.

И последнее. Однажды меня сфотографировали: надо же было бабушек порадовать письмом и фоткой. Для этого выехали в город. Помню только фотограф просит улыбнуться. А улыбаться я никак не умела. Просто никогда этого не делала, а тем более смеяться. И вот он мне показывает на себе, как надо растянуть рот. Послушный, непререкаемый ребенок повторил с одной попытки. Фото получились. До сих пор хранятся. И бабушек порадовали.

Жлобство

Когда еще работала в Москве, меня одна интеллигентка спросила: " Ольга Петровна! А, что такое "жлобство"? Поскольку в моей речи проскальзывало это слово, она и спросила. Тогда я приблизительно смогла объяснить это явление. Объяснить-то объяснила, только она не поняла до конца, так как не жила в моем родном городе, Курске… Да, и вообще, нигде, кроме Москвы и не жила, что с нее возьмешь?

Краткая выписка из справочника: "Жлобство – невежество, неуважительность к окружающим, абсурдная скупость, безудержная страсть к накопительству". Так оно и было. Абсурдностей и страстей у нас хватало.

Персонажи истории – мама, соседи, река Кур, я, ну, и папа – проходящий персонаж.

До исполнения 18 лет мне дважды отмечали день рождения. Дальше я уже сама разбиралась с этой темой. Одно – на старой квартире, другое – на новой.

Старая квартира располагалась на улице Сосновской.  Это был дом на две семьи с высоким и единственным первым этажом, так как был еще полуподвал. Окна единственной опять же комнаты выходили на улицу, а окно кухни, где я спала – на реку Кур. Речушка, зловонный ручеек, проходила под самым окном и имела наглость весной увеличиваться до таких размеров, что заливала полуподвал и поднималась к нам до первого этажа. Тогда моей радости не было предела, ведь отменялись занятия в школе, так как только на лодке можно было передвигаться из дома.

А между тем, река Кур, протяженность которой 17 км, впадает в реку Тускарь, а та – в Сейм, а там уже Днепр поджидает, что несет вас к Черному морю и т.д., так что перспектива вывалиться из окна в каком-нибудь надувном жилете в эту самую речку и добраться до Атлантического океана ох, как грела мою авантюрную душу.

Мой день рождения приходился на 30 марта, как раз на время разлива, может быть поэтому его никогда не отмечали – не помню. Но помню трогательный букетик ландышей, что принесла мама однажды с рынка.

Мама на четверть принадлежала дворянскому роду, отсюда горделивая посадка головы, тонкие черты лица, узкие плечи, щиколотки и запястья. Но, на три четверти – от сохи, которую в жизни не держала в руках. Одна четверть дала ее крови достаточно благородства, тяги к прекрасному и различным познаниям, ну, а остальное отразилось в характере в виде неразумной жадности и страсти к накопительству.

 Через стенку от нас жила семья учительницы, моляра и их двоих детей. Оба родителя были из деревни (дярйовни), как бы сказали в родном городе. Вся деревня после войны переезжала «у город», так как город притягивал удобствами жизни, перспективой образования, работы, интересного досуга и прочими привилегиями.

 А вот в соседнем доме, более крепком и основательном, жила семья " из бывших", как тогда говорили. Пожилая пара с внучкой, мама которой устроила свою личную жизнь в тогдашнем Ленинграде и отдала дочь на воспитание своим родителям, тоже учителям, только опять же бывшим, приходилась композитору Г.Свиридову дальними родственниками, как потом узнала. Жили они замкнуто, но по-доброму. Общаться им там было не с кем: не их уровень, а с девочкой я дружила. Девочка была старше меня лет на 5 и стала духовным наставником, заложив в меня несколько принципов правильного поведения.

 Один из ее уроков антижлобства сейчас и вспомню.

 Как-то нас отправили в магазин. Дежурные покупки: хлеб, молоко. Ей приходилось еще больше покупать, чем мне. И вот, денег у нее не хватило. То ли уронила по дороге, то ли бабушка не додала – не суть важно. И она заняла у меня рубль. Вернувшись домой, отдаю маме сдачу – копейки, а где еще рубль?  Все объяснила, и дальше началось. «Как ты могла? Без разрешения? Ты что зарабатываешь? (мне лет 10-11 было) Иди сейчас же забери обратно». Я держалась, как могла, но к вечеру пришлось пойти.

Их квартира была похожа на музей: старинная мебель, картины, дорогая посуда, ковры, много книг, и у входа, на тумбочке – мой злосчастный рубль. Таня уже приготовила его, чтобы вернуть. Эмоции, что пережила тогда, помню до сих пор. Стыд за себя, за маму. Я тогда пригласила Таню на день рождения, что наступал через день, как-то промямлила невнятно и поспешила бежать от позора своего.

На мой день рождения пришли Таня, соседские дети, мои сверстники почти, и еще одни мальчик, тоже сосед, росший без отца, а наши мамы дружили.

Таня принесла большую коробку с настоящей настольной игрой. А надо сказать, что у меня игрушек совсем не было, то есть не было никогда: мама на такие глупости денег не тратила, а папа был далек от этих вещей, так далек… Мальчик соседский – подарок для мамы моей, что-то по хозяйству, ну, что дома нашлось, видимо, жили тогда бедненько, а соседи, что через стенку – подарок, тщательно завернутый. Что там было – до сих пор не знаю. Сама открыть не решилась.

Смутно помню, что мы ели, пили, а вот, как в игру играли – на всю жизнь запомнила. Нам приходилось закладывать металлический шарик в некую стрелялку, оттягивать пружину и выстреливать. Если шарик, покатившись по доске, попадал в какую-нибудь лунку, мы смотрели: сколько там было написано очков, и кто нарисован. Помню: на самом верху доски был нарисован олень и100 очков рядом, поэтому все стремились попасть именно туда. Где теперь эта игра не знаю. Был переезд на новую квартиру с удобствами уже, когда мне исполнилось 13 лет.

День рождения закончился прибавлением воды, улицу начало затапливать, и родители гостей пришли в резиновых сапогах и с сапогами для эвакуирующихся. Расходились чинно, благородно, довольные друг другом: мама умела создать атмосферу праздника, когда хотела. Только один мальчик повел себя странно, забрав свой подарок назад. День рождения мол закончился, подарок забираю. Его родительница при этом усердно прощалась с моей.

Надо отдать маме должное: с годами, когда ее голодное, военное детство и послевоенная полуголодная юность начали отпускать, отношение к деньгам стало намного легче, а в дальнейшем это был щедрый, отзывчивый на любое горе человек. Ее работницы ателье (она стала заведующей) вспоминали только с добром. Она всем давала возможность делать левые заказы, благодаря чему их семьи обзавелись кооперативными квартирами. Но продукты в доме категорически не выбрасывались, даже подпорченные: мясо всегда промывалось марганцовкой, чтобы «убить» запах. Оно никогда не съедалось свежим. Мама была запасливая, и покуда до него очередь дойдет, оно приобретало специфический запах. Это свойство «ничего не выбрасывать» передалось и мне. Спишу все на стресс генетический от пережитого когда-то.

Могу добавить, что жлобство вижу на расстоянии: в ревностных взглядах женщин, если ты одета получше , и посчастливее, в громком нарочито показушном разговоре по телефону, мол дела идут, и я при деле, в хамском, высокомерном отношении к официантам и другим людям, обеспечивающим наш быт, в фейерверках, стрелялках, чтоб шампанское рекой, мы гуляем и пусть весь мир подождет, в растопырке пальцев и демонстрации толстых кошельков и незатейливых молодых подруг, в отстраненности чиновников, власть имущих,  в их нежелании помочь человеку, в их преступной черствости, жадности и нечестности, что ломает мужчин и делает ущербными женщин и детей

А главное – в отношении к людям другой национальности, в нежелании уважать их традиции, говорить на их языке (пусть говорят на нашем), в пренебрежительном отношении к маленьким государствам и странам, как будто не знают пословицу: «Мал золотник, да дорог», в неумении проигрывать, в желании превозносить себя и свои заслуги. В унижении младших, в неуважении к старшим. Да, мало ли поводов проявить свое жлобство?

Сижу, думаю

Ну, то, что думаю – это не новость. Думаю – всегда, когда в сознании. Но, о значении слова "пост" задумалась впервые.

