Аврора Вентурини
Кузины

«Я изобразила тени, потому, что внутри меня столько теней, что я выталкиваю их в свои картины».

Aurora Venturini

Las Primas

© 2020 2007, Liliana Viola, Heir of Aurora Venturini Translation rights arranged by Agencia Literara CBQ

Перевод с испанского Екатерины Гадаевой

© Гадаева И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие Марианы Энрикес

Было холодно, или так мне подсказывает моя ненадежная память. Я читала в кровати, на ночном столике стояла чашка кофе, а весь пол квартиры был завален свернутыми в трубочку рукописями, присланными на конкурс премии «Новый роман», организованный газетой Pа´gina/12. Я входила в состав жюри предварительного тура 2007 года. Рукопись «Кузин» заметно отличалась от остальных. Она была напечатана на машинке – тогда это уже было редкостью, – и опечатки автор исправлял «штрихом», который в некоторых местах перекрывал и правильные слова, впрочем, мне это не мешало. Встреча с рассказчицей «Кузин» произвела на меня большое впечатление. Радикальный синтаксис, в котором почти отсутствовали знаки препинания, потому что они ее «утомляли», жестокость, с которой описывались несчастья персонажей, непривычное отсутствие жалости в изображении семьи. «Мы были не совсем обычными, если не сказать – ненормальными», – говорит Юна, рассказчица, девушка с когнитивными нарушениями (Аврора никогда бы не использовала такой корректный термин, она сказала бы, что Юна «отсталая»), чья сестра Бетина – в инвалидном кресле, немая, с тяжелой физической и умственной инвалидностью, нуждается в помощи врачей из специализированного учреждения. В такую лечебницу, как объясняет Юна, направляют безнадежных больных. Именно сцена в лечебнице поразила меня настолько, что я почти вслух воскликнула: «Что это, кто написал эту книгу, что они описывают!» Вот эта сцена: «В ожидании конца уроков Бетины я ходила по коридорам этого вертепа. Однажды я увидела, что пришел священник со служкой. Кто-то отдал Богу простыню, то есть душу. Священник кропил водой и говорил если имеешь душу, да примет тебя Господь во Царствии своем. Чему или кому он это говорил? Я подошла и увидела мужа с женой – не последних людей в городе Адроге. На столе, на шелковом платке лежал какой-то мясной рулетик. Только это был не рулетик, а что-то вышедшее из человеческой матки, иначе священник не стал бы это крестить. Я расспросила медсестер, и одна рассказала мне, что они каждый год приносят крестить такой рулетик. Что доктор им советовал больше не рожать потому что тут уж ничего не поделаешь. А они сказали, что они добрые католики и должны плодиться и размножаться. Я хоть и дурочка, но поняла, что это отвратительно. Тем вечером я не смогла есть, так мне было противно».

Я дочитала роман и, кажется, уже на следующий день позвонила Лилиане Виоле, другому члену жюри, и рассказала ей о моем удивлении, моем смущении, моем восхищении. Роман гениален? Дело в рискованности текста, в эксцентричности, в ощущении, что ничего подобного не печаталось, что этот голос идет из незнакомого места? Кто мог быть автором? Лилиана тоже прочитала «Кузин» и была в таком же состоянии, где-то между зачарованностью и растерянностью. Думаю, мы обе знали, что, если жюри поймет, насколько текст и история радикальны, роман может получить премию. И он ее получил.

Авроре Вентурини было 85 лет, когда она получила премию «Новый роман» от газеты Pа´gina/12. На церемонии она держалась как панк. Худая, необычное лицо, полунасмешливое-полунаивное выражение скрывалось в уголках маленьких, темных, пристальных глаз, – и она сказала: «Наконец-то честное жюри». У нее были десятки опубликованных книг. Она была журналисткой, подругой Эвиты[1], находилась в изгнании в Париже после переворота 1955 года, во Франции подружилась с Виолеттой Ледюк и познакомилась с экзистенциалистами. О ней ходят легенды, их много, и она сама способствует их распространению: с детства Аврора видела призраков; дружила с Викторией Окампо и Борхесом в Буэнос-Айресе (в возрасте шестнадцати лет); большую часть жизни прожила в Ла-Плате; она была графоманкой; держала пауков в качестве домашних питомцев; когда она упала с кровати и лежала в больнице, вся переломанная, она посетила Ад и с тех пор дружит со священником-экзорцистом. Что из этого правда, а что – ложь, не имело ни малейшего значения, в том числе потому, что в этом была достоверность ее книг, в большинстве своем напечатанных в независимых издательствах или получивших муниципальные премии; все они были необычными и концентрировались на одной теме: теме семьи.

«Кузины» – это история о семье и о женщинах. Это, по словам Авроры, автобиографический роман. «Я не очень-то семейный человек, никогда такой не была, но я всегда пишу о моей семье, о семьях», – объясняла она. «Все мои персонажи – чудовищные. Моя семья была довольно чудовищной. Это то, что я знаю. Я не совсем обычный человек. Я странное существо, которому хочется только писать. Я не очень общительна. Единственный день, когда я с кем-то встречаюсь, – это 24 декабря». «Кузины» – монолог дурочки, но не яростный, а скорее тревожный и, главное, вызывающий отвращение. Мужчин в семье нет; мужчины, которые появляются, оказываются насильниками, разрывающими тела этих уязвимых женщин с равнодушием мелких злодеев. История разворачивается в 1940-х: мать работает учительницей, «человек с указкой» – престижная роль для женщины, но и одна из немногих доступных. Юне удается покинуть дом, по крайней мере в мыслях, потому что она художница, у нее есть талант, и ей помогает один из учителей, который убеждает ее изучать живопись в институте и выставлять свои работы. И все же она навсегда связана со страдающими телами женщин своей семьи, ее тети Нене, двоюродных сестер Карины и Петры, спокойной Руфины, с темнотой этого дома на окраине, где царит грусть и Бетина, ее сестра, ездит в своем кресле-румрум по двору и пускает слюни. «Я изобразила тени не смогла удержаться потому что внутри у меня столько теней что когда они довлеют (там же) надо мной я выталкиваю их в свои картины». Это «там же» означает, что слово (в данном случае «довлеют») попало в текст после поиска в словаре, потому что Юне не хватает словарного запаса, и она пишет вопреки языку, вопреки условностям письменного языка, с тем, что ей остается от скудной устной речи. С этой скудностью описана инициация не только Юны, но и других девушек, которых презирают и используют. Первой насилию подвергается Карина, одна из двоюродных сестер: она беременеет от соседа (продавца овощей), и тетя Нене решает, что нужно сделать аборт. В аргентинской литературе немного описаний абортов, а здесь в точности передано все отчаяние подпольной операции: «Пришла доктор которая выглядела как самая обычная женщина. Она спросила которая из нас пациент и какой срок, на что тетя Нене ответила мол три с копейками, и я подумала что это потому что говорят что у кого детки у того и ягодки, но тетя Нене, которая часто недоедала по безденежью, даже за копейки которые принес бы ребенок не пожалела его. Проходите сказала доктор и дрожа Карина прошла, тетя спросила можно ли ей тоже и доктор сказала что нет и закрыла дверь которая нас связывала. Металлический звон инструментов стал громче». История с абортом Карины закончилась плохо, но не будем распространяться об этом здесь. Только добавим, что Петра, сестра Карины, карлица, которая занимается проституцией с подросткового возраста, отомстит за нее. Двоюродные сестры Юна и Петра оказываются союзницами и вместе пытаются прервать насилие, от которого и они пострадают, но все мало этому пессимистичному и жестокому роману, роману без ясных персонажей, роману о невероятных, больных, одержимых, третируемых женщинах. Аврору Вентурини завораживал черный юмор, жестокость, монструозность: она считала себя ненормальной и верила в бесформенную, но в то же время игровую литературу, потому что «Кузины» – это роман, читая который смеешься в голос над провокациями и неожиданными поворотами сюжета. Тела напряжены до предела, письмо клокочет, словно захлебываясь кровью. С «Кузинами» Аврора Вентурини добилась известности, которой искала всю жизнь, и насладилась ею так, как умела, демонстрируя свои шрамы женщины-монстра, которая вырастила себя сама, с насмешливой ясностью.

Мариана Энрикес

Примечание переводчика: знаки препинания в тексте опущены в некоторых местах намеренно. Рассказчица – девушка с проблемами речевого развития, в испанском тексте множество пунктуационных ошибок, это является элементом стиля романа.

Часть первая

Увечное детство

Моя мама была учительницей, с указкой, в белом форменном халате и очень строгая но толковая, она работала в школе в пригороде куда ходили дети из семей среднего класса и ниже и не очень-то одаренные. Лучшим учеником был Рубен Фьорланди, сын бакалейщика. Мама обрушивала указку на головы тех, кто валял дурака, и ставила их в угол с ослиными ушами из цветного картона на голове. Редко кто пытался шалить снова. Мама считала, что знания в детей надо вколачивать. Когда она вела третий класс ее называли сеньорита хотя она была уже замужем за моим папой который ее бросил и так никогда и не вернулся домой чтобы исполнять обязанности отца семейства. Она работала в первую смену и возвращалась домой в два часа дня. Обед бывал уже готов, потому что Руфина, негритянка, отлично справлявшаяся с ролью домохозяйки, умела готовить. Я терпеть не могла ежедневное рагу. В глубине двора кудахтал кормивший нас курятник а в огороде зрели тыквы чудесные позолоченные солнца сверженные и сброшенные из поднебесья на землю, они росли рядом с фиалками и хилыми розовыми кустами, за которыми никто не ухаживал, но они упорно вносили ароматные нотки в эту пропащую сточную канаву.

Я никому не говорила, что научилась определять время по стрелкам часов только в двадцать лет. Это признание смущает и удивляет меня. Смущает и удивляет из-за того что вы еще обо мне узнаете и на ум приходит множество вопросов. В первую очередь приходит на ум вопрос «который час?» Честное слово, я не умела определять время и часы пугали меня так же как скрип инвалидной коляски моей сестры.

Она вот, хотя и тупее меня, умела определять время по часам а читать не умела. Мы были не совсем обычными если не сказать – ненормальными.

Рум… рум… рум… бормотала Бетина, моя сестра, катаясь, несчастная, по садику и вымощенным камнями дворам. Этот рум пропитывался слюнями, которые пускала глупышка. Бедная Бетина. Ошибка природы. Бедная я, тоже ошибка и еще больше моя мама, под тяжестью забвения и чудовищ.

Но все проходит в этом омерзительном мире. Поэтому не стоит слишком уж переживать из-за кого-то или из-за чего-то.

Иногда мне кажется, что мы – лишь страшный сон или кошмар, сбывающийся изо дня в день, он в любой момент может исчезнуть, и больше не появится на экране души, чтобы мучить нас.

У Бетины душевное расстройство

Такой диагноз поставил психолог. Не уверена, правильно ли я его воспроизвожу. У моей сестры был искривлен позвоночник, то есть спина, и сидя она походила на маленького горбуна с короткими ножками и огромными руками. Старуха, приходившая штопать чулки, считала что маме сделали что-то плохое, когда она была беременна мной, а когда Бетиной – что-то еще хуже. Я спросила у психолога, усатой женщины со сросшимися бровями, что значит душевный. Она ответила, что это связано с душой но мне не понять потому что я еще маленькая. Но я догадалась, что душа должна быть похожа на белую простыню скрытую в теле и что если она пачкается человек становится идиотом, вроде Бетины и немного вроде меня. Я стала замечать, что когда Бетина, бормоча румрумрум, ездит вокруг стола, за ней тянется хвостик вылезавший в просвет между спинкой и сиденьем инвалидного кресла и я подумала это наверное душа из нее выходит.

Я снова стала расспрашивать психолога, на этот раз о том, связаны ли жизнь и душа и она сказала что да, и даже добавила что без души человек умирает и душа отправляется на небо если он хорошо себя вел, или в ад если плохо.

Рум… рум… рум… душа так и тянулась за Бетиной, и с каждым днем она казалась мне все длиннее и я стала замечать серые пятна и решила что скоро она вся выйдет и сестра умрет. Но мне было все равно потому что мне было противно.

Во время еды я должна была кормить сестру и специально тыкала ложкой не в те дырки, попадала то в ухо, то в глаз, то в нос и только потом доносила до рта. Мм… мм… мм… стонала несчастная неряха.

Я хватала ее за волосы и плюхала лицом в тарелку, и тогда она замолкала. Разве я виновата в ошибках моих родителей? Я попыталась наступить на торчавший хвост ее души. Но вспомнила рассказы про ад и не стала.

Я готовилась к первому причастию и читала катехизис, и «не убий» ясно отпечаталось в моей голове. Но тычок сегодня, тумак завтра и хвост которого кроме меня никто не видел постепенно удлинялся. Только я его видела и тешилась этим зрелищем.

Школы для учеников с особенностями

Я отвозила Бетину в ее школу. А потом шла в свою. В школе Бетины занимались тяжелыми детьми. Мальчик-поросенок, губастый и круглолицый, с поросячьими ушками, ел с золотой тарелки и пил бульон из золотой чашки. Он хватал чашку толстыми лапками с копытцами и шумно прихлебывал, словно поток лился в колодец, а когда жевал твердую пищу то двигал и челюстями, и ушами и не пользовался клыками которые у него торчали как у дикого кабана. Один раз он на меня посмотрел. Глазки – два невыразительных шарика, теряющиеся в складках жира, все же смотрели на меня и я показала ему язык а он заворчал и опрокинул поднос. Пришли воспитатели и чтобы он успокоился его пришлось связать, как животное, которым он и был.

В ожидании конца уроков Бетины я ходила по коридорам этого вертепа. Однажды я увидела, что пришел священник со служкой. Кто-то отдал Богу простыню, то есть душу. Священник кропил водой и говорил если имеешь душу, да примет тебя Господь во Царствии своем.

Чему или кому он это говорил?

Я подошла и увидела мужа с женой – не последних людей в городе Адроге. На столе, на шелковом платке лежал какой-то мясной рулетик. Только это был не рулетик, а что-то вышедшее из человеческой матки, иначе священник не стал бы это крестить.

Я расспросила медсестер и одна рассказала, что они каждый год приносят крестить такой рулетик. Что доктор им советовал больше не рожать потому что тут уж ничего не поделаешь. А они сказали, что они добрые католики и должны плодиться и размножаться. Я хоть и дурочка, но поняла что это отвратительно. Тем вечером я не смогла есть, так мне было противно.

А у сестры душа становилась все больше и больше. Я радовалась, что папа ушел.

Созревание

Бетине было одиннадцать а мне двенадцать. Руфина как-то сказала мол они доросли до созревания, и я решила что-то должно было выступать изнутри нас наружу и стала молиться святой Терезе чтобы это были не рулетики. Я спросила у психолога что значит созревание но она покраснела и посоветовала спросить у мамы.

Мама тоже покраснела и сказала что в определенном возрасте девочки перестают быть девочками и превращаются в девушек. На этом мама замолчала а я так и осталась в замешательстве.

Я уже говорила что посещала школу для неполноценных, но менее неполноценных чем в школе Бетины. Одна девочка сказала что она уже созрела. Я не заметила никакой разницы. Она мне рассказала что от этого несколько дней кровит между ног и нельзя купаться и надо подкладывать тряпочку чтобы не испачкать одежду и что надо вести себя осторожно с мужчинами потому что можно забеременеть.

Той ночью я не могла заснуть и все трогала означенное место. Но оно оставалось сухим и я могла говорить с мальчиками. После созревания я ни за что не подошла бы ни к одному мужчине чтобы чего доброго не забеременеть и заполучить рулетик или что-то подобное.

Бетина немного могла объясняться, она бормотала и мы ее понимали. И вот однажды вечером, во время семейных посиделок на которые нас не пускали из-за неумения себя вести особенно во время еды, моя сестра завопила во все горло: мама у меня кровь из пиписьки идет! Мы были в соседней со столовой комнате. На крик пришли бабушка и два наших двоюродных брата.

Я велела братьям не подходить к кровоточащей потому что она может забеременеть.

Все ушли оскорбленные и мама нас обеих побила указкой.

В своей школе я рассказала что Бетина уже созрела хотя она младше меня. Учительница меня отчитала. Нельзя в классе говорить такие непристойности и она поставила мне неуд по предмету основы гражданственности и этики. Наш класс превратился в группу обеспокоенных школьников, особенно это относилось к девочкам время от времени трогавшим себя чтобы проверить не влажно ли там.

На всякий случай я перестала общаться с мальчиками.

Как-то вечером Маргарита прибежала сияющая и сказала у меня началось и мы поняли о чем она.

Моя сестра оставила учебу после третьего класса. На большее она не годилась. На самом деле мы обе на большее не годились так что я ушла после шестого класса. Да, я научилась читать и писать, хотя последнее с ошибками, писала как слышится, потому что если буква не произносится, зачем ее писать?

Читала я тоже с трудом, из-за моей дислалии как объяснила психолог. Но она предположила что если я буду упражняться то смогу улучшить свою речь и она задавала мне учить скороговорки вроде Карл у Клары украл кораллы а Клара у Карла украла кларнет если бы Карл не крал кораллов то Клара у Карла не крала б кларнет.

Мама наблюдала за занятиями, и если я проглатывала слова, лупила меня по голове указкой. Психолог запретила маме присутствовать во время Карла и Клары, и у меня стало получаться лучше, потому что с мамой я хотела как можно скорее покончить с Карлом и Кларой и ошибалась, потому что боялась взбучки.

Бетина ездила, лепеча, туда-сюда, открывала рот и показывала в него пальцем, потому что хотела есть.

Я не хотела есть за одним столом с Бетиной. Мне было противно. Она хлебала суп прямо из тарелки без помощи ложки, а твердые куски хватала руками. Она плакала если я вызывалась кормить ее из-за той моей привычки тыкать ложкой во все отверстия на лице.

Бетине купили специальный стульчик для кормления с приделанным столиком и дыркой в сиденье для испражнений. А испражнялась она прямо во время еды. От вони меня тошнило. Мама велела не строить из себя неженку или она отправит меня в Лечебницу. Я знала что значит Лечебница, так что ела с тех пор окутанная, так сказать, зловонием какашек моей сестры и шелестом мочи. Когда она пукала, я ее щипала.

После еды я уходила на футбольное поле на пустыре.

Руфина умывала Бетину и сажала ее в инвалидную коляску. Дурочка проводила всю сиесту, уронив голову на грудь, а точнее на груди потому что под рубашкой у нее уже виднелись два довольно круглых и вызывающих холмика так что, хоть и уродина, она стала девушкой раньше меня и Руфине приходилось каждый месяц менять ее тряпочки и подмывать ее.

Я с помывкой справлялась сама и видела что грудь у меня не растет потому что я была худая как палка или как мамина указка. Так мы и жили год за годом, но я ходила на занятия по рисунку и живописи в художественном институте, и учитель по рисованию как-то сказал что из меня выйдет большой художник ведь будучи полусумасшедшей я бы стала писать точно в духе современных экстравагантных художников.

Выставка в институте

Учитель по рисованию сказал мне: Юна (так меня зовут) твои картины стоит отправить на выставку. Даже может быть что-то получится продать.

На меня нахлынула такая радость что я прыгнула на учителя и повисла на нем, обхватив его четырьмя конечностями: ногами и ступнями, и мы вместе упали на пол.

Учитель сказал что я очень красивая, что когда я подрасту мы будем женихом и невестой и он научит меня таким чудесным вещам как рисование и живопись но чтобы я никому не рассказывала про наш план который на самом деле был только его планом, а я подумала что он имеет в виду другие выставки, более значительные, и я снова на него прыгнула и поцеловала его. И он поцеловал меня в ответ и его синий поцелуй отозвался у меня в таких местах, которые я не буду называть потому что это нехорошо и тогда я нашла большой чистый холст и нарисовала красной краской два рта сжатых сцепленных, соединенных, неразделимых, певучих, и над ними два синих глаза, из которых низвергались кристальные слезы. Мой учитель, встав на колени поцеловал картину и так и остался перед ней в потемках, а я пошла домой.

Я рассказала маме про затею с выставкой и она ничего не понимая в искусстве сказала что эти мои бесформенные каракули на картонках только насмешат посетителей, но если учитель хочет так ей от того ни жарко ни холодно.

На выставке, где были и работы других учеников, у меня купили две картины. Жаль что одной из них была картина с поцелуем. Учитель по рисованию назвал ее «Первая любовь». Мне понравилось. Хотя я не совсем поняла что это значит.

Юна это наша надежда говорил учитель и мне это так нравилось что каждый раз когда он это говорил я оставалась после занятий чтобы прыгнуть на него. Он никогда не ругался. Но когда у меня выросла грудь он сказал чтобы я больше не прыгала потому что мужчина огонь а женщина солома. Я не поняла. Но больше не прыгала.

Диплом

Так и получилось что в семнадцать лет я получила диплом по специальности рисунок и живопись, но из-за дислалии не могла давать уроков. Я продолжала рисовать если мне удавалось купить картон потому что краски мне подарил мой учитель который стал часто приходить в гости.

Бетина в своем кресле-румрум крутилась вокруг учителя пока его не укачает, но мама никогда не оставляла нас наедине и один раз влепила мне пощечину видимо потому что увидела как мы целовались, но в щечку а не в губы как актеры в кино.

Я боялась что она запретит учителю приходить в гости. Но она разрешала с условием чтобы мы не целовались потому что если черт к этому приложит руку а учитель приложит другую часть тела я могу забеременеть а учитель ни за что не женится на ученице-инвалидке.

Бетина особенно оживлялась когда учитель приходил чтобы позаниматься со мной и разглядывала холсты и картонки, копившиеся у стены в ожидании выставки в Буэнос-Айресе.

Однажды вечером мама пригласила учителя на ужин и он согласился. Я с ужасом думала о запахах, звуках и жидкостях которые производит тушка Бетины. Но яйца курицу не учат.

Руфина приготовила рулетики. В довершение всех бед я вспомнила рулетик из Лечебницы. Мне очень захотелось нарисовать что-то чтобы выплеснуть эмоции. На картонке я нарисовала картину понятную только мне. Рулетик с глазами и благословляющая его рука. Про себя я прошептала: если у тебя есть душа, да упокоит ее Господь во Царствии Своем.

Ужин

Руфина накрыла стол вышитой скатертью которую мама хранила для особых случаев и поставила красивые тарелки тоже для особых случаев. Когда их доставали у мамы всегда туманились глаза, потому что их ей подарили в тот день когда она связала себя узами брака. Наверное она каждый раз вспоминала как они развязались и папа ушел. Мне не было ее жалко потому что я ее не любила.

Чтоб ей пусто было… Папа себе небось получше нашел, без указки. Папа небось нарожал нормальных детей а не идиоток которые родились у нее и которыми были мы.

В центре стола красовалась керамическая статуэтка, представлявшая парочку селян, обнимающихся в зарослях под ивой. Я как-нибудь нарисую эту сцену, она меня волновала, потому что в семнадцать лет любая девушка мечтает чтобы ее обнимали под деревом в зарослях ежевики.

Мы ели из посуды для особых случаев потому что наша повседневная посуда вся пооблупилась. Приборы мама тоже достала самые лучшие за которыми она следила и говорила, что они из свадебного сервиза. Бокалы увидели свет впервые за многие годы и казались сделанными из чистой воды. Даже рагу показалось другим в окружении такого великолепия.

Достали даже сладкое вино. Другого не смогли, не хватило денег. В стаканах для воды была, разумеется, вода.

Во главе стола села мама, а рядом с ней учитель который пришел вовремя и принес сладости.

Перед учителем – я и Бетина рядом со мной.

Мама сказала сперва кое-что поклюем. Я подумала откуда же нам взять клюв, если речь о новом приборе так мы его никогда не видели, но мама оказывается имела в виду тарелочки с колбасой и сыром на зубочистках в виде шпажек.

Мама сказала угощайтесь пожалуйста возбуждает аппетит и налила вино в бокалы взрослых и воду в наши с Бетиной и когда зазвонили в дверь и вошла тетя Нене мама сказала что это нам сюрприз.

Руфина металась туда-сюда хлопоча с приготовлениями. Тетя Нене принялась ей помогать.

Основное блюдо торжественно внесла Нене. Обычная тушеная курица но на серебряном блюде в окружении зелени, которую принесла Нене, она походила на королевский дар.

И мы принялись уплетать еду каждый в меру своих возможностей. Мама следила без указки но я знала что она спрятана где-то недалеко под столом.

Внезапную бурную ноту добавила Бетина. Неуклюжий и звучный залп сопровождавшийся отрыжкой и мамиными извинениями и объяснениями что бедная шестнадцатилетняя девушка имеет интеллектуальное развитие четырехлетки если верить тестам которые проводили врачи в связи с ее состоянием.

Тетя Нене прервала этот речитатив со словами бедняжка Клелия, так звали мою маму, две отсталые дочери… и тут же метнула кусок куриной грудки в свой рот размалеванный как красный почтовый ящик.

Учитель сказал что совсем я никакая не отсталая а талантливая замкнутая художница и у меня будет выставка в Буэнос-Айресе а в нашем городе у меня уже купили две картины.

Тетя Нене

Тетя Нене тоже рисовала. Холсты она обрамляла и развешивала по всему дому где жила со своей мамой то есть моей бабушкой и мамой моей мамы. В моем доме висели две картины с подписью «Нене», лица девушек с чернющими, коровьими глазами и наглым взглядом которые меня пугали. У одной были усы. Нене говорила что ей нравилось писать портреты и повторяла это учителю который спросил, где она обучалась искусству писать маслом и всему остальному, а она призналась что обожает живопись и ей не нужно, чтобы кто-то направлял ее руку потому что все это идет из сердца словно чистая вода бьющая из источника.

Учитель ничего не ответил. Нене посмотрела на одну из моих картонок и сказала что все эти линии ничего не стоят, что современные художники ей совершенно не нравятся и однажды она расхохоталась глядя на кубистские глупости Эмилио Петторути[2]. Учитель оступился и как стоял рассматривая картину Нене, так и упал прямо на задницу.

Тетя Нене продолжила рассуждать о том что мои каракули может и помогают моей интеллектуальной недоразвитости и что-то для меня да значат… но мы же не можем знать что там в голове у ненормальных происходит, сказала она с вопросительной интонацией.

Мой учитель настаивал, что я являюсь лучшей ученицей факультета, уже получившей диплом и готовой выставлять свои работы в галереях, на что тетя Нене ответила мол хороши ж тогда должны быть остальные и ситуация накалилась.

Мама попыталась разрядить обстановку, заметив что все это детские забавы и я это скоро должно быть брошу.

Из деревянной рамки на нас смотрели глазищи нарисованные Нене. Я не удержалась и сказала и потом получила за это указкой: мне кажется что на меня смотрит корова и спрашивает съем ли я ее потому что портрет скучный как коровья морда и уродливый как лицо уродливой женщины.

Нене завизжала как обезьяна в зоопарке и кричала до каких пор ее бедная сестра будет меня терпеть и уже давно пора отправить меня в Лечебницу.

Учитель сказал что у него болит живот и попросил позволения воспользоваться уборной потому что его тошнит. Я обрадовалась так, как будто мне дали художественную премию.

В абсолютной тишине мама сказала Нене что она погорячилась, не надо забывать, что создание картинок на картонках и холстах подаренных учителем помогало мне почувствовать себя наполненной. Нене взвилась как ужаленная: ты что не понимаешь что у этого недобрые намерения, сказала она с вопросительной интонацией а мама возразила что не надо держать в голове дурных мыслей, и ей кажется что такие большие глаза не поместились бы на лице ни у одной девушки если только это не подружка быка.

Я чувствовала что мама меня поддерживает и сдержала слезу которая готова была шлепнуться с грохотом на пол, потому что это была бы гигантская слезища какими я не плакала с тех пор как научилась понимать – хотя бы отчасти – содержание разговоров между людьми называемыми нормальными, а мама и Нене такими и были. Учитель вернулся из уборной и обратился к Нене с такой речью, которую она прервала:

Сеньорита, начал он а она сообщила что она сеньора и он попросил прощения добавив что такая красивая женщина в ее возрасте никак не могла бы остаться в девушках и несомненно супруг очень горд иметь рядом с собой художницу а она уточнила что они расстались потому что заурядные манеры ее бывшего душили ее. Учитель несмотря на всю свою воспитанность не смог сдержать восклицание что в этом доме он все делает не так.

Мама заметила, что несчастный ужин всем кроме Нене в тягость. Она принесла поднос с бокалами шампанского. Оно хранилось для того чтобы отметить пятнадцатилетие[3] одной из ее дочерей то есть мое или Бетины, но мама так и не откупорила бутылку потому что оно того не стоило ведь хронологический возраст не считается если не влечет за собой ежечасное и ежедневное возрастание интеллекта.

Мы вернулись за стол. Бетина уснула в своем кресле и храпела. Как же противно, как ужасно, как кто-то настолько противный и ужасный может существовать, горб буйвола, пахнет мокрыми тряпками. Бедная…

Выпьем за мир, – сказала Нене желая показаться умной. И продолжила рассказывать как она переживает из-за своего развалившегося брака потому что отсутствие сексуального просвещения заставляет ее чувствовать вину и иногда она скучает по Санчо, так звали ее бывшего.

Нене ждала вопросов, но никто их не задавал, и тогда она рассказала что первую ночь, и она покраснела, провела бегая от влюбленного супруга по дому и саду и союз не был осуществлен и он ушел. Слинял.

Она снова наполнила бокал шампанским а уши слушателей объяснением что она девственница и замужем, ни сеньорита, ни сеньора, никто и ее убежище это живопись.

Какой была моя тетя Нене

Она жила уцепившись за юбку своей мамы которая также была мамой моей мамы и таким образом моей бабушкой и бабушкой Бетины. Бабушкины юбки были похожи на сутану священника и ботинки были похожи на мужские ботинки, а волосы она собирала в черный пучок потому что у нее не было седины так как ее мать была индианкой а индейцы не седеют, наверное, потому что не думают. У мамы тоже не было седины хотя она думала.

Нене научилась играть на гитаре по слуху, и когда играла повязывала волосы бело-голубой[4] лентой и ненавидела гринго[5]. Мысли у меня разбегаются когда я пытаюсь описать ее, лезут группами и такие глупые, но следует признать, что она весьма интересный персонаж.

Ей нравилось заводить женихов и целоваться так словно она хотела съесть их губы, и у нее было наверное восемьсот женихов но она хранила свою девственность и даже избегала супружеского ложа, будь оно светским или освященным церковью.

В начале тридцатых в Нене влюбился плотник-итальянец. Какой же он был славный… Высокий, светловолосый всегда чистый и надушенный. Он приходил к дверям бабушкиного домика который не особенно отличался от других и не много стоил. Но так как никто в этой семье не работал им приходилось довольствоваться тем, что им давал дядя Тито который работал в газете.

Тетя Нене хвалилась поцелуями, которыми они друг друга оделяли. Но другого они ничего не делали потому что она хотела до замужества остаться девой. Этого я не понимала. Я думала, что медальон с изображением девы марии который она носила на шее защищал ее от чего-то очень греховного что я связывала с беременностью. Возможно, выйдя замуж, она должна была бы снять этот медальон чтобы дева мария не увидела, уж не знаю чего нельзя было видеть Богоматери. В голове у меня все смешивалось и клубилось и я выплескивала это на картонки, так я написала изящную шейку на которой висело на цепочке изображение Девы Марии Луханской[6] и выступающего из тени которой я добилась растушевывая пальцем широкие черные мазки, огромного мужчину вроде молочника-баска который приносил нам молоко и каждый раз восклицал «аррауиа» или что-то подобное, и с этого туловища стекали устрашающие потоки душившие нежность шейки и дева рыдала. Чтобы передать плач я нарисовала красные разорванные брызги которые мучили создание с лилейной шейкой.

Жених-итальянец принес хорошее дерево и подновил спальню, кровать и ночные столики. Потом он занялся бы мебелью в столовой и другими мелочами необходимыми для достойного дома. Тетя Нене, я это узнала потому что подслушала под дверью, смеялась над гринго, что этот итальяшка себе думает что я пойду за него замуж и буду лопать пасту? Как-то я ей сказала: лучше уж пасту чем все время пить один кофе с молоком.

Она сказала что я должна ей помочь избавиться от итальянца, потому что он ей уже надоел, а я сказала что нет, мне это не нравится и я не буду. Она сказала что мой папа тоже был гринго и бросил маму. Я спросила не стыдно ли ей так обманывать хорошего сеньора, а она ответила что этот итальянский сброд никакого отношения к сеньорам не имеет и в ту же ночь уехала в Часкомус где жил ее брат, мой дядя и брат моей мамы.

Потом я долго ничего не слышала об этой заварушке и тетя Нене целый год не возвращалась в материнский дом откуда выходила побаиваясь столкнуться с итальянцем. К счастью я узнала что он, разочаровавшись в Нене, вступил в союз с девушкой из Генуи и она уже ходила беременная и я подумала, что теперь она наверное не носит медальон с девой марией потому что была с мужем чего деве марии не следует ни видеть ни слышать.

Вскоре у тети Нене появился новый жених, аргентинец из Кордовы. Мне нравился его говорок и я кое-что по этому поводу нарисовала.

С этим женихом они пели, она играла на гитаре а другая подруга заваривала мате. Продолжалось это недолго. Этот господин не мастерил ни мебели ни чего-то другого. Как-то июньским вечером когда рано темнеет он прижал ее к стене и она закричала как петух поутру и пришел дежуривший на углу полицейский и оторвал наглеца – пришлось оторвать потому что он вцепился в мою тетю – и забрал его в участок.

Это был краткий и скандальный роман. Думаю, у нее были и другие, но под сурдинку, пока не появился дон Санчо который ее завоевал.

Дон Санчо, республиканец из Испании мне очень нравился потому что был похож на Дон Кихота из Ла-Манчи.

У меня была книжка в твердой обложке с фигурой Рыцаря с конем Росинантом и пузатым Санчо Пансой, но у тетиного жениха совсем не было пуза, он был тощий как жердь и так складно говорил, что я с нетерпением ждала, когда они вдвоем придут в гости пить чай с печеньем, которое он покупал. Но чай с печеньем-то меня как раз не очень интересовал, а вот послушать голос сеньора Санчо хотелось. Он рассказывал увлекательные истории о своей далекой родине вдохновляя меня на новые картины и услаждая мои уши названиями вроде Аллея Инфанты или река Мансанарес, и я представляла себе девочку в белом платье и с маленькой короной на голове, сжимающей охапку цветов, и воды Мансанарес заполненные танцующими в волнах яблоками[7] похожими на головки пухлощеких херувимов, которых я и нарисовала.

Дон Санчо подарил мне чудесную фарфоровую куклу которую я должна была назвать Нене, в честь моей тети и его возлюбленной. Мама считала что раз мне скоро четырнадцать куклы мне уже ни к чему. А я положила ее в свою кровать и ночью мы обнимались.

Я поняла что моя судьба как одинокий дождь сеялась с пасмурного неба когда мама встряхивая простыни на моей кровати вытряхнула Нене, мою куклу и ее очарование разлетелось вдребезги, а у меня появился тремор и его долго не могли вылечить. Я выросла после этого крушения. Какой-то обломок ныл внутри меня. Фарфоровые осколки Нене, моей куклы, впившиеся в печень вызвали нервное воспаление, а еще я научилась плакать.

Я опять плакала когда тетя Нене бросила мужа то есть дона Санчо. Однажды я спросила почему она отказалась исполнять свои супружеские обязанности. Она ответила что не следует обсуждать такие личные темы со мной, потому что я ее племянница и должна уважать ее и что еще будет время обсудить со мной пикантные и грязные дела.

Я ответила что ее сестра, другая моя тетя, наверняка делает пикантные и отвратительные дела со своим мужем а Нене велела мне закрыть рот.

Тетя Инграсия

Она была замужем за Даниелито, своим двоюродным братом, и у них было две дочери. Мою семью должно быть преследовало какое-то проклятие, потому что мои двоюродные сестрички ходили в коррекционную школу и у одной из них было по шесть пальцев на каждой ноге и нарост на руке который был почти как палец. Но не палец.

Другая сестричка, как говорили, была лилипуткой, что значит то же что карлица.

Тетя Инграсия забрала их из школы и у старшей Карины в четырнадцать лет был дружок а другая двенадцатилетняя Петра за ними шпионила. Дядя Даниелито не имел сильного характера и оставлял семью на волю волн словно судно без штурвала. Инграсия ненавидела меня потому что я писала картины и была красивой как модель с картины Модильяни «Женщина в черном галстуке».

Тетя Инграсия считала что я тоже была не совсем нормальной но скрывала это за своим рисованием и приятной внешностью. Я думаю она не ошибалась… Я жила только ради живописи и окружающий мир переставал существовать когда я оставалась наедине с собой на прекрасном острове цветов и оттенков.

Тетя Инграсия жила на окраине города, в большом доме с садом. Дядя Даниелито работал в нотариальной конторе и редко появлялся дома.

Я выросла плохо представляя себе нормальный брак и здоровую семью. Я поклялась не выходить замуж. Поклялась жить ради живописи. Я поклялась много в чем пока не узнала, что клясться грешно и тогда я больше не клялась.

Когда Карина забеременела пришла тетя Нене в отчаянии предлагая тете Инграсии заставить ее сделать аборт. Мать-одиночка в пятнадцать лет, нет, только не это…

Я спросила у Петры видела ли она как парень делал девушку беременной а она сказала что я отсталая и хоть и рисую, а гораздо невежественнее чем я сама думала, и она мне все рассказала.

В восемнадцать лет четырнадцатилетняя девочка открыла мне глаза. Меня это очень расстроило как и история с абортом который я увидела во сне и нарисовала. На большом куске картона я изобразила карту мира в центре которой плавал головастик пытаясь защититься от трезубца который хотел проткнуть его, и головастик вдруг начинал напоминать человеческое семечко, уродливого младенца постепенно меняющегося и в конце концов превратившегося в милое дитя, и тогда трезубец воткнулся в его пузико и он уплыл вверх за границу карты. Эту картонку на которой приключения этого крошечного существа были показаны с разных сторон внимательно изучали и социальные психологи воспользовались случаем чтобы задать мне вопросы, на которые я старалась отвечать так чтобы как можно сильнее их запутать. Думаю, я их запутала. Я прочитала их наивные заключения. Про себя я посмеялась над ними, над их самоуверенностью и их жалостью по отношению ко мне.

Когда я придумала название для своей работы думаю они осознали ошибочность своей интерпретации: «Аборт». Так я ее назвала.

За «Аборт» я выиграла медаль.

Тетя Нене и моя сестра Карина

Карина умоляла меня остаться с ней на весь день и всю ночь до следующего утра потому что ей было страшно.

Я осталась. Признаюсь что шестипалость и ее идиотизм вызывали у меня отвращение.

Она рассказала мне что когда она оставалась на кухне в доме, который как я уже упоминала был большой и старинный, приходил сосед с другого участка и они принимались целоваться – и от каждого поцелуя я… – а потом раздевались и он сжимал ее и она не знала почему в первый раз ей было очень больно между ног и сильно пошла кровь, но она не сказала маме то есть моей тете Инграсии. Теперь она понимала что надо было ей сказать потому что тетя Нене накричала на нее и назвала беременной идиоткой и сказала что ее отвезут в одно место где ее снова сделают небеременной и еще Карина попросила у меня совета. Но я ничего не сказала потому что еще не разбиралась в проблеме. Она обняла меня.

Когда Нене пришла в одиннадцать на следующий день мы уже были готовы и вместе с ней сели в повозку из тех закрытых в которые впрягают лошадку и направились на окраину города. Остановились в бедном районе. «Ад» решила я назвать свою следующую картонку которая уже зрела во мне как и в Карине, теперь я знаю, зрел ребенок, но Нене сказала что он еще не был ребенком всего через три месяца после первородного греха совершенного племянницей Кариной и соседом, цветоводом, женатым и пожилым человеком годившимся в отцы обесчещенной Карине, о котором не следовало рассказывать никому, даже дяде Даниелито который был двоюродным братом как для нее так и для мамы и для Инграсии. И она добавила что хоть Даниелито и размазня если тут в нем проснется свирепость ко всей этой похабщине мы добавим еще и семейную трагедию.

Я заметила что Карина плакала без слез и пальчиками поглаживала живот когда тетя Нене сказала про похабщину, и я поняла что Карина любила ребенка которого носила в утробе и у меня мурашки побежали по коже.

Мы ступили на глинистую почву бедного района и из очень бедного дома вытирая руки вышла старая женщина в просторном халате и фартуке, она пригласила нас войти потому что доктор скоро придет. В ожидании мы сели на диван извергший облако пыли потому что его не чистили, и я чихнула потому что у меня аллергия на пыль.

В зеркале висевшем на противоположной стене я заметила как мало из себя представляем мы и тетя Нене, в своем костюме плотно облегающем ее толстое тело и туфлях, со своими накрашенными ногтями и лицом похожим на коровьи лица с ее картин (не ешь меня). Но тут какой-то голосок спрашивал зачем ты хочешь убить меня, но я только услышала его иначе.

Я слышала как в соседней комнате ходили готовя инструменты, о чем я догадалась по металлическому звону походившему на тот что я слышала когда мне удаляли миндалины в Итальянском госпитале в Буэнос-Айресе.

Пришла доктор которая выглядела как самая обычная женщина. Она спросила которая из нас пациент и какой срок, на что тетя Нене ответила мол три с копейками, и я подумала что это потому что говорят у кого детки у того и ягодки, но тетя Нене, которая часто недоедала по безденежью, даже за копейки которые принес бы ребенок не пожалела его.

Проходите сказала доктор и дрожