Когда ангелы слепы
Григорий Максимов

© Григорий Максимов, 2024

ISBN 978-5-0059-9103-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Настоящий роман не является документальным; прежде всего это художественное произведение, в котором, однако, упомянуты подлинные исторические факты. Автор признаёт, что при реставрации некоторых исторических событий могут быть допущены определённые неточности. Также имена и характеры персонажей могут не соответствовать прототипам существовавшим в действительности.

В качестве основного исторического источника автором использована книга Якова Канторовича «Средневековые процессы о ведьмах».

Von Pocken und Liebe bleiben

nur Wenige frei*

Глава 1
Мелатен. Пролог.

Близилась ночь. Уходящее солнце уже готовилось скрыться за вершинами холмов Айфеля, окончательно погрузив рейнскую долину во тьму. На крепостных башнях Кёльна зажигались огни, должные стать единственными светочами в надвигающейся темноте. К закрывающимся городским воротам спешили запоздалые путники, боясь остаться ночью за городской стеной, на милость одичалых собак и городской стражи. Готовилась к закрытию и небольшая дешёвая schenke, бывшая излюбленным местом времяпрепровождения полунищих городских подёнщиков, бродячих солдат-наёмников, площадных артистов, а заодно и самых колоритных представителей городского дна. Дюжий кабатчик, в чёрном кожаном фартуке, размахивая своими толстыми ручищами, выпроваживал припозднившихся гуляк, при этом угрожая позвать на помощь караульных. Выгнанные прочь бедолаги, изрядно покачиваясь от выпитого, с бранью и проклятиями убирались прочь. Одни направлялись к воротам, надеясь попасть в город до их закрытия, другие разбредались по обширным окрестностям Линденталя.

Зловещий пустырь Мелатен окутала тьма. Никто и заметить не мог, как из непроглядной тьмы леса, плотной стеной подступающего к пустырю, показались чёрные сгорбленные фигуры, укутанные в ужасные полуистлевшие лохмотья, похожие на сгнившие одеяния мертвецов. На своих глубоко согбенных спинах они несли огромные вязанки хвороста, собранного в глубине леса. Покрытые болезненными узлами руки, с изувеченными костяшками пальцев, точно когти, цеплялись за грубые оборванные верёвки, коими был обвязан хворост. Обезображенные лица, похожие на львиные морды, угрюмо взирали из-под натянутых на голову капюшонов. Лишённые пальцев ступни ног с трудом передвигались по земле, едва повинуясь своим владельцам. Любой местный житель сразу узнал бы в них прокаженных, обитающих в лепрозории на окраине Линденталя. Именно от лепрозория, также именовавшегося Maladen, от французского слова malade – «больной», и произошло название Melaten, позднее, помимо самого лепрозория, распространившееся на весь огромный пустырь к западу от кёльнских городских укреплений, занимавший большую часть пригорода Линденталь.

Выйдя из леса, прокажённые направились к центру пустыря, где собирались дрова для огромного костра, пламя которого должно было стать началом вечных загробных мук для последователей лютеранской ереси. Помогавшие палачу стражи разбирали и укладывали в нужном порядке дрова, хворост и солому, которые им несли как горожане, так и жители окрестностей, желая получить малый грош, и заодно отпущение грехов. Подойдя к нужному месту, прокаженные сваливали груз с плеч и тут же протягивали свои увечные руки, желая получить положенную награду. Уродливый подмастерье, строго оценив стоимость полученного добра, развязывал висящий на поясе кошелёк и, нехотя, извлекал из него по одному пфеннигу, награждая каждого, кто вносил свою лепту в сбор дров для костра. Получив своё скромное вознаграждение, прокаженные направились обратно к месту своего постоянного обитания.

Немного поодаль, наблюдая за всем со стороны, стояла компания городских мальчишек, считавших прогулки по вечернему Линденталю признаком мужества и отваги. Одетые в короткие приталенные камзолы с буфами на плечах и локтях, полукруглые плащи, наброшенные на одно плечо, и модные береты из чёрного сукна с цветной шнуровкой, они были сыновьями знатнейших горожан Кёльна. Кроме учёбы, к которой их определяли почтенные отцы, они только и занимались тем, что искали развлечений и любых поводов для веселья. И Линденталь как раз был тем местом, где им легче всего было отыскать приключений на свои шеи. Старшему из них было тринадцать, а младшему едва исполнилось шесть. Сначала они, покатываясь со смеху, наблюдали за пьяными гуляками, коих в шею выталкивали из пивной, потом, набрав камней, швыряли их в прокажённых. Но вскоре, пуще других опасаясь остаться ночью за городом, поспешили к закрывающимся воротам.

Тем временем в огромном пятиэтажном особняке мастера Янса Ульриха, в Рейнском переулке, как и во всех почтенных городских домах, шли приготовления к ужину. Юная служанка Урсула в дорогом платье с пышными буфами и широченными рукавами деловито сновала между столовой и кухней. Накрывать на стол ей помогал такой же юный мальчик-прислужник по имени Юрген. Поскольку день был скоромный, к ужину почтенного мастера и его семьи был подан свиной окорок с квашеной капустой, манные клёцки в сметане, травяной грюйт и сладкое желе.

В момент, когда пора уже было садиться за стол, внизу, в прихожей, послышался шум открывающихся дверей. Слуга Юрген тут же поспешил к ним. Не прошло и минуты, как он вернулся, доложив, что сыновья мастера Ларс и Кристиан вернулись с прогулки. Его жена, фрау Гретта, велела немедленно позвать их к себе.

Поднявшись наверх, тринадцатилетний Кристиан и шестилетний Ларс робко и боязливо предстали перед матерью. Величавая и надменная, в парчовом платье с золотой вышивкой, она уже знала, как наказать своих отпрысков.

– Кристиан, Ларс, скажите мне, где вы только что были? – пристально глядя на провинившихся братьев, спросила мать.

С минуту царило молчание. Перед возвращением домой старший Кристиан кулаком пригрозил младшему Ларсу, чтобы тот не выболтал чего-нибудь лишнего.

– Мне ещё раз повторить? – с большей настойчивостью спросила она.

Шестилетний Ларс уже готов был проболтаться, но кулак Кристиана снова напомнил ему о том, что надо держать язык за зубами.

– Вы опять ходили на Мелатен? На это проклятое Богом место, где обитают прокажённые и прочий отвратительный сброд, – и без их признаний догадавшись, куда могли ходить её сыновья, сказала мать.

Маленький Ларс, боясь кулаков брата больше, нежели гнева матери, твёрдо молчал. Их немое упорство, как ни странно, нарушил сам Кристиан.

– Да, мы были у Мелатена, – признался-таки средний брат, как и положено старшему, взяв вину на себя.

– Я так и знала! – сердобольно всплеснула руками мать. – Сколько раз я говорила, что запрещаю вам ходить на это проклятое место.

– Мы просим вашего прощения, мама, – сжимая в руках снятый с головы берет, сказал Кристиан.

– Прощения?! – снова всплеснула руками она. – Ещё раз повторится подобное, пеняйте на себя. Я ясно сказала?

– Ясно, – в один голос ответили братья.

– Ваши извинения приняты, но всё же, сегодня вам придётся остаться без сладкого.

Услышав столь мягкий, истинно материнский приговор, братья охотно кивнули головами.

– Урсула, – окликнула фрау Гретта свою служанку.

– Да, хозяйка, – ответила та.

– Кристиан и Ларс сегодня за ужином останутся без десерта, так что им сладкого не подавать.

– Слушаюсь, хозяйка.

– А сейчас всем за стол, ужин стынет, – закончила свой выговор хозяйка дома.

По прочтении молитвы перед едой начался ужин. Ларс и Кристиан, зная, что не получат десерт, пуще других налегали на клёцки и старались выпить побольше грюйта.

После ужина мастер Янс со своим старшим сыном – семнадцатилетним Гюнтером- удалился в свой кабинет, чтобы обсудить кое какие дела. Остальная семья во главе с фрау Греттой направилась в небольшой гостиный угол, чтобы остаток вечера провести за увлекательным чтением. Чуть позже, покончив с домашними делами, к ним присоединились Урсула и Юрген.

Этот вечер, как и несколько предыдущих вечеров, был посвящен легендарной поэме Себастьяна Бранта «Корабль дураков». Находясь под негласным порицанием, она не переставала пользоваться огромнейшей популярностью.

Держа на коленях трёхлетнюю дочь Улу и в мерцающем свете свечей перелистывая отпечатанные в типографии страницы, фрау Гретта во весь голос читала исполненные бунтарского духа строки:

Блаженны страны, в коих славят

Князей за то, что мудро правят,

И где в совете нет мздоимства,

Где не в почёте подхалимство

И нет распутства, кутежей

Средь власть имеющих мужей.

Но горе странам, чей правитель

Глупец и правды не ревнитель:

С утра совет там кутит, пьёт,

Не ведая других забот.

Иной бедняга, рыцарь чести,

На скромном, незавидном месте

Счастливей, чем король дурак…

То и дело чтение прерывалось приступами всеобщего смеха, поводов для которого за чтением «Корабля дураков» было предостаточно.

Посвятив чтению и разговорам часа два, семейство Ульрихов и их слуги отправились ко сну.

На следующий день, коим выдалось воскресенье, Ульрихи, как и все почтенные жители Кёльна, пошли на воскресную мессу. Регулярное посещение церкви и надлежащее исполнение всех предписаний церковного календаря были неотъемлемой частью жизни каждого жителя церковной столицы рейха.

Естественно, святые отцы не могли одобрять пышной и гротескной моды, царившей в это время в Европе. Особенно это касалось женщин. Ни один священник не впустил бы в свою церковь даму с обнажёнными плечами и пышными разноцветными буфами на рукавах. Всем представительницам прекрасного пола перед посещением святых мест надлежало укутаться в плотное длиннополое одеяние, полностью укрывшись под ним, от шеи до пяток. Для замужних женщин был обязателен и чепец, под который убирались все волосы. Согласно установленному обычаю, только незамужние девушки могли выставлять свои волосы напоказ, тогда как замужние фрау обязаны были полностью закутывать голову и закрывать платком даже подбородок и рот. Чаще всего такой чепец представлял собой довольно громоздкую конструкцию, состоящую из нескольких белых платков, наложенных на проволочный каркас. Подобный головной убор выполнял такую же роль, какую в мусульманских странах играет чадра. Что же до мужчин, то их подобные условные ограничения почти не касались, но и им перед посещением церкви не советовали одеваться слишком пышно и вызывающе.

Обычно Ульрихи посещали церковь Святой Марии Капитолийской, недалеко от которой жили.

Это была самая большая среди всех романских церквей Кёльна, представлявшая собой трёхнефную базилику с одной вестверковой башней и трансептом, образующим с главным нефом средокрестие «клеверный лист». Ещё в I веке, при римлянах, на этом месте располагался древний языческий храм, посвящённый Капитолийской триаде – Юпитеру, Юноне и Минерве. Со временем название «Капитолий» перешло к построенному здесь же, вместо него, христианскому храму. В X веке архиепископ Кёльнский Бруно I основывает при этой церкви женский монастырь, посвященный деве Марии. По своему статусу церковь Святой Марии Капитолийской уступала лишь Кёльнскому собору. Архиепископ Кёльна всегда читал первую рождественскую проповедь именно в этой церкви.

Священником церкви Святой Марии Капитолийской был отец Якоб – доминиканец и воинствующий обскурант, любимый ученик самого Ортуина Грация*, знаменитый своими пламенными речами, обличающими еретиков-лютеран. Особую известность он снискал во время споров с известным гуманистом Иоганном Рейхлином*, ставшим на защиту еврейских религиозных книг, кои ортодоксы, вроде магистра Ортуина Грация, требовали уничтожить. Будучи пламенным проповедником и постоянным участником всякого рода диспутов, отец Якоб постоянно совершенствовал свой ораторский навык. Желающих послушать эмоциональные, полные гротеска, проповеди, раздающиеся под тяжёлыми сводами старинной базилики, было хоть отбавляй. Почти всем священникам, желающим быть по- настоящему услышанными, приходилось всерьёз заниматься риторикой, чтобы в своём красноречии превосходить проповедников-лютеран. Убогого, косноязычного и глубоко ограниченного батюшку уже никто бы не стал слушать.

Как и положено воскресной мессе, началась она с обряда окропления водой и пения гимна «Слава в вышних Богу». Во время литургии снова, после чтения Ветхого завета, псалма, послания апостолов, стиха перед Евангелием и самого Евангелия, наступил черёд проповеди. Именно воскресную проповедь отца Якоба прихожане церкви Святой Марии Капитолийской и считали наиболее занимательной частью мессы.

Содержание проповеди отца Якоба было примерно следующим:

«Почтенные жители нашего славного и свободного города Кёльна и все верные и преданные сыновья нашей святой матери церкви, сегодняшнюю проповедь я снова хотел бы посвятить наизлейшей беде нашего времени, а именно – лютеранской ереси. Сколько проповедей было посвящено ей и сколько громких и грозных слов было произнесено с этой кафедры, но беда от этого не уменьшилась ни на йоту. Прошло более сотни лет со дня казни знаменитого на весь мир еретика Гуса*, когда пламя священного костра отправило в ад это еретическое отродье на его законное место. Весь христианский мир был уверен, что пасть ада больше никогда не извергнет подобного исчадия. Но вот наступили наши дни, и в пламени геенны огненной народилось на тьму дьявольскую новое чудовище, и чудовище куда более страшное и грозное, нежели еретик Гус. Многие святые люди уверены в том, что он уже не просто исчадие бездны, а сам антихрист, о приходе которого нас всех предупреждал святой Иоанн Богослов.

Как мятежник Денница когда-то был одним из ангелов господних, так и чудовище-еретик Лютер* когда-то являлся смиренным и праведным братом августинского ордена. И именно среди святых братьев-августинцев вырос и окреп этот антихрист.

Но, как и бывает всегда, беда не является в одиночестве. Следом за Лютером явился и страшный еретик Мюнцер*. А сколько их ещё? Я больше не решаюсь даже называть их страшные имена. Пропасть ада неустанно посылает в наш мир еретиков, и один ужаснее другого!

И что же несут в наш мир еретики?! Ересь, войну, разорение!

Три года прошло с окончания страшной войны, развязанной Мюнцером и его приспешниками. Огромная часть рейха лежит в руинах. От Саксонии и Тюрингии, до Швабии и Франконии, и от Шварцвальда до Зальцбурга и Тироля: всё разорено и выжжено огнём войны. Более ста тысяч человек убито и казнено! Это расплата за ересь, которой поддались их умы и души. Все они теперь в аду, со своим учителем – еретиком Мюнцером. И поделом им! Пусть они там сгорят в самом горячем пламени, пусть замёрзнут в самых холодных льдах, пусть потонут в самом топком болоте! Слава Богу, наша прекрасная и боголюбивая Вестфалия осталась в стороне от всего этого ужаса, ибо вседержитель небесный пожалел нас и нашу землю, оградив нас от вихря войны.

И по сей день, несмотря на то, что ересью теперь объяты целые народы и страны, наш город Кёльн и все рейнские земли являются подлинным оплотом истинной веры.»

На минуту умолкнув, отец Якоб утёр свой обритый монашеский лоб и, снова собравшись с мыслями, продолжил:

«Тысячи еретиков вполне заслуженно отправлены в ад. Их смрадные души теперь навсегда в когтях Люцифера. Но война со злом далека от своего праведного завершения. Ещё не отправлен в ад сам Лютер, он всё ещё продолжает отравлять души людские смрадом своей ереси. И Лютер, как и все жуткие демоны, не один. Мюнцер казнён, но у него появился новый сильный сподвижник – Меланхтон*, не менее страшный и отвратительный еретик. Богатые альпийские города – Цюрих, Берн и Женева – окутаны ложью еретика Цвингли*, и нет никого, кто мог бы ему помешать. Совершенно ужасные вести приходят из Швеции. Новый шведский король дозволил свободные лютеранские проповеди, а главного шведского еретика Улофа сделал проповедником стокгольмского собора. Даже души королей могут быть отравлены ядом ереси. Будем молиться, чтобы и на их землю обрушились все несчастья и беды, кои заслуженно постигли Саксонию и Тюрингию.

Ересь можно сравнить лишь с чумой! Но если чума пожирает плоть, отправляя души к Господу Богу, то ересь, не трогая плоти, пожирает саму душу, отправляя то, что от неё осталось в ад, к сатане. Ересь даже коварнее чумы, поскольку зачумлённого сразу видно, а еретика попробуй ещё распознай. Многие из них исправно ходят к мессе, изображая из себя смиренных рабов Божьих, а в уме поют оды Лютеру. Без всякого преувеличения, ересь можно назвать чумой души, и также как от телесной чумы, немногие могут от неё исцелиться.»

Снова сделав паузу, отец Якоб сложил руки на груди и ненадолго замер, как бы собираясь с силами для завершения своей экспрессивной речи. Затем, размашисто перекрестившись, продолжил:

«Почтенные жители нашего славного и боголюбивого города Кёльна, я обращаюсь ко всем вам – верным и преданным сыновьям нашей святой матери церкви. Борьба с ересью – наша общая борьба. Еретики – враги не только церкви, Римского Папы, императора, кёльнского архиепископа и монахов-доминиканцев, это враги каждого из нас, каждого истинно верующего христианина. И каждый из нас, каждый истинно верующий, обязан бороться с ересью, как только может.

Помните, что любая, даже самая незначительная, связь с еретиками является преступлением. Каждый, кто слушает зловонную проповедь еретика – сам еретик! Каждый, кто укрывает еретиков или хоть как-то им помогает – сам такой же преступник и еретик. Тот, кто, зная еретика, не сообщил о нём инквизиции, тоже преступник и еретик. И какой-либо пощады в наказании этих гнусных укрывателей также не может быть!

Почтенные жители Кёльна, чумные миазмы ереси пытаются проникнуть и в наш добрый город. Совсем недавно, не без вашей благой помощи, был схвачен еретик Кларенбах* и целая шайка его сторонников. Многие из них уже отправлены к своему хозяину, в преисподнюю. В ближайшие дни та же участь ожидает и самого Кларенбаха. В святом городе Кёльне, городе святой мученицы Урсулы и святого епископа Геро, не может быть ни единого еретика, своим зловонием отравляющим память наших святых. Как и наш Кёльн, так и все земли, принадлежащие святому архиепископу Кёльнскому и святой римской церкви, отныне и навсегда будут свободны от ереси.

Но зло, посеянное Лютером ещё очень сильно, и наша святая обязанность – неустанно бороться с ним. Пока последний еретик навечно не угодит в ад!

Во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь.»

Закончив с проповедью, отец Якоб ещё раз утёр лоб и ненадолго умолк, желая набраться сил для продолжения мессы. Видно было, что сия эмоциональная речь далась ему нелегко.

По окончании проповеди все прихожане встали со скамей и торжественно, в один голос, запели Символ Веры. После него и последовавшей за ней Молитвы Верных, как и положено, наступил черёд Евхаристии.

Выходя из церкви по окончании мессы, прихожане раздавали милостыню калекам и попрошайкам, кои во множестве собирались на паперти. Получая по мелкой монете, они низко кланялись и наперебой желали всем добра и здоровья. Там же, во дворе церкви, находились и наказанные за всякого рода мелкие прегрешения. Рядом друг с другом, будучи забитыми в парные колодки, сидели игроки в карты. В огромной пузатой бочке, с высунутыми наружу головой и руками, сидел известный городской пьяница. Там же, прикованной цепью к позорному столбу, стояла некая девица из пригорода, забеременевшая «неизвестно от кого». У каждого из них, либо на шее, либо на орудии наказания, висела табличка с именем, описанием проступка и призывом ко всем «добрым людям» всячески осуждать и наставлять несчастных на путь истинный.

Чуть поодаль, лишь изредка подходя к паперти, расхаживал продавец индульгенций. Облачённый в длиннополое одеяние, похожее на монашеское, с притороченным к животу увесистым деревянным ящиком, он проходил сквозь толпу прихожан, расхваливая свой товар, словно сладкие голландские вафли:

Монетка в кружечку влетает

Душа из ада вылетает!

Или

Купи прощение быстрей

И позабудь про грех скорей!

Подобными стишками продавцы индульгенций расхваливали свой товар, как если бы это были сладкие сдобные булки или спелые июльские яблоки.

Сама по себе индульгенция является отпущением перед Богом временной кары за грехи, вина которых уже изложена в таинстве покаяния. Принцип индульгенций основан на вере в небесную сокровищницу заслуг Иисуса Христа и всех его святых, и в то, что церковь, имея доступ к этой сокровищнице, может распределять её по своему усмотрению.

На протяжении многих веков индульгенция, её значение, принцип, тяжесть грехов, от которых она освобождала, постоянно пересматривались. Богословы прошлых веков неустанно вели диспуты по поводу индульгенций. Официально считалось, что индульгенция зарабатывалась в ходе какого-либо покаянного действа – за поклонение Кресту и его целование во время богослужения Страстной Пятницы, за публичное чтение Акта умилостивления в праздник Святейшего Сердца Иисуса, за торжественное пение гимна «Тебя, Бога, хвалим» во время богослужения на завершение года. Но весьма часто сии покаянные действа заменялись простым денежным пожертвованием церкви, отчего и появилось выражение «купить индульгенцию».

Всех своих предшественников в этом деле затмил Римский Папа Лев Х, ради строительства собора Святого Петра в Риме и содержания своего пышного двора, отдавший индульгенцию на полный откуп. С тех пор всем священникам прямо предписывалось именно продавать индульгенции, а не давать их как награду за подвиги покаяния.

Именно такая абсолютно бессовестная торговля божьей благодатью, возмутив самые широкие слои населения, и стала одной из основных причин Реформации*.

В тот день торговля индульгенциями шла особенно бойко. Сразу же по выходу из церкви к продавцу индульгенциями подошла женщина, купившая себе прощение за то, что в постный день ела сыр. А чуть позже один весьма почтенного вида господин за семь золотых рейнских гульденов купил себе прощение за убийство.

Покинув церковь и пройдя сквозь арку Трёх королей, расположенную в древнеримской стене, Ульрихи отправились на Сенной рынок, чтобы скупиться к воскресному ужину.

Сенной рынок, как и всегда, был полон народу. Занявшись покупками, отец и мать исчезли в шумных торговых рядах, детей же, вместе с Юргеном и Урсулой, оставили смотреть кукольное представление о том, как чёрт искушал Ганса Вурста.

После спектакля, в конце которого Ганс Вурст уселся верхом на одураченного им чёрта, внимание мальчишек привлекла шумная компания солдат-ландскнехтов, обедающих у входа в городскую таверну. Заняв несколько лавок, стоящих у приоткрытых дверей, они пили травяной монастырский грюйт и ели слегка обжаренное сало с ржаным пумперникелем.

И, конечно же, самым главным, чем привлекала к себе внимание эта обедающая компания, была пёстрая и вычурная одежда, право на ношение которой принадлежало исключительно ландскнехтам.

Как и все остальные, ландскнехты носили короткие приталенные камзолы с неимоверно раздутыми широкими рукавами и таким же широким, прямоугольно вырезанным, воротником, заполненным белой исподней сорочкой, в виде небольших брыжей, плотно облегающей шею. Как и у других, широченные рукава этих камзолов либо разрезались вдоль на равные полосы, сужаясь к запястьям, либо взбивались в пышные, искромсанные разрезами, буфы. Но, в отличие от прочего люда, ландскнехты поверх камзола не носили длинных плащей, весьма неудобных для них, а заменяли их верхним камзолом, скроенным из толстой кожи или войлока. Этот верхний камзол имел широко распахнутый воротник и взбитые толстенными буфами оплечья. Оба эти камзола никогда не застёгивались на пуговицы, а лишь опоясывались ремнём или портупеей с оружием.

Верхние штаны у ландскнехтов также сбивались в пышные, посечённые разрезами, буфы, сквозь которые виднелась белая или цветная матерчатая подкладка. Чаще всего буфами взбивалась лишь одна штанина, обычно правая, а другая оставалась более или менее гладкой. Иногда эта правая штанина разрезалась на множество простых продольных полос, свободно свисавших отдельными лоскутами, или же была порезана на сложные замысловатые узоры, так что подложенная под них матерчатая подкладка, проступая сквозь эти разрезы, образовывала витиеватые соцветия и перекрестия. Очень часто эту взбитую буфами правую штанину обтягивали крест-накрест двумя тонкими лоскутами, похожими на шнурки, делая её вновь плотно облегающей вокруг ноги. На голени одевались похожие на гамаши кожаные чулки. Верхняя часть этих чулок поднималась выше колен, вертикально разрезалась на равные части, отгибалась наружу и верхним краем привязывалась под коленями, так что колено казалось окружённым венком из колечек. Чаще всего этот чулок одевался лишь на правую голень, поскольку взбитая буфами правая штанина оканчивалась на уровне колена. Левая же нога оставалась обтянутой цельной левой штаниной. Раскрашивались эти обтягивающие верхние штаны, как правило, разноцветными продольными полосами. Часто к чулкам, в качестве дополнительного украшения, с боку колен, крепились матерчатые банты алого или багрового цвета. Иногда, в погоне за своим собственным стилем одежды, некоторые модники доходили до того, что выставляли наружу свои седельные места, без всякого стеснения разгуливая с полуголым задом. Чего стоил лишь огромных размеров гульфик, беззастенчиво привлекающий внимание к самому «непотребному месту». В целом же именно одежда для ног у ландскнехтов подвергалась самым невероятным изменениям и разнообразным вариациям.

Был у них и свой, совершенно особенный, тип берета. Этот берет имел низкую круглую тулью, в форме тарелки, и широкие горизонтальные поля из двойной материи с толстой подкладкой, с наружного края разрезанные на две или три части. В целом же, берет у ландскнехтов, на фоне пестроты остального одеяния, имел простой и невзрачный вид, и многие предпочитали ему куда более пышные и красивые рыцарские береты. Также как и люди благородного происхождения, ландскнехты имели право носить на своих беретах страусиные перья.

В обуви же у них не было совершенно ничего особенного. Как и многие другие, они носили тупоносые и очень широкие кюхмаулеры – «коровьи морды», или такие же тупоносые, но не слишком широкие, энтеншнабели- «утиные носы».

Волосы старались стричь как можно короче, что делали вполне из практических соображений. Весьма часто отпускали усы и бороды, но, при этом, будучи верными самим себе, оставляли их лишь на одной щеке, тогда как другую гладко выбривали. Полную бороду, как правило, было принято носить только среди командиров.

В целом же все, без исключения, ландскнехты одевались в едином стиле, но при этом нельзя было найти и двух одетых совершенно одинаково. Император Максимилиан I своим специальным указом освободил сие воинское сословие от всех правил, регламентирующих тип и покрой одежды для остальных сословий, и даже стоимость и качество материала, из которого она пошита. Ему принадлежит знаменитая фраза: «Их жизнь настолько коротка и безрадостна, что великолепная одежда – одно из немногих их удовольствий. Я не собираюсь его у них отнимать.»

Был и совершенно особый тип ландскнехтов. Вместо беретов они носили разноцветные колпаки с бубенцами, а вместо камзолов с буфами такие же пёстрые обтягивающие костюмы. Главным их отличием, кроме самой одежды, было то, что кроме участия в битвах, они занимались ещё актёрским и цирковым ремеслом, развлекая своих товарищей во время походных стоянок или давая небольшие представления на городских площадях.

Пожалуй, единственной вещью, объединяющей абсолютно всех этих солдат удачи, был меч кацбальгер, висящий у каждого ландскнехта на левом боку. Кацбальгер был дополнительным оружием ближнего боя. Многие солдаты им вообще не пользовались. Он был скорее символом, отличительной чертой, означавшей принадлежность к этому воинскому сословию.

Кроме кацбальгеров, неизменно висящих на правом боку, у сидящих возле таверны солдат был неимоверных размеров цвайхендер – огромный двуручный меч с широкой поперечной гардой, похожий на оружие какого-нибудь мифического гиганта. Не столь устрашающе, хотя и не менее внушительно, выглядел знаменитый фламберг – большой полуторный меч с волнообразным клинком. Чуть более изящным казался гросс-мессер – большая двуручная сабля. Почти у каждого при себе была немецкая пика-spitz или, куда более традиционная, алебарда. Двое держали при себе огнестрельные аркебузы, уже начавшие уступать своё место куда более мощным мушкетам.

Сию истинно мужскую компанию немного разбавляли несколько kampfrau, бывших обычно жёнами, сёстрами или дочерьми ландскнехтов. На них, как правило, лежала вся, так называемая, женская работа по уборке, стирке и приготовлению пищи, коей было достаточно в походном полевом лагере. Иногда они принимали участие в битвах, чаще всего просто грабя убитых и добивая раненых.

У некоторых на лицах, кроме жутких боевых шрамов и следов от перенесённой оспы, виднелись следы и совершенно новой болезни, пока ещё не столь широко известной в Германии. Этой болезнью был сифилис.

Заметив, с каким увлечением её сыновья рассматривают впервые увиденных ими солдат-ландскнехтов, фрау Гретта, не скрывая своего раздражения, стала объяснять им, что люди, за которыми они сейчас наблюдали, есть самые ужасные, отвратительные и непотребные, какие только могут быть. Сделав сыновьям выговор, она потребовала, чтобы отныне они обходили подобных людей за версту.

Вернувшись домой, фрау Гретта и служанка Урсула, надев кухонные передники, занялись приготовлением абендброта. Причём готовка говяжьих рулетов с тушёной зауэркраут была почти целиком возложена на Урсулу. Сама же хозяйка дома делала простые хлебные колобки из овсяно-ржаного теста. Вынимая эти хлебцы из печи, она снимала их с противня и, один за другим, укладывала в большую соломенную корзину. Когда корзина оказалась полностью заполненной, она накрыла её белой холщовой салфеткой и сверху положила небольшой матерчатый кошелёчек, наполненный пфеннигами.

Незадолго до ужина, когда на улице уже достаточно стемнело, хозяйка дома вместе со своей служанкой спустились к чёрному ходу, ведущему в крохотный боковой закоулок. У входа в него уже собралась привычная компания из полутора десятка бездомных, каждое воскресенье в это самое время приходивших к их дому за подаянием.

Едва скрипнула дверь, и на пороге появилась хозяйка богатого дома с корзиной в руке, сия убогая компания сразу подалась к ней. Тусклый свет масляного фонаря в руках у Урсулы был единственным светочем в кромешной тьме закоулка.

Шепча своими беззубыми ртами благодарности и молитвы, бездомные тянули к ним свои грязные и увечные руки, надеясь поскорее заполучить свой воскресный хлеб. Нисколько не чураясь их неприглядного вида, фрау Гретта открывала свою корзинку и каждому в руки давала по два ещё тёплых хлебца. Затем добавляла к ним по одному пфеннигу. Особое внимание она уделяла бездомным женщинам, укутанным в дряхлые лохмотья и почерневшими от грязи руками обнимающих своих спящих младенцев, ещё не ведающих, кем на этот свет они родились. Им она всегда давала по четыре хлебца и по три пфеннига.

Когда корзина с хлебом и кошелёк с мелочью опустели хозяйка замахала рукой, давая понять, что милостыня закончилась. «Ну всё, прочь! Пошли прочь! Приходите через неделю, как всегда,» – стала прогонять бездомных Урсула. С поклонами и благодарностями те потянулись к выходу из закоулка. Фрау Гретта с Урсулой вернулись в дом. Ненадолго оживший узкий городской закоулок вновь погрузился во тьму.

Уже в середине следующей недели, в канун праздника Воздвижения Креста Господня, должно было состояться грандиозное воздаяние, обрушившееся на головы еретиков-лютеран, пойманных в Кёльне, к которому на своей воскресной проповеди призывал отец Якоб. Сие «божеское воздаяние» готово было произойти на одном из грандиознейших аутодафе*, время от времени происходивших в Кёльне со времён начала борьбы с лютеранами.

Ещё за два дня до праздника Воздвижения в город стал стекаться народ, привлекаемый зрелищем аутодафе, словно грандиозной мистерией. Те, у кого были с собой хоть какие-то деньги, останавливались на квартирах или постоялых дворах. Те же, у кого за душой был лишь ветер, ели и спали прямо на улице. Особенно много среди собравшихся было бездомных, живущих подаянием, и всякого тёмного люда, ведущего бродячую жизнь. Казалось, что весь Кёльн превратился в один огромный странноприимный дом.

В церковной части города, под сенью Большой церкви Святого Мартина, на Старой Рыночной площади, были возведены огромные подмостки, длиной в сорок и шириной в двадцать пять метров. Вокруг этих подмостков поставили восемь деревянных колонн, выточенных из цельных сосновых стволов, и сгруппированных парами по периметру. На арке, возвышающейся над подмостками, висели геральдические щиты с гербом архиепископа Кёльнского – чёрным крестом на белом поле, и гербом Священной Римской Империи – двуглавым чёрным орлом на золотом поле, а над ступеньками, ведущими на помост, парили ангелы с трубами. Над самой площадью, меж крышами домов, был натянут неимоверных размеров тент, сильно затенявший всё, что было под ним. Вдобавок ко всему, всё окружающее пространство украшали разного рода флаги, вымпелы, цветные ленты и занавеси.

Вокруг Старого Рынка было возведено множество галерей со скамьями, способными вместить огромное число желающих поглазеть на будущее «представление». Кроме того, любопытными зрителями были увешаны ветви деревьев, крыши и карнизы домов, набиты балконы и окна близлежащих домов.

Всё началось около полудня, с появления его святости архиепископа Кёльнского Германа фон Вида – единственного, как светского, так и духовного владыки огромной части рейнских земель, но, главное, одного из семи курфюрстов-электоров, своим голосом влияющих на избрание императора Священной Римской империи. Сопровождала владыку рота гвардейцев и целая свита из пажей, священников и монахов.

Гвардейцы были вооружены алебардами и облачены в белые ливреи, перечёркнутые большими чёрными крестами. Юные пажи, одетые в такие же белые с чёрными крестами ливреи, шли группами по восемь человек и несли мечи в дорогих позолоченных и посеребренных ножнах. Священники и монахи представляли, в основном, вселяющий во всех страх и почтение, доминиканский орден. В то время, когда эта священная процессия проходила по городу, с башен церквей вовсю раздавался колокольный звон.

Едва они подошли к рыночной площади, шеренга охранявших её аркебузеров грянула мощным ружейным залпом. Вперёд вышли двадцать монахов-доминиканцев с белыми свечами в руках, и с пением псалма стали сопровождать к подмосткам огромных размеров распятие.

Вечерело. На город опускалась ночь. Но из-за огромного количества горящих факелов и свечей площадь была освещена словно днём.

Задолго до начала самого действа подмостки заполнила толпа молящихся, стоя на коленях и воздев руки к небу старавшихся замолить как свои грехи, так и грехи тех, кому на этих подмостках предстояло выслушать свой приговор. Прямо перед ними, в виде небольшого полукруглого театра, возвышались места всех важных персон, должных присутствовать на аутодафе. Первым среди них, естественно, был архиепископ, с несколькими наиболее близкими к себе прелатами занявший верхний ярус. Сразу под ними расположились доминиканцы, во главе с отцом Йоахимом Кальтом- инквизитором Кёльнским, Майнцским и Трирским, преемником самого Якоба ван Хогстраатена. В самом низу сидели так называемые гаффели – ремесленные старшины, в чьих руках находилась власть в остальной части Кёльна, с 1475 года имевшей статус свободного имперского города- «freie reichsstadt», присвоенный его ремесленной части императором Фридрихом Третьим. Был среди них и глава кёльнских оружейников Янс Ульрих.

Само действо началось ближе к ночи, когда город окутала тьма, и Старый Рынок остался чуть ли не единственным освещённым местом.

Первыми на подмостки стали выводить приговорённых к различного рода епитимьям, считавшимся наиболее лёгким наказанием, на которое могла осудить инквизиция. Подавляющее большинство из них не имело совершенно никакого отношения к лютеранам. Многие из них были схвачены, что называется, за компанию, во время многочисленных облав. Или же, признав свою малую вину, смогли убедить святых отцов в своём искреннем раскаянии. Среди них мог быть водонос, давший еретику кружку воды, или пекарь, продавший еретику хлеб.

Приговорённый к обычной епитимье, к примеру, должен был поститься со дня святого Михаила и до самой Пасхи; один день поста мог замениться уплатой милостыни бедняку. И каждый постный день должен был по семь раз на дню читать Pater noster* и Ave Maria*. Но, самое главное, в качестве паломника он должен был посетить с дюжину кёльнских и других немецких церквей, и отовсюду иметь заверения от их служителей. Были и более снисходительные епитимьи, как-то: уплата шести золотых рейнских гульденов на строительство кёльнского собора и обязательное посещение обедни по воскресеньям и всем праздникам.

Осуждённых на разного рода епитимьи было около двухсот. Стоящий за кафедрой глашатай, держа перед собой уже заранее заготовленную кипу бумаг, произносил имя каждого, стоящего на подмостках, и сообщал о наказании, на которое тот осуждается. Сия длительная и скрупулёзно тщательная процедура закончилась ближе к полуночи. Многие из зрителей, утомлённые часами нудного монолога, разошлись по домам. Наблюдать за дальнейшим ходом аутодафе остались в основном лишь родные и знакомые тех, кто выслушивал свой приговор, и тех, кому ещё предстояло его выслушать.

После полуночи стали оглашать имена приговорённых к большому паломничеству и ношению покаянных крестов. Сами по себе эти наказания также являлись епитимьями, но епитимьями куда более суровыми, нежели прежние. Виноваты эти люди были ровно в той же степени, что и все предыдущие, но, по каким-либо частным причинам, получившими чуть более тяжкое наказание.

Паломничества, налагаемые инквизицией, делились на малые и большие. В случае малого паломничества наказанный обязан был посетить известные церкви и монастыри недалеко от дома, или же в соседней провинции. В случае же большого паломничества, необходимо было посетить какую-либо одну или несколько известных на весь мир величайших святынь, например: собор апостола Иакова в Сантьяго де Компостелла, собор Богоматери в Реймсе, собор Богоматери в Париже, кафедральный собор в Шартре, Руанский собор, церковь Святого Михаила в Хильдесхайме, церковь Святого Михаила в Фульде, или же, наконец, собор апостола Петра в самом Риме. Идти на поклонение святым местам следовало пешком, как бы далеко они ни находились, и, главное, отовсюду приносить заверения от служителей о своём визите.

Куда более драматично обстояли дела с ношением покаянных крестов.

Традиция этого вида наказания восходила к святому Доминику де Гузману, приказавшему бывшим еретикам носить на груди два меленьких крестика, как знак их греха и раскаяния. Теперь же на осуждённых надевали два больших холщовых полотнища, вдоль и поперёк перечёркнутых большими крестами; один крест был на спине, другой на груди. Иногда, впрочем, ограничивались одним крестом.

Ношение крестов рассматривалось, прежде всего, как унижающее наказание, и воспринималось как худшая участь по сравнению с постом или паломничеством по святым местам. Облачённый в холщовое полотнище с крестами был предметом всеобщих насмешек и испытывал постоянные трудности в повседневной жизни. Ему ещё труднее, нежели всем остальным, становилось зарабатывать себе на жизнь. К примеру, если он был мастером и занимался каким-нибудь ремеслом, то почти все его бывшие клиенты, на протяжении десятилетий покупавшие нужный товар именно у него, сразу же находили себе других мастеров, даже если их товар и не был так же хорош.

Но, пожалуй, самой кошмарной частью этого наказания были публичные бичевания, к которым, как и ко всему остальному, приговаривался осуждённый. Каждое воскресенье во время обедни полунагой кающийся с розгой в руке подходил к священнику, и тот этой розгой на глазах у остальных прихожан наносил ему строго отмеренное количество ударов. Кроме того, в первое воскресенье каждого месяца кающийся должен был после обедни обходить все дома, где когда-нибудь видели еретиков, и получать там такие же удары розгой. Также он обязан был сопровождать все торжественные процессии и, оставаясь полунагим, получать удары при каждой остановке и по их завершению. Естественно, что многие всеми правдами и неправдами стремились избавиться от наложенного на них клейма, но в случае малейшего отступничества, они навлекали на себя ещё более тяжкую кару.

Срок наложения епитимьи никогда не устанавливался заранее и длился ровно столько, сколько было угодно инквизитору. В случае с тяжёлыми формами наказания он мог длиться до самой смерти, и лишь решение инквизитора могло положить ему конец. Случаи окончательного выполнения строгой епитимьи и её снятия были скорее исключением.

Всего же, к различного рода епитимьям, включая как относительно лёгкие, так и самые строгие, было приговорено около трёхсот пятидесяти человек. Практически всем, помимо прочего, необходимо было выплатить и немалые штрафы.

Уже глубоко за полночь наступил черёд тех, кого обвиняли непосредственно в самой ереси. Кроме прямых последователей учения Мартина Лютера и активных проповедников его идей среди них были и те, кто сознательно оказывал им какую-нибудь помощь, укрывал их, давал им пищу и кров, хранил их вещи и книги, или же, попросту, откровенно им сочувствовал.

Из полторы сотни осуждённых, представленных в этой группе, убеждённых лютеран, сознательно отрёкшихся от католичества, не было и половины. По большей части это были лишь их «пособники» и «сочувствующие». Учитывая, что большинство из них признало свою вину и в слезах взывало святых отцов о прощении, вполне заслуженным наказанием для них сочли тюремное заключение.

В отличие от приговорённых к епитимьям, чья вина была невелика, осуждённые на тюремное заключение привлекали куда большее внимание судей и следователей инквизиции. Во-первых, их вина была куда более тяжкой – многие сознательно помогали еретикам, зная, что за это полагается наказание, но главное – их показания и признания помогали ближе подобраться к самой гидре ереси: крупным деятелям Реформации и их ближайшим сторонникам. Не зная удержу в своём «праведном» гневе, служители священного трибунала и их подручные из заплечного цеха пропускали подозреваемых через все молохи и жернова, пытаясь выведать ещё что-нибудь о своих заклятых врагах. Измученные голодом и допросами, зачастую искалеченные пытками, несчастные готовы были на всё, лишь бы прекратить свои мучения; хотя заменить их теперь могла только тюрьма. Те же, кто несмотря на все испытания, не отрёкся от своих убеждений, готовились отправиться на костёр.

Само же тюремное заключение, учитывая серьёзность вины и степень заслуженного снисхождения, также как и епитимьи, имело множество степеней и градаций. Прежде всего, варьировался срок заключения, от минимальных десяти лет до пожизненного; часто назначался неопределённый срок, всецело зависящий от милости инквизитора. Само заключение, как правило, было двух типов: строгое – murus structus, и смягчённое – murus largus. В случае смягчённого наказания осуждённый, конечно, при условии своего подобающего поведения, мог свободно передвигаться по камере, на некоторое время выходить в тюремный коридор, общаться со стражами и даже с другими заключёнными. Заключённые в murus structus содержались в узких и тёмных камерах, будучи постоянно в ножных оковах, которые, в свою очередь, намертво крепились к стене. В обоих случаях заключённый содержался в одиночной камере, получал лишь хлеб и воду и не мог общаться ни с кем из находящихся за пределами тюрьмы, даже если это были его родные. Ещё более тяжёлой степенью наказания была murus strictissimus, предполагавшая как ножные, так и ручные оковы. Были и совершенно особенные виды заключения, такие как in pace. В in pace заключённого сажали в крохотную одиночную камеру, вход в которую замуровывали. Никто не мог проникать к нему, и никто не мог видеть его. Пищу ему передавали через крохотную специально устроенную форточку. Это была так называемая «могила живых».

После того как последний осуждённый на заточение покинул подмостки, наступил, пожалуй, самый одиозный и самый чудовищный акт аутодафе, а именно – осуждение мёртвых; тех, над кем уже, казалось бы, свершил правосудие сам Господь.

К опустевшим подмосткам подъехали две ужасного вида кладбищенские телеги, держа за своими потрёпанными бортами с две дюжины покойных, вырытых из могил перед судилищем. Дюжие могильщики, в чёрных старомодных капюшонах, один за одним стали выносить мешки с останками и аккуратно укладывать их на помост. Всю площадь мигом охватил жуткий смрад. Почти все, кто к этой минуте ещё оставался лицезреть происходящее, стали отворачиваться и закрывать лица.

Покойными, представшими перед судом, были те, кто, будучи схваченными вместе со всеми, умерли, не дожив до дня аутодафе. Даже смерть не избавляла их от присутствия на судилище. Они разделялись на тех, кто успел ещё при жизни покаяться и снискать прощение, и тех, кто умер, не сумев или не захотев его заслужить. Первых после оглашения приговора возвращали обратно в могилы, иных же, а вернее, их полуистлевшие останки, грузили в телегу палача, чтобы затем сжечь на костре.

Следом наступила очередь тех, кто не мог предстать пред судом даже мёртвым; тех, кому попросту удалось бежать. Именно эта категория подсудимых вызывала у святых судей наибольшую злобу, ибо считалось, что, упустив кого-то, они проявили слабость. Бежавших было немного, но и им предстояло выслушать свой приговор. Заменять их должны были жуткого вида тряпичные чучела, игравшие роль карикатурных изображений сбежавших подсудимых. Каждое такое чучело было облачено в жёлтую покаянную робу, в кои обычно наряжали еретиков, идущих на смерть, и на груди имело большую табличку с именем бежавшего, которого оно заменяло, и кратким описанием его вины. Естественно, что все эти манекены не могли быть отправлены куда-либо, кроме костра. После сожжения такого чучела, человек, которого оно изображало, формально считался мёртвым. Любое общение с ним было запрещено, а его убийцы не несли никакой ответственности.

Уже под самое утро, когда за правым берегом Рейна забрезжил рассвет, наступил черёд самого Адольфа Кларенбаха и его ближайших сторонников. Их было немного, человек тридцать, но именно они и были теми, из-за кого, собственно, и существовала инквизиция. Святой трибунал, его следователи и информаторы могли быть довольны, ведь в их руках был один из виднейших лютеранских богословов и активнейших деятелей Реформации. Особенностью Кларенбаха было то, что он, вместо того, чтобы отсиживаться под крылом у курфюрста Саксонского*, осмелился заявиться в Кёльн – церковную столицу рейха и главный оплот католицизма в немецких землях. Поймать и наказать столь наглого еретика католические инквизиторы считали своим святым долгом.

Первыми на подмостки взошли ближайшие соратники Кларенбаха: как те, что пришли из других земель, так и те, кто принял лютеранство уже в самом Кёльне. Многие из них, прекрасно сознавая, что никакой пощады им уже не снискать, готовы были к смерти ещё задолго до этого дня. Лишь некоторые решились вымолить себе пожизненный тюремный срок вместо неминуемой казни. Но кто мог наверняка сказать, что страшнее – короткая агония костра или бесконечно долгое и медленное гниение в холодном и сыром каземате. Перед тем как глашатай зачитал уже назначенные заранее приговоры, к каждому из стоящих на подмостках обратился сам отец Йоахим, в последний раз предлагая им отречься от своих заблуждений и спасти если не тело, то хотя бы душу. Но каждый стоящий перед ним сделал свой окончательный выбор ещё задолго до этой минуты.

Наконец, настал черёд кульминации. На подмостки вывели самого Кларенбаха. Израненные колодками ноги с трудом повиновались своему владельцу, длинные, окончательно поседевшие, волосы были всклокочены и растрёпаны по сторонам, выцветшие бледно-серые глаза светились одновременно отчаянием и злобой. Все, кто ещё оставался на Старой Рыночной площади, вновь с интересом стали следить за происходящим.

На несколько минут воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь порывами ветра, терзающими натянутый над площадью тент и гасящими горящие вокруг свечи. Но, казалось, никакой, даже самый сильный ветер не мог развеять ужасный смрад, охвативший площадь после суда над мёртвыми.

Первым молчание нарушил отец Йоахим. Встав со своего места, он подошёл к перилам, разделяющим этажи галерей, и с кипящей яростью взглянул в лицо Кларенбаха. Их глаза встретились. Казалось, они могли испепелить взглядом друг друга. Стоящий на галерее инквизитор торжествовал: тот, кого он обязан был уничтожить, был в его власти. Осталось лишь ещё раз призвать его к раскаянию и отречению от своих заблуждений.

– Адольф Кларенбах, именем Господа Бога и святой матери церкви, призываю тебя отречься от своих пагубных заблуждений и вырвать свою душу из когтей сатаны, – сказал он.

– Именно сейчас я и нахожусь в когтях сатаны, – сухо и кратко ответил ему еретик.

На минуту вновь воцарилось молчание. Вцепившись костлявыми пальцами в доски перил, отец Йоахим с ещё большей, просто испепеляющей, яростью взглянул на своего оппонента.

– Отрекись, Кларенбах! Отрекись, пока не поздно, – сквозь зубы процедил инквизитор.

– Мне не от чего отрекаться, – с решительностью обречённого ответил осуждённый на смерть. – Когда ты убьёшь меня, ты всё равно не добьёшься своего, а у меня будет жизнь вечная. Так что даже эта смерть меня не пугает, потому что я знаю, что Христос победит смерть, дьявола и ад, – добавил он и опустил голову.

Услышав окончательный ответ, отец Йоахим отпустил доски перил и, развернувшись, спокойно вернулся на своё место.

– Иди с миром, добрый человек. Святой матери церкви больше нечего тебе сказать. Мы отпускаем тебя, – с усталым спокойствием сказал он, напоследок трижды перекрестив того, кто ещё стоял перед ним.

И едва «отпущенный с миром» сошёл с подмостков, как его тут же схватили и куда-то поволокли.

Перед этим точно также были «освобождены» и три десятка его близких сподвижников. «Освобождая» таким образом наиболее упорных и закоренелых еретиков, инквизиция признавала, что больше не имеет надежды возвратить их в лоно истинной церкви, после чего сразу же передавала их в руки светских властей, чтобы уже они решили участь несчастного. По негласному договору, установленному между церковью и государством, все, кого инквизиция освобождала из-под своей власти, сразу же после «освобождения» приговаривались к смертной казни через сожжение на костре. Но приговор в исполнение приводили уже не монахи-инквизиторы, а городской палач со своими подручными.

Напоследок было ещё объявлено о сносе семи домов и двух постоялых дворов, в которых еретики находили себе пристанище.

Места, на которых стояли эти дома, объявлялись проклятыми; на них нельзя было больше ничего строить. Единственным, что устраивали потом на таком месте, были помойные ямы.

Уже на рассвете, когда по всей округе горланили петухи, наступил черёд заключительной церемонии – проводов осуждённых на смерть к месту их казни. Проснувшийся город вновь высыпал на улицы. Окна, балконы, карнизы, ветви деревьев опять заполнились сотнями любопытных. Снова во всю мощь гудели колокола.

Процессия вышла из церковной части города и длинной витиеватой вереницей потянулась к Петушиным воротам, ведущим в пригород Линденталь, где располагался пустырь Мелатен.

Чучела бежавших еретиков занимали в ней первое место, за ними тянулись кладбищенские телеги с прахом умерших. Далее двигалась огромнейшая толпа из сотен, приговорённых к разного рода епитимьям. Большинство из них были обнажены по пояс и, держа в руке розги, хлестали ими либо самих себя, либо идущих впереди. Последними шли «освобождённые», облачённые в жёлтые покаянные рубища, разрисованные языками пламени и фигурками пляшущих демонов. В руках они несли зелёного цвета кресты – символы инквизиции. Каждого «освобождённого» под руки вели двое уважаемых горожан и сопровождал один монах-исповедник, неустанно призывая его к последнему покаянию.

В завершение прецессии, верхом на лошадях, ехали служители инквизиции. С ними был и архиепископ Кёльнский Герман фон Вид. Замыкал процессию мул, который вёз ящик с судебными делами и вынесенными приговорами.

На самом Мелатене всё было готово для свершения казней. Посреди пустыря стояли тридцать высоченных столбов, обложенных дровами и хворостом. Когда процессия подошла к нужному месту, уже рассвело и все без особого труда могли видеть происходящее.

Утро выдалось пасмурным, едва заметно моросил дождь, и помощникам палача приходилось всерьёз опасаться, как бы не отсырели дрова, и казнь не пришлось откладывать на другой день. Лишь когда солнце оторвалось от горизонта и стало окончательно ясно, что день будет сухим, осуждённых стали возводить на костёр. Весь город и вся округа, побросав насущные дела, собрались вокруг пустыря, желая видеть происходящее.

Уже поднятых на кострище осуждённых ставили меж двух огромных вязанок хвороста и накрепко привязывали к столбу. Потом каждому на шею надевали цепь, которая также крепилась к столбу. При этом строго следили, чтобы все были непременно повёрнуты лицом к востоку, а не к западу. В завершение приготовлений их под самое горло обложили толстыми вязанками хвороста и большими охапками соломы.

Видя, что всё готово, отец Йоахим приказал духовникам ещё раз предложить всем осуждённым отречься от лютеранства. Получив последний и окончательный ответ на своё милостивое предложение, инквизитор высоко поднял правую руку, что было сигналом для исполнителей казней поджечь костры.

Большинству из осуждённых в качестве последней предсмертной милости на шеи были повязаны небольшие мешки с порохом, чтобы его вспышка положила конец их мучениям раньше, чем это сделает огонь. Лишь самому Кларенбаху и его ближайшим ученикам суждено было гореть живьём до конца.

Палач и его подмастерья, уже держа наготове горящие факелы, стали поджигать солому и хворост. Зажжённое пламя быстро охватывало умело устроенные кострища. Спустя считанные минуты жалящие языки пламени добрались до своих жертв. Те, у кого рот не был забит кляпом, огласили пустырь душераздирающим криком; те же, кто не мог кричать, сносили страдания молча.

Едва огонь набрал полную силу, в него стали бросать трупы умерших и чучела сбежавших. Попутно в костры неустанно подбрасывали свежие дрова и хворост. Окружавшую толпу охватил ропот. Одни, упав на колени, молились, другие рыдали, остальные молча и немо взирали на происходящее.

Огонь бушевал около часа, пожирая дрова и тела своих жертв, потом постепенно пошёл на убыль, обнажая груды пепла и тлеющие столбы с обугленными телами. Верёвки сгорели, и лишь раскалённые докрасна цепи удерживали чёрные останки казнённых у таких же чёрных столбов. Запах тлена и гари, окутавший весь Линденталь, был настолько силён, что мало кто мог дышать, не укрыв лицо рукой или одеждой. Поднятые ввысь столбы дыма, казалось, укроют за собой солнце.

Через час-другой люди стали покидать Мелатен, спеша вернуться к обыденной жизни и на время оставленным рутинным делам. У самого места казни оставалось всё меньше людей; догорающие горы пепла уже никого не интересовали. К полудню город снова зажил своей привычной будничной жизнью.

На пустыре, у догорающего кострища, остались лишь исполнители казни. Специальными крюками они вытягивали из пепла останки казнённых, рвали их на части, и затем снова бросали в огонь. Но за этим уже почти никто не наблюдал.

Чтобы тайные последователи ереси не явились на место казни за останками своих мучеников, после того как огонь окончательно погасал, весь оставшийся пепел тщательно собирали и бросали в проточную воду.

Глава 2
Гравюры Дюрера и муки Иова.

Из троих сыновей мастера Ульриха к отцу ближе всех был старший – Гюнтер. Именно в Гюнтере мастер видел достойного преемника столетней оружейной династии, и старший сын прекрасно подходил на эту роль. Серьёзный, молчаливый и преданный отцу, Гюнтер казался наилучшим продолжателем отцовского дела. С самых малых лет старший сын находился подле отца. Всего два года проходив в обычную школу и обучившись лишь азам грамоты, необходимой для чтения и ведения дел, он целиком был погружен в отцовское ремесло и все связанные с ним хлопоты. Янс Ульрих души не чаял в своём первенце, благодаря небо за достойного наследника своего дела.

Совсем иным был Кристиан. Для отца он всегда оставался вторым после Гюнтера. Мастер также приобщал его к своему ремеслу, но только как заместителя и помощника своего старшего сына. Заносчивый и эгоистичный, он едва мог смириться со своей второй ролью. Он то всеми силами соперничал с Гюнтером, желая завоевать больше отцовского расположения, то, напротив, начинал избегать всего, что касалось отцовских дел. В отличие от Гюнтера, он постоянно ходил в школу, прекрасно учился, и, скорее всего, мог поступить в университет.

Далее всех от отца и старших братьев был младший – Ларс. Будучи третьим сыном и наименьшим претендентом на отцовское наследство, он менее всего интересовал отца. Из троих сыновей он ближе всех был к матери. Иногда можно было подумать, что отец и не знал о его существовании. Даже после рождения младшей сестры Улы Ларс продолжал оставаться с матерью. Как и Гюнтер, он вызывал жгучую зависть Кристиана, который ревновал отца к Гюнтеру, а мать к Ларсу и Уле. Каждый вечер, который фрау Гретта посвящала чтению, сидя в уютном гостином углу, освещённом свечами, Ларс был подле матери, с упоением слушая сонеты Петрарки, рассказы Боккаччо и «Похвалы глупости» Эразма Роттердамского.

Одним ясным субботним деньком Ларс увязался за матерью и Урсулой, собравшимися на Сенной рынок, чтобы накупить продуктов для воскресного стола. Как и в любой другой день, большая рыночная площадь кипела страстями. Гомон толпы, назойливые выкрики зазывал, брань, ругань и заглушающие всё это горн и возглас глашатая, объявляющего новые постановления городских властей. В тот день людским вниманием почти всецело владел театр голландских редерейкеров, заехавший с гастролями в Кёльн и дававший представления на деревянном помосте, устроенном на краю рыночной площади. Сюжеты их «действ» были сродни популярным и распространённым по всей Европе моралите. Основой моралите были краткие нравоучительные произведения. В качестве персонажей в них выступали абстрактные аллегорические фигуры: скупость с золотым мешком; себялюбие, беспрестанно смотрящееся в зеркало; любовь, держащая в руках сердце.

Действо, разыгранное в тот день на площади, называлось «Элкерлейк», что значит «Каждый человек», и имело незатейливый поучительный сюжет. К человеку, которого на Пиру Жизни сопровождают Добродетель, Мудрость и пять чувств, неожиданно является Смерть и требует отчёта за прожитое. Постепенно все оставляют человека, и лишь Добродетель сопровождает его от исповеди к причастию и, наконец, к могиле.

Пока мать и Урсула ходили по мясным и овощным рядам, Ларс оставался смотреть представление. Под конец, с доверху наполненными корзинками, к нему присоединились и они. Когда один из актёров, после завершения действа, стуча своими деревянными кломпами, стал обходить зрительские ряды с протянутой вперёд шляпой, фрау Гретта, не жалея, положила в неё целый гульден.

Уже покидая рынок, они зашли в книжную лавку, которую держал Иоганн Целль – сын старейшего кёльнского типографа Ульриха Целля. Ещё за месяц до этого фрау Гретта попросила приберечь для неё роман «Фортунат» аугсбургского бюргера Буркхарда Цинка, если, конечно, таковой появится в продаже. Но Иоганн Целль лишь развёл руками, сказав, что за «Фортунатом», скорее всего, придётся ехать в сам Аугсбург. Последними изданиями старейшей кёльнской типографии были: «Сумма теологии» святого Фомы Аквинского*, «Сумма о творениях» святого Альберта Великого* и «Сетования тёмных людей» магистра Ортуина Грация. Вряд ли фрау Гретту могло заинтересовать в качестве вечернего чтива что-либо из этого. Всё же, не желая отпускать свою постоянную покупательницу ни с чем, почтенный типограф обратил её внимание на новое издание библейского Апокалипсиса, вышедшее с иллюстрациями и титульным листом работы Альбрехта Дюрера*.

Серия гравюр из цикла «Апокалипсис» была одной из наиболее известных работ мастера, принесшая ему известность не только в родной Германии, но и по всей Европе. Серия «Апокалипсис» впервые была выпущена в свет в 1498 году в двух изданиях: одно с текстом на немецком языке, другое – на латинском, и состояла из пятнадцати гравюр. Позже Дюрер добавил к ней и титульный лист. Альбом получил широкое распространение в Германии, став поистине народной книгой. Очередной выпуск его работ был приурочен ко второй годовщине смерти великого мастера, скоропостижно скончавшегося в 1528 году на пятьдесят седьмом году жизни.

На фрау Гретту, в первый раз увидевшую дюрерские гравюры, они произвели отталкивающее впечатление. Подобную первоначальную реакцию они, естественно, вызывали у многих, впервые столкнувшихся с неординарными и неоднозначными работами гения. Пролистав пару страниц, она с недовольством положила альбом обратно. Апокалиптический гротеск, переполнявший работы мастера, был по душе не всем. Урсула, мельком заглянувшая в альбом, пришла к тому же выводу. Именно тогда стоявшему позади всех семилетнему Ларсу и захотелось узнать, что же такого было в тех иллюстрациях, из-за которых мать никак не хотела его покупать.

В итоге, альбом всё же был куплен, но скорее из чувства хорошего тона по отношению к знаменитому хозяину лавки. Словно что-то совершенно ненужное, его положили в одну корзину вместе с капустой и сельдереем, а принеся домой, выложили вместе с остальными покупками и оставили пылиться на кухне рядом с кулинарной книгой. На какое-то время о нём просто забыли. Все, кроме Ларса.

Любопытство, завладевшее им ещё в книжной лавке, не отпускало, а напротив, росло с каждым днём. Хоть одним глазком ему хотелось узнать, что же так напугало его мать и служанку.

И вот, одним ясным будним деньком, вернувшись из школы и уличив удобный момент, Ларс спустился на пропахшую стряпнёй кухню, чтобы отыскать альбом с Апокалипсисом. Стоя на цыпочках и постоянно оглядываясь, словно забравшийся в дом вор, он отыскал заветный альбом на окне рядом с кулинарной книгой, куда его положила Урсула. Завладев альбомом, он засунул его под камзол и также, крадучись, направился к одному из окон гостиной, чтобы при свете дня внимательно рассмотреть свой трофей.

Первой гравюрой, представшей его взору, были, конечно же, легендарные «Четыре всадника Апокалипсиса». Умопомрачительный гротеск, переполняющий гравюрную композицию, одновременно пугал и притягивал. И эта двойственность впечатления говорила сама за себя. Те, в ком вверх брали отвращение и испуг, как это было в случае с матерью и Урсулой, вряд ли могли бы любоваться подобного рода искусством. Те же, в ком вверх брало притяжение, навсегда становились преданными поклонниками и ценителями работ великого мастера.

На ум сразу же пришли строки из Откровения, прекрасно знакомые и заученные с малых лет из церковных проповедей:

И когда он снял четвёртую печать,

я слышал голос четвёртого животного,

говорящий: иди и смотри.

И я взглянул, и вот, конь бледный,

и на нём всадник, имя которому «Смерть»;

и ад следовал за ним; и дана ему власть

над четвёртою частью земли-

умерщвлять мечом и голодом, и мором

и зверями лесными.

Напуганный и впечатлённый до глубины души, он решил, что для первого раза достаточно и, закрыв альбом, спрятал его под покрывало одного из кресел. Но с того дня апокалиптические гравюры Альбрехта Дюрера стали единственным, что владело его юным умом.

Где бы он ни был, вставал ли утром, ложился ли вечером, сидел ли в церкви на мессе или в школе за партой, Ларс не переставал думать о них. Всё своё свободное время, какое только мог уделить, он всецело отдавал изучению дюреровского альбома. Причём сам текст Откровения его практически не интересовал, всё его внимание было приковано к иллюстрациям. Он часами мог изучать один и тот же рисунок, рассматривая каждое чудовище, каждого святого или грешника, каждого ангела или беса, и всё, что их окружало.

Одним будним днём, сидя у серого дождливого окна, Ларс в очередной раз рассматривал фигуру ангела с гравюры «Ангел с ключом от преисподней и Видение небесного Иерусалима.» И неожиданно ему пришла в голову мысль перерисовать его на бумагу. Найдя чистый бумажный лист и свинцовый грифель, он занялся этим совершенно новым для себя делом.

В уме в это время повторялись хорошо знакомые строки из Откровения:

И увидел я ангела, сходящего с неба,

который имел ключ от бездны

и большую цепь в своей руке.

Он взял дракона, змия древнего,

который есть дьявол и сатана,

и сковал его на тысячу лет,

и низверг его в бездну, и заключил его,

и положил над ним печать,

дабы не прельщал он уже народы,

доколе не окончится тысяча лет;

после сего ему должно быть

освобождённым на малое время.

Первый ангел получился вполне похожим на оригинал, хотя и не без некоторых недочётов. Вдохновлённый первым успехом, Ларс решил срисовать архангела Михаила, бьющегося с драконом, с одноимённой гравюры. Архангел вышел ещё более красивым и похожим на оригинал. После он ещё срисовал всадника с мерой в руке и всадника, имя которому «Смерть», кои также получились вполне схожими с оригинальной гравюрой.

Как-то раз Ларс решил показать свои первые работы прислужнику Юргену, который своими юными годами был ближе всего к нему. Увидев работы Ларса, Юрген, естественно, не поверил, что тот мог это сделать. Как ни доказывал Ларс свою правоту, Юрген отказывался ему верить. Чтобы переубедить слугу, он достал чистый лист и прямо у него на глазах скопировал одного из «Семи трубящих ангелов». Поражённый Юрген даже не знал, что сказать. Поверив-таки в то, что автором копий дюрерских гравюр является Ларс, Юрген стал уговаривать его показать их своему отцу. Но сам Ларс пока не решился этого сделать.

Но всё же настоятельный совет Юргена мысленно постоянно напоминал о себе. Срисовывая очередного ангела или демона, он то и дело спрашивал себя, что же скажет отец, увидев его рисунки.

И вот, одним хмурым мартовским днём, он уличил момент, когда мастер Ульрих был один в своём кабинете, и, робея, словно бедный проситель перед городской управой, приоткрыл дверь отцовского кабинета и попросил разрешения войти. Увидев младшего сына, мастер, конечно же, дал своё разрешение. Но каково же было его удивление, когда он узнал, с чем именно пожаловал к нему Ларс. Как самому младшему из сыновей отец уделял ему меньше всего внимания и, конечно, меньше всего знал о нём. Но наглядный талант, который продемонстрировал тот, с лихвой затмевал успехи двух старших.

С трудом скрывая своё неподдельное удивление, мастер Ульрих попросил оставить ему несколько наилучших рисунков, после чего, наградив сына умеренной похвалой, велел ему за рисованием не забывать о грамоте и школьных занятиях. На том Ларс и оставил отца, получив, возможно, наиважнейшее признание в своей жизни.

Последующие три дня прошли как обычно. Утром Ларс уходил в школу, вернувшись домой к обеду, делал после него домашнее задание и весь оставшийся день посвящал дальнейшему совершенствованию своих художественных навыков. Казалось, отец напрочь забыл об их разговоре, ограничившись простой родительской похвалой.

Но на четвёртый день мастер велел позвать Ларса к себе и, когда тот явился, сказал, чтобы завтра утром он не ходил в школу, а вместо этого явился прямо к нему. Гадая, в чём дело, с огромным нетерпением Ларс стал дожидаться завтрашнего утра.

Как и было велено, на следующий день после завтрака он не отправился на занятия, а сразу же пошёл в кабинет отца, как тот и сказал. Увидев сына, мастер Ульрих велел ему следовать за собой.

Выйдя из дома, они пошли по людным, гомонящим улицам Кёльна к кварталу, где селились художники, и где, как правило, располагались их мастерские. Живописцы, считавшиеся такими же мастеровыми, как плотники и портные, имели свой цех и пользовались равными привилегиями с остальными ремесленниками. Художественный цех был такой же закрытой организацией, как и цех оружейный, и попасть в него, даже просто на учёбу, было возможно, как правило, только по праву наследства. Но для мастера Ульриха в Кёльне закрытых дверей не было.

Сам Альбрехт Дюрер был сыном золотых дел мастера. Своё прекрасное владение гравюрой на металле, которой обычно занимались не художники, а ювелиры, Альбрехт получил в мастерской отца, также звавшегося Альбрехтом. Собственное же ремесло отец великого художника также унаследовал от своего отца Антония Дюрера. Столь завидному положению в Нюрнберге, ставшем настоящим центром немецкого искусства, старший Дюрер был не в последнюю очередь обязан женитьбе на дочери своего патрона Иеронима Гольпера Барбаре – матери своего великого сына. И, конечно, у него было достаточно средств, чтобы отдать сына в учение к известному нюрнбергскому живописцу и графику Михаэлю Вольгемуту.

Янс Ульрих привёл своего сына в самую знаменитую и престижную мастерскую Кёльна, открытую ещё самим Штефаном Лохнером – величайшим кёльнским мастером XV столетия. Договорившись заранее с одним из работавших в ней графиков, мастер Ульрих попросил испытать его сына на действительное наличие таланта к изобразительному искусству.

Сам же Ларс, впервые оказавшись в художественной мастерской, насколько хватало его детских глаз, внимал этому новому миру, пропахшему масляными красками и напоённому всем самым прекрасным, что только может существовать в мире.

Первым испытанием для маленького начинающего художника стала знаменитая гравюра Лукаса Кранаха «Оборотень». Испытывавший его мастер Бастиан попросил просто скопировать её, точно также, как он уже не раз делал с гравюрами Дюрера. Ларс относительно легко управился с этим одичалым человеком, стоящим на четвереньках и держащим в зубах крохотного младенца. Затем мастер Бастиан немного усложнил задание, предложив сделать то же самое, но уже с цветной гравюрой. Ею оказался «Ад» братьев Лимбург, изображавший крылатых и рогатых чертей, бросающих в огромную жаровню несчастных грешников. Впервые Ларсу пришлось работать с красками, что и вывело наружу всю его юность и неопытность. Если сам рисунок ему вполне удался, то красками он лишь испортил то, что нарисовал до этого. Но мастер Бастиан, и без того впечатлённый способностями семилетнего мальчишки, не стал делать ему никаких замечаний. В качестве третьего и заключительного задания он попросил Ларса срисовать с натуры мраморную голову древнеримской богини Минервы, которую установил перед ним. И с этим заданием Ларс справился вполне сносно, хотя и впервые копировал с натуры объёмный предмет.

По праву признав за испытуемым определённые способности, но и учтя его весьма юный возраст, мастер Бастиан посоветовал Ларсу начать с обучения искусству ксилографии – гравюры на дереве. Именно в нём Ларс мог применить и развить свой талант к графике.

На том и было решено.

Начиная с этого дня, Ларс четырежды в неделю стал посещать мастера Бастиана, беря у него уроки ксилографии. Как обычно, к обеду он приходил из школы, и сразу же после уходил в мастерскую, где и оставался до вечера.

Летом того же года в Кёльне случилась очередная вспышка оспы, настолько сильная, что мало кто на своём веку мог припомнить нечто подобное. Больницы и странноприимные дома были переполнены страдающими больными, на погост ежедневно вывозили десятки умерших. Многие из представителей городского дна болели и умирали прямо на улице, не скрывая от остальных своих ран и мучений. Глядя на них, каждый прохожий понимал, что завтра может настать и его черёд. Весь Кёльн стал походить на одну большую оспенную больницу.

В столь ужасные и трагические дни люди пуще прежнего искали утешения в церкви.

Во всех храмах города непрерывно служились литургии, священники и монахи, из тех, кто однажды уже перенёс оспу, посещали оспенные лазареты, утешая больных, соборуя и исповедуя умирающих.

Отец Якоб, священник церкви Святой Марии Капитолийской, просто не мог в своих проповедях обойти то, что творилось в городе. Гротескные, исполненные жгучей доминиканской набожности, проповеди отца Якоба в такие дни достигали своей наивысшей страсти. Проповедь, посвящённую оспе, многие запомнили на всю жизнь, особенно те, кому жить оставалось одна-две недели.

Лежащая на кафедре старая, ещё рукописная вульгата была открыта на «Книге Иова». День выдался пасмурным, и мерцающие пламенем восковые свечи, стоящие на алтаре, едва освещали каллиграфически витиеватые строки священного текста. Сидящие на скамьях прихожане, пребывая в полной тишине, приготовились слушать своего наставника.

Когда во время литургии Слова, после чтения Евангелия, наступил черёд проповеди, отец Якоб, подошёл к кафедре и стал говорить:

«Почтенные жители нашего славного и свободного города Кёльна и все верные и преданные сыновья нашей святой матери церкви, снова в наш прекрасный город пришло великое бедствие, и имя этого бедствия – оспа. Все, кто уже пережил эту напасть и, благодаря ангельскому заступничеству, остался в живых, прекрасно знают, о чём идёт речь. Ибо хвори земные являются истым бичом божиим. Они поражают без разбора и нищего, живущего впроголодь, и князя, живущего в изобилии, не знают деления на народности и языки, и даже деления на верных сынов церкви и смрадных еретиков. Воистину, присутствие болезней на земле прямо доказывает существование Бога на небе, ибо Господь не только наказывает грешников, но и испытывает праведников.

Сегодняшний наш разговор я хотел бы в первую очередь посвятить тем, кто ещё не болел оспой и преподать им наставление, если их вдруг поразит болезнь, чтобы они вспоминали эти слова в часы своего тяжкого испытания.

А поможет мне в этом святая Библия и ветхозаветная «Книга Иова», строки из которой я выбрал для своего наставления.

Жил когда-то на земле один праведный человек по имени Иов. Был он весьма богат, имея огромные стада скота, и весьма уважаем, как в своей земле, так и за её пределами. Но более всего славился Иов своей праведностью и преданностью Господу Богу.

Но вот однажды пришёл к Господу сатана и сказал: «Позволь мне испытать твоего любимца Иова и посмотреть, так ли он предан тебе, как это всем кажется. Разве даром праведен Иов?» И дал ему Бог своё разрешение.

И тогда поразил сатана всё семейство Иова, весь его скот, его дом и всё, чем он владел. И стал смотреть сатана – восстанет ли праведник Иов против Бога.

Но встал Иов и разодрал верхнюю одежду свою, остриг голову свою и пал на землю, поклонился и сказал: «Наг я вышел из чрева матери своей, наг и возвращусь. Бог дал, Бог взял, как угодно было ему, так и сделалось, да будет имя Господне благословенно.» Во всём этом не согрешил Иов и не произнёс ничего неразумного о Боге.

Но не хотел униматься сатана. Видя праведность Иова, он ещё более обозлился на него и стал просить Бога ещё сильнее испытать праведника. Говорил сатана Богу: «Простри руку свою и коснись костей его и плоти его, – благословит ли он тебя?» И снова Господь дал сатане своё разрешение, чтобы тот ещё крепче испытал праведность Иова.

И тогда поразил сатана Иова проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя. И взял Иов себе черепицу и стал скоблить себя ею, сев вне селения. И говорила ему жена его: «Ты всё ещё твёрд в непорочности своей? Похули Бога и умри.» Но ответил Иов ей: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?»

Но шли дни, и всё сильней становились муки Иова. И вот открыл он уста свои и проклял день свой, и сказал: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек! День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет. Да омрачит его тьма и тень смертная.»

И пришли тогда к Иову три мудрых мужа и стали утешать его в горе. Говорил ему один из них: «Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания божьего не отвергай, ибо он причиняет раны и сам обвязывает их; он поражает, и его же руки врачуют. В шести бедах спасёт он тебя, и в седьмой не коснётся тебя зло. Во время голода избавит тебя от смерти, и на войне – от меча.»

Но отвечал им Иов: «О, если бы верно были взвешены вопли мои, и вместе с ними положили на весы страдания мои! Они верно перетянули бы песок морей! Оттого слова мои неистовы. Ибо стрелы Вседержителя во мне; яд их пьёт дух мой; ужасы божьи ополчились против меня. О, если бы благословил Бог сокрушить меня, простёр руку свою и сразил меня! Это было бы отрадно мне, и я крепился бы в моей беспощадной болезни. Тело моё одето червями и пыльными струпьями; кожа моя лопается и гноится. Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды. И душа моя желает лучше прекращения дыхания, лучше смерти, нежели сбережения костей моих. Опротивела мне жизнь.»

И стал уже Иов вопрошать Бога:

«Невинен я! Скажи мне, в чём вина моя пред тобою? Хотя бы я омылся водою и совершенно очистил руки мои, но и тогда ты погрузишь меня в грязь, и возгнушаются мною одежды мои. Ибо ты не человек, как я, чтобы я мог ответить тебе и идти вместе с тобой на суд! Опротивела душе моей жизнь моя; предамся печали моей; буду говорить в горести души моей. Скажу Богу: не обвиняй меня; объяви мне, за что ты так со мною обходишься?

У тебя могущество и премудрость, пред тобой заблуждающийся и вводящий в заблуждение. Ты приводишь советников в необдуманность, и судей делаешь глупыми. Ты лишаешь перевязи царей и поясом простым опоясываешь их. Князей лишаешь их достоинства, и низвергаешь всех храбрых. Отнимаешь язык у велеречивых, и старцев лишаешь смысла. Покрываешь стыдом знаменитых, и силу могучих ослабляешь.

Дыхание моё ослабело; дни мои угасают; гробы предо мною. Если бы я и ожидать стал, то преисподняя – дом мой; во тьме постелю и постель свою; гробу скажу: ты отец мой, червю: ты отец мой и брат мой. Где же после этого надежда моя? В преисподнюю сойдёт она и будет покоиться со мною в прахе.»

Послушали его стенания трое мужей, пришедших его утешать, и стали упрекать его. Говорили они: «Что за удовольствие Вседержителю, что ты праведен? И будет ли ему выгода, что ты содержишь пути свои в непорочности? Неужели он, боясь тебя, вступит с тобой в состязание, пойдёт судиться с тобою? Верно, злоба твоя велика, и беззакониям твоим нет конца. Верно, ты брал залоги от братьев твоих ни за что, и с полунагих снимал одежду. Утомлённому жаждой не подавал воды и голодному отказывал в хлебе. Вдов ты отсылал ни с чем и сирот оставлял с пустыми руками. За то вокруг тебя петли, и весь ужас и тьма, в которой ты ничего не видишь. И ты говоришь: что знает Бог? Может ли он судить меня, праведного?»

Но отвечал им Иов: «Далёк я от того, чтобы признать вас справедливыми; доколе не умру, не уступлю непорочности моей. Крепко держал я правду мою и не отпущу её, не укорит меня сердце моё во все дни мои.

О, если бы я был, как в прежние месяцы, как в те дни, когда Господь хранил меня, когда светильник его сиял над головою моею, и я при свете его ходил среди тьмы; как был я в дни молодости моей, когда милость Божия была над шатром моим, когда ещё Вседержитель был со мною, и дети мои вокруг меня, когда пути мои омывались молоком, и скала источала для меня ручьи елея!

А ныне изливается душа моя во мне: дни скорби объяли меня. Ночью ноют во мне кости мои, и жилы мои не имеют покоя. Мои внутренности кипят, моя кожа почернела, и кости мои обгорели от жара.»

И отошли от него трое мудрецов, пришедших его утешать, не зная, что ему сказать более.

Но подошёл к нему Елиуй, сын Варахиилов, прежде слушавший их разговор, но не решавшийся его нарушить. И сказал он Иову:

«Бог говорит однажды и, если кто не заметит, в другой раз: во сне, в ночном видении, когда сон находит на людей, во время дремоты на ложе. Тогда он открывает у человека ухо и запечатлевает своё наставление. Или мы вразумляемся болезнью на ложе своём и жестокой болью в костях своих, и жизнь наша отвращается от хлеба и душа от любимой пищи. Плоть на нас пропадает, так что её не видно, и показываются кости, которых не было видно. И душа наша приближается к могиле и жизнь наша к смерти. Если есть у тебя ангел-наставник, один из тысячи, чтобы показать тебе прямой путь твой, – Бог умилосердится над тобой и скажет: Освобождаю тебя от могилы.»

И едва Елиуй перестал говорить, из бури обратился к Иову сам Господь и сказал: «Кто сей, омрачающий проведение словами без смысла? Опояшь чресла свои, как муж, и я буду спрашивать тебя, а ты отвечай мне.»

И ответил Иов Господу: «Вот, я ничтожен; что буду я отвечать тебе? Руку свою полагаю на уста свои.»

И возвратил Господь потери Иова, и дал Господь Иову вдвое больше того, что он имел прежде. И жил он после того сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сынов своих до четвёртого колена; и умер Иов в старости, пресыщенный днями.

Вот таким и будет моё вам сегодняшнее наставление. Особенно тем, кого ещё поразит оспа проклятая. Вспоминайте мучения Иова Многострадального и знайте: не посылает нам Господь испытаний, которые мы не в силах были бы вынести.

А если скажете, что не знает монах Якоб о чём говорит, то взгляните на щёки мои, что в дырках как сыр, и на руки, будто пламенем обожжённые. Сам прекрасно знаю, о чём говорю.

На этом и позволю себе закончить. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.»

Закончив свой монолог, отец Якоб продолжил служить мессу.

Как и всегда прежде, Ларс до глубины души остался впечатлен проповедью отца Якоба, запомнив в ней почти каждое слово. Но, сидя тогда на церковной скамье, он и подумать не мог, что проповедь эта была обращена в том числе и к нему.

Уже через два дня, вернувшись домой вечером после занятий в художественной мастерской, Ларс пожаловался матери на озноб и сильную температуру. Зная, что точно также может проявиться и обычная простуда, она напоила его горячим и велела ложиться в постель. Но ближе к полуночи Ларс почувствовал себя хуже. К ознобу и температуре добавились сильные боли в суставах и пояснице, а затем ещё сильная головная боль, с головокружением и чувством сильной жажды. Наутро началась ужасная, почти беспрерывная, рвота.

Напуганная и встревоженная, фрау Гретта немедленно послала за знакомым лекарем, к которому они обращались всей семьёй. Когда доктор Каспар входил в комнату Ларса, он уже представлял себе, с чем именно столкнётся. Причём оправдались самые худшие из его ожиданий. Едва взглянув на больного, он тут же велел немедленно везти его в оспенный лазарет, в котором практиковал. Услышав его слова, фрау Гретта залилась слезами.

Спустя около часа к их дому подъехал мрачного вида экипаж, похожий на катафалк, занимавшийся перевозкой тяжёлых инфекционных больных. Ослабшего после мучительной ночи Ларса усадили в эту страшную чумную повозку и отвезли в оспенный лазарет, находившийся при одной из церквей. Там его переодели в ужасное красное платье, цвет которого, как считали, способствует снижению жара, и уложили в чистую постель. Так для семилетнего Ларса началось первое в его жизни по-настоящему тяжёлое испытание. А уже на следующий день в тот же лазарет с такими же симптомами доставили и его старшего брата Гюнтера.

На второй день на фоне не унимающейся лихорадки всё его тело покрылось густой и тёмной геморрагической сыпью, представлявшей собой небольшие кровоизлияния в кожу. Особенно ею покрылась грудь, низ живота и внутренняя сторона бёдер.

На четвёртый день температура немного спала, лихорадка и боль также унялись. Исчезла и сыпь, оставив после себя лишь тёмные пятна на коже. Но болезнь не отступила, как ошибочно могло показаться; она лишь перешла в свою следующую стадию.

Начался период образования типичных оспин. Ими покрывалось всё тело, от головы и лица до туловища и конечностей. Появляясь в виде пятен, они проходили стадии папулы, пузырька, пустулы и, наконец, образования сплошных сухих корок, покрывающих всё тело, подобно рыбьей чешуе. Но самым страшным было уже не это. Помимо внешней стороны тела, те же оспины образовывались и внутри организма. Они покрывали слизистую оболочку носа, язык, нёбо, гортань, добираясь до трахеи и бронхов. Самым сложным теперь было просто дышать, поскольку раздувшиеся оспины практически забили собой дыхательные пути. А поражённые оспинами глазные конъюнктивы и вовсе грозили полной слепотой.

Каждое утро во время врачебного обхода к Ларсу подходил доктор Каспар, справляясь о его самочувствии, и каждый раз качал головой, видя, насколько серьёзной оказалась болезнь.

Всю самую грязную работу в лазарете делали две монахини-бенедиктинки. Они меняли бельё под больными, стирали его, как бы грязно и отвратительно оно ни было, переодевали тех, кто не мог сделать это сам, меняя один красный костюм на другой, мыли полы и следили за общей чистотой, насколько это было возможно. Два раза в день, утром и вечером, приходили священники, исповедовали и давали причастие. Тех, кто был при смерти, соборовали. Рано на рассвете приезжала повозка палача и забирала умерших, перевозя их на кладбище. Делать это старались как можно быстрее, так как трупы умерших от оспы сохраняли высокую заразность.

На девятый день болезнь зашла в свою самую тяжёлую стадию – началось нагноение оспенных пузырьков. Многие больные умирали, даже не дожив до этой стадии; те же, кто пережил её, вполне могли рассчитывать на выздоровление. Тысячи оспин по всему телу стали наполняться гноем, сотни из них лопались, выпуская потоки вишнёво-красной гнойной массы наружу. Из-за заполнения оспинами дыхательных путей и попавшего в бронхи гноя начиналась пневмония.

Пребывая в этой стадии болезни ровно неделю, Ларс совершенно не ел и не спал. Все его силы, а вернее то, что от них осталось, были брошены на то, чтобы попросту не задохнуться и не захлебнуться гноем, отчего он сильно и беспрерывно кашлял. Градом сходивший холодный пот, внезапно сменялся жаром, потом из жара снова бросало в холод. Не прекращались сильнейшие судороги, то немного стихая, то возвращаясь вновь с ещё большей силой.

К концу третьей недели болезнь пошла на спад, на этот раз уже окончательно. Начался период подсыхания и отпадения корок, на их месте стали образовываться рубцы, кои уже можно было перевязывать обычной марлей. Так прошло ещё недели две.

Более всего теперь мучила пневмония с кашлем и температурой и развившееся вдобавок к ним белокровие.

Когда фрау Гретта-таки добилась, чтобы ей дали повидаться с любимым сыном, вместо него на неё полубезумными глазами взглянуло некое совершенно истощённое и абсолютно обезображенное существо, почти ничем не похожее на её любимого Ларса.

Но вскоре её постиг ещё больший удар. В тот же день она узнала, что её старший сын Гюнтер, первенец и наследник, не пережил болезни. Развившаяся оспенная пурпура, особо тяжёлая форма болезни, при которой происходит массивное кровоизлияние в кожу, не оставила ему возможности выжить.

Болезнь, которую едва пережил Ларс, была «чёрная оспа» – одна из тяжёлых форм натуральной оспы. Заболев чёрной оспой, многие умирали уже в первые дни после появления самых первых признаков болезни. В целом оспа, при всех её разновидностях, забирала с собой даже больше жизней, нежели чума. Хотя чума и была куда более страшной и смертоносной, но её вспышки происходили сравнительно редко – раз в несколько десятилетий, или даже раз в полстолетия. Оспа же пребывала среди людей постоянно, лишь ненадолго спадая, но потом снова возвращаясь с ещё большей силой. Переболеть оспой, в той или иной форме, обязан был каждый, за малым, совершенно чудесным, исключением. Но те, кто выжил, перенеся болезнь, приобретали иммунитет на всю оставшуюся жизнь и могли смело ничего не бояться.

В день выписки с него, наконец-то, сняли страшное красное одеяние, похожее на платье палача, искупали в ушате с водой и переодели в чистую, принесённую родителями, одежду. Вечером в экипаже за ним приехали родные. После выздоровления он стал ещё более любим ими. Ужасный кошмар, длившийся более месяца, закончился.

Ещё с неделю он пролежал дома, будучи слишком слабым, чтобы чем-нибудь заниматься. Но, едва почувствовав возможность вставать с кровати на долгое время, снова занялся рисованием.

Глава 3
Рим. Учёба у Микеланджело.

Едва Ларсу, уже ставшему одним из лучших графиков Кёльна, исполнилось тринадцать, отец всерьёз задумался над тем, чтобы продолжить его художественное образование. При выборе наставника для своего сына мастер Ульрих не собирался жалеть ни денег, ни каких- либо других средств.

Будь в живых Дюрер, именно он, скорее всего, и стал бы учителем Ларса, но им, увы, уже не суждено было встретиться. В тот же злополучный 1528 год не стало и великого и ужасного Матиаса Грюневальда – апологета немецкой готики. Ганс Гольбейн Младший к этому времени уже переехал в Англию, став придворным живописцем английского короля Генриха. Единственным из по-настоящему великих, кто на тот момент ещё оставался в Германии, был Лукас Кранах. Но Кранах стал ярым поборником Реформации, жил при саксонском дворе и писал портреты Мартина Лютера. Вряд ли бы он согласился взять к себе в ученики кого-то из Кёльна – цитадели немецкого католицизма.

Естественно, что мастеру Ульриху ничего не оставалось, как обратить свой взор за пределы Германии.

Но в Нидерландах после ухода целой плеяды величайших мастеров XV века уже долгое время вообще никого не было. Во Франции Франсуа Клуэ ещё не достиг известности, видимой из-за рубежа. Единственным местом, куда можно было обратить взгляд, оставалась Италия. Но и там после ухода Рафаэля двумя звёздами, всё ещё пылающими на небосводе эпохи, оставались лишь Микеланджело и Тициан. Сил этих двух «последних титанов» пока вполне доставало, чтобы на своих плечах удерживать своды цивилизации Ренессанса.

Едва в Альпах сошёл снег, и горные перевалы стали вновь проходимы, мастер Ульрих, доверив свои дела Кристиану, вместе с Ларсом отправился в Италию. И не к кому-нибудь, а к самому Микеланджело Буонаротти.

Потратив больше месяца на переходы по горным альпийским тропам, они прибыли на родину великого мастера.

Первым итальянским городом, в котором они остановились, стал Милан, после долгих десятилетий Итальянских войн бывший в полном разорении. До недавнего времени власть в городе и всём миланском герцогстве удерживал герцог Франческо II Сфорца, чьи предки были первыми покровителями самого Леонардо да Винчи. Но в октябре 1535 года миланский герцог скончался на сороковом году жизни, не оставив прямых наследников, что привело к новому обострению войны между испано-германской империй и французским королевством. Оставаться надолго в Милане было опасно, так как в город в любой момент могли войти французские войска, уже захватившие соседнее с Миланом Савойское герцогство.

Пробыв в Милане не больше двух дней, они двинулись дальше на юг, и следующим местом их остановки стала Пьяченца, затем Модена и Болонья. В конце их предполагаемого маршрута стояла Флоренция.

Оказавшись на родине Ренессанса, мастер Ульрих тут же занялся поисками местонахождения великого Микеланджело. Ещё будучи в Милане, он узнал, что в последнее время великий маэстро заканчивал работу над грандиозной гробницей братьев Лоренцо и Джулиано Медичи, поэтому и рассчитывал застать его именно здесь. Но уже во Флоренции обнаружил, что ещё год назад маэстро уехал в Рим, для продолжения было оставленной работы над гробницей Римского Папы Юлия II, а капеллу Медичи так и бросил незавершённой. Поняв, что Микеланджело во Флоренции нет, они покинули город и двинулись дальше.

На один день задержались в Перудже, бывшей в аккурат посередине между Флоренцией и Римом, и после по древней Равеннской дороге направились в Рим.

И вот после утомительного, хотя и занимательного путешествия, у подножий Апеннинских гор в спускающейся к морю долине показался сам Вечный город.

День близился к вечеру, когда перед их взором предстала потрясающей красоты панорама. Заходящее солнце било прямо в глаза, уже готовясь укрыться за Тирренским морем. Его лучи наполняли город слепящим сверкающим светом, придавая ещё большую насыщенность цветам жжёной умбры и старого потемневшего золота, бывшим основой римского колорита.

Оглядывая впечатляющую панораму, глаз невольно начинал искать места и строения, о которых были наслышаны все, даже те, кто никогда и не бывал в Риме.

Укрывшись ладонью от бьющих в глаза солнечных лучей, Ларс разглядел цилиндрическую башню замка Сан-Анжело, в котором Римские Папы укрывались в моменты опасности, а сразу за ним и собор Святого Петра, до сих пор стоящий без купола и фасада. Немного левее, в древней части города, первым на глаза попадался овал Колизея, с огромного расстояния казавшегося совсем крохотным. Сразу за ним виднелась арка Константина и холм Палатин с руинами терм и дворцов. Также можно было разглядеть виллу Медичи, дворец Маргариты и церковь Санта Мария Маджоре. От пытливого взора также не могли ускользнуть легендарный Пантеон, мавзолей Августа и высоченная колона Траяна.

Глядя на сию захватывающую панораму, Ларс испытывал двоякое чувство. С одной стороны, им владел абсолютный восторг. Он был просто счастлив от того, что увидел Рим, и вдвойне счастлив от того, что ему предстояло здесь жить и учиться. С другой стороны, он был полон сомнений, примет ли его этот новый прекрасный мир. Не окажется ли он диким германским варваром, стоящим перед куда более культурным и образованным римлянином, способным лишь воевать и разрушать, но никак не творить и созидать. Не окажется ли он, в конце концов, отсталым и недалёким провинциалом, совершенно ничего не смыслящим в высоком искусстве.

Но каким был в сию пору сам Рим – Рим первой половины XVI столетия? Каким застал его Ларс?

Захват Рима войсками германского императора в 1527 году имел для Вечного города не менее печальные последствия, чем нашествие готов в начале V века. Бравые немецкие ландскнехты, составлявшие основу императорских войск, проявили не меньшую дикость, нежели полупервобытные германские племена более тысячи лет назад. Подобно древним вандалам, ландскнехты не оставляли после себя ни золота, ни серебра, ни меди. С той же лютой германской яростью они уничтожали и попадавшихся им под руку мирных жителей, заполняя улицы города сотнями мёртвых растерзанных тел. Сия неслыханная дикость повергла в ужас всю Европу. Но подлинный шок вызвало то обстоятельство, что наёмники целенаправленно уничтожали священников и монахов, заодно опустошая и сжигая все церкви, что попадались им на пути.

Сам император не смог бы удержать свои войска от бесчинств. Императорская казна была пуста, и платить наёмникам было нечем. Взбешённые отсутствием жалования, солдаты предприняли самовольный поход на Рим, чтобы самим взять то, что им причиталось. Когда Карл V* узнал о случившемся, он был в не меньшем ужасе, чем все остальные, хотя унижение папства и усиливало его позиции на континенте.

Со времён Диоклетиана Рим не знал такого количества убитых и замученных христианских священников. Весь город был увешан телами людей в рясах и мантиях. Даже вождь готов Аларих в своё время не посмел тронуть церкви и их священнослужителей. Охранявшие папскую резиденцию швейцарские гвардейцы попытались оказать сопротивление захватчикам, но сил их было недостаточно даже для защиты покоев святого отца. Почти вся швейцарская гвардия была перебита ландскнехтами.

Когда рано утром шестого мая 1527 года в город ворвались императорские войска, Римский Папа Климент VII, будучи в соборе Святого Петра и всё ещё веря в мистический авторитет папской власти, намеревался выйти во всём парадном облачении и пристыдить бесчинствующих захватчиков, но весть о том, что наёмники изрубили больных в ближайшем лазарете, заставила его оставить сие намерение и удариться в бегство. Единственным местом, где он смог укрыться от разъярённого воинства, стал замок Сан-Анжело, после этого на некоторое время превратившийся в тюрьму для понтифика.

Сложилась немыслимая доселе ситуация, когда христианское войско разграбило город «наместника Христа на земле». Даже сам Мартин Лютер не одобрил столь дикого варварства.

Вместе с тем события мая 1527 года стали отражением и глубокого духовного перелома, происходившего в Европе в первой половине XVI столетия. Римско-католическая церковь больше не играла той решающей роли в международной политике и духовной жизни континента, которой она обладала на протяжении прошлых тысячи лет. Мира, в котором решающее слово всегда оставалось за римским понтификом, больше не существовало. Само здание церкви и человек в сутане навсегда перестали быть чем-то сакральным и неприкосновенным. Мало того, именно церковь теперь стали обвинять во всех мыслимых бедах; тех, кого раньше считали посредниками в общении с Господом, отныне считали виновниками всякого зла. Начавшаяся за десять лет до этого Реформация положила конец духовному и религиозному единству европейских народов, а 1527 год подвёл черту под доселе небывалым могуществом церкви и святого престола.

Прекрасная эпоха, подарившая миру Колумба и Магеллана, Микеланджело и Тициана, Коперника и Парацельса, вместе с культурным и просветительским подъёмом, научными и географическими открытиями, принесла и невиданную до этих пор смуту; смуту, захватившую, прежде всего, человеческие умы. С утратой былого наивного мировоззрения мышление человека становится более сложным, стремясь к рациональному пониманию и объяснению сути окружающего мира. Но именно это стремление к новому пониманию наполнило его ум ещё большим мраком, нежели былая наивная вера в божественное. Ослабев в своей вере в Бога, человек ещё сильнее окреп в суеверии.

Сознание более просвещённой знати теперь занимали античные философы, с их школами и противоречивыми концепциями; астрология, с её созвездиями и гороскопами; и магия, с её пентаклями, стихиями и призывами. А заодно вера в философский камень, страну Эльдорадо и возможность продажи души дьяволу. Что же до простого люда, идущего за пахотным плугом, то их мир ещё пуще прежнего наполнился эльфами, вихтами, троллями и подземными цвергами. Как и тысячу лет назад, простые сельские жители приносили жертвы страшным подземным карликам-цвергам, а на особых алтарях, в дикой лесной глуши, оставляли дары эльфам. Так, простая немецкая крестьянка, ожидая скорого разрешения от бремени, молилась в церкви у образа святой Маргариты Антиохийской, дарующей женщинам лёгкие роды, а потом шла в лес к эльфийскому алтарю и оставляла там разные дары, желая заручиться помощью не только божьих святых, но и лесных духов. Считалось, что особенно хорошо эльфы помогают выздоравливать больным. Но ещё пуще расцвела вера в дурной сглаз от завистливых людей, порчу, наводимую злыми старухами, и всякого рода заклятия, насылаемые колдунами с целью погубить скотину и урожай. Процветала вера в оборотней и страшную мистическую болезнь ликантропию, вера в упырей-вампиров и в то, что умерший, не закончивший при жизни какого-нибудь важного дела, может вернуться из могилы, чтобы сие дело закончить. Настоящим бедствием стала бесовская одержимость, принимавшая порой размах эпидемий.

Но, несмотря на колоссальное падение своего авторитета, церковь продолжала играть наиважнейшую роль в жизни людей. Напротив, страсти, разожжённые Реформацией, зачастую доводили религиозный дух до самого яростного фанатизма, неведомого даже крестоносцам былых веков. Люди, до этого веками жившие в соседних провинциях, под сенью единой римско-католической церкви, теперь с неистовой яростью убивали друг друга за то, что их взгляды на христианскую веру стали различны. Католики, не зная пощады, истребляли еретиков-протестантов, а те, в свою очередь, с не меньшей злобой мстили католикам.

Очень долго в Риме не осознавали серьёзной угрозы, исходившей от реформаторов, но увидев, что за их еретическими идеями уже следуют не отдельные учёные-выскочки или небольшие тайные секты, а целые народы и государства, в Риме решили, что с Реформацией необходимо покончить. Начавшаяся борьба с безнаказанно расплодившейся ересью получила название Контрреформации*. Её первым шагом стало отлучение от церкви Мартина Лютера в булле «Exurge Domini» 15 июня 1520 года, но активное начало пришлось на понтификат Папы Павла III*. В системе мер, принимаемых Римом, первостепенное место занимали деятельность инквизиции, книжная цензура и новые религиозные ордена, главным из которых стал орден иезуитов*. Совершенно особую роль в помощи Риму играло испанское королевство, бывшее на тот момент самым сильным и могущественным католическим государством Европы. Испанию по праву называли «цепным псом церкви». Вместе с Испанией крупнейшими опорами католицизма стали Франция и Речь Посполитая.

Но и протестанты не собирались спокойно ждать, пока их передушат и перережут испанские кабальеро. Ещё большей строптивостью, нежели лютеране, прославились кальвинисты, идейные последователи Жана Кальвина – французского богослова, бежавшего из Франции, где ему угрожала смерть, и обосновавшегося в альпийской Женеве у гостеприимных бюргеров, враждебно настроенных к Риму и прежней католической церкви. Кальвин категорически не терпел всякого несогласия с собой и своим вариантом христианской доктрины, а по своей ярой ненависти к инакомыслящим мог превзойти и знаменитого испанского инквизитора Томаса Торквемаду. В Женеве он основал свой аналог инквизиции, бывшей ещё более свирепой и беспощадной, нежели католическая. Любого, кто продолжал соблюдать католические обряды или выказывал малейшее несогласие, ждала смерть. Женеву стали называть «протестантским Римом», а Кальвина – «женевским Папой». Наибольшее распространение кальвинизм получил в Швейцарии, Голландии, Шотландии и нескольких немецких княжествах. Полностью лютеранскими стали Дания, Норвегия, Швеция, Финляндия, прибалтийские страны и почти вся северная и восточная Германия. В Англии и Уэльсе утвердился англиканизм – совершенно особая, глубоко национальная конфессия, сохранившая как католические догматы, так и принявшая много положений и принципов протестантизма.

После немецкого нашествия Вечный город стоял униженным и разорённым. Повсюду, куда ни глянь, виделись следы пожарищ и разрушений. Церкви стояли разграбленными, во всём царила атмосфера упадка и запустения. Папский двор покинули многие художники и зодчие, ранее щедро кормившиеся из рук святого отца. Считается, что именно события 1527 года стали началом формирования маньеризма – нового течения в искусстве, утратившего былую идиллию и гармонию Ренессанса.

Ещё со времён нашествия готов, при осаде отрезавших город от акведуков, Рим постоянно испытывал недостаток хорошей питьевой воды. В последующие Тёмные века основная часть жителей селилась на Марсовом поле, в излучине реки, откуда и брала воду. Мутный и болотистый Тибр порой был единственным источником воды в городе. Немудрено, что болезни, вызываемые грязной водой, были бичом Рима той поры. Тем более, что та же река выполняла и функцию канализации. А что и говорить о славной и древней традиции римлян сбрасывать в Тибр тела убитых. Лишь в середине XV века Римский Папа Николай V, наняв инженера-художника Альберти, отремонтировал античный акведук «Аква Вирго».

На поросшем травой форуме, как и на заполненном античными руинами Палатине, паслись свиньи, погоняемые загорелыми мальчиками-свинопасами. Прежние площади, со статуями и колоннами, были обращены в огороды с капустой и луком. На многих улицах, особенно ближе к рынкам, тротуары были сильно замусорены и забрызганы кровью. Всюду валялись свиные внутренности и сваленная кучами тухлая рыба.

И всё-таки это был Рим, и даже лёжа в руинах, он был величественен и прекрасен. Как и полуразрушенный Колизей спустя и полторы тысячи лет продолжал удивлять и приводить в восторг, так и бессмертный город, символом которого он стал. И какому бы самому ужасному разрушению и опустошению его не подвергали, он всё равно оставался самим собой. А раны и язвы на теле лишь добавляли гротеска его величию.

Париж уже стал столицей Франции, Мадрид становился столицей Испании, уверенно отнимая сие звание у Толедо, но Рим ещё не был столицей Италии; он был и оставался столицей мира.

Въехав в город через Фламиниевы ворота, они направились прямиком к папской резиденции, где и намеревались застать маэстро. Но к околицам Ватикана добрались уже ночью, став на постой в пятиэтажном многоквартирном доме, похожем на древнюю инсулу.

К их счастью, Микеланджело в это время был в Риме и как раз там, куда они пожаловали. Более всего перед встречей с великим маэстро Янс Ульрих опасался того, что из-за событий девятилетней давности тот откажется брать в ученики немца. Да и ненависть со стороны римлян могла обернуться для Ларса страшными последствиями. Дабы избежать неприятностей, он решил выдать себя и своего сына за немецкоязычных швейцарцев из католического Люцерна.

Уже на следующий день, сразу после обеда, Микеланджело согласился уделить пару минут одарённому юноше. Для Ларса сие краткое свидание было подобно божественному откровению. Будто разошлись небеса и меж облаков показался светлый лик отца небесного. От волнения перехватывало дыхание, а сердце, казалось, вырвется из груди. Но более всего юного художника могли подвести дрожащие руки.

В свои шестьдесят Микеланджело был на пике славы и в самом разгаре своих творческих возможностей. Все величайшие конкуренты, кои могли сравниться с ним в творческой силе, ушли в мир иной, а единственным мастером, чьё имя было также известно, остался Тициан. Но с Тицианом они никогда не были соперниками, поскольку Тициан занимался только живописью, став на стезю придворного портретиста. Сам Микеланджело позировал ему для своего портрета.

К этому времени уже были завершены большинство его самых гениальных творений: статуя Давида, статуя Христа, Сикстинская капелла, капелла Медичи. То прерываясь, то вновь возобновляясь, продолжалась работа над гробницей Римского Папы Юлия II.

Как раз в это самое время маэстро начинал работу над алтарной стеной Сикстинской капеллы. До этого на ней уже была нанесена фреска, изображавшая Страшный суд, работы Пьетро Перуджино. Но по каким-то таинственным неизвестным причинам Папа приказал её уничтожить, а стену подготовить для новой работы. Следующий Римский Папа Павел III распорядился, чтобы новая фреска повторяла сюжет предыдущей и имела то же название – «Страшный суд».

Уладив с отцом Ларса вопрос стоимости обучения, маэстро, как и положено, решил испытать нового ученика и узнать, на что тот годится. Не теряя попусту драгоценного времени, он велел им следовать за собой. Так Ларс впервые оказался в Сикстинской капелле.

При взгляде снаружи это строгое прямоугольное здание с высоко расположенными окнами не производило какого-либо особого впечатления, и, если бы не колоссальный труд Микеланджело, превративший её в наипрекраснейшее творение, когда-либо созданное художником, остаться бы ей одной из сотен ничем не примечательных римских построек. Но здание, в котором собирается конклав кардиналов и время от времени совершаются папские богослужения, просто не могло быть чем-нибудь серым и заурядным.

Прознав, что новый ученик неплохой рисовальщик, маэстро задал ему сделать эскиз с натуры, для чего подозвал одного из полуобнажённых юношей-натурщиков, кои всегда были у него под рукой. Многие из них уже входили в образы, которые великому мастеру предстояло изобразить в своём произведении, и перед Ларсом предстал дремучий старец Харон с веслом в руке, на своей лодке перевозящий через адскую реку Ахерон грешников, осуждённых на вечные муки. Широко расставив ноги, он занёс над головой весло, готовясь разить им тех, кто отстал и не хочет отправляться в ад.

Со своим заданием Ларс справился на отлично, изобразив адского старика Харона во всём его грозном величии. И это несмотря на владевшее им колоссальнейшее волнение, от которого тряслись руки и перехватывало дыхание.

Сам великий маэстро нашёл его эскиз вполне приличным, а его автора вполне достойным стать одним из своих многочисленных помощников.

Последующие два дня Ларс провёл вместе с отцом, обустраивая быт на съёмной квартире и совершая тихие пешие прогулки по Риму. Наконец, решив финансовые и организационные вопросы, касающиеся обучения сына, мастер Ульрих покинул Вечный город.

В самой капелле полным ходом шли подготовительные работы. Мастера-строители готовили алтарную стену для последующей работы с ней мастеров-живописцев. Чтобы избежать оседания пыли, на поверхности фрески была изменена конфигурация алтарной стены: ей придали небольшой уклон внутрь помещения. Также были заделаны два окна, находившиеся в алтарной стене. Изначально Микеланджело хотел сохранить хотя бы часть прежней фрески Перуджино, но потом, чтобы добиться целостности композиции, вынужден был отказаться от этого.

В это время сам гранд-маэстро был поглощен разработкой общей идеи и планированием сюжета, на основе которого ему предстояло начать работу. Как и всему, за что он брался прежде, этой фреске суждено было иметь просто колоссальный, воистину апокалиптический, масштаб. Своим размахом она непременно должна была соответствовать росписям потолка и сводов капеллы, созданных им же, за четверть века до этого. И если предыдущие фрески, со всем величием и торжественностью, изображали мир в момент его сотворения и ожидания первого прихода Спасителя, то новому полотну суждено было показать этот мир в час его гибели и второго пришествия Спасителя, для суда над ним и его обитателями. И момент этой гибели должен был быть отображён не менее грандиозно, нежели момент сотворения и рождения. А справиться с этой величайшей задачей мог лишь сам Микеланджело, и это прекрасно понимал Павел III, буквально заставивший маэстро вернуться из Флоренции в Рим и приняться за новую работу.

Едва уяснив себе общую идею и вскользь набросав основу сюжета, маэстро приступил к подбору натурщиков, должных наглядно изображать сюжет фрески, а вернее огромное множество малых сюжетных линий, из которых затем складывалось общее, грандиозное, сюжетное полотно. Приоритет отдавался рослым, атлетически сложенным юношам, способным послужить моделями для древнегреческого Дорифора. Всего в основную группу было отобрано с три десятка молодых мужчин, должных служить моделями для более или менее значимых персонажей, и ещё с полсотни для персонажей второстепенных. С десяток приглашённых художников-гримёров, отбирая наиболее подходящие типажи, довершали их сходство с героями произведения. Так, просторное здание капеллы наполнялось апостолами, святыми мучениками, парящими в небесах ангелами и вылезающими из преисподней бесами. С десяток рисовальщиков, среди которых был и Ларс, видя перед собой уже вполне готовых персонажей, делали сотни набросков и эскизов, из которых лишь немногим выбранным суждено было остаться на полотне.

Иногда, под личным руководством самого маэстро, составлялись живые композиции отдельных частей полотна, в которых принимали участие десятки натурщиков. Так, стоя в своей огромной деревянной лодке, появлялся паромщик Харон, приведший к берегу реки Ахерон очередную компанию грешников и ударами своего весла выгоняющий их в сторону преисподней, где их уже ожидал окутанный змеями царь Минос; или же сотни умерших, слыша трубный призыв ангелов, встающих из отверстых могил, дабы присутствовать на Страшном суде. Это напоминало исполинских размеров театр, развернувшийся посреди капеллы, где у каждого действующего лица, будь то натурщик или художник, была своя собственная, совершенно особая, роль. И всей этой мистерией, с ловкостью заправского кукловода, руководил Микеланджело, добиваясь желаемого, казалось бы, в самых малых и незначительных деталях.

Подготовительные работы закончились к апрелю 1536 года. Хотя начало самой росписи пришлось отложить из-за трудностей с приобретением дорогих красок. За это же время маэстро окончательно разработал сюжет, создал как общую композицию, так и её отдельные детали, подобрал образы персонажей и натурщиков, которые должны были их изображать.

Работа с нанесением красок началась летом того же 1536 года, после того как были возведены леса и на подготовленную штукатурку нанесены чёрно-белые контуры будущего произведения. Воздух внутри капеллы пропитался едким запахом масла, а едва заметные контуры стали наполняться объёмом и цветом. Особым благом для художников было то, что теперь они могли работать по сухой штукатурке, не будучи ограниченными во времени, в отличие от мастеров XV столетия, вынужденных писать по сырой штукатурке, торопясь закончить работу, пока та не высохнет.

Как и в период работы над потолком капеллы, Микеланджело самостоятельно расписывал стену, пользуясь помощью лишь при приготовлении красок, создании черновых эскизов и нанесении подготовительного слоя штукатурки под роспись. К самой фреске он подпускал только Урбино – верного слугу и своего любимейшего ученика, который помогал ему писать фон.

Всё это время Ларс, не покладая рук, трудился наравне со всеми, создав с три сотни подготовительных рисунков, некоторые из которых маэстро счёл вполне достойными. Выполнив огромный объём работ, Ларс до филигранности довёл своё мастерство графика. Хотя больше всего его интересовала работа с краской, учиться которой он и приехал в Рим. В свободное время, коего, впрочем, выдавалось немного, Ларс посещал мастерские других, пусть и не столь знаменитых художников. Не подходя сам к их работе, он лишь внимательно наблюдал за тем, как и из чего приготовляют краски, как их разбавляют и смешивают, как наносят на полотно или штукатурку. Со временем он вполне себе уяснил, как приготовлять белила, охру, киноварь, ультрамарин, умбру и сажу, а заодно – как грунтовать холст или готовить штукатурку для нанесения фресок. Но интерес Ларса не ограничивался только одной живописью. По мере возможности он хотел научиться работать и со скульптурой, познать, хотя бы в азах, архитектуру и инженерию.

Иногда, когда выдавалась свободная минута, он отдавался прогулкам по паркам и дворцам Ватикана, конечно, в тех его частях, где это было дозволено. Он мог часами, не отрывая глаз, любоваться Изгнанием Гелиодора, Пожаром в Борго и Афинской школой Рафаэля, или же изучать более ранние работы своего не менее легендарного учителя. В город он практически не выходил, так как Рим в ту пору представлял собой малоприятное, да и попросту небезопасное место.

Спустя три года его пребывания в Риме Ларса навестил отец, приехавший с намерением забрать его домой, так как срок обучения, за который было заплачено, уже заканчивался. Но Ларс, только начавший вникать в азы и тонкости искусств, стал уговаривать отца продлить сроки своего обучения. Посетив с приглашения самого Микеланджело Сикстинскую капеллу, мастер Ульрих остался польщён тем, что его сын причастен к созданию величайшего шедевра и согласился продлить срок его обучения ещё на два с половиной года, внеся за это соответствующую плату.

Периодически в капеллу наведывался сам Павел III, желая взглянуть на ещё не завершённый шедевр. Микеланджело не любил этого, но противиться воле святого отца не смел. В такие дни все работы прекращались, леса разбирались, и капелла оставалась свободной, чтобы святейший отец, в сопровождении одного лишь маэстро, мог по достоинству оценить его труд.

Так, мало-помалу, перед заказчиком и целой мастерской неустанно работающих художников, стал проявляться окончательный вид великого произведения.

В центре, на фоне тёмно-синего неба, возвышалась освещённая золотым светом фигура Христа, вершащего Страшный суд. Слева от своего сына восседала Богородица, будучи единственной полностью одетой фигурой на всей фреске. Вокруг них застыли взывающие о своём спасении толпы обнажённых людей, словно поднятых могучим вихрем.

Верхняя часть фрески, под самыми арками свода, изображала наказания грешников. На левой доле, они, надрываясь и изнемогая, воздвигали крест, на котором был распят Иисус, а на правой, с неимоверными усилиями, поднимали тяжёлую колонну, возле которой его бичевали. Крест и колонна были наклонены к середине свода, тем самым уравновешивая сложную композицию.

Вокруг Иисуса и Богородицы застыли могучие, полностью обнажённые, фигуры – действующие лица как Ветхого, так и Нового заветов. Слева от Спасителя, заметно выделяясь из хаотичной толпы, стоял апостол Пётр, держа в руке ключ от рая. За ним, дальше влево, пребывали святые мученики с орудиями их казней: апостол Андрей с крестом, святой Себастьян со стрелами, святая Екатерина с колесом, святой Лаврентий с железной решёткой. Чуть правее, у левой ноги Христа, сидел святой Варфоломей с ножом и собственной содранной кожей. Справа от Христа стоял ветхозаветный Ной, спасший немногих избранных во время Всемирного потопа. Сразу за ним стояло множество фигур полностью обнажённых мужчин и женщин: прислушивающихся, рыдающих, играющих на лире и несущих крест.

Ещё ниже, в середине следующего уровня, находились парящие в облаках бескрылые ангелы, пробуждающие мёртвых звуками труб. Справа от них возносились души спасённых праведников, слева – тёмные фигуры демонов хватали и уносили в ад осуждённых грешников.

В самом низу фрески находился ад. В центре, заметно выделяясь на общем фоне, стоял паромщик Харон, замахнувшийся веслом на испуганных грешников, выгоняя их из своей лодки на адский берег. В самом углу стоял судья загробного мира Минос, с ослиными ушами и обвившимися вокруг него змеями, посреди огромной толпы из людей, взывающих о прощении. Справа от Миноса располагалось кладбище с поднимающимися из могил мертвецами.

В 1540 году, когда работы над фреской близились к завершению, Микеланджело упал с лесов, из-за чего в работе пришлось делать очередной перерыв.

Со дня начала гениального труда и до полного его окончания минуло почти шесть лет. Фреска была завершена в 1541 году; её открытие состоялось в канун дня Всех Святых.

Но папское окружения восприняло представленную им картину очень неоднозначно, и причиной тому было засилье в ней обнажённых человеческих тел. Художника обвинили в безнравственности и непристойности, так как он изобразил обнажённые тела, не скрыв гениталии, в самой главной христианской церкви. Великий и ужасный кардинал Карафа* даже пригрозил ему инквизицией. Развязав так называемую «Компанию фигового листа», инквизитор вознамерился уничтожить «неприличную» фреску. Благо, сам Павел III не поддержал этой инициативы. В итоге решились ограничится дорисовкой драпировок, должных прикрыть наиболее «неприличные» места. Один из недовольных очевидцев произнёс фразу, ставшую впоследствии знаменитой, что перед подобной картиной «даже в публичном доме надо было бы закрыть от стыда глаза».

Тем временем подошёл к концу срок искуса, за который было уплачено отцом Ларса. Пять с половиной лет, проведённых в мире прекрасного, средь муз, ангелов и сивилл, минули как в сладком сне. Летом 1541 года снова приехал отец, и у Ларса больше не было совершенно никакого повода, чтобы оставаться в Риме и далее. Попрощавшись с великим маэстро и расплатившись со всеми счетами, они присоединились к группе немецких и фламандских паломников, возвращающихся домой с богомолья, и двинулись с ними на север, торопясь успеть, пока тропы и перевалы в Альпах были ещё проходимы.

Глава 4
Собор. Начало.

Спустя месяц опасного и утомительного пути по горным перевалам Швейцарии и долгого скучного плавания вниз по Рейну перед Ларсом вновь предстали родные края. Доплыв до Бонна, где гружёная лесом баржа остановилась для разгрузки, они сошли на берег и уже до Кёльна добрались на нанятом экипаже.

Родной город, который он не видел без малого шесть лет, показался ему прекрасней самого Рима, да и прекрасней всей Италии. Царящий в нём подлинно немецкий дух, с прохладной сухой сдержанностью и размеренной бюргерской деловитостью, не имел ничего общего с горячей страстностью юга. За годы, проведённые в Риме, Ларс так и не смог привыкнуть к бестолковой говорливости и темпераментной жестикуляции итальянцев. Конечно, ему нравилась певучая мелодичность итальянского языка, его до глубины души потрясали размах и величие итальянского искусства, также сильно он полюбил и вкуснейшую итальянскую кухню, но всякий раз, когда он говорил с итальянцем, ему невольно хотелось, чтобы тот замолчал и перестал размахивать руками. Куда белее сдержанные и даже чопорные соотечественники казались ему спокойными и рассудительными, в отличие от непоседливых и неугомонных южан. Да и прохлада, исходящая от дремучих дубрав и солёного дыхания Северного моря, была куда приятней знойной духоты, пропитанной запахом болезней и нечистот.

Едва Ларс с отцом переступили родной порог, как все домашние тут же поспешили навстречу. Залившись слезами, фрау Гретта обняла любимого сына, а уже весьма повзрослевшая Ула, словно в прежние детские годы, попросилась на руки к отцу. Стоящие за ними Урсула и Юрген, также заметно выросшие и повзрослевшие, от души хлопали в ладоши, полностью разделяя радость своих хозяев. Только стоящий позади всех Кристиан угрюмо молчал, не выказывая совершенно никакой радости по поводу возвращения Ларса. Не став долго держать их в прихожей, фрау Гретта позвала всех наверх, чтобы продолжить сию радостную встречу за семейным столом.

Уже через день, разобравшись с некоторыми текущими делами, мастер Ульрих устроил в своём доме пышный банкет, поводом к которому было желание представить почтенной публике новоиспечённого молодого художника Ларса Ульриха. На банкет, проходивший в самой пышной и просторной зале особняка Ульрихов, были приглашены почти все более или менее значимые персоны свободной части города. Были главы и мастера всех ремесленных корпораций, старшины и рядовые члены купеческой гильдии, служащие городской управы и даже некоторые высокопоставленные духовные лица. К столу подавалась прекрасная жареная свинина с луком и специями, пахучий лимбургский сыр, вестфальская риндервурст, и, конечно же, самые дорогие рейнские вина, какие только можно было купить в Кёльне.

Пирующие гости не скупились на щедрые посулы и похвалы. Ещё никогда Ларс не ощущал столь пристального внимания к своей скромной и юной персоне. Старшина цеха кёльнских живописцев, произнеся пышный и льстивый тост, пообещал торжественно принять ученика великого Микеланджело в ряды их содружества, при крохотном условии, что новый мастер, согласно старинному обычаю, представит на суд старшин свой «шедевр». А Ганс Вебер, самый богатый и знатный кёльнский суконщик, показательно отстегнув с ремня увесистый кошелёк с сорока золотыми гульденами, в торжественной обстановке сделал Ларсу первый заказ, коим оказался парадный портрет мануфактурщика.

Но прежде чем приниматься за портрет Ганса Вебера, юному живописцу необходимо было заручиться поддержкой цеха, так как нельзя было починить башмак или залатать дыру в крыше, не будучи членом профессионального содружества, которое этим занималось. Озадачившись написанием шедевра, Ларс около месяца провёл в поисках и размышлениях о жанре и сюжете своего полотна. Несколько раз он уже начинал было писать, но по той или иной причине останавливался. Сначала он хотел написать Иисуса и Богородицу, потом что-нибудь из античной мифологии, но ничего достойного, чтобы именоваться шедевром, не получалось. Иногда в голову даже закрадывалась мысль, что он переоценил себя и свои возможности, и ему рано ещё начинать карьеру настоящего и серьёзного художника.

Однажды, будучи поглощённым своими мыслями, он поднялся на верхний этаж их особняка, откуда открывался прекрасный вид на город. Был конец лета; ветер, дующий с Нидерландов, становился всё холоднее, а словно уставшее за лето солнце всё чаще укрывалось за тяжёлыми облаками. Во всём чувствовалось приближение осени. Спокойный и буднично деловитый город был с головой погружён в повседневную рутину. Островерхие крыши домов с крутящимися на ветру флюгерами и время от времени звенящие колокольни церквей величаво возвышались над копошащимися внизу жителями.

Вдруг в голову внезапно пришла мысль, что именно это и должно стать сюжетом его полотна. Его родной город, который он любил и по которому так соскучился, и должен был стать главной и единственной моделью для его будущего шедевра. Городская панорама Кёльна – вот что он должен был изобразить на своём полотне.

Охваченный порывом вдохновения, он забрался на самый высокий балкон, откуда без малого был виден весь город, и, оглядываясь вокруг, стал выбирать наилучший вид. Им оказалось северное направление с видом на Сенной рынок, Большую церковь Святого Мартина, а главное – на кёльнский кафедральный собор, который уж век остающийся в недостроенном состоянии. Уже через минуту в его руках были бумага и свинцовый карандаш, а спустя десять минут был готов первый эскиз будущего шедевра.

Последующие дни выдались по-осеннему пасмурными и прохладными, что позволило придать городской панораме более мрачную и меланхоличную атмосферу, столь любимую немецкими художниками. Стоя на крыше дома под холодными порывами солёного нидерландского ветра, он самозабвенно писал свой шедевр, не думая ни о чём, кроме работы. Выполнив основную её часть на пленэре, заканчивал свою картину он уже в комнате, не на шутку боясь простудиться, если останется на крыше.

Спустя месяц кропотливой и напряжённой работы городская панорама Кёльна была готова. Слуга Юрген, увидавший новую картину первым, сравнил её с окном, из которого виден город, настолько реалистичной и живой она получилась.

На той же неделе шедевр Ларса Ульриха был представлен на суд мастеров художественного цеха. Будучи не только впечатленным мастерством молодого художника, но и помня своё обещание, данное на банкете в его честь, старшина цеха предложил всем проголосовать за принятие Ларса в их ряды. Уже на следующий день молодой мастер торжественно принёс клятву на верность кёльнскому художественному цеху. Став мастером, Ларс смело мог брать и выполнять любые заказы, какие только были ему по плечу. И первой его профессиональной работой стал парадный портрет Ганса Вебера, плату за который он получил заранее. Вскоре за портретом старшины кёльнских суконщиков последовали и другие заказы. Самый большой и богатый город рейха был щедр на солидных заказчиков.

Обзаведясь вполне себе приличным доходом, Ларс заимел собственную мастерскую с несколькими комнатами и просторным залом, для чего снял чуть ли не половину самого верхнего этажа одного из доходных домов Кёльна. Собратья по цеху, хоть и выказывали своё искреннее расположение, за глаза жутко завидовали его столь стремительному успеху. Ларс чувствовал это, и старался как можно более от них обособиться.

Днём он всецело погружался в работу, а вечера проводил в шумных застольях и всяческих увеселениях. Почти сразу его мастерская превратилась в известный на весь город салон, одно из излюбленных мест времяпрепровождения кёльнской «золотой молодёжи». С большинством из них Ларс был знаком ещё с детства, будучи сам отпрыском знатнейшей бюргерской фамилии. Там пили самые лучшие рейнские и шампанские вина, уплетали вкуснейшие закуски из самых дорогих сыров и колбас, играли в карты и вели бесконечные разговоры о своём будущем, постоянно выдумывая всяческие идеи, о которых сами тут же и забывали, и строя грандиозные планы, которые никто и никогда не собирался претворять в жизнь.

Так прошёл год. Ларс один за другим выполнял заказы на парадные и семейные портреты кёльнской городской элиты, чем успел уже сколотить себе некоторое состояние. Он написал портреты почти всех самых богатых и влиятельных кёльнцев, и подлинным апофеозом его деятельности как модного и престижного портретиста стал групповой портрет кёльнских гаффелей, среди которых на переднем плане был его отец.

Но написание портретов богатых бюргеров, даже с полсотней золотых гульденов за каждый, успело ему быстро наскучить. Он вспоминал Рим, произведения великих мастеров, возле которых простаивал часами, порывы вдохновения, охватывавшие его тогда, и понимал, что должен заниматься чем-то более высоким и сложным, нежели написание чванливых портретов богатых ремесленников и купцов.

Однажды одним серым октябрьским днём Ларса настоятельно попросили написать посмертный портрет одного высокопоставленного доминиканца, бывшего служителем инквизиции. Сам инквизитор Кёльна, Майнца и Трира просил его сделать это, пообещав в награду полное отпущение всех грехов. Отказать такому заказчику было невозможно.

Покинув свою роскошную мастерскую, молодой и модный художник-портретист переместился в пропахшую ладаном и свечным салом доминиканскую обитель, находящуюся в церковной части города. Простояв два дня у открытого гроба покойного, он сделал подробные эскизы его внешности, после чего приступил к написанию самого портрета. Доминиканцы пожелали, чтобы их дорогой почивший брат был изображён сидящим на белоснежных облаках в окружении божьих ангелов с такими же белоснежными крыльями. Сам отец Йоахим постоянно справлялся о ходе работы, время от времени давая рекомендации, не учесть которые было нельзя.

Так, спустя три недели неустанной работы, посмертный портрет верного пса господнего был готов. Закончив его, Ларс чуть было не рухнул без сил. Ещё ни одна работа не забирала у него столько нервов. Собравшаяся братия осталась вполне довольной его творением, а сам инквизитор, как и обещал, приложив леденяще холодную руку к его лбу, отпустил ему все грехи.

Когда он было уже собрался уходить, к нему снова подошёл отец Йоахим и ненавязчиво предложил ему поработать в качестве художника-зодчего в уже который век строящемся кафедральном соборе. Ларс замешкался, совершенно не зная, что ответить. Видя его нерешительность, инквизитор не стал настаивать, сказав, что он может подумать. После чего попрощался с ним и ушёл.

Покинув доминиканскую обитель, Ларс было вернулся к своим прежним повседневным делам, но предложение инквизитора никак не выходило из его головы. Более того, он только о нём и думал. Высокомерные и чванливые рожи богачей на их помпезных парадных портретах ему уже давно опротивели, и работа в соборе казалась куда более достойной и занимательной. Не решаясь принять окончательное решение, он подолгу стоял у окна, из которого были видны недостроенные башни собора, любуясь их красотой и раздумывая, какую пользу им мог принести именно он. Благо, знания, полученные в Риме, позволяли ему работать не только живописцем, но и зодчим, и даже инженером.

И вот одним холодным ноябрьским днём, спустя ровно десять дней, минувших с момента их разговора, Ларс отправился к инквизитору Кёльна, Майнца и Трира. В тот же день получив аудиенцию у его монашеского величества, он сообщил, что готов принять сделанное ему предложение. Молча выслушав стоящего перед ним художника, инквизитор жестом подозвал к себе одного из монахов и велел ему отвести Ларса в собор.

Божественное величие кафедрального собора произвело на него впечатление зримой связи с чем-то неземным, с чем-то находящимся за пределами простых человеческих чувств и простого человеческого понимания. Прежде подобное чувство он испытывал только раз, когда впервые оказался в Сикстинской капелле. Ему захотелось, оказавшись здесь однажды, остаться здесь навсегда, и никогда уже не покидать сей горний мир. Отныне и на годы вперёд жизнь Ларса была целиком посвящена этому великому и божественному строению, рядом с которым весь остальной мир казался никчёмным и лишённым всякого смысла.

Первый камень в основание Кёльнского кафедрального собора был заложен ещё в 1248 году, тогдашним архиепископом Кёльнским Конрадом Фон Гохштаденом. Кёльн, пожалуй, самый богатый и политически могущественный город Священной Римской империи, считал нужным иметь свой кафедральный собор, и его масштабы должны были превзойти все храмы тогдашней Европы. Хотя ещё задолго до этого архиепископ Райнальд фон Дассель, бывший канцлером и военачальником при императоре Фридрихе Барбароссе*, в награду за военную помощь при взятии Милана, получил от него останки святых волхвов, также называемыми мощами Трёх королей, прежде хранившимися в одном миланском монастыре. В 1164 году Райнальд фон Дассель с триумфом ввёз эти реликвии в Кёльн, и уже тогда кёльнцы решили, что для хранения столь великих святынь необходимо построить столь же великий храм.

Сохранившееся предание гласит: «Архиепископ Конрад созвал церковных прелатов, земельных дворян и своих министериалов и в присутствии всех заложил первый камень в основание собора. В это самое время огромная толпа народа внимала наставлениям проповедников после завершения торжественной мессы в день Вознесения блаженной Девы Марии. Затем на основании полномочий, полученных от господина Римского Папы, и своих собственных полномочий, а также властью легата и всех викарных епископов кёльнской церкви, он объявил неслыханное доселе отпущение грехов всем тем, кто внесёт или пришлёт свой вклад в строительство нового собора.»

Место, на котором собрались возводить новый собор, ещё во времена Древнего Рима являлось религиозным центром проживавших в здешних окрестностях христиан. В течение предыдущих столетий в северной части города одна за другой было возведено несколько поколений церквей, каждая из которых превосходила по размерам предыдущую. Эти церкви находились внутри кольца монастырей и монастырских церквей «священного Кёльна».

Формы фундамента, заложенного в 1248 году, были позаимствованы у новых соборных комплексов, появившихся первыми во Франции. Для того, чтобы внутрь проникал свет, вместо массивных романских стен возвели высокие арки, имеющие сильно заострённую форму, что особо подчёркивало устремлённость всей конструкции ввысь, к небу. Чтобы стены могли выдержать огромный вес сводов, применили систему внешних опорных арок и контрфорсов. И исполинские размеры собора, и его навязчивое стремление вверх должны были вызывать у людей благоговение пред Царствием небесным.

Строительство собора началось с его восточной части и велось по чертежам его первого архитектора баумейстера Герхарда фон Риле. Лишь спустя семьдесят лет было завершено строительство и отделка хоров, где был помещён главный алтарь, исполненный из чёрного мрамора, и вокруг которого проходит галерея с примыкающим к ней венцом часовен. Высоченные своды подпираются стройными и изящными нервюрами, а всё внутреннее убранство украшено капителями с позолоченными натуралистичными листьями. Оконные проёмы отделаны тончайшим ажурным орнаментом, вырезанным по камню.

Над кругом хоровых часовен, собранных в виде цоколя, возвышаются отдельные контрфорсы, переходящие вверху в арочный свод с множеством вершин. Между ними просматриваются окна главных хоров с изящным ажурным орнаментом и богато украшенными фронтонами. Крутые подсводные стены переходят в коньки с позолоченными концами и увенчаны на восточной стороне большим золотым крестом.

Только после завершения строительства хоров, их внутренней отделки и возведения стены, на северной стороне была снесена простоявшая до тех пор западная часть прежнего собора, построенная ещё при каролингах, и до этих пор использовавшаяся для богослужений. В XIV веке были возведены южные нефы собора и второй этаж Южной башни, третий её этаж был завершён уже в XV столетии. Тогда же на неё были установлены отлитые в 1448 и 1449 годах колокола «Претиоза» и «Специоза». Ко времени отливки одиннадцатитонная «Претиоза» была самым большим колоколом в Европе. После началось строительство боковых нефов собора. К началу XVI столетия все работы по сооружению его среднего нефа были завершены установкой кровли на высоте боковых нефов.

Как и храмы, стоявшие на этом месте прежде, новый собор должен был стать местом погребения кёльнских архиепископов. Саркофаг с гробом святого архиепископа Геро* был перенесён в новый собор и установлен в часовне святого Стефана. В реликвенном ларе собора покоятся останки святого архиепископа Энгельберта. Архиепископ Конрад фон Гохштаден, заложивший фундамент собора, был захоронен в едва возведённой Осевой часовне. Знамениты также захоронения архиепископа Филиппа фон Гейнсберга и архиепископа Фридриха фон Саарвердена.

Но, кроме останков кёльнских архиепископов, в соборе хранятся и мощи святых, к примеру, святой Иригардии в часовне святой Агнес.

В шестигранном здании, стоящем на основании собора, хранятся наиболее ценные святые реликвии. Между этой, отделанной бронзой «палатой святынь», и самим собором находится вход в сокровищницу. Лестница за пределами готического фундамента ведёт в подземные помещения собора.

К числу наиболее ценных хранящихся в соборе реликвий относятся: посох святого Петра, дароносица святого Петра и ларь с мощами трёх волхвов.

Именно мощи трёх волхвов, или, как их ещё называли, Трёх королей, ставших свидетелями рождения младенца Иисуса, и были главной святой реликвией собора. В 1164 году император Фридрих Барбаросса принёс в дар кёльнскому архиепископу Райнальду фон Дасселю мощи трёх волхвов, забрав их из церкви Милана. С тех пор в Кёльн стекались паломники со всей Европы для поклонения этим святыням, а короны Трёх королей были помещены на кёльнский городской герб.

Помимо мощей трёх волхвов, Райнальд фон Дассель привёз в Кёльн из Милана и резное изображение Мадонны, считавшееся чудотворным и получившее название «Миланская Мадонна». Огромным почитанием пользовался и знаменитый Крест Геро – большое двухметровое распятие, выполненное из цельного дуба, подаренное святым архиепископом Геро ещё прежнему каролингскому собору.

Со времён начала строительства сохранилась легенда о том, как архитектор Герхард фон Риле, будучи не в силах выполнить чертежи будущего собора, решил пригласить на помощь дьявола. Лукавый тут же явился и предложил готовые чертежи в обмен на душу архитектора. Сделку нужно было совершить после первых криков петуха. Будучи в безвыходном положении, фон Риле согласился. Но разговор подслушала жена архитектора и решила уберечь душу своего мужа, а заодно заполучить чертежи. Встав рано утром, она прокукарекала вместо петуха. Дьявол явился и передал заветные чертежи. Но когда обман раскрылся, было уже поздно. Чёрт остался в дураках. Узнав об обмане и сильно разозлившись, он произнёс отчаянное проклятие: «Да наступит конец света с последним камнем на этом соборе!». С тех пор собор не перестают строить и достраивать.

Стоял хмурый и дождливый ноябрь. С момента как Ларс дал согласие на предложение инквизитора, прошёл месяц. Теперь вся его жизнь, без малейшего остатка, была посвящена собору. Он перестал писать портреты богачей и проводить вечера в застольях и играх, и возвращался в свою мастерскую только для того, чтобы переночевать. За работу в соборе платили мало, особенно по сравнению с тем, какие деньги он получал за портреты, но оплата теперь интересовала его меньше всего. Собор стал именно тем местом, где он мог полностью раскрыть свой талант, реализовать на практике все теоретические знания, коими обладал, и воплотить в жизнь все творческие идеи, которые накопил. Он более не представлял своей жизни за пределами собора, без его высоченных сводов, без башен, уходящих в небесную высь, без острых, как ножи, арок, без звона его колоколов, а главное – без его мистически возвышенной атмосферы, уносящей куда-то в иные миры.

Первой работой, доверенной Ларсу, стало создание эскизов для витражей, коими планировали застеклить окна боковых хоров. Вооружившись свинцовым грифелем, кусочком засохшего хлеба для стирания ошибок и целой кипой дорогой чертёжной бумаги, он переходил от одного высокого стрельчатого окна к другому, придумывая сюжет витража, тут же нанося его на листы. Каждый день работу трудящихся в соборе мастеров инспектировал брат Иоганн, служивший личным секретарём отца Йоахима во время заседаний трибуналов инквизиции, а в остальное время ведающий ходом строительных и художественных работ в соборе, и предоставлявший свои отчёты самому архиепископу. Он высоко оценил талант и способности Ларса и без колебаний доверил ему создание рисунка витражей.

День выдался пасмурным. Тяжёлая пелена туч, казалось, навсегда укрыла за собой солнце, навеки погрузив мир в полумрак. В соборе царила тьма. Набросав при свете факела основу очередного эскиза, Ларс решил подняться на Южную башню, где было куда светлей, нежели в полутьме хоров. Поднявшись на третий этаж башни и усевшись у огромного незастеклённого окна, он снова принялся за работу.

Вдруг снизу, со стороны улицы, донёсся какой-то шум. Увлечённый работой, Ларс сначала и не думал обращать на него внимание. Но шум не стихал, напротив, становясь всё сильней и назойливей. Оторвавшись-таки от эскизов, он выглянул в окно. Это был гомон огромной толпы, в один голос повторяющей одно-единственное слово. Движимый любопытством, Ларс оставил работу и, высунувшись из окна, стал смотреть вниз. Вместе с ним то же самое сделали и другие мастера.

Начиная от Старой рыночной площади и дальше по городу двигалась огромная процессия, похожая на ту, что собиралась во время аутодафе. Впереди всех следовала повозка палача, запряжённая дюжей тягловой лошадью. За повозкой, будучи привязанным к ней верёвками, волочилось чьё-то тело. Это было тело какой-то женщины. Сильно изувеченную и почти полностью обнажённую, её тянули лицом вниз по грязи и всем нечистотам, какие только попадались на улице. Сразу за ней следовала вооружённая до зубов городская стража, в бурых длиннополых кафтанах и с гербом города на кирасах. За стражей со всей подобающей важностью следовало духовенство. А уже за ними тянулась огромная бурлящая толпа горожан, вооружённых вилами, косами и топорами.

Время от времени неразборчивый многоголосый говор толпы прерывался дружным скандированием одного-единственного слова. И словом этим было слово: «brennen"*. «Brennen, brennen, brennen, brennen,» – единогласно, словно заранее сговорившись, повторяли сопровождающие процессию люди. На некоторое время они умолкали, но затем округу снова оглушало то же самое слово. «Brennen, brennen, brennen,» – словно заклинание, повторяла толпа.

Пройдя через весь город и сделав большой круг по его центру, процессия направилась к Петушиным воротам, ведущим в пригород Линденталь. Ясно было, что их целью является пустырь Мелатен.

Поняв в чём дело, Ларс вспомнил, как три дня назад, проходя мимо ратуши, видел висящее на её воротах объявление о предстоящей смертной казни некой Марты Лойе. Согласно объявлению, Марта Лойе обвинялась в колдовстве и связи с нечистой силой, а заодно во вреде, заключающемся в болезни и падении домашнего скота, который она причинила посредством наведения колдовской порчи. Согласно тяжести содеянного, Марта Лойе приговаривалась к «переходу от жизни к смерти посредством огня».

На самом Мелатене всё было готово для финального действа разворачивающихся событий. В центре пустыря соорудили огромной величины кострище, только и ждущее, чтобы на него поместили преступника и поднесли огонь к дровам. Подручные палача, похожие на явивших из-под земли чертей, заканчивали свои последние приготовления.

Добравшись до нужного места, ведьму отвязали от повозки и усадили у сложенных для костра дров. Городской глашатай, забравшись на эту повозку, чтобы его могли видеть все собравшиеся, зачитал текст приговора, практически повторив содержание объявления, висевшего на воротах ратуши. Потом добавил к нему несколько строк так называемого «gnadenzettel» – особого снисхождения, оказанного трибуналом по делам ведьм за искреннее раскаяние осуждённой. В gnadenzettel говорилось: " почтенные судьи ведьм учли искреннее раскаяние осуждённой на смерть от огня Марты Лойе и пожелали оказать ей величайшую милость, чтобы первоначально она была предана от жизни к смерти посредством меча, а уже потом была превращена огнём в пепел и прах».

Дальше наступил черёд палача и его помощников. По молчаливому велению своего мастера последние разожгли огонь. Занявшись от трёх поднесённых факелов, сложенное кострище быстро разбушевалось всепожирающим пламенем. Дождавшись, пока огонь разгорится в полную силу, Ганс Фольтер – палач города Кёльна- поднял огромный тупоносый меч и одним верным движением снёс голову осуждённой, с закрытыми глазами стоявшей перед ним на коленях. Затем, подняв за волосы уже отсечённую голову, бросил её в бушующее пламя костра. Истекающее кровью тело в огонь бросили уже его подмастерья. Присутствовавшие при казни монахи затянули грустную и заунывную песнь. Остальная толпа молча и зло наблюдала, как брошенные в огонь останки превращаются в пепел.

Едва стало темнеть, работы в соборе закончились. Так и не успев дорисовать очередной эскиз, Ларс сложил свои бумаги в толстую папку, и взяв её под мышку, стал спускаться вниз. С высоты Южной башни всё ещё было видно, как на Мелатене догорает костёр.

Трудившиеся в соборе мастера заканчивали свои работы и один за другим направлялись к выходу. Перед тем как уйти, Ларс всегда задерживался у Креста Геро, становясь на колени и читая молитву.

С наступлением темноты резко похолодало, да к тому же ещё начал моросить дождь. Холодный северный ветер выл и стенал в крышах домов и башнях церквей. Погода была ужасной, и каждому хотелось где-нибудь поскорее укрыться. Весь город казался окутанным чёрной мглой, сквозь которую едва пробивались огни свечей, горящие в окнах.

Плотнее подпоясав тёплый зипун, Ларс побрёл по чёрной, как смола, улице. Его тупоносые кюхмаулеры хлюпали по лужам и грязи, а широкополый берет приходилось держать рукой, чтобы его не унесло ветром.

До дома оставалось еще немного, когда сзади послышался чей-то жуткий и отвратительный голос:

«Я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю…»

Это были строки из Апокалипсиса Иоанна Богослова, кои Ларс слышал и читал не один раз. Но произнесённые этим жутким безумным голосом из холодного кромешного мрака, они мгновенно вселили бы страх во всякого, кто мог их услышать. Сердце Ларса заколотилось. На секунду объятый ужасом, он обернулся назад, ожидая увидеть там даже самого дьявола. Но взору его предстал всё тот же холодный и пустой мрак.

Застыв на месте, с бешено колотящимся сердцем, он пытался хоть что-то разглядеть в непроглядной тьме. Но, как он ни старался, темнота не позволила этого сделать.

«И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю,» – снова прозвучал из темноты тот же голос.

На этот раз он стал ещё ближе. Будто бы тот, кто говорил, был совсем рядом. Но всё та же непроглядная тьма не позволяла разглядеть говорящего. Сердце Ларса готово было вырваться из груди, настолько жутким и нестерпимым показался ему этот голос.

Вдруг, в едва уловимом свете соседнего окна, из чёрной темноты проступил почти неразличимый силуэт, похожий на привидение. Едва помня себя, Ларс бросился наутёк, а вслед ему снова понеслись жуткие слова о кровавой луне и упавших на землю звёздах.

В считанные секунды он преодолел расстояние, отделяющее его от дома, и только оказавшись у его двери, остановился и вновь посмотрел назад. Но там по-прежнему был всё тот же холодный и пустой мрак.

Глава 5
День трёх волхвов, а за ним Мелатен.

Наступившая зима выдалась на редкость холодной. Рейн замёрз до самого дна, а неустанно падающий снег засыпал дома по самые окна. Горожане сидели по своим домам, кутаясь в одеяла и не желая без особой надобности выходить на улицы, которые были полны замёрзших насмерть. День ото дня мороз крепчал, и казалось, что немногие смогут дожить до конца этой лютой зимы. Застывшие от холода улицы были пусты и ночью, и днём, а валящий хлопьями снег за считанные минуты мог укрыть под собой любого, кому не посчастливилось вовремя попасть домой, особенно тех, у кого этого самого дома попросту не было. Многие горестно шутили что, дескать, в эту зиму фрау Холле решила похоронить всех под пухом от своей перины.

Подходило шестое января – день поклонения мощам трёх волхвов, бывший самым главным праздником Кёльна, после Пасхи и Рождества. В этот день Кёльн собирал у себя паломников не только с окрестных земель, но и со всего рейха. Хотя после того, как две трети империи приняли лютеранство, отвергающее как святых, так и их мощи, поток паломников заметно уменьшился. В эту же студёную зиму ожидали, что паломников и вовсе не будет. Но уже четвёртого января, когда к городу стали подходить первые группы пилигримов, стало ясно, что и в эту морозную пору святые волхвы не останутся без почитания.

Шестого января улицы Кёльна, как и встарь, заполнили толпы паломников, идущих к собору на поклонение святым мощам. Среди паломников в основном были немцы, не принявшие лютеранство и оставшиеся верными старой католической церкви. Так же было много французов из сопредельных с рейхом французских провинций и выходцев из Нидерланских земель, ещё живущих под властью Габсбургов и не успевших принять кальвинизм. Не были исключением и сами кёльнцы. Надев тёплые шаубе и высокие сапоги-ледерсены, они выходили на улицу и присоединялись к другим паломникам.

По городу ходили послушники монастырей и ученики семинарий, держа пред собой Вифлеемские звёзды и размахивая кадилом, распевая песни и собирая подарки от паломников и горожан. В храмах освящались мелки, которыми потом на дверях домов писали первые буквы имён Трёх королей и цифры наступившего года. А от знаменитой арки Трёх королей и до самого собора через весь город совершался большой Крестный ход.

В самом соборе было настоящее столпотворение, народу набилось, как сельди в бочку. Даже при своих исполинских размерах он не мог вместить в себя всех желающих. Лавок в недостроенном соборе ещё не было, и слушать мессу всем предстояло стоя, как в ортодоксальной восточной церкви. Вёл службу сам архиепископ Кёльнский Герман V фон Вид.

Центром же всех событий, происходящих в этот праздничный день, был огромный ларь, в котором и хранились знаменитые мощи.

Созданный в период с 1190 по 1220 год одним из искуснейших ювелиров своего времени Николаусом Верденским, ларь трёх волхвов был гениальнейшим произведением искусства. В одном большом общем ларе были объединены три меньших, причём третий ларь находился на коньке первых двух. Деревянный корпус ларя был обит позолоченными медными и серебряными пластинами с отчеканенными на них фигурами; передняя же его сторона была выполнена из натурального листового золота, фризы украшены множеством позолоченных листовых пластинок. Особенно искусно были сделаны маленькие колонны из позолоченной эмали с постоянно меняющимся узором. Кромки и конёк ларя венчали узоры тончайшей работы в форме вьющихся растений. При его украшении использовали около тысячи драгоценных камней и жемчужин, и установили более трёхсот античных гемм и камей. На продольной стороне ларя были изображены сидящие ветхозаветные цари и пророки, а в его верхней части – апостолы. Этим утверждалось, что Новый Завет зиждется на Ветхом завете. Внизу, на задней стороне ларя, изображались сцены бичевания и распятия Иисуса Христа, а вверху, в окружении святых великомучеников Феликса и Набора, был представлен уже благословенный Христос с тремя христианскими добродетелями – Верой, Надеждой и Любовью. В середине передней стороны ларя была изображена сидящая Дева Мария с младенцем-Иисусом, к которой слева приближались три коленопреклонённых волхва, мощи которых и находились внутри. К ним присоединялся четвёртый волхв – германский король Оттон IV, пожертвовавший собору эту переднюю сторону ларя. Справа от Марии изображалось крещение Иисуса в реке Иордан, а немного выше Христос уже появлялся в образе всевышнего судьи в день Страшного Суда.

Каждый год шестого января, в день чествования трёх волхвов, передняя сторона ларя снималась, и взору прихожан открывались хранящиеся в ларе за решёткой три черепа, увенчанные золотыми коронами, благодаря которым их ещё называют головами Трёх королей.

Во время торжественной мессы святое причастие из рук архиепископа приняло около тысячи человек, после чего расступившиеся гвардейцы позволили прихожанам одним за другим подходить к ларю и прикладываться к святым мощам.

Всё шло своим чередом. Несмотря на ледяной холод, царивший в соборе, всеми владело чувство праздника и великого торжества. Ничто не предвещало чего-то дурного или из ряда вон выходящего, как вдруг произошло то, что весьма часто происходит на церковных службах, но чего совершенно не ожидали именно в этот раз. Уже после мессы, когда люди стали подходить и прикладываться к ларю, архиепископ решил сказать ещё пару назидательных слов своей пастве. Но вдруг откуда-то из плотно сбитой толпы заголосила безумная.

– Врёшь, врёшь, тварь, врёшь… – послышался чей-то жуткий голос.

Прозвучал он столь ясно и столь неожиданно, что начавший говорить архиепископ невольно умолк.

– Заткнись, тварь, и молчи, как тебе велено! – повторил тот же голос уже молчащему архиепископу.

Огромная толпа прихожан, будто оцепенев, замолкла вместе с ним. С минуту в соборе царила могильная тишина, слышались лишь порывы зимнего ветра, стенающие в его сводах.

– Ха-ха-ха… Заткнулся! А теперь пошёл прочь отсюда! – нарушив гробовое молчание, сказал тот же голос.

– Бесноватая! – послышалось из толпы.

– Сумасшедшая!

– Ведьма!

– Ха-ха-ха… Сами вы все бесноватые, твари, – ответил им тот же голос.

Опомнившийся архиепископ дал молчаливую команду своим гвардейцам, чтобы они схватили того, кто посмел его оскорбить. Расталкивая толпу, гвардейцы бросились туда, откуда доносился голос. Возмутительницей спокойствия оказалась безумная старуха, одетая в жуткие полуистлевшие лохмотья. Казалось, что справиться с ней не составит труда. Но едва один из гвардейцев попытался её схватить, она вдруг подпрыгнула, словно крылатый кузнечик, и ухватилась за абсолютно гладкую колонну собора. Онемевший гвардеец застыл как вкопанный, и все, кто стояли рядом и видели это, в ужасе отшатнулись. Сама же старуха, словно сороконожка, вскарабкалась по совершенно гладкой колонне и засела на её резной капители.

За этим невероятным зрелищем наблюдали все прихожане собора. Толпу охватило смятение, а нескольким особо эмоциональным женщинам стало дурно.

– Ведьма! Будь ты проклята, ведьма! – стали кричать из толпы.

– Это же Дурная Ута, сумасшедшая из Роденкирхена. У нас в Роденкирхене все её знают, – громко сказал кто-то из прихожан, так, чтобы все могли его слышать.

– И что, у вас в Роденкирхене, все безумцы такие? – едва сдерживая гнев, спросил у него другой прихожанин.

– Да ею же владеет нечистая. По-другому и быть не может, – сказал кто-то ещё из толпы.

– Да, да, нечистая! Нечистая! – стали повторять люди.

Сама же Дурная Ута, зацепившись за каменный узор капители, снова принялась за своё.

– Ха-ха-ха… Сами вы все бесноватые. Это всеми вами владеет нечистая, – прокричала она, взирая сверху на гневающийся народ.

– Заткнись, ведьма, заткнись! – кричали ей снизу.

– Я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю. Близится, близится Страшный Суд! Все вы будете погребены заживо… – словно безумная прорицательница, проворчала старуха.

Стоящий в толпе Ларс, услышав строки из Апокалипсиса, тут же вспомнил голос, некогда напугавший его посреди ночной улицы.

Не желая больше терпеть оскорбления, Герман фон Вид развернулся и быстрым шагом покинул собор через подсобный выход. За ним ушла и большая часть присутствовавшего в соборе духовенства. Оставшиеся монахи и служки стали закрывать и убирать прочь ларь с мощами. Людям же сказали, что праздник окончен, и все могут расходиться.

Но возбуждённой толпе уже давно было не до святых мощей. Все взгляды были прикованы к Дурной Уте, сидящей на капители колонны. А та и рада была стараться сыпать на их головы проклятия и угрозы, держась левой рукой за капитель, а правой размахивая во все стороны.

Наконец к колонне, по которой карабкалась сумасшедшая, подоспел бравый солдат с огромной шестиметровой пикой и стал пытаться достать ею сидящую на капители. Но в момент, когда ему это почти удалось, старуха вдруг на мгновение сжалась, как кошка, и тут же, оттолкнувшись от этой же капители, прыгнула в застеклённое витражное окно. Вдребезги разбитый витраж разлетелся на сотни осколков, а дурная старуха, по-кошачьи приземлившись на землю, унеслась восвояси.

Поднятая на ноги городская стража немедленно бросилась на поимку возмутительницы общественного спокойствия. Вслед за ними последовали гвардейцы архиепископа и многие из присутствовавших в соборе прихожан.

Буквально вылетев из собора, и точно кошка, приземлившись на землю, Dumme Uta, как ни в чём ни бывало, направилась домой в Роденкирхен. Там её и схватили проходящей через ворота святого Северина, ведущие в её родной пригород. Пойманную крепко связали, чтобы она не смогла ничего выкинуть, и, усадив в телегу, повезли в городскую темницу, расположенную в башнях Петушиных ворот. В тот же день, в поднятом на уши Роденкирхене, схватили и единственную дочь Дурной Уты, промышлявшую проституцией на постоялом дворе, а заодно и двух её малых детей, коих она прижила от своих случайных клиентов. Их ветхий домишко на самом отшибе опечатали и наглухо заколотили досками.

Слухи о случившемся в соборе на день Трёх королей мигом разлетелись по округе, причём далеко за пределы кёльнского архиепископства. И если в самом Кёльне всё пересказывали примерно так, как и было на самом деле, то уже в соседних Бонне, Дюссельдорфе и Ахене говорили, что некая злая колдунья носилась по святому собору, поражая всех камнями и градом, а его святость архиепископа Кёльнского чуть было не схватила и не унесла с собой, но святые волхвы, чей праздник был в этот день, за него заступились. А в ещё более отдалённых Мюнстере, Касселе и Висбадене говорили уже, что эта колдунья летала по всему городу верхом на дохлом чёрном козле, извергая пламя и молнии, сжигая дома и церкви, и сотнями поражая ни в чём неповинных людей.

Но самым главным из всего этого вышло то, что вся западная Германия, от Ольденбурга до Штутгарта, а заодно и прилегающие к ней Нидерланды, твёрдо и окончательно уверовали в существование ведьм и их дьявольского колдовства, а главное, в необходимости бороться с ними со всей бескомпромиссностью и беспощадностью.

Уже на следующий день после произошедших событий в Кёльне собралась коллегия судей, чтобы определить, каким же судом судить безумную старуху за все её выходки. Ей вменили оскорбление его высочайшей святости, злостную и преднамеренную порчу дорогого церковного имущества и, главное, явную связь с нечистью. Уже за каждый этот пункт в отдельности могла грозить самая суровая кара, а что и говорить о совокупности всех обвинений.

Но сначала специальная коллегия священников должна была определить, действительно ли старуха из Роденкирхена является ведьмой или же она попросту одержима злым духом. Разобраться в этом повелел сам архиепископ Кёльнский Герман фон Вид. Именно от того, каким будет решение коллегии, и зависела дальнейшая судьба Дурной Уты и её семьи.

В течение нескольких дней её подвергали допросам и разного рода испытаниям, пытаясь выяснить её действительное состояние. И подавляющее число людей, сведущих в данном вопросе, почти единодушно сходилось в том, что старуха, устроившая переполох на день Трёх королей, именно одержима и не может в полной мере отвечать за свои преступления. Уже само по себе безумие и постоянно произносимый бред прямо говорили об одержимости. В пользу того, что она всё же является ведьмой, аргументов практически не было. Ведьмы, напротив, почти всегда сохраняют здравый рассудок, открыто не заявляют о себе и идут на все уловки и ухищрения, чтобы выдать себя за достойных и порядочных женщин.

Спустя неделю после случившегося, в аббатстве святого Пантелеймона собралось последнее заседание коллегии священников, должных объявить своё окончательное решение. Коллегия признала Дурную Уту одержимой злым духом, и прямо здесь же, в аббатстве, планировала передать её в руки палача Ганса Фольтера, чтобы тот посредством пытки изгнал из неё злые силы. В помощь ему были назначены двое бенедиктинских монахов из того же аббатства, прекрасно сведущих в экзорцизме. Дальнейшую судьбу старухи и её родных решено было определить потом, после того как её тело и разум будут освобождены от владеющей ими нечисти.

Но всё в одночасье изменила воля простых жителей Кёльна. Неделю, минувшую с праздника Трёх королей, горожане пристально наблюдали за тем, как повернётся дело и каким образом поступят со старухой из Роденкирхена. Все считали, что осквернив святой праздник, она оскорбила не только самого архиепископа Кёльнского, но и буквально каждого из них, опозорив Кёльн на весь христианский мир. Но самым главным оказалось то, что народ и слышать ничего не хотел об её одержимости, считая злосчастную старуху сущей ведьмой, и требуя суда над ней именно как над ведьмой.

В день, когда коллегия священников готовилась объявить об одержимости Дурной Уты и передать её в руки экзорцистов, к аббатству Святого Пантелеймона подступила огромнейшая толпа народа из нескольких тысяч человек, собравшихся как из самого города, так и из земель архиепископства. Люди были злы, и решительно настроены навязать священникам свою волю. Многие были вооружены вилами и остро отточенными кольями. Все опасались, что после того, как из старухи изгонят нечистого, архиепископ просто помилует её, и та избежит заслуженного наказания. Народ требовал признать её ведьмой и судить самым строгим образом.

Аббатство оказалось буквально осаждено, и находившееся в нём духовенство всерьёз опасалось народного гнева. Телеге Ганса Фольтера даже не дали подъехать к воротам монастыря. Не зная, как поступить, члены коллегии решили послать своих делегатов к самому архиепископу, чтобы тот сам разрешил поставленный перед ними вопрос. Вслед за монахами отправилась и шумная делегация от простонародья. Благо для всех, его святость в это время как раз пребывал в Кёльне, в своей старой резиденции недалеко от собора. Выслушав аргументы обеих сторон, светский и духовный владыка уступил воле народа. И согласно ей, полоумную старуху должен был судить специальный ведьмовской трибунал, занимавшийся разбором дел, связанных с колдовством.

Для ведьмовских процессов назначался особый трибунал со специальным составом судей, так называемых «комиссаров ведьм» – hexen kommissar. Это были самые опытные и уважаемые судьи города, в остальное время ведущие гражданские и уголовные процессы. Но так как в делах, связанных с колдовством, необходимо было экспертное знание многих богословских вопросов, то в составе каждого трибунала по делам ведьм обязательно присутствовали и духовные лица. Именно они давали окончательную оценку связи подсудимого с дьяволом и его силами. Изначально преступления, связанные с колдовством, рассматривались духовными судами, но затем, с началом Реформации и ослаблением духовной власти, эти процессы перешли в ведение особых судов.

Трибунал по делам ведьм города Кёльна состоял из четверых судей. Главой трибунала был Ганс Рихтер – один из наиболее знаменитых и уважаемых светских судей города и всего архиепископства. Помогал ему Герман Присс – такой же опытный и знатный светский судья. Главным от духовенства был священник церкви Святой Марии Капитолийской доминиканец отец Якоб, очень уважаемый в народе, и весьма сведущий во всех богословских делах. Помогал ему отец Вертер, также доминиканец и сведущий богослов.

Одеяние двух мирских судей состояло из тёплых объёмных шаубе чёрного цвета с серым меховым отороком. На головах у них были береты с низким затылочным козырьком и выпуклой передней частью. Берет такого покроя могли носить только судьи, учёные, священники и некоторые весьма почтенные бюргеры. Духовные судьи были облачены в своё обычное доминиканское одеяние из белой рясы и чёрного плаща с капюшоном.

Старуха Ута предстала перед этим особым судом спустя два дня после событий у аббатства Святого Пантелеймона и последовавшего за ним решения архиепископа Кёльнского. Заседания трибунала проходили в одном из залов городской ратуши, при усиленной вооружённой охране и большом скоплении зрителей.

Доставленная в ратушу, подсудимая была руками и ногами закована в кандалы, на голове у неё была «ведьмина сбруя» – специальная стальная конструкция, похожая на намордник. Главной деталью этой «сбруи» был кляп, плотно вставленный в рот и мешающий издавать хоть какие-то звуки. На затылке сбруя запиралась на небольшой, но прочный навесной замок, сбоку к ней была припаяна цепь, обычно находящаяся в руках тюремщика или палача, а в остальное время прикованная к стене камеры. Как и предполагал старинный обычай, в залу суда ведьму вводили спиной вперёд, и точно также ставили спиной к судьям. Возможно, делалось это из-за того, что ведьмы, как предполагалось, могли взглядом воздействовать на членов трибунала. Для того, чтобы та могла отвечать на вопросы, стоящий рядом тюремщик снял с её головы сбрую.

В начале судебного заседания главный судья должен был задать подсудимой несколько предварительных вопросов, а именно: узнать её имя, сословие, к которому та принадлежит, а также её нынешнее место жительства. Но в случае с Дурной Утой всё это оказалось пустой тратой времени. Сколько главный судья ни пытался получить от неё хоть какие-то вразумительные ответы, старуха так и не назвала ни своего имени, ни сословия, ни места жительства. Впрочем, всё это было уже известно судьям заранее, и Ганс Рихтер вполне резонно приступил к дальнейшей части судебного заседания.

Повторив все пункты обвинения, главный судья спросил, признаёт ли подсудимая себя виновной во всём этом.

– Ута Франц, признаёте ли вы себя виновной в том, в чём вас обвиняют? – громким и резким голосом спросил Ганс Рихтер.

– Вон отсюда, горбоносый! Вон отсюда, я говорю! – прохрипела в ответ старуха.

Бросившийся к ней тюремщик хотел было снова заковать её в намордник, но судья подал знак, чтобы он пока этого не делал.

– Ута Франц, признаёте ли вы себя виновной в том, в чём вас обвиняет суд? – также громко и резко повторил судья.

– Пошёл вон отсюда! Будь ты проклят, горбоносый червь! – и не думая отвечать по существу, повторила безумная.

– Оскорбление суда не только усугубляет вину, но и является её прямым доказательством, – спокойно и холодно сказал Ганс Рихтер. И, тут же, повернувшись к писарю-протоколисту, сказал, чтобы тот отметил положительный ответ подсудимой на заданный ей вопрос, по сути означающий её признание.

Далее судья продолжил согласно interrogatorium- особому вопроснику, бывшему у каждого трибунала, судившего за колдовство. Вопросы interrogatorium вырабатывались судами в виде инструкций к руководству допросов и предлагались однообразно всякой привлечённой к суду ведьме.

– Признаёте ли вы, Ута Франц, то, что являетесь ведьмой? – задал он первый стандартный вопрос, прочитав его по вопроснику.

– Да, да, дьявол бы вас всех забрал! – неожиданно ответила старуха, подняв ропот в зале, в котором было много прихожан из собора, своими глазами видевших её подвиги.

Писарь-протоколист, аккуратно макнув перо в чернильницу, поставил «Ja» напротив строки с вопросом.

– Как давно вы занимаетесь колдовством, находясь под властью злых сил? – зачитал второй вопрос главный судья.

– Ха-ха-ха! Твоя поганая матушка была ещё в утробе у твоей бабки, кривоносый ты поганец! – во весь голос, ехидно смеясь, ответила подсудимая.

По залу прокатился сдавленный смех. Но Ганс Рихтер, флегматичный и глубоко уверенный в своей правоте, оставлял все оскорбления Дурной Уты незамеченными, хладнокровно и педантично продолжая допрос. Повернувшись к протоколисту, он приказал ему напротив второго вопроса поставить срок семидесятилетней давности, а именно- 1473 год, бывший годом рождения его матери.

– Что вас побудило к занятию колдовством? – задал судья третий вопрос из вопросника.

Дурная Ута молчала, то ли не понимая вопроса, то ли не зная, что на него ответить, и судье пришлось дважды его повторить.

– Все вы будете погребены заживо, – наконец сдавленным голосом прошептала старуха.

Приняв эти слова за ответ на вопрос, протоколист записал: «Желание приводить людей к смерти».

– В каком образе вам впервые явился дьявол и в какое время – утром, днём, вечером или ночью? – задал очередной вопрос главный судья.

– В образе твоей бабки, в 1473 году, – в очередной раз проявив остроумие, ответила Дурная Ута.

По залу вновь прокатился сдавленный смех, а писарь-протоколист слово в слово записал ответ подсудимой.

– Что он с вами делал? О чём говорил, и о чём договорился? – последовал следующий вопрос из вопросника

– Пообещал, что родит матушку поганого судьи этого поганого города, – в той же манере ответила Дурная Ута, и тут же зашлась жутким ехидным смехом.

На этот раз зал молчал, а по хладнокровному лицу судьи стало видно, что сие хладнокровие даётся ему нелегко. Тем не менее, и этот ответ был занесён в протокол.

– Что он от вас потребовал? Дал ли он что-то вам или, наоборот, взял что-то у вас? – задал судья следующий вопрос из interrogatorium.

Дурная Ута не отвечала. Несколько раз повторённый вопрос так и не побудил её говорить. Убедившись в тщетности своих ожиданий, судья разрешил протоколисту поставить «nichts» напротив шестого вопроса.

Получив достаточно положительных ответов для вынесения приговора, Ганс Рихтер решил прекратить допрос, не желая, к тому же, выслушивать дальнейшие оскорбления. Обратившись к отцу Якобу, он разрешил продолжить допрос ему.

Немного приспустив с головы капюшон, доминиканец начал задавать свои собственные вопросы, не всегда совпадающие с interrogatorium.

– Какую награду обещал тебе дьявол за то, что ты будешь осквернять церкви и портить церковное имущество? – спросил священник.

С минуту Дурная Ута молчала, а потом стала повторять свою любимую выдержку из Апокалипсиса.

– Я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь. И звёзды упали с неба на землю, – жутким утробным голосом произнесла она.

Слышавшие это судьи сдержанно молчали, злобно взирая на свою подсудимую.

– Была ли ты на Блоксберге, или в каких-нибудь других местах, где ведьмы обычно устраивают свои сборища? – так и не получив ответа на первый, задал следующий вопрос отец Якоб.

– Все вы будете погребены заживо, – повторила старуха свою излюбленную угрозу.

– Случалось ли тебе по указке дьявола выкапывать из могил детей, умерших некрещёными? – продолжил задавать свои вопросы священник.

Но старуха промолчала, лишь что-то шепча под собственный нос.

– Довольно! – громогласно заявил Ганс Рихтер, что есть сил стукнув по столу кулаком. – Довольно, – повторил он. – Суд располагает достаточными основаниями для вынесения приговора. В дальнейшем допросе подсудимой нет никакой необходимости.

Немного посовещавшись с Германом Приссом, Ганс Рихтер велел снова надеть на подсудимую ведьмину сбрую, и сразу же после этого решил объявить приговор.

Приговор гласил: «За осквернение церкви и порчу церковного имущества жительница кёльнского пригорода Роденкирхена Ута Франц приговорена к прижиганию раскалённым железом. Нанесённые ею материальные убытки надлежит компенсировать за счёт продажи конфискованного у неё имущества. За злостное оскорбление, нанесённое его святости герцогу Вестфальскому, архиепископу Кёльна, князю-епископу Падерборна, его высочайшей святости Герману фон Виду, у подсудимой надлежит отнять язык, впредь лишив её возможности говорить. За колдовство и связь с дьявольской силой подсудимая приговорена к приведению от жизни к смерти посредством огня, без каких-либо послаблений.»

Привести приговор в исполнение следовало завтра, в это же время дня.

Едва разобравшись с главной преступницей, чьей казни ожидал весь город, трибунал решил сразу же разобраться и с её дочерью, которая также непременно должна была оказаться ведьмой.

Тридцатилетняя Магда Франц, известная на весь Роденкирхен «жрица Венеры», предстала перед ведьмовским трибуналом, будучи, как и её мать, закованной в кандалы, но без ведьминой сбруи на голове, кою не сочли нужным надевать по причине её спокойного поведения.

В отличие от своей матери, Магда ясно ответила на предварительные вопросы, назвав своё имя, сословие и место жительства.

На заданный ей вопрос: «Является ли она ведьмой?», она ответила, что не знает. На вопрос: «Учила ли её мать колдовству?», она ответила, что матушка в детстве многому её учила и, может быть, научила и колдовству. «Значит, вы признаёте то, что являетесь ведьмой?» – делая железный вывод, спросил Ганс Рихтер. На что Магда ответила, что признаёт. На вопрос: «Случалось ли тебе использовать свои навыки колдовства для вреда людям?», она также ответила, что не знает, но призналась, что когда-то давно от всей души желала смерти одному человеку, который учинил над ней насилие, и он в самом деле скоро скончался от какой-то страшной и непонятной болезни.

Для судей этого было достаточно. Магду Франц приговорили к смерти от огня, но, в качестве особой милости, перед сожжением повелели отсечь ей голову. Двоих детей, оставшихся без матери, приказали отдать в сиротский приют при одном из кёльнских монастырей.

На следующий день, ровно в обозначенное судом время, Дурную Уту вывели на эшафот, стоящий посреди площади на Старом рынке, под сенью Большого Святого Мартина. Несмотря на лютый мороз, собравшаяся толпа была куда более многочисленной, чем обычно. Тысячи обозлённых глаз, словно когтями, впились в жалкую фигурку сумасшедшей старухи.

На краю помоста, поближе к глазеющей толпе, стоял высоченный стул, на который и усадили ведьму, вдобавок пристегнув её к нему железными скобами. Позади этого «трона» горела жаровня, на которой палач накалял стальной брус и щипцы, коими он и должен был исполнить назначенные судом наказания. Его уродливый подмастерье, с грязными от копоти лицом и руками, что есть силы работал ручным мехом, раздувая пламя жаровни. Снедаемая нетерпением толпа начинала роптать, требуя скорейшего начала, любимого ею зрелища. Начатый кем-то одним и тут же подхваченный остальными, клич мигом охватил всю площадь. «Brennen, brennen, brennen,» – неслось с площади и слышалось во всех уголках Кёльна. Даже когда вышедший на помост глашатай зачитывал приговор, громогласный призыв не стихал ни на секунду.

Наконец, удостоверившись, что металл достаточно раскалился, палач решил браться за дело.

Первым из назначенных наказаний было прижигание раскалённым железом, положенное за осквернение церкви и порчу церковного имущества. Огромными клещами, взяв из жаровни нагретый докрасна брус, он в спешке подошёл к наказуемой, торопясь, чтобы на сильном морозе железо раньше времени не остыло. Урод-подмастерье, бросив ручной мех, ножом распорол лохмотья на груди жертвы, обнажив старую истощённую плоть. Приложенный к телу раскалённый металл заставил её содрогнуться, но крики тут же заглушил забитый в рот кляп. Утробный сдавленный хрип заставил толпу ликовать. От резкого запаха жжёной плоти многие стали закрывать лица. Исполнив первую часть наказания, палач забрал уже остывший железный брус от тела наказуемой и бросил его на стоящую рядом с жаровней решётку.

Во время второй части экзекуции у осуждённой полагалось вырвать язык. Это было произведено с помощью острых, раскалённых на огне, клещей. На доски эшафота и на самого палача потоком хлынула кровь, оставшаяся почти незаметной на его красной одежде. Не выдержав сильной и резкой боли, наказуемая лишилась чувств. Голова её сникла, а из разорванной глотки продолжила истекать кровь. Разогретая зрелищем толпа продолжила гудеть от восторга.

Едва исполнив второй пункт наказания, сразу же приступили к исполнению третьего. Поднятую со стула старуху снесли с помоста и стали привязывать к телеге. Но к Мелатену поволокли уже истёкшее кровью мёртвое тело. Лишившись языка, она не вынесла сильной кровопотери, и спустя считанные минуты скончалась. Господь избавил её от страданий раньше, чем это сделало бы пламя костра. Следом за уже умершей матерью к телеге привязали и её дочь, также осуждённую на костёр.

Крепко осаженная плетью лошадь покорно потянулась по уже привычному маршруту от Старого рынка к пустырю Мелатен, волоча за собой пустую телегу и привязанных к ней двух несчастных. За телегой последовал отряд вооружённых стражей, а за ними группа священников и монахов. Замыкала процессию всё та же зрительская толпа, жаждущая увидеть финал представления.

В центре пустыря было собрано огромнейшее кострище, способное испепелить с десяток жертв. Снова потребовав тишины, глашатай зачитал приговор, с тем дополнением, что Магде Франц даровалось милостивое снисхождение в виде предварительного отсечения головы.

Из-за сильного холода пламя костра разгоралось медленно, и начавшая было скучать публика вновь завела свой излюбленный клич. «Brennen, brennen, brennen…» – яростно и злобно неслось из тысячи ртов. Наконец, когда пламя костра как следует разгорелось, в него бросили уже мёртвое тело Дурной Уты, а следом – и только что обезглавленное тело её дочери. Собравшаяся толпа, видя, как пламя пожирает бездыханные тела двух казнённых, перестала кричать «brennen» и зашлась общим радостным ликованием.

Едва пламя костра пошло на убыль, все стали расходиться.

Поздно вечером, когда от огромного кострища осталась лишь груда дымящегося пепла, уборщики нечистот стали расчищать место казни. Собранный пепел вместе с обугленными останками казнённых грузили в телеги и отвозили к Рейну, где и топили всё в проруби.

К ночи на пустыре остался лишь воющий ледяной ветер, словно стенающий над безграничным людским горем.

Глава 6
Здануся и Адская башня.

Одним холодным январским вечером Ларс был приглашён на ужин в дом Ганса Вебера. Главу цеха суконщиков он совершенно случайно встретил в аптеке, куда заходил, чтобы купить мышьяка для приготовления зелёной краски. Мастер был в прекрасном настроении, спросил, над чем он сейчас работает, и пригласил вечером к себе. Вдобавок, хитро прищурясь, намекнул, что хочет кое с кем его познакомить. Мгновенно заинтересованный, Ларс пообещал, что обязательно будет к ужину. Чуть позже он догадался, что этим «кое кем» была красавица Здануся- любимая племянница мастера. И Ларс не ошибся.

Закончив работу ещё засветло, он попросил брата Иоганна отпустить его пораньше, пообещав завтра же закончить то, что не успел сегодня. Покинув собор, Ларс первым делом отправился домой, где переоделся в новый модный камзол и переобулся в совершенно новые сапоги. Предупредив мать, что будет ужинать в гостях, он отправился туда, куда его пригласили.

Приглашение на ужин к Гансу Веберу в Кёльне было равнозначно приглашению на пышный приём ко двору какого-нибудь рейхсфюрста. Роскошный пятиэтажный особняк самого богатого бюргера выходил фасадом на Новый рынок, а задним двором на узкий проулок, упирающийся в самые старые городские стены, построенные ещё во времена Колонии Агриппины*.

Не на шутку волнуясь, Ларс постучал в тяжёлую, обитую кованым железом, дубовую дверь. Открыл ему престарелый эконом, держащий в руках тусклый масляный фонарь. Ненадолго задержавшись в прихожей, чтобы начисто вытереть сапоги, гость направился вслед за стариком-экономом, поведшим его на верхние этажи.

В большой банкетной зале за накрытым скатертью столом, сидел хозяин дома и трое его гостей. В воздухе царили терпкие ароматы вина, жаркого и чеснока.

Завидев Ларса, хозяин дома представил его остальным гостям, после чего предложил присоединиться к ним.

Из троих сидящих за столом гостей Ларс был знаком лишь с одним. Им оказался отец Якоб, священник и монах, а также судья трибунала по делам ведьм. Следующим гостем, сидящим за отцом Якобом, был не кто иной, как судья Ганс Рихтер. С ними обоими Ганс Вебер дружил чуть ли не с самого детства. Третий же гость, мастер Фриц, в сравнении с первыми двумя не отличался особой знатностью и известностью, будучи рядовым мастером суконного цеха, возглавляемого Гансом Вебером.

Хозяин дома был одет в роскошный камзол с золотым шитьём и огромными широкими рукавами. На голове у него был уже начавший выходить из моды чепец-калот, состоявший из проволочной сетки и шёлковой, расшитой золотом, материи. Судья Рихтер и мастер Фриц также были одеты в красивые и дорогие платья, но, конечно, не столь помпезные, как у хозяина. Отец Якоб был облачён в неизменное чёрно-белое доминиканское одеяние.

Все сидящие за столом держали в руке по дорогому серебряному кубку, наполненному красным рейнвейном. На столе стояла аппетитная свиная рулька с перцем и зеленью и отварной говяжий язык. Из закусок был мягкий лимбургский сыр и вестфальская штипгрюце с гарниром из капусты грюнколь, из приправ был чесночный и горчичный соусы. В качестве особого элемента сервировки стола у каждого из сидящих под рукой имелись столовые нефы – роскошные конструкции из золота и серебра, формой напоминающие корабли, украшенные драгоценными камнями. Столь диковинные приборы служили красивой и аккуратной подставкой для ножей, ложек и вилок или же для небольших сосудов со специями и приправами. Даже в Кёльне эту поистине княжескую роскошь мог позволить себе разве что Ганс Вебер.

За столом ужинающим прислуживала племянница хозяина – Здануся, поскольку служанка, обычно делавшая это, три дня назад попалась на воровстве, и хозяину пришлось её выгнать.

Названная Зденкой в честь матери-чешки, умершей при её родах, Здануся была дочерью младшего брата Ганса Вебера, также недавно умершего от болезни. Мастер, можно сказать, попросту удочерил осиротевшую племянницу, став для неё и матерью, и отцом. Сам же он уже пять лет, как был вдов и почти одинок. Единственная его дочь была давно замужем и жила в Мюнстере, других родных у него не осталось.

Будучи немкой по отцу и чешкой по матери, Здануся имела глубокие голубые глаза, светлые, с соломенным оттенком, волосы, очень светлую кожу и розовый румянец на щеках. В свои пятнадцать она была, что называется, девушкой на выданье и, конечно же, имела множество воздыхателей, охочих не только до белокурой красавицы-жены, но и до нехудого приданого, которое давал за ней богатый любящий дядюшка.

Одета Здануся была в приталенное тёмно-красное платье с продольными разрезами на рукавах и пышными буфами на плечах и локтях. На голове у неё был простой белый чепец, с выпадающими из-под него длинными светлыми локонами, кои она могла не прятать, будучи ещё незамужней. Нравом же племянница мастера являла собой завораживающую смесь тихой кротости и игривого девичьего кокетства.

Едва Ларс уселся за стол, Здануся тут же поднесла ему дорогой серебряный кубок, до краёв наполненный рейнским. В этот самый момент он почувствовал приятный и тонкий аромат её парфюма. Сердце Ларса бешено заколотилось. Он не ел целый день, и с сильным аппетитом принялся за еду, но всякий раз, когда в зале появлялась Здануся, он тут же невольно поворачивался в её сторону. Дядя красавицы сразу подметил неловкость своего юного гостя, и то и дело посматривал на него с лукавой улыбкой.

В момент, когда Ларс присоединился к ним, разговор почтенной компании зашёл о весьма интересном и, главное, деликатном вопросе.

– И как эта самая девица Майер объяснила своё интересное положение? – спросил мастер Вебер отца Якоба, ставя на стол кубок с вином и поднося ко рту кусок сыра.

– А проще некуда. Она уверила всех, что забеременела от дьявола, – с ироничной ухмылкой ответил доминиканец.

– А-а, старая история, – отмахнулся мастер, вновь делая смачный глоток из кубка.

– Но как же такое возможно? – спросил мастер Фриц, доселе сидевший молча.

– И правда, как такое возможно? – вслед за своим коллегой спросил Ганс Вебер. – Я слышал о подобном сотни раз и постоянно догадывался, что не может быть этого просто так, как если бы эта девица Майер забеременела от своего жениха.

– Тут вы абсолютно правы, что это не происходит просто так, – ответил священник, прекрасно понимающий суть вопроса.

– Может быть, вы всё же постараетесь просветить нас, невежд, ваше монашеское величество? – попросил мастер Вебер, не желая отходить от обсуждаемой темы.

– Правда, отец Якоб, в чём тут вся хитрость? – потакая главе цеха, спросил мастер Фриц.

Священник немного помолчал, проглатывая очередной кусок штипгрюце, после чего начал говорить:

– А дело тут и впрямь непростое, и заключается оно вот в чём. Как известно, сам дьявол и все его демоны, бесы, черти и еже с ними, а главное, сам демон распутства – Асмодей, чаще всего занимающийся подобными непотребствами, являются лишь бесплотными существами, способными принимать облик всяких земных существ, но не способными производить ничего материального. То есть любой чёрт может прикинуться козой, коровой, лошадью и любой земной тварью, в том числе, и человеком. Но вот получить молока от такой мнимой козы или коровы уже никак не получится. Ровно по той же причине девица Майер, и любая другая подобная ей девица, не может забеременеть ни от Асмодея, ни от самого сатаны, как бы тот ни старался. Будь он трижды неладен…

Но, как известно, злая сила неистощима на всякие выдумки, и готова пойти на любые хитрости и преступления, чтобы погубить нас с вами.

А весь секрет состоит в том, что перед тем, как став инкубом, наведаться к девице Майер, Асмодей становиться суккубом, и с непристойным намерением посещает какого-нибудь мужчину. Представьте себе жалкого одинокого солдата, стоящего на часах, или запоздалого дровосека, поздним вечером возвращающегося в свою хижину. Мысли его скучны и безотрадны, ровно так же, как и вся его жизнь. Но вдруг, откуда ни возьмись, появляется безумной красоты барышня, и прямо, без всякой застенчивости, предлагает ему вступить с ней в теснейшую связь. О таком счастье бедолага ещё минуту назад и мечтать не смел, и конечно, сразу же согласился. А ему и невдомёк, что перед ним не женщина, а лишь суккуб демона Асмодея, прикинувшегося этой самой женщиной, лишь для того, чтобы взять у него известную природную жидкость. Как я уже говорил, злой дух – Асмодей – не может сам произвести эту самую жидкость, но вполне может перенести её от одного человека к другому.

И вот, едва навестив человеческое существо мужеского пола и получив от него то, что ему требуется, злой дух тут же устремляется к человеческому существу женского пола, к такому, как эта самая девица Майер. Едва добравшись до неё, он мгновенно становится инкубом в облике несказанно прекрасного юноши, мгновенно овладевающего её сердцем и телом. Вступив с ней в теснейшую связь, он просто помещает в её нутро украденную заранее мужскую жидкость, и на этом дело его сделано.

Лишь в самом конце их свидания, когда этот таинственный любовник покидает её, пятясь назад, чтобы не показывать свою спину, которой у него попросту нет, и тут же, как птица, выпархивает в окно, соблазнённая девица понимает, что была с дьяволом.

Закончив свой монолог, отец Якоб взял ещё один кусок штипгрюце и, макнув его в горчичный соус, отправил в рот, с удовольствием запив большим глотком рейнского.

– Право же, этот Асмодей не только похотлив, как истинный бес, но ещё и учен, как сам Парацельс*, – с ухмылкой сказал Ганс Вебер, так же сделав смачный глоток вина.

В ответ отец Якоб лишь всплеснул руками.

– Парацельс лишь жалкий и никчёмный чернокнижник, и до Асмодея ему как на дохлом осле до края земли. Знайте, как бы ни были слуги сатаны преданы своему хозяину, он никогда не поделится с ними силой и способностями, которыми сам обладает. Как бы те ни просили, и чтобы ни делали в угоду ему! Но по части выдумки они могут порой превзойти и чёрта.

Помню, как-то попалась мне в руки одна книжица, кою мы с братьями, в итоге, решили- таки бросить в печь. Называлась она, кажется, «Der Naturum», и автором её был этот самый Парацельс.

Так вот, довелось мне там вычитать один способ неестественного зачатия, хитрости которого позавидовал бы и сам распутник Асмодей. Значит, там говорится: «Для приготовления гумункулюса, то есть маленького искусственного человека, необходимо взять известную мужскую жидкость и оставить её гнить в сухой запечатанной тыкве. Потом поместить её в лошадиный желудок на сорок дней, пока в этом желудке не начнёт что-то жить, двигаться и копошиться, что можно будет легко заметить. То, что получится, ещё не будет похоже на человека, оно будет прозрачно и без тела. Но если потом ежедневно, втайне и осторожно, с благоразумием, питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седмиц в постоянной и равномерной теплоте лошадиного желудка, то через оный срок произойдёт настоящий живой ребёнок, такой же, как дитя, родившееся от женщины, но только куда меньшего размера.»

– Ужас! Эти чернокнижники порой оказываются хуже самого духа преисподней, – проворчал Ганс Рихтер.

– А мне это напомнило одну байку, которой дурачила меня матушка, когда я был мал, – с усмешкой сказал Ганс Вебер. – Она говорила: «В пустой открытый кувшин следует набить грязного нижнего белья, а потом насыпать туда сверху пшеницы. И ровно через три недели в этом кувшине родятся мыши.»

Все сидящие за столом рассмеялись.

На пару минут воцарилось молчание, нарушаемое лишь смачными винными глотками и звоном серебряной посуды.

Желая нарушить молчание, хозяин дома решил задать вопрос на новую тему.

– Кстати, святой отец, а почему этими жуткими судами над ведьмами не занимается священная инквизиция? И что это за суд такой, где половина из обычных судей, а половина из духовных? – спросил хозяин дома, протягивая свой кубок Зданусе за новой порцией рейнского.

– Ну, на этот вопрос прямо отвечает сам «Malleus maleficarum"*, – начал рассказывать отец Якоб. – В самом начале его третьей части прямо говорится: «Надо ли ставить процессы против ведьм, их покровителей и защитников под юрисдикцию духовного епархиального и светского суда, и освободить от ведения этих дел инквизиторов еретических заблуждений? На это следует утвердительный ответ, особенно если учесть те или иные отдельные места из канонов. Значит, процессы над ведьмами только тогда относятся к юрисдикции инквизиции, когда ведьмы, кроме самого колдовства, преследуются ещё и за ересь. Но в массе своей преступления ведьм не носят характера ереси; например, топтание хлеба, обращённого в тело Христово, в грязи, что представляет собой ужаснейший грех, может совершить и человек, не исповедующий лжеучений, а лишь полагающий, что с помощью этого дурного деяния он сможет, опираясь на благоволение беса, найти какой-нибудь клад. И подобного рода деяния не могут быть подсудны инквизиторам.»

Также ведьмы, заключившие договор с дьяволом, но сохранившие веру в своём сердце, не могут подлежать суду инквизиции. Даже если все ведьмы отступили от веры, то это ещё не значит, что они впали в ересь. Они лишь стали отступницами, а отступничество инквизиторам не подсудно.

А смешанный состав трибунала происходит оттого, что преступления ведьм должны быть подсудны отчасти светскому, а отчасти церковному праву, так как такие преступления вредят как мирским благам, так и вере.

Закончив говорить, отец Якоб утёр вспотевшую лысину, и как следует приложился к кубку с вином.

В этот момент слово взял Ганс Рихтер:

– Конечно, наш горячо любимый отец Якоб полностью прав, касательно ведьм и суда инквизиции. Но у всех остальных может сложиться впечатление, что ведьмы виновны не более чем уличный мальчишка, стянувший яблоко с рыночного прилавка.

Я скажу больше, как юрист и судья.

По общему правилу судопроизводства преступления делятся на обыкновенные и исключительные – «crimina ordinaria» и «crimina excepta». К исключительным относятся такие преступления, как оскорбление их величества, измена, ересь и прочее подобное; для этих crimina excepta суд имеет особые полномочия и не является связанным обыкновенными формами судопроизводства; даже напротив, он должен, смотря по необходимости, переходить границы установленного законом порядка: in his ordo est, ordinem non servare.

Но колдовство считается исключительным даже среди crimina excepta. Это преступление совершенно особенное: оно совершается тайно, скрывается во тьме, ему покровительствуют тёмные силы, сам дьявол помогает ведьме, научая её отрицать вину и лгать на суд, закаляя её даже против мучений пытки, ослепляя судей, затемняя память свидетелей, утомляя даже палачей. Поэтому судье особого трибунала приходится встречать такие трудности, каких и в помине нет в других судебных делах: ему приходится в течение всего процесса выдерживать постоянную борьбу с дьяволом, и чтобы его перехитрить и одолеть, нужно иметь особые средства и принимать исключительные меры.

Ввиду всего этого, для судов над ведьмами выработаны специальные судопроизводственные формы, более строгие и во многих отношениях отличающиеся от обыкновенного порядка судопроизводства по уголовным делам. Согласно древнему немецкому праву, для возбуждения преследования по обвинению в каком-либо преступлении, требовалось, чтобы обвинитель становился лицом к лицу с обвиняемым, доказывая своё обвинение, или чтобы несколько достойных доверия граждан под присягой подтвердили достоверность фактов, доказывающих правоту обвинения. Также по каноническому праву обвинение основывается на inseriptio правоспособного обвинителя, причём процесс не должен выходить за пределы обвинительных пунктов обвинителя. Также признание обычного подсудимого имеет цену лишь тогда, когда оно добровольное, и никоим образом не исторгнуто под применением силы.

Что же до колдовства, то для возбуждения обвинения достаточно лишь одного подозрения, даже меньшего, чем для обвинения в ереси. Достаточно народной молвы, каких-нибудь слухов, догадок, внешнего вида ведьмы, её совершенно случайных, самых мелких поступков. Как и в случае с ересью, для обвинения в колдовстве также достаточно одного только доноса. Более серьёзных доказательств можно и не искать.

Для возбуждения преследования против обвиняемых и даже для применения пыток достаточно самого малого признака их вины. Самым прямым и неоспоримым доказательством может служить то, что обвиняемый происходит от родителей, из которых кто-нибудь прежде также был осуждён за колдовство. Достаточно даже того, что кто-то смотрит исподлобья и не может смотреть прямо в глаза, или имеет на теле какие-нибудь подозрительные знаки.

Закончив говорить, судья также утёр лоб, и прильнул к кубку с вином.

– Ну, а сейчас кто-нибудь находится у вас под следствием? – спросил мастер Вебер, взглянув на диковинные механические часы, висящие на стене, с крохотными, постоянно двигающимися, фигурками эльфов и гномов.

– А-а, – махнул рукой уже изрядно захмелевший Ганс Рихтер. – Опять эта дурацкая семейка Лойе. В ноябре мы уже осудили старшую из трёх сестёр, а сейчас в тюрьме сидят младшие две. Говорят, они открыто угрожали соседям навести на них хвори и мором истребить всю их скотину. И самое главное – привели их родной брат и муж средней сестры. В общем, на завтра уже назначен суд.

На часах маленький остроухий эльф, танцующий на цветочный полянке, известил о наступлении одиннадцати часов. Допив оставшееся в кубках вино, гости решили расходиться. Чтобы гости быстрее добрались домой, мастер Вебер предоставил им свой личный экипаж. Попрощавшись с радушным хозяином, четверо гостей спустились вниз и уселись в карету. Первым к доминиканской обители отвезли отца Якоба, потом недалеко от городской ратуши высадили судью Рихтера и мастера Фрица. Последним домой отвезли Ларса.

Несмотря на недомогание от вчерашнего выпитого, Ларс, как и обещал вчера брату Иоганну, поднялся на два часа раньше обычного и, напившись воды, отправился в собор. Морозный утренний воздух быстро выгонял из головы хмель и приводил в чувство.

Как и было обещано Гансом Рихтером, на следующий день состоялся суд над Марией и Катериной Лойе, двумя младшими сёстрами казнённой ещё в ноябре Марты Лойе. К полудню у городской ратуши, где происходили слушания колдовских дел, наметилось заметное оживление. Из торбурга Петушиных ворот привезли двух обвиняемых. Обе были закованы в кандалы, и у обоих на головах были надеты ведьмины сбруи. Поджидавший их народ уже раньше времени хотел кричать «brennen».

Первой перед судом предстала средняя сестра Мария. Как и положено по обычаю, в залу суда её ввели спиной вперёд и также поставили спиной к судьям. Уже смирившись со своей участью, она покорно ожидала момента, когда ей вынесут неизбежный приговор.

К этому времени Ганс Рихтер и все остальные члены суда приготовились к очередной схватке с дьяволом.

Едва с Марии Лойе сняли ведьмину сбрую, главный судья начал допрос. Первыми последовали три предварительных ознакомительных вопроса.

– Как ваше имя? Назовите себя, – первым делом потребовал Ганс Рихтер.

– Мария Лойе, – со спокойствием обречённой ответила подсудимая.

– К какому сословию вы принадлежите?

– К бюргерам.

– Где вы проживаете на данный момент?

– В Роденкирхене.

Далее последовали вопросы из interrogatorium.

– Признаёте ли вы, Мария Лойе, то, что являетесь ведьмой? – задал он первый вопрос из вопросника.

– Да, признаю, – смиренно ответила подсудимая, прекрасно понимая, что говорить иное бессмысленно.

– Как давно вы занимаетесь колдовством, находясь под властью злых сил? – последовал неизменный второй вопрос.

– Не знаю. Может быть, с самого детства? – также смиренно ответила Мария.

– Что вас побудило к занятию колдовством?

– Ничего. Колдовать меня учила старшая сестра Марта, а её учила наша покойная матушка, которая давным-давно умерла.

– Являлся ли к вам когда-нибудь дьявол? Под каким видом и в какое время суток?

– Не являлся. Меня всему научила старшая сестра Марта. Может, к ней и являлся дьявол, но я об этом ничего не знаю.

– Хорошо, – тихо сказал судья Рихтер, думая стоит ли продолжать допрос.

Решив-таки, что с него достаточно, он передал слово отцу Якобу. Не медля ни секунды, тот приступил к своей части допроса.

– Случалось ли тебе использовать свои колдовские навыки? Если да, то для чего именно? – задал свой первый вопрос священник.

– Один раз, – ответила подсудимая.

Для чего именно?

– Я хотела извести скотину у соседей.

– А почему тебе взбрело в голову портить соседскую скотину?

– Потому что все наши соседи богаты, и только мы одни живём хуже всех.

Услышав её ответ, отец Якоб покачал головой.

– Что именно ты решила тогда сделать? Какой именно колдовской способ ты решила использовать? – продолжил спрашивать доминиканец.

– Я держала в руках осквернённое и перевёрнутое вверх ногами распятие, трижды прочитала задом наперёд «Отче наш», потом перекрестила этим распятием соседского быка и сказала: «Чтобы ты сдох!». А в самом конце бросила это осквернённое распятие в сено, которое тот бык ел. Вот и всё, – ответила Мария.

– И что с этим быком случилось? – не без интереса спросил отец Якоб.

– Ничего особенного. Хозяин зарезал его перед Пасхой, – с тем же простодушием ответила подсудимая.

По залу прошёл сдавленный смех.

– Увы, – развёл руками монах. – Всему виной зависть – один из смертных грехов!

На этом отец Якоб также решил закончить допрос.

Глотнув из кружки воды, Ганс Рихтер зачитал приговор, в котором перед сожжением на костре осуждённой даровалось снисхождение в виде предварительного отсечения головы. Снова надев на неё ведьмину сбрую, Марию увели прочь.

Следующей перед судом предстала четырнадцатилетняя Катерина – младшая из трёх сестёр Лойе. Как и сестру, её спиной завели в зал и точно также поставили спиной к судьям. Также как и сестра, она была закована в кандалы и ведьмину сбрую.

Ожидая от Катерины тех же быстрых признаний, что и от Марты, Ганс Рихтер хотел побыстрее закончить сегодняшнее заседание трибунала, так как потом ему ещё предстояло работать в суде по гражданским делам.

Но дело приняло совершенно неожиданный поворот. На первые предварительные вопросы Катерина ответила вполне спокойно, однако дальнейшие её ответы пошли в совершенно ином ключе.

– Признаёте ли вы, Катерина Лойе, то, что являетесь ведьмой? – сухо спросил судья, ожидая от подсудимой положительного ответа.

– Нет! – резко во всеуслышание заявила та.

По залу прокатился ропот удивления. Решив, что ему изменил слух, судья повторил тот же вопрос, но получил на него тот же ответ.

– Почему вы отвергаете то, что являетесь ведьмой? – прочитал он следующий вопрос из вопросника, предусмотренный на случай отрицательного ответа на первый.

– Потому, что я никакая не ведьма, – также ясно и невозмутимо ответила Катерина.

Главный судья молчал, обдумывая, что делать дальше. В его личной судебной практике это было впервые, когда ведьма категорически отрицала свою вину.

Но тут ему на выручку пришёл более сведущий в таких делах отец Якоб. Вскочив со своего места, он буквально набросился на подсудимую.

– Признавайся! Признавайся, тебе говорят! А то хуже будет, – гаркнул священник.

– Мне не в чем признаваться. Я ничего не сделала, – стояла на своём Катерина.

– Не сделала?! Нам это лучше знать! А ну, читай «Отче наш»! Читай, тебе говорят! – грозно потребовал судья в рясе.

– Lies, lies, lies! – также грозно понеслось из толпы.

Не видя в этом ничего дурного, Катерина стала читать «Отче наш» по-немецки.

– На латыни! На латыни читай, как положено, – тут же перебил её доминиканец. – Надеюсь, ты ещё не сделалась лютеранкой. Только псы-лютеране читают святые молитвы на языке плебеев!

Катерина стала пытаться прочесть «Pater Noster» на латыни, но в самой середине запнулась.

– Вот, видишь, не можешь должным образом прочесть молитву, значит, ты ведьма! – пуще прежнего набросился на неё священник.

– Никакая я не ведьма. Просто я не понимаю латынь, – ответила она, будучи готовой расплакаться.

– И ты ещё смеешь утверждать обратное! Скажи спасибо, что Рейн замёрз до дна, а то мы бы испытали тебя водой, – не унимался суровый доминиканец.

На минуту в зале воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь стуком шагов отца Якоба, ходившего вокруг стоящей на одном месте Катерины.

– Будешь признаваться или нет? – первым нарушил молчание доминиканец.

– Не буду! – резко ответила подсудимая.

– Твои старшие сёстры – ведьмы. Значит, и ты – ведьма! – продолжал нападать на неё священник.

– Никакие они не ведьмы. Они обычные сумасшедшие, каких много-премного, – здраво ответила девушка.

В этот момент слово взял судья Рихтер. Его уже ждали в суде по гражданским делам, и он не мог себе позволить и далее наблюдать за тем, что происходит.

– Слушание дела Катерины Лойе переносится на завтра, на это же самое время, – коротко сказал он и встал со своего места.

Все стали расходиться. На Катерину вновь надели кандалы и ведьмину сбрую и повели на улицу, где вновь усадили в телегу. Но повезли её не обратно в темницу, расположенную в башнях Петушиных ворот, а в находящуюся за городом «Höllenturm» – страшную вотчину Ганса Фольтера.

«Адская башня», как её чаще всего называли в народе, представляла собой небольшую крепость с одной большой башней, соединённой крепостной стеной с двумя башнями поменьше. Охранял её целый гарнизон из пятидесяти солдат. В одной из малых башен находились казармы, в которых, по очереди сменяя друг друга, ночевали солдаты, в другой, ещё меньшей башенке, жили подмастерья и ученики палача. Сам Ганс Фольтер жил в доме на окраине Линденталя и ночевать в Адской башне оставался, когда работы было слишком много.

В самой большой башне, которую, собственно, и называли «Адской», с избытком имелось всё, чтобы вытянуть нужное признание даже из куска гранита. В её первом этаже и ещё двух, уходящих в глубь земли, подземных этажах располагались временные тюремные камеры, в которых держали тех, кто ожидал своей очереди за попаданием на верхние этажи или тех, кто получил некоторую передышку между экзекуциями. Но, уже начиная со второго этажа и далее, под самую крышу, тянулись жуткие казематы, камеры и галереи, наполненные всевозможными орудиями, инструментами и приспособлениями, способными как просто причинить боль, так и непоправимо изувечить, а при необходимости просто убить. Адская башня заслужила в народе столь страшную славу, что многие подсудимые спешили сознаться во всём, сразу положив голову под топор, лишь бы не оказаться в этом ужасном месте.

Повозка с Катериной Лойе добралась да места, когда на улице уже стало темнеть. В студёных зимних сумерках Адская башня казалась особенно зловещей.

Высадив Катерину из повозки, городской тюремщик передал её подручному палача Зибелю и сказал, что вернётся за ней завтра в полдень, и к этому времени она должна быть готова к суду. «Быть готовой к суду» значило быть готовой признаться во всём, чего от неё потребуют. Взяв в руки цепь от ведьминой сбруи, Зибель повёл её наверх. Будучи жутким уродом, ещё в детстве обезображенным номой, он тут же начал подтрунивать над юной и симпатичной Катериной, говоря какой, он прекрасный любовник, и как им будет хорошо вместе.

Внутри башни царил жуткий холод, казалось, даже больший, чем на улице. Пахло болью, нестерпимыми муками, человеческими отходами, разлагающейся плотью. Даже просто оказавшись здесь, хотелось сделать всё, только бы побыстрей покинуть это страшное место.

Безобразный хихикающий Зибель, то и дело хватающий Катерину за наиболее привлекательные места, завёл её в просторный полутёмный каземат, чуть освещённый углями, тлеющими в жаровне, и двумя, висящими на стенах, коптящими факелами. Запах тлена и нечистот, пропитавший всю башню, здесь немного заглушался гарью жаровни и копотью тех же факелов.

Едва они зашли, появился Ганс Фольтер, обутый в грубые высокие ледерсены, подбитые железом, и одетый в затёртый камзол из воловьей кожи, изрядно запачканный бурыми пятнами свернувшейся крови. На голове у него был ярко-красный хвостатый капюшон с дырками для глаз, носа и рта, который, согласно обычаю, обязан был постоянно носить палач. Своё лицо мастера заплечного цеха скрывали, отдавая дань не только традиции, но и старинному суеверию, согласно которому палач был безобразен, как сам сатана.

Отогнав прочь Зибеля, он подошёл к Катерине и крепко взял её за плечи, потом за руки, определяя примерный ресурс прочности её тела и сколько оно могло бы противостоять тем действиям, которые он мог предпринять. Правильно определив, что тело юной девицы, жившей весьма бедно и, как правило, скудно питавшейся, не потребует от него каких-то особых и долгих усилий, палач решил приниматься за дело.

В это самое время к Катерине подошёл низкорослый, проворный как крыса, человек, одетый в чёрную, как смоль, бенедиктинскую рясу, и стал уговаривать её во всём признаться, говоря, что то, что с ней будет дальше, поистине ужасно. Но Катерина пребывала глубоко в себе, словно находясь где-то в другом месте, и внешне казалось, что она готова перенести всё, что бы с ней не делали.

Не получив никакого ответа, похожий на чёрную чумную крысу монах убрался прочь. Тем временем Ганс Фольтер стал приниматься за положенную ему работу.

Первым делом палач обязан был сделать всё, чтобы добиться от своей жертвы необходимого признания, не прибегая к насилию. Для этого проводилась специальная процедура запугивания- «schrecken». Во время неё палач почти не прикасался к своей будущей жертве, а лишь демонстрировал ей всякого рода устройства и приспособления, помогающие ему в работе, попутно объясняя принципы их действия и способы применения. Во время запугивания он мог даже прикладывать к её телу свои инструменты или даже заключать её в пыточные устройства, но пока не смел приводить сии устройства в полное действие. Если для этого была удобная возможность, жертву вели в помещение, где в тот момент уже происходил процесс пытки, или в тюремную камеру, где находился человек, уже испытавший на себе как мастерство палача, так и надёжность его подручных средств. Признание, сделанное во время запугивания, всё ещё считалось «добровольным», что на суде могло послужить смягчающим вину фактором. Если всё-таки schrecken не возымело должного действия, палач имел полное право переходить от слов к делу.

Во время сей «предварительной» процедуры Катерину первым делом подвели к широкому деревянному столу, похожему на плотницкий верстак. На нём в ряд были разложены десятки самых различных инструментов: ножей, клещей, щипцов, плоскогубцев, молотков, ножниц, игл и прочего. Все они были разных форм и размеров, и в целом напоминали нечто среднее между медицинскими инструментами, необходимыми для сложных хирургических операций, и инструментами сапожника, чинящего грубые солдатские сапоги. На многих из них были следы гари от частого нагревания в жаровне и старые следы запёкшейся крови. Глядя на этот жуткий арсенал, Катерина ещё больше побледнела, но по-прежнему не проронила ни слова.

От стола с мелким инструментарием её подвели к стоящему рядом железному креслу. Уже от одного только вида этого «lehnstuhl» можно было лишиться чувств. Это было похожее на трон кресло, сплошь состоящее из железа и стали. Вся его поверхность, от высокой спинки до подставки для ног, была усеяна острыми стальными шипами, расположенными в двух-трёх сантиметрах друг от друга. Чтобы испытуемый никоим образом не мог уклониться от какой-либо из колющих сторон, и при этом оставался в полной власти своих мучителей, его тело прижималось к креслу с помощью длинной железной рамы, закрывающейся на замок, руки прижимались к шипастым подлокотникам с помощью железных скоб, также снабжённых стальными иглами, колени фиксировались с помощью прижимающей их перекладины, а икры и ступни просто привинчивались к колющей поверхности с помощью двух винтов. Если даже усевшись на lehnstuhl, испытуемый не уяснял себе всю серьёзность своего положения, палач мог подставить под железное сиденье кресла горящий масляный фонарь или же прибегнуть к дополнительной помощи своих «плотницких» инструментов.

Ознакомив Катерину с этим весьма неудобным для сидения креслом, Ганс Фольтер продемонстрировал ей также отвратительную железную маску, с торчащей изо рта длинной воронкой, через которую в рот жертвы заливали кипяток или горящее масло, и тяжёлые железные башмаки, после ношения которых можно было и вовсе разучиться ходить.

Далее наступил черёд ножных винтов, ломающих коленные суставы и берцовые кости, подъёмных крюков, выкручивающих руки, дыбы, разрывающей тело надвое, деревянной кобылы, действующей на промежность, и «колыбели Иуды», представляющей собой острую деревянную пирамиду, на которую усаживали пытаемого, дополнительно сковав его цепью и навесив ему на ноги гири. Не обошлось и без различного рода плетей, способных как просто бичевать, так и вырывать заодно куски плоти, а также особых издевательских приспособлений, таких как «аист» и «дочь дворника».

Столь тщательную ознакомительную экскурсию по Адской башне можно было объяснить и тем, что Ганс Фольтер действительно хотел, чтобы запугивание оказало нужное действие и ему не пришлось браться за дело по-настоящему.

В самом конце палач и помогавший ему Зибель повели Катерину в залу, где располагалось поистине впечатляющее устройство, как по своим размерам, так и по кромешному ледяному ужасу, в который оно повергало. Этим устройством была «нюрнбергская дева». Собой она представляла огромный железный шкаф-саркофаг, по форме напоминавший фигуру женщины, одетой в немецкий народный костюм. Связанную жертву помещали внутрь устройства, створки дверей закрывали, и в тело несчастного тут же вонзались десятки стальных кинжалов, расположенных так, чтобы ни один жизненно важный орган не был задет, и агония длилась как можно дольше. Своё интригующее название «нюрнбергская дева» получила благодаря сходству с женской фигурой и тому, что её прототип был создан и впервые опробован на деле в подземелье секретного суда в Нюрнберге. Первый общеизвестный случай применения «девы» относится к 1515 году, когда внутрь устройства был помещён виновный в подлоге, промучившийся целых три дня, прежде чем испустить дух.

Но schrecken так и не дал нужного результата. Ознакомившись со многими «артефактами» Адской башни, Катерина Лойе осталась совершенно равнодушной к увиденному. По крайней мере, так казалось внешне. То, что происходило внутри неё, было невидимо даже для опытного глаза Ганса Фольтера.

Убедившись в бесполезности дальнейших угроз, палач решил приниматься за дело.

Но перед тем как приступать к экзекуции, он обязан был сперва убедиться, что попавшая к нему ведьма не скрыла где-нибудь на своём теле колдовской амулет или какое-нибудь другое волшебное средство, способное сделать её нечувствительной к действию пытки. Для этого он раздевал её донага и тщательно осматривал всё её тело. Ничего не обнаружив, он крепко привязывал её к специальной скамье-reckenbank, после чего продолжал осмотр, при этом призывая на помощь учеников.

Совершенно раздетая и униженная Катерина лежала привязанной к этой скамье, а две пары рук, палача и его уродливого помощника Зибеля, совершенно бесцеремонно обшаривали всё её тело, трогая всё, что только можно было потрогать, и заглядывая везде, куда только можно было заглянуть. В конце этой подготовительной процедуры палач огромными ножницами под корень остриг её длинные каштановые волосы, а те, что ещё оставались по всему телу, спалил охапкой соломы, зажжённой от жаровни, и напоследок ещё раз всё тщательно осмотрел. Зибель стал было упрашивать своего хозяина отдать сначала Катерину ему на полчасика поразвлечься, но мастер, хотевший поскорее управиться, ему отказал.

Желая в тот день быстрее освободиться и уехать домой, палач решил прибегнуть к помощи устройства, скорее изнуряющего свою жертву, нежели причиняющего боль.

Именно таким устройством оказалась специальная клеть, сделанная из толстых железных прутьев. Главным её секретом был острый и длинный шип, торчащий на пруте, проходящем между ног жертвы. Надетая на туловище истязаемого, эта клеть подвешивалась на крюк, и с помощью лебёдки поднималась ровно на такую высоту, чтобы он мог стоять на полу, вытянувшись на носочках. Сутью действия этого приспособления было то, что пока у жертвы оставались силы стоять на носках, она была в безопасности, но, как только ноги начинали отказывать или же её попросту начинало клонить в сон, тело опускалось чуть вниз, и в промежность вонзался тот самый шип, доселе ожидавший своего часа. Едва опомнившись от жуткой боли, истязаемый снова поднимался на цыпочки, но иссякающие силы вновь заставляли его опускаться вниз. И так могло длиться часами, пока жертва не взмолится о пощаде и не пообещает сделать на суде требуемое признание, или же попросту не повиснет на прутьях, испустив дух, или лишившись сознания. Многие палачи прибегали к помощи подобного рода устройств, так как они, по сути, делали за них всю работу.

Ганс Фольтер хотел оставить Катерину в таком положении до утра, а на рассвете, если та не созреет для нужных признаний, приступить к ещё более действенным процедурам.

Отвязав её от скамьи-reckenbank, он повёл её к месту, где у стены висела та самая клеть. Катерина оставалась совершенно нагой, царящий в башне холод вызывал сильную дрожь, а ступать босыми ногами по ледяному каменному полу уже само по себе было нестерпимой мукой.

Посадив её в клеть и подняв оную на нужную высоту, палач стал снова одевать ей на голову ведьмину сбрую. В этот момент Катерина сломалась. И без того мучимая холодом, она поняла, что не простоит в этой клети и часа, а о том, что будет потом, она и думать не хотела. Понимая, что как только у неё на затылке закроется замок сбруи, она уже не сможет говорить, Катерина взмолилась.

– Мастер Ганс, умоляю, отпустите меня, я скажу всё, что нужно, – сказала она, не в силах сдерживать рыданий.

Уже готовый было закрыть замок сбруи, палач остановился.

– Мастер Ганс, я признаюсь во всём, во всём… – говорила Катерина уже сквозь поток слёз.

Тут же отложив сбрую в сторону, он куда-то ушёл.

Дрожащими ногами она чувствовала, насколько коротким будет её сопротивление пытке, и скорее предпочла бы немедленную смерть, нежели провести так всю оставшуюся ночь.

Через минуту Ганс Фольтер вернулся в сопровождении того же маленького, похожего на крысу, бенедиктинца, предлагавшего ей сознаться или, вернее, оговорить себя ещё до того, как за неё взялся палач. Вновь увидев этого монаха, она тут же укорила себя за то, что не послушалась его сразу.

– Ну что? Что я тебе говорил, глупая девчонка? Признавайся немедленно! Признавайся, мерзкий сосуд греха! Это твоя последняя возможность сознаться. Если мастер Ганс уйдёт, оставив тебя в таком положении, я уже ничем не смогу помочь. И поверь: Иуда и Брут не знают в аду тех мук, которые тебе предстоят! – набросился на неё монах.

– Будь по-вашему, ваша святость. Что я должна говорить? – уже вовсю рыдая, спросила Катерина.

– Признаёшь ли ты то, что являешься ведьмой? Говори «Да», – потребовал бенедиктинец.

– Да, признаю, – ответила она, уже едва держась на вытянутых носках.

– Как давно? Говори: «С малых лет, сколько себя помню.»

– С малых лет, сколько себя помню.

– Если спросят: «Кто учил тебя колдовать? Дьявол или старшие сёстры? Говори: «Старшие сёстры». Может быть, судьи поступят с тобой не так строго.

– Колдовать меня научили старшие сёстры.

– А теперь клянись! Клянись, что завтра на суде ты скажешь всё, что сейчас сказала мне.

– Клянусь.

– Господом Богом клянись!

– Клянусь Господом Богом.

После этих слов, казалось, монах успокоился. Палач тут же снял с неё ведьмину сбрую и выпустил из клети, оставив на полное попечение монаха. Тот вывел её из пыточного каземата и повёл за собой по узкому холодному коридору, идущему вниз, туда, где располагались тюремные камеры. Заведя её в одну из них, он позволил ей одеться в грубое жёлтое рубище, в какое обычно наряжали еретиков, и дал потёртую козью шкуру, чтобы она ею укрылась, когда ляжет спать. Заперев замок, он оставил её одну.

Той ночью Катерина так и смогла сомкнуть глаз, мучаясь от холода и печалясь о своей горькой участи. Лишь немного успокаивало то, что сейчас она лежала на соломенной подстилке, укрывшись козьей шкурой, а не стояла в клети на вытянутых носочках.

Около полудня за ней приехала та же тюремная повозка, что и привезла её сюда. Посаженная в неё, она поехала к городской ратуше, где должен был вновь состояться суд, на котором она повторила всё, что обещала монаху.

В ту страшную ночь Катерина поняла, почему многие женщины, обвинённые в колдовстве, легко и безмолвно соглашаются со всеми предъявленными им обвинениями. Хотя её короткий демарш ровно на сутки и продлил её жизнь и жизнь старшей сестры.

Глава 7
Валькирия учится стрелять.

Наступил дождливый и ветреный март. Из-за частых дождей и огромного количества тающего снега, навалившего за морозную зиму, Рейн сильно вышел из берегов и подтопил восточные окраины города, в особенности Старый и Сенной рынки, а заодно и кварталы ремесленных мастерских, работающих от водяных колёс. Рыбный рынок, находящийся у самого берега, оказался полностью под водой. Днём стояла серая пасмурная погода с частыми ливнями, а по ночам, казалось, вновь возвращалась зима с ледяным холодом и пробирающим до костей ветром.

Всё это время Ларс продолжал трудиться в кёльнском кафедральном соборе, создавая художественные эскизы как для стеклянных витражей, так и для каменных изваяний, и порой участвуя даже в общем архитектурном планировании грандиозного здания. Казалось, что всё идёт как обычно, но, при полном внешнем спокойствии, в душе молодого художника бушевал ураган. С того самого вечера, проведённого в гостях у мастера Вебера, казалось, весь его мир перевернулся вверх дном. И причиной тому была белокурая и голубоглазая красавица Зденка – любимая и драгоценная племянница мастера, кою он любил и опекал как родную дочь.

Прежняя безмятежная жизнь, наполненная упоительным созерцанием уносящихся ввысь сводов и отстранёнными от всего остального размышлениями о высоком искусстве, закончилась в один миг. Порой, сидя на третьем этаже Южной башни с карандашом и бумагой в руках, он поглядывал на раскинувшийся внизу город с его скучной жизнью, полной мирских забот, и чувствовал себя ближе к небу, нежели к бренной земле. Но сейчас, казалось, он рухнул с той самой башни и едва уцелел, грохнувшись оземь.

Здануся снилась ему по ночам, а порой и вовсе лишала сна, не давая есть, напрочь лишая аппетита, и даже мешала работать, кощунственно заслоняя собой лики Христа, апостолов и святых. Однажды, работая над эскизом с ликом святого епископа Геро, он оставил работу и, изо всех сил напрягая память, стал рисовать портрет Зденки, за что чуть было не получил нагоняй. С той поры рисование её портретов стало его излюбленным занятием, которому он посвящал чуть ли не каждую свободную минуту.

До того судьбоносного вечера самым прекрасным творением, существовавшим на этой земле, он считал Кёльнский собор. Заострённые арки, высоченные полутёмные своды, могучие колонны с пилястрами были его единственной настоящей любовью, которую, казалось, ничто никогда не затмит. Конечно, он и раньше заглядывался на девушек, но очень быстро о них забывал, ни одна из них не увлекала его сколько-нибудь серьёзно. Но сейчас всё было иначе. Могучие колонны были вытеснены ладно сложенным и соблазнительным телом, высокие мрачные своды – длинными белокурыми локонами, а острые, как спицы, арки – глубокими небесно-голубыми глазами.

Но всё же он пока и не думал искать встречи с предметом своего обожания, полагая, что влюблённость сия временная и скоро от неё, как от лёгкой простуды, не останется и следа. Да и после того, что с его обликом сделала оспа, он был твёрдо уверен, что не сможет составить достойную партию такой красавице.

Возможно, так бы оно и произошло, если бы не очередной случай, столкнувший его с Гансом Вебером. На этот раз самый богатый человек города заглянул в гости к его отцу, а заодно с ним мастер Фриц и ещё двое мастеров суконного цеха. Рядом с отцом за столом сидел Кристиан, после смерти старшего брата ставший главным его помощником. Поскольку день выдался постным, к столу почтенной компании было подано белое рейнское вино и великолепные тушёные карпы с капустой грюнколь.

Вернувшись вечером домой, Ларс присел к почтенной публике, чтобы просто поесть, и воистину по воле провидения, ему досталось место рядом с мастером Вебером. Пока он ел, суконщик не обращал на него внимания, весело смеясь и беседуя с остальными, но едва Ларс встал и, вежливо попрощавшись, решил отправиться к себе, вслед за ним встал и Ганс Вебер, попросив отойти с ним в сторону.

Не придав этому особого значения, Ларс согласился побеседовать наедине, тем более, что беседа с таким человеком стоила весьма дорого. Он сразу догадался, что мастер закажет у него очередной портрет. Так оно и вышло. Но всё дело оказалось в том, чей это был портрет. Оказалось, что любящий дядюшка хочет заказать портрет своей любимой племянницы.

Услышав пожелание заказчика, молодой художник сильно побледнел и на миг даже потерял дар речи. Сердце его бешено заколотилось. Тут же заметив волнение своего юного собеседника, мастер понимающе улыбнулся. На его вопрос, когда он сможет приступить к работе, чтобы прислать к нему свою племянницу для позирования, тот, не медля и секунды, ответил, что завтра же. Немного удивлённый таким ответом, мастер Вебер согласился, сказав, что племянница прибудет в его мастерскую завтра же, после утренней трапезы. На том и было решено.

Всю ночь Ларс не мог сомкнуть глаз, уснув лишь под утро, да и то лишь на час. Едва открыв глаза, он вскочил с постели и, наспех одевшись, помчался в собор, чтобы испросить у брата Иоганна свободную неделю. Монах отнёсся к его просьбе отрицательно, сказав, что если за эту неделю он найдёт, кем его заменить, то Ларс потеряет своё место в соборе. Секунда колебаний, и der Kolner Dom пал под натиском глубоких голубых глаз и длинных белокурых волос. Покинув собор, он направился в художественную лавку, чтобы купить новый холст и пару новых кистей.

Купив все необходимое, он направился в свою мастерскую, которую по-прежнему продолжал арендовать, несмотря на то, что почти забросил её с тех пор, как начал работать в соборе. В спешке снуя по запылённому полу, он на скорую руку навёл порядок, после чего стал готовить холст и краски к работе.

Настало время завтрака, но Ларс и думать не хотел о еде, заканчивая грунтовать холст и время от времени поглядывая в окно на городские часы.

Чем ближе подходил назначенный час, тем беспокойнее ему становилось. Дошло до того, что он всё бросил и стал просто ходить взад-вперёд по мастерской, то и дело подходя к окну, из которого было видно, что происходит у входа. После завтрака прошёл час, но внизу по-прежнему никого не было. Муки, в которых он прожил последний месяц, казалось, в этот час достигли своего апогея.

Наконец, словно из потустороннего мира, с улицы донёсся звук подъезжающего экипажа. Ларс бросился к окну. Это был личный экипаж Ганса Вебера. На счёт того, кто в нём сидит, можно было уже не задумываться.

Едва кучер приказал лошадям остановиться, маленькая резная дверца кареты открылась, и из неё вышла четырнадцатилетняя Кайза – служанка и подруга Здануси, а следом за ней и сама виновница всех бед. Двое вооружённых солдат-телохранителей в кирасах и шлемах, с устрашающими алебардами в руках, сошли с запяток кареты и направились вслед за девицами.

На верхний этаж, где находилась художественная мастерская, поднялись только Зденка и Кайза, охранники остались ждать в вестибюле. Взяв себя в руки и внешне приняв истинно немецкое спокойствие, Ларс пошёл встречать свою заказчицу.

Первой в открытую дверь вошла Кайза, одетая чуть скромнее своей госпожи, а затем и сама Здануся, в чёрном бархатном платье, расшитом золотом, с плотно облегающим лифом, длинным роскошным подолом, почти метущим по полу, и плотно облегающими рукавами с чуть меньшими буфами на плечах и более пышными буфами на локтях. На обнажённой шее висело драгоценное ожерелье из червонного золота и крупного жемчуга, на голове был проволочный чепец, похожий на корзину, также отделанный жемчугом. Каждый знающий человек сразу определил бы, что скроенное и украшенное таким образом платье годится аристократке, и по закону Здануся не имеет права его носить. Но любимая племянница богатейшего суконного магната, более состоятельного, чем многие фюрсты, могла позволить себе одеться как дочь императора, и никто в этом ей не мог помешать.

Проводив эту «мещанку во дворянстве» в свою мастерскую, Ларс усадил её на высокий табурет, на котором обычно сидели портретируемые, и велел смотреть на зажжённую в стороне свечу так, чтобы она не вертела головой и не сбивала себя с нужного ракурса. Как всегда, начав с карандашного эскиза, он быстро сделал нужный набросок, в глубине души всё ещё не веря, что на этот раз делает его уже с натуры.

Перенеся карандашный набросок на холст, он уже хотел было начинать работу красками, но тут задумался об образе, в котором можно было бы запечатлеть свою заказчицу. Он не испытывал особой любви к античной поэзии и мифологии, от которой сходила с ума Италия, и, будучи в Риме, сполна ими наелся. Куда ближе ему были библейские сюжеты и первым, что пришло на ум, стал образ Мадонны. Именно его он и предложил позирующей Зденке. Но та ответила, что ей больше по душе образ Марии Магдалины. Услышав сие пожелание, Ларс замешкался ещё больше. Полуангельское личико Зденки никак не подходило к образу раскаявшейся грешницы, да и дядюшка Ганс вряд ли бы это одобрил. На пару минут Ларс задумался, нервно покусывая рукоять кисточки.

Вдруг он заметил в углу мастерской выкрашенный серебряной краской деревянный меч, оставшийся после того, как один господин пожелал быть изображённым в образе Зигфрида. Взяв этот деревянный меч, он немного повертел его в руках, после чего дал его в руки Зданусе. И едва он это сделал, как его тут же осенило. Зденка будет Валькирией! Воинственной девой, посланницей Вотана, после битвы уносящей павших героев в Вальхаллу, где дни проводятся в битвах, а ночи в пирах. Когда он сказал об этом Зданусе, та от радости захлопала в ладоши, сказав, что лучшего и желать нельзя. Но для полноты образа одного деревянного меча было мало, не мешало бы раздобыть ещё что-нибудь из доспехов.

Подходило время обеда, и вошедшая в мастерскую Кайза сказала, что им пора уезжать. На сегодня работа была окончена, следующую встречу назначили на завтра на это же время.

Едва Зденка ушла, Ларс уселся на стул и взялся за голову. Только сейчас, испытывая слабость и головную боль, он понял, насколько сильно перенервничал. Ещё минуту назад он собирался мчаться в латную мастерскую за доспехами для «Валькирии», но уже понял, что сейчас лучше всего будет успокоиться и передохнуть.

На улице царила весна, сияло солнце, и щебетали птицы. С трудом приходя в себя, он медленно побрёл домой, ловя себя на мысли, что абсолютно счастлив, счастлив от простого прикосновения к предмету своего обожания.

На следующее утро Ларс отправился в одну из мастерских своего отца, чтобы подобрать необходимый инвентарь для своей работы. И хотя мастер Ульрих никогда не занимался производством защитной амуниции, таковая всегда у него имелась, в основном для того, чтобы проверять на ней действенность огнестрельного оружия.

Зайдя в мастерскую, он поздоровался с руководящим ею мастером, после чего вкратце объяснил, в чём нуждается. Отперев кладовую, мастер завёл в неё сына цехового старшины и разрешил взять всё, что ему нужно.

В неясном свете крохотного окошка, затянутого бычьим пузырём, среди пыли и паутины, ему удалось найти вполне пригодный шлем-бургиньот с высоким гребнем и вытянутым вперёд козырьком, лёгкую кирасу с искусной гравировальной отделкой и рукавицы-краги, покрытые той же искусной и замысловатой гравюрой. Этого ему показалось вполне достаточно. Из оружия он взял великолепную испанскую эспаду, с которой хоть сейчас можно было идти на врага, и старый пистолет с поломанным колесцовым замком. Чтобы донести всё это из мастерской оружейной в мастерскую художественную, ему в помощники были выделены двое подмастерьев.

К приезду Здануси всё уже было готово. Примерно с час до её приезда Ларс провозился с привезённым добром, в деталях обдумывая образ своей Валькирии. Когда же ровно в назначенный час появилась сама «Валькирия», он уже наверняка знал, что именно собирается делать.

Усадив её на тот же высокий табурет, он первым делом велел ей снять с головы сетку и распустить по плечам волосы, и здесь не обошлось без помощи Кайзы. Едва светло-соломенные локоны были выпущены на свободу и аккуратно расчёсаны заботливой рукой служанки, Ларс стал одевать ей на голову шлем, беспокоясь о том, долго ли сможет её шея держать груз этой железки. К его удивлению, Зденка оказалась не такой уж неженкой, какой могла показаться со стороны. Надетая на голову стальная громадина сидела на ней также легко, как и невесомая проволочная сетка. Не без удивления поняв это, Ларс стал куда смелее. Следом за шлемом он облачил её в кирасу, которая наделась также легко, и грубые краги, несоизмеримые с её ладонями.

В целом замысел Ларса оказался удачным. Отойдя немного в сторону, он взглянул на своё будущее произведение. Особенно прекрасными казались её волосы, выбивающиеся из-под шлема и рассыпающиеся по плечам и груди, облачённым в кирасу.

Наконец, он стал думать о том, как её вооружить. Прикинув несколько вариантов, он решил дать ей в правую руку эспаду, обращённую лезвием вниз, а в левую руку пистолет, приподнятый вверх. Смотреть ей велено было на ту же свечу, но уже так, будто это цель, в которую она собирается стрелять. Образ древнегерманской девы-воительницы был готов.

Снова взявшись за листы с эскизами, Ларс начал дополнять их новыми деталями. Когда ближе к обеду настала пора расходиться, он с Кайзой помог Валькирии разоружиться, после чего дал ей один готовый эскиз, чтобы на него взглянул дядюшка Ганс.

На следующий день он получил свои эскизы обратно, с полным одобрением и драгоценной витиеватой подписью Ганса Вебера. Снова облачив Зденку в доспехи и вооружив её рапирой и пистолетом, он наконец-то приступил к работе с красками. Комната мастерской, прежде наполненная ароматом её духов, заполнилась едким запахом масляных красок.

К его огромному удивлению, Зденка не была капризной неженкой и избалованной кокеткой, какой он представлял её в самом начале знакомства. За всё время, что он проводил в поисках её наилучшего образа, она ни разу не выказала своего недовольства, не стала ему указывать, как лучше сделать, и в целом вела себя послушно и терпеливо. Даже её видимая хрупкость оказалась обманчива, если обратить внимание на то, как легко она сносила тяжесть доспехов и уверенно держала в руках рапиру и пистолет. Ларсу даже вспомнилась другая дева-воительница – Жанна Д’Арк, чей образ стал бы достойной альтернативой образу Валькирии. Но Жанне к моменту её подвигов было уже девятнадцать и, главное, Жанна была крестьянкой, а пятнадцатилетняя Здануся жила и воспитывалась в доме богатейшего бюргера Кёльна, что уже само по себе могло её изнежить, избаловать и даже развратить.

Дело спорилось, и по прошествии ещё нескольких дней работа стала подходить к концу, тем более, что многие мелкие второстепенные детали портрета Ларс писал в отсутствие Зденки. Он понимал, что ещё два-три дня – и портрет будет написан и после того, как он отдаст его заказчику, их свидания со Зданусей прекратятся. День ото дня сие обстоятельство печалило его всё больше, и он судорожно искал какой-нибудь новый повод для их встреч. Затягивать же окончание работы над портретом он не видел смысла.

Однажды, буквально за день до окончания работы над портретом, он заметил, как в небольших паузах, какие часто случались во время позирования, Зденка с интересом рассматривала данный ей пистолет, пытаясь разобраться, как он работает. Сначала не придав этому значения, он то и дело её обрывал, требуя, чтобы она держала пистолет так, как было положено для портрета, но в один из таких моментов ему в голову пришла совершенно иная мысль.

Когда настала пора уходить, он как всегда подошёл к ней, чтобы помочь снять доспехи. Но первым делом взял из её руки пистолет. Будучи сыном оружейного мастера, он прекрасно разбирался в оружии. Он знал, что этот пистолет, изготовленный ещё в начале века и бывший в то время весьма дорогой диковинкой, безнадёжно поломан. В его замке не было ни кремня, ни зажигательного колеса, его спусковой крючок свободно гулял, а заржавевший курок навсегда застыл прижатым к пороховой полке. Хотя для элемента портрета он вполне подходил.

– Хочешь научиться стрелять? – заманчиво спросил Ларс, держа в руках пистолет.

Зденка посмотрела ему в глаза, а потом снова на пистолет, который он держал в руках, и утвердительно кивнула.

– К сожалению, из этого пистолета пострелять уже не получится. Придётся поискать новый. Но как по мне, то лучше всего стрелять из ружья, – видя, что данная тема может её заинтересовать, ещё уверенней и заманчивей сказал Ларс.

– Из ружья, – повторила Здануся его последние слова.

– Значит, договорились? – также заманчиво спросил Ларс.

– Договорились, – тихо ответила она.

Стоящая рядом Кайза всем своим видом давала понять, что им уже пора расставаться. Отдав Зденку в руки её служанки, чтобы та помогла ей снять амуницию, он взял перо с листом бумаги и в спешке написал письмо Гансу Веберу, спрашивая, не будет ли он против их занятий стрельбой, и, если нет, пусть назначит время, когда он сможет отпускать для оных свою племянницу. Перед самым их уходом он вручил сие письмо Зденке, попросив передать его своему дяде.

Уверенный в положительном ответе Ганса Вебера, Ларс был на седьмом небе от счастья. Разговаривая со Зденкой, он даже забыл о стеснении своей внешности, которое плотно укрепилось в нём после перенесённой оспы. Жуткая болезнь будто пропустила его лицо сквозь мясорубку, едва оставив в живых, и, воистину, по благой воле божией, не тронув зрение. Но за минувшие с тех пор годы уродливые последствия болезни заметно смягчились. Шрамы, похожие на трещины, и дыры, оставшиеся на месте крупных оспин, почти исчезли, оставив лишь незначительные следы, которые были заметны только вблизи. Оспу переносили девять человек из десяти и половина из тех, кто выжил на всю жизнь оставалась с куда более серьёзными последствиями, главным из которых была слепота, полная или частичная, не говоря уже об испорченном внешнем облике. Но после общения с Зданусей, не нашедшей его облик отталкивающим, он и вовсе перестал переживать по этому поводу.

На следующий день, как он и ожидал, Здануся принесла ему ответное письмо от своего дядюшки. Поскольку это был последний день работы над картиной, Ганс Вебер приглашал его к обеду и уверял, что не имеет ничего против их дальнейшего общения, особенно если во время него Зденка будет обучаться стрельбе.

Не предполагая и лучшего ответа, Ларс полный вдохновения приступил к окончанию портрета, доделывая последние детали и нанося последние штрихи.

Когда работа была окончена, он вместе с Кайзой помог Зденке разоружиться, после чего стал аккуратно заворачивать в тряпицу ещё не просохший портрет. Бережно и аккуратно держа в руках своё произведение, он пронёс его аж до самого дома Ганса Вебера.

Сам мастер Вебер встретил его так, будто он уже был его любимейшим зятем. Указав место в большой и светлой гостиной, он попросил установить на нём портрет своей любимой племянницы. Когда Ларс снял с полотна лёгкую тряпицу, которой он прикрыл его на время дороги, все ахнули. Все, кто в это время был в доме мастера, тут же сбежались смотреть на него. С портрета, мастерство исполнения которого было под стать Тициану и Тинторетто, смотрела гордая и прекрасная валькирия Гёндуль, по приказу богини Фрейи поссорившая двух конунгов Хёгни и Хедина, обречённых с тех пор сходиться в яростной и непрерывной битве, которая завершиться лишь с гибелью богов и концом света. Явившаяся из тёмной глубины древних германских поверий она дико и завораживающе взирала на любовавшихся ею зрителей.

Около часа проведя перед прекрасным портретом, мастер Вебер попросил их к обеденному столу, тем более, что маленький пузатый гном на диковинных механических часах уже давно известил о времени полуденной трапезы.

День выдался постным и к столу были поданы запечённые рейнские карпы, варёные раки и ячменное пиво. Специально для того, чтобы обмыть столь чудесное событие, хозяин дома приказал подать бутылку кабинетного полусухого рислинга и к ней – не менее превосходные венецианские стеклянные фужеры. Всем, кто был рядом, включая Кайзу, старика-лакея и тётку-повариху, также было велено выпить по фужеру вина.

Когда пришла пора расплачиваться, Ганс Вебер заплатил ему ровно сто золотых рейнских гульденов, столько, сколько получил сам Дюрер за своих знаменитых «Четырёх апостолов».

У Ларса оставался ещё один свободный день из той недели, что ему выделил брат Иоганн, и именно на него он и предложил назначить первое занятие по стрельбе. После он объяснил мастеру Веберу, куда завтра следует направить свой экипаж. На том и распрощались.

Следующим утром, едва проснувшись и слегка перекусив, он отправился в северную часть города, находящуюся в пределах старинных стен начала XII века. Именно там, недалеко от церкви Святого Куниберта, находились главные мастерские его отца Янса Ульриха, которые вполне можно было назвать крупной централизованной мануфактурой, занимавшей чуть ли не целый квартал.

Первую из этих мастерских основал прадед Ларса и дед Янса Ульриха – Торбан Ульрих, бывший подмастерьем и сыном подмастерья, но, по счастливому стечению обстоятельств, помноженных на долгий упорный труд, сумевший стать мастером и войти в закрытое сообщество кёльнских оружейников. Начинал Торбан Ульрих с того, что строгал простые пехотные копья и ковал к ним такие же простые железные наконечники. Когда его копьями была вооружена вся городская стража, имя Торбана Ульриха узнал весь Кёльн. Потом он перешёл на немецкие пики-шпицы, поскольку именно за пиками было военное будущее.

Звёздным часом мастера стал момент, когда он своими пиками вооружил гвардейцев тогдашнего архиепископа Кёльнского Дитриха фон Мёрса. Но его сын Бастиан, едва получив во владение мастерскую отца, нашёл изготовление пик слишком простым и малоприбыльным делом. Его способности и амбиции требовали большего. Он перешёл на изготовление арбалетов, для взведения которых использовался немецкий реечно-редукторный ворот. Новое производство потребовало расширения как самой мастерской, так и штата подмастерьев, но главное – потребовало наличия новых станков для точного и качественного изготовления мелких деталей. Для этого деду Ларса даже пришлось брать ссуду под неслыханные пятьдесят процентов, которую, хотя и с огромным трудом, удалось отдать в точный срок.

Но скоро, по мере того как уходил славный XV век, Бастиан Ульрих стал задумываться о том, чтобы перейти на производство ручного огнестрельного оружия, поскольку именно за ним, а не за отживающими свой век арбалетами, виделось далёкое будущее.

Но производство набирающих популярность ружей-аркебуз требовало такого расширения и увеличения мощностей, которое обычному мастеру было просто не под силу. Долгие годы он колебался, проводя вечера в планах и расчётах, понимая, что делу не поможет даже новый огромный кредит, взятый под грабительские проценты.

Но всё же его мечте суждено было сбыться. На одном из советов, в котором принимали участие все крупнейшие мастера города, он уговорил нескольких из них создать корпорацию, объединив свои усилия и возможности для устроения совершенно нового производства. В качестве финансового подспорья в дело даже втянули одного знакомого банкира.

Так и появилась эта огромная мануфактура, похожая на полноценный завод, куда этим утром и направился Ларс. Такой её унаследовал его отец.

Перейдя на новое производство и начав выпуск отличнейших аркебуз, которыми вооружались целые полки ландскнехтов времён первых Итальянских войн, Бастиан Ульрих считал, что теперь может умереть спокойно, и его наследнику не придётся преодолевать те трудности, что выпали на его долю.

Так в молодые годы думал и Янс Ульрих, но лишь до тех пор, пока ему в руки не попался испанский мушкет. В тот миг молодой мастер понял, что ему придётся пройти через те же тернии, что и его отцу. Вся проблема была в более длинных и тяжёлых стволах мушкетов, а главное, в куда более чистой и качественной стали, требуемой для их отливки. Благо отец, прилично разбогатевший на продаже ружей-аркебуз, оставил сыну подобающее состояние, благодаря которому Янс Ульрих мог сделать все нужные преобразования, не беря грабительские ссуды и не прибегая к помощи компаньонов.

Смело принявшись за работу, он сделал всё, чтобы получить наилучшую сталь, какую только можно было изготовить в то время. Для этого разобрали старое сыродутное горнило, более века прослужившее его отцу и деду, и вместо него возвели исполинскую доменную печь, ставшую настоящим технологическим переворотом и появившуюся впервые именно в рейнской Вестфалии. Гигантские меха, работающие от водного колеса, постоянно нагнетали в домну горячий воздух. По подведённой к её жерлу дорожке наверх втаскивались вагонетки с рудой и, опрокидываясь, высыпали своё содержимое внутрь гигантской печи. Кроме самой руды и древесного угля, в плавильном процессе стал применяться и белый известняк, должный вытягивать из руды все лишние примеси, делая будущий металл чище. Сначала из домны выливался чугун, который в огромном ковше тут же отправлялся в меньшую по размерам сталеварную печь. А уже из неё и появлялась столь желанная чистая сталь. Отлитые из такой стали ружейные стволы и делали мушкеты оружием совершенно нового поколения.

Из того же металла теперь делались и ружейные фитильные замки, что потребовало также обновления токарных и сверлильных станков. В отдельной мастерской из дерева вытачивали приклады и ложа. В сборочном цехе мушкеты приобретали свой окончательный вид, в котором они и попадали на поля сражений. Особая мастерская, находящаяся в другом районе города, занималась изготовлением нового гранулированного пороха, необходимого для стрельбы из мушкетов. Не забыл Янс Ульрих и об арбалетах, которые из-за своей бесшумности продолжали использоваться охотниками.

Рядом со сборочным цехом находился огороженный тир, в котором испытывали уже готовые мушкеты перед самой продажей. Именно туда Ларс и пригласил Зденку.

Зайдя в отдел готовой продукции, Ларс, перебрав несколько ружей, выбрал самое новое, на ложе которого едва успел высохнуть лак. Повязав на плечо портупею с пороховыми натрусками и повесив на ремень пороховницу и мешочек с пулями, он в облике настоящего мушкетёра вышел на стрельбище.

Первые пару выстрелов Ларс решил сделать ещё до приезда Зденки. Как и было положено по военной науке своего времени, он поставил мушкет прикладом на землю, прочистил шомполом ствол, забил в него один пыж, предохраняющий порох от высыпания через казённую часть, потом засыпал сам порох из снятого с портупеи натруска, закатил в ствол пулю, а сверху всё это прибил ещё одним пыжом. Потом поставил мушкет на фуршет и уже из пороховницы подсыпал порох на затравочную полку. Немного раздув подожженный фитиль, он направил оружие на стоящего в сорока метрах деревянного болвана и, крепко зажмурив глаза, потянул спусковой крючок. Дымящийся фитиль опустился на затравочную полку, и лежащий на ней гранулированный порох мигом вспыхнул, передав горение в казённую часть, и через считанные секунды прогремел выстрел. Немного подождав пока пройдёт сиюминутное оглушение и в ушах поутихнет звон, Ларс повторил всю необходимую процедуру заряжания и снова выстрелил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.