"Пост" – как период самоочищения у верующих, "пост" – как посыл информации в соцсетях и "пост" – как место несения службы у военных, медработников и т.д. Смысловое родство нашла между первым и вторым значением. Потому что, когда мы постим что-либо, мы очищаем свое сознание от чрезмерных эмоций: впечатляющих новостей, распирающей гордости за детей, внуков и себя любимых, в минуты счастья или наоборот.

С " постами" первого значения у меня никак. Я их не соблюдаю, как и христианские праздники. Хотя исправно поздравляю с ними своих двух подруг и родственницу. Происходит это так. От кого-нибудь из них получаю поздравление в вот сап, тут же эту картинку пересылаю другой. Ответную пересылаю первой. Так и приспособилась. Никого не обижая и не вдаваясь в подробности, почему будучи крещеной, игнорирую христианский календарь праздников, быть в ладу с верующими.

Поверхностное отношение к нашей церкви сложилось еще в 7 лет. Когда мою голову пьяный священник засунул в бочку с тухлой водой. Крещение происходило в церкви, построенной моим родным прапрадедом в местечке курской области со светлым названием Беловщина. Об этом, о прапрадеде, узнала позднее. А о том, что по голове могут бегать какие-нибудь мелкие живности – уже через 3-4 дня.

Мама, вся встрепенувшись, стала их быстро уничтожать при помощи какого-то керосина и мелкой, очень мелкой гребенки, предназначенной именно для этих целей, как потом уже сообразила я. "Только бы отец не узнал, только бы не узнал",– приговаривала она. Волосы мои сохранились, лето кончилось, и я все забыла.

И какое-то равнодушие к этой теме продолжалось все детство и отрочество. Бабушки были не сильно богомольные, хотя иконы в хате висели. Помню только бабушка перед сном, крестясь говорила: "Даст Бог день – даст Бог и пищу". Вот и вся молитва, отражающая ее беззаботный характер. Родители были коммунистами с вытекающими последствиями.

И, только, переехав в Ташкент и столкнувшись с проблемами серьезными по здоровью, приняв помощь от экстрасенсов, (а все они направляли в церковь и рекомендовали определенные молитвы, что помогали), я стала задумываться об истинности вещей. Что ложь, а что правда.

Детство прошло отдельно от вероисповедания, молодость тоже. Но вот, обосновавшись в Ташкенте, связь стала налаживаться, очень поверхностно и робко.  Все ударились в веру или в оккультные науки. 80-е. Не стало Брежнева. Земля зашаталась, воздух заколебался у кого-то новыми надеждами, у кого-то страхами. Но устойчивости в человеческих организмах не было. А такие времена склонны сопровождаться поиском опор.

Мама приехала к нам в 85-ом. Застала еще хорошие времена. Создала в своей квартире уют, прикупила новую мебель. Расставила иконки, повесила два портрета: Юрия Гагарина (как символ наших побед) и Гойко Митича (как память о поездке в Югославию). Лучшие времена ее прошли, и как многие возрастные люди она склонялась к своей вере, нося крестик и молясь перед сном на ночь.

К нам вдруг там, в Ташкенте, пришла Пасха. Мама каждый год накрывала стол, доставая еще прабабушкину самотканую скатерть, слегка пожелтевшую от времени. Скатерть была накрахмалена и задавала уважительный тон мероприятию.

Я любила Пасху понятно почему. Не надо было готовить, хоть один день не стоять у плиты, а это был настоящий праздник для меня. Дети тоже радовались смене декораций. Кормилец (муж) особенно. Он обожал мамину выпечку. А мама готовилась вовсю: куличи, помазанные белой глазурью и посыпанные цветным пшеном, творожная пасха с изюмом, пахнущая ванилью, крашенные растительной краской яйца (шелухой от лука, свеклой и чем-то еще). Ими надо было стукаться и определить, чье крепче. Стояло сало, холодцы, соленья, сохраненные к этому дню, мамина вишневая наливка. Мы разговлялись, хотя поститься никто и не собирался. Все необходимые продукты были освящены в церкви. Мама задавала атмосферу. Атмосферу, подхватившую от своей прабабушки, которая в мамином детстве отправляла ее за родниковой водой по случаю праздника. Только родниковая, вкуснейшая вода годилась в этот день. Хаты вычищались, посуда вымывалась тщательно, доставалась старина, расшитые рушники, дом украшался. Вымытые односельчане принаряжались, ходили в церковь, христосовались. Царила атмосфера весеннего возбуждения. Шутка что ли? Перезимовали. Этот праздник сродни восточному Наврузу. Он также ознаменован приходом весны и тепла. Только там раньше, в день весеннего равноденствия, а в России позже весна приходит и как раз на дни Пасхи. Знали ли верующие истинное значение этого праздника? Очень поверхностно.

Прошли годы. Я узнала, что само слово "пасха" означает "пас"– "низ", а "ха" – "свет". Отсюда "пастбище", "паства". То есть: в переводе с тюркского – свет, освещающий землю или подножие горы. Значения настолько древние, что отсылают к первой религии Единобожия, тенгрианству. Тенгрианство – это та религия, где верующие поклоняются небу, а гора у них – место паломничества, куда приносят жертвоприношения и где воздаются молитвы.

Насчет определенной горы, как ее называют Хан-Тенгри, мнения расходятся. Одни ученые (не буду грузить вас именами) киргизского, или казахского, или калмыцкого происхождения (не важно) утверждают, что священная гора находится на Тянь-Шане. Другие – в Гималаях. А недавно прочитала, что на Памире. Имя у этой горы Кайлас. Она имеет форму пирамиды четырехгранной со слегка плоской верхушкой. Именно такая форма придается "правильной пасхе" и пишется на ней ХВ. Почему-то православные утверждают, что она эта форма, символизирует Гроб Господень. Ужас какой. Но, ведь, он выглядит как прямоугольная форма с параметрами 200 на 80 на 60. Какая пирамида? Что-то не клеится.

А о куличе вообще молчу. "кул" -зола, "ич" – внутри. Понятно. Вынутый из золы. Его внешний вид, символика – все указывает на мужское начало. На способность к плодородию, и это уносит нас опять в древнейшие времена, уже не связанные с тенгрианством. И как теперь понять? Каким богам мы поклоняемся?

А тут угораздило поселиться рядом с Боровском, от старообрядческой истории которого аж дух захватывает. И зачем нужны были такие жертвы. и зачем оно (старообрядчество) уничтожалось? В угоду каким политическим целям? Вот, сижу, думаю: может в церковь сходить все таки, покаяться в крамольных мыслях?

Соседи

В начале 60-х мы получили квартиру со всеми удобствами, так называемую "хрущевку". Новая квартира – новые соседи.

Соседями оказалась семья военного с двумя детьми. Он военный. Она бухгалтер. Но, как он не был похож на военного, так и она мало напоминала бухгалтера. Он был похож на Ив Монтана, такой же длинный, худой с черепашьей шеей и скептически-остроумным взглядом. Она, соответственно,– на Симону Синьоре, мощная красота которой изрядно разбавилась лишним весом. То, что они напоминают звездную пару, я смекнула сразу, ведь уже в 6-ом классе знала всех кумиров киноэкрана по именам и фамилиям. Помню, как мой двоюродный дядя приходил к нам домой и развлекался: доставал из альбома с артистами любую открытку, показывал ее издали, а я должна была угадать показываемого. И каждый раз он поразительно смеялся, как будто я называла что-то неприличное для детского уха.

"Ив Монтан" ходил всегда в штатских брюках и военной рубашке с фотоаппаратом или еще хлеще – с кинокамерой наперевес, что придавало его облику имидж военного корреспондента, хотя он работал в военкомате.

" Симона" ничем не отличалась по манере одеваться от женщин нашего дома, но ее глаза, смелые и уверенные в себе, выдавали женщину незаурядную.

Откуда они появились в нашем жлобском городе, не знаю. Но, точно не он, наш город, мог взрастить столь продвинутую по мировосприятию пару.

Как они воспитывали детей, чем интересовались, чем жили, кем восхищались – все было ненашенским.

Детей они вообще не воспитывали в традиционном понимании этого слова. Они просто дружили с ними, что было в новинку.

Многочисленные книги нашей и зарубежной литературы были в доступе протянутой руки. Запретов не было для прочтения, и я могла запросто пользоваться их библиотекой. Было много фантастики, детективов, приключенческой литературы. Их мальчишки, а у них было двое сыновей, читали запоем.

Кумирами семьи были Ландау (о нем и его отношении к досугу впервые услышала от них), импрессионисты, Высоцкий (тогда он только становился популярным). У них я впервые увидела портрет Хемингуэя как в какой-нибудь московской квартире. Услышала джаз.

Однажды соседка показала мне фото Вивьен Ли с ее автографом и серый конверт с многочисленными печатями. Конверт был узкий, прямоугольный, как и фото, на котором лучезарно сияли только глаза артистки, только глаза, как будто портрет был обрезан с двух сторон. После просмотра фильма "Мост Ватерлоо", а он шел в советском прокате, восторженная "Симона" написала письмо Вивьен прямиком в Англию (я же говорю: ничего от бухгалтера в поведении не было).  Как оно дошло туда, до адресата? И как пришел вот такой ответ? Как пропустили? Загадка.

От этой семьи у меня остались на память многочисленные фото, что делал сосед. Он классный был фотограф. Фотографировал, распечатывал в своей маленькой ванной комнате (хрущевка, что возьмешь) и раздавал потом друзьям, соседям, просто дарил и проносился мимо. Это обстоятельство еще больше мне напоминало звездную пару. Он весь такой порывистый, на скоростях, увлекающийся, а она, исполненная достоинства, старилась на диване.

Потом я навсегда покинула тот дом. Узнала, что сосед, царство ему небесное, долго не прожил. Он успел еще поснимать моих старших детей, а младшую уже нет: она родилась в Средней Азии.

Мама долго еще дружила с соседкой. Дети ее разъехались, ей стало одиноко, и она часто захаживала к маме, занося очередную статью из газеты, сокрушаясь от событий. В годы перестройки она было уверовала в лучшее, и ее пылкое сердце живо откликалось на новости: она периодически кого-то рьяно поддерживала, пыталась вступить в личную переписку, но ей уже никто не отвечал. Начались другие времена. Потом не стало и ее.

Создается впечатление, что рано ушедших, романтически настроенных людей, свято веривших в свои идеалы, кто-то уберег от безжалостного разочарования последующих лет.

Картина Репина Не ждали

Светка закончила 8-й класс, когда наступило это лето. Мы недавно получили квартиру, и это отдельная история, потому что папа – большой начальник, депутат, а квартира, первое наше жилье с туалетом не на улице, находилась не в центре города и занимала всего 28 квадратов общей площади.

И все потому, что папа – идейный коммунист. Моими соседями оказался ученик 10 класса из очень престижной школы и Светка, моя ровесница. Сосед со своими друзьями-одноклассниками начал подрабатывать на кирпичном заводе, и мы с ними дружили, потому что со сверстниками нам было не интересно. Девочка я была начитанная: в нашей маленькой библиотечке стояли кроме полного собрания сочинений Ленина и "Капитала" Маркса Золя, Мопассан, Фейхтвангер, Роллан (что говорило о разности вкусов моих родителей). Мы с новыми друзьями обменивались книгами. Росла я девочкой странной и никем не понятой.

Бывало весной, когда ну во что бы то ни стало нужно получить ответы сразу на все вопросы, а у родителей такого не спросишь, и в школе тебе не объяснят, я находила ответы у классиков. Иногда пропускала школу, сидя в укромном местечке с любимой книгой. Так была прочитана "Очарованная душа" Ромена Роллана и "Нейлоновый век" Эльзы Триоле. Что касается первой, то потом были попытки одолеть в подлиннике, а второй – она заложила во мне потребность к стильному, современному с выдумкой пространству. Я думала, как это здорово, по-западному, красиво жить. Только потом узнала, что Эльза из наших.

Света тоже была книголюбом, но не настолько. Она просто старалась быть в теме. Как сейчас бы сказали. Забыла добавить, что книги прочитывались тайком от наших родителей, но не от родителей Кости, так звали соседа. Потому что они были более продвинутыми и демократичными. Помимо книг Драйзера, Лондона, Ремарка, Хемингуэя у них были пластинки зарубежной эстрады, так называемого, социалистического лагеря.

К странности моего существования добавлялось и то, что я спала под радио, которое никогда не выключалось. Так что мне приходилось засыпать или нет после гимна "Союз нерушимый советских республик…" в 12 ночи и просыпаться в 6 под эту же песню. Звук никогда не убавлялся родителями, а я сама не решалась сделать это. А дальше гимнастика по радио на всю страну:" Приготовьтесь к выполнению гимнастических упражнений! Вдохните, голову слегка назад! На месте шагом марш!" Голос этот до сих пор отчетливо слышу. О психическом здоровье моего поколения тогда никто не думал. Таких слов просто не было в обиходе. Так что мой виртуальный мир протекал между двумя гимнами, это время принадлежало мне, и оно здорово отличалось от реального. Я могла мечтать или читать под одеялом с фонариком. Родители меня не беспокоили: они спали в соседней малюсенькой комнате (я в проходной, не менее маленькой) праведным сном тружеников. Надо отдать им должное – вкалывать они умели.

Город, в котором мы жили, находится на юге РФ. Это областной центр, тогда насчитывающий двести тысяч населения. Когда-то он выполнял функции приграничного города, отсюда народные названия окраин: Стрелецкая, Пушкарная, Казацкая. По весне былое прошлое аукалось, и молодежь дралась. Казацкие били стрелецких, стрелецкие – пушкарных и наоборот, от перемены мест слагаемых результат не менялся.

Он (город) занимал третье место тогда по преступности после Одессы и Дзержинска Горьковской области, пока к нам ни прислали человека. Как человека звали уже не вспомню, но он навел относительный порядок. Общественный транспорт был оснащен связью с милицией: повсюду, в местах скопления молодежи, наладили патруль, а штат осведомителей был сильно расширен (но нам этого не занимать).

Еще город называли так: две горы, две тюрьмы, посредине – баня. Он так назывался исключительно из-за ландшафта. И, действительно, географический центр города находился в низине вместе с центральным рынком и баней. Дальше, на северо-востоке, на возвышенности – центральная административная площадь, дающая начало центральной улице, благополучно заканчивающейся зданием мединститута (бывшей тюрьмой). Ну, а на юго-запад тянулась не менее длинная и тоже центральная улица, заканчивающаяся уже действующей тюрьмой. Возле которой, как ни странно, находилась церковь с погостом, и, если вниз, с него, с погоста, спуститься, то и можно было увидеть наших друзей, работающих на кирпичном заводе в ночную смену.

Можно, но не нужно, как я теперь считаю.

Закончив ночную смену, ребята добирались домой трамваем в объезд горы через весь город (мы жили ближе к мединституту). И все бы ничего, если бы ни один их одноклассников, который предпочитал идти пешком через кладбище с утра пораньше. Город еще был зашуган расплодившейся шпаной, поэтому смельчак стал популярен в своей тусовке, как бы выразилась молодежь. На вид он был крепкого телосложения, ходил в раскачку, был молчалив и хмурил брови. Как его звали опять не вспомню, но, что он был похож на медведя, берусь поспорить. Ребята про него говорили часто, и Светкина глупая подростковая амбициозность была задета. Ведь их интересовали только одноклассницы и этот загадочный "медведь", а вовсе не мы со Светкой. И тогда…

Однажды, когда ребята трудились в очередную смену, а Светкины родители крепко спали, как полагается, после трудового дня, она выскользнула из дома. Со слов подруги, было темно, тепло и тихо. Из ночных улиц скромненько освещались только две центральных, и ей предстояло пройти через весь город по параллельным, неосвещенным улицам, чтобы быть никем не увиденной. Народ спал, ведь тогда в 60-х в провинции не было ночной жизни: на весь город только две гостиницы с двумя ресторанами, что закрывались в 11 вечера.

Проделав длинный путь, во сколько км не знаю, она вышла, наконец, к кладбищу. Как рассказывали ребята, самый короткий путь – через него. Шла наощупь в гробовой тишине, пока не услышала стук железа. Продолжая путь, ведь ей в ту сторону и надо (с ориентацией в пространстве у нее как раз лучше, чем с мозгами), услышала мужские голоса. Их было трое. Луна хорошо подсвечивала: они что-то выкапывали или закапывали, так как Света увидела две сверкающие лопаты, а может просто решетку воровали, но явно делали что-то, чего лучше не знать приличной девушке из приличной семьи. В конце концов, я бы приняла версию, что они соображали на троих, но как-то неубедительно. Короче, как зомби в ночи Светка проплыла мимо, стараясь не смотреть в их сторону и ничем себя не обнаружить. Они, видимо, тоже не очень старались оглядываться по сторонам. Что блудит возле них такая очарованная странница, им и в голову не пришло бы. Мужики-то нормальные.

Слабое освещение внизу, на приличном еще расстоянии указало на завод. Компас, что по меткому моему выражению, находился в ее заднице, Светку не подвел.

Картина Репина "Не ждали" выглядит бледным подобием перед той, что предстала взору ребят. Как потом долго обсуждалось: остолбенелые, пыльные, плохо соображающие старшеклассники в составе пяти человек, включая "медведя", принялись дружно таращиться в одну сторону, будто за это им и платят. Еще долго в определенных кругах элитной средней школы старших классов на нее стали смотреть заинтересованнее. Что потом обязывало. Еще пару лет, пока ребята не исчезли из нашего поля зрения, и не появились более серьезные заботы ей приходилось как-то подкреплять свою оригинальность новыми, глупыми историями.

Что я поняла сразу? И чем руководствуюсь до сих пор? Что легкая придурковатость делает девушку еще привлекательнее, и, что, анализируя все наши со Светкой приключения в жизни, у нас о-о-очень серьезные ангелы-хранители.

Великая сила искусства

Новые способности у внучки к лицедейству сподвигли на воспоминания про мой нежный возраст. Тогда было время бесплатных кружков, копеечных билетов в театр и кино и соответствующих лозунгов о важнейшем из искусств и кому оно, искусство, принадлежит.

Когда еще не знала, что разное искусство принадлежит разному народу, где-то в старших классах начала посещать драмкружок для рабочей молодежи и вечерников при Дворце пионеров. Посоветовала подруга: ее знакомые туда уже ходили.

Занимались все лето: этюды разные, техника речи и т.д. Преподаватель, молодой выпускник саратовского училища, приехал к нам по распределению артистом в драмтеатр. Но, артист он был неважный, а вот режиссер из него получился очень хороший. Сразу оговорюсь, сейчас это ТЮЗ довольно успешный, лауреат многих премий, гастролирует и за рубежом, имеет свое солидное здание в городе. Успехов им и в дальнейшем. А вот главного режиссера уже нет с ними по самым печальным обстоятельствам.

А, тогда, когда все начиналось, выбрали первую пьесу для постановки. Н.Г.Долинина – "Они и мы". Мне досталась роль Ритки. Почему Ритки? Она воровка, а я – "не украсть, не покараулить", как говорила моя мама. Правда, она крала не для себя, а для отрицательного персонажа из-за любви, но и это не оправдание. Хотя позднее поняла – очень подходящая роль для девочки, одинокой и нуждающейся в одобрении.

В основе сюжета конфликт, конечно. И он, конфликт, между честными комсомольцами и нет развился и вылился в собрание, где всех, включая и Ритку, разоблачают. Последняя раскаивается и рыдает.

Таков замысел. Зрители должны осудить подлецов и простить Ритку.

Осенью начали показывать спектакль. На роль Ритки была еще одна девочка. Нас чередовали. Шла обкатка пьесы. Выезжали с реквизитом на места, где соглашались нас смотреть. Сцены-то своей пока не было. Мне достались поездки в сумасшедший дом и тюрьму. Мама дорогая, кому рассказать – не поверят. "Сапогово" – известное место вблизи нашего города. Если хочешь кого обидеть – спроси:" Ты из Сапогово? Что-ли?"  Там лечили или нет (кто теперь знает) душевнобольных людей. Огражденная территория с атрибутами пионерского лагеря: дорожки, посыпанные песком, трибуна с площадкой (видно проводилась перекличка, только трудно представить как?), всякие плакаты и еженедельная газета "Наша мысль" на стенде, что меня больше всего и поразила.

Спектакль проходил вяло, хлопали в ненужных местах по команде медсестер. Сюжет пьесы им был явно по барабану. Где мы? И где они? Так мы просуществовали в параллельных мирах, расставшись с облегчением через 2 часа.

Другое дело – поездка в тюрьму. Там нас ждали с нетерпением. Кому такое в голову пришло везти спектакль про школьную жизнь туда, не знаю. Но, как только прошли пост с солдатами, овчарками и оказались на довольно пустой территории за колючей проволокой, я почувствовала такое напряжение, исходящее от длинного барака впереди, что автоматчики на смотровых площадках показались мне игрушечными.

Нас провели к тому зданию с тыла, и мы начали готовиться к спектаклю. Где-то в закутке переодевались, гримировались. "Рабочий сцены", как потом выяснилось, сидевший за убийство, помог ребятам установить простенькую декорацию. Самые смелые заглядывали за занавес. Занавес все время колыхался, казалось от того волнения и нетерпения, что исходили от зрителей.

Наконец занавес открыли, и серое, колышущееся море (тюремная роба была серой) обрушило на нас невероятной силы жадность зрелища. Нужно ли говорить, что от этого играли на особом подъеме. Зал подбадривал, улюлюкал, комментировал происходящее, подскакивал со своих мест – в общем, будоражил и соучаствовал. Новые запахи: махорки, хозяйственного мыла (всех отправили в баню, очевидно, перед встречей с Искусством) и чего-то еще, пока непонятного драйва какого-то, криминала, тоски по свободе, вероятно, привносили в обстановку новизны на грани шока.

 Стоит ли говорить, что реакция на спектакль пошла не по плану, задуманному автором. С первых же минут моего пребывания на сцене все симпатии зрителей оказались на стороне Ритки, ведь она была одной из них в какой-то мере.

К моменту собрания Ритке была обеспечена невероятно мощная поддержка. Сначала я стояла, как и положено по пьесе, вся такая сникшая, раскаивающаяся и готовая вот-вот разрыдаться, но услышав: "Ритка! Не колись!", " Ты для общака старалась!", "Мы их всех уроем!", я вдруг приобрела стойку гордой партизанки на допросе и начала сверлить комсорга ненавистным взглядом: "всех не перевешаете, на наше место придут другие". Коля Горохов, играющий комсорга, понял, что надо спасать спектакль, приблизился ко мне и прошипел: "Войди в образ, зараза!"

Все смешалось в моей голове: я уже больше была "они", чем "мы". Такой поддержки в жизни ни от кого не получала. И от такой несправедливости, что мы тут, а они там и навряд ли станут нами, я разрыдалась. Надо сказать, как раз к месту, точно по пьесе. Я плакала о том, что мы сейчас поедем по домам своим, нас встретят мамы с борщом, скоро Новый год, и я поеду в Москву к тете Лизе, а летом – в Крым с родителями.

А, что ждет их, таких искренних ребят, жадных до впечатлений. Какие радости? Какие надежды? Когда они увидят своих мам? И о чем могут только мечтать?

 Скромный букет цветов в конце спектакля был отдан Ритке, и я не удивлюсь, если им долго будут сниться и артисты, и декорации, и каждый добавит в свой сон немножко своего прекрасного или не очень детства.

 А с кружком было покончено. Наступили ранние вечера, и мой папа, бывший военный, сказал:" Чтобы сидела дома, нечего по ночам шляться, пока по голове не стукнули".   " Или шапку не сняли",– добавила мама.

В деревню! Коз доить!

Дизайн, современность всегда имели большое значение для меня. В Курске очень много частного сектора, и я с ужасом представляла, что могла ба жить

в таком доме. Для меня это равносильно медленной деградации. Какие мысли, желания, цели могут быть, если удобства во дворе, а на кухне пахнет помоями?

Всегда мои мечты были связаны с новостроем. Жить в многоэтажке, работать на огромном объекте или в современном здании из новых материалов. Ведь в таких местах рождаются самые смелые идеи, перестраивается человек на новый лад. Как деревня стремится в город, так я, городская, стремилась в Москву или учиться в своем городе, но, чтобы учителя были из столиц, из бывших, из обучившихся на самом высоком уровне.

Пришло время выбирать институт. Школу закончила прилично, и нужно было поступать. Дура нерешительная. Даже помыслить не могла, чтобы выбрать профессию, соответствующую характеру, способностям и поехать в Москву, где много возможностей себя реализовать. До Москвы каких-то 580км.

Родители проживали свою счастливую жизнь на своем месте и в своем времени. 60-е. Отец, преданный идеалам Ленина, на самом деле – преданный, т.к. из большой глухомани, где все прозябало, но провели свет и радио (как раз в 68 году студенты из Смоленска провели там "электрификацию всей страны"), безо всякого высшего и специального среднего образования, а только с курсами политработников и с самоотверженностью строил коммунизм на своем ответственном посту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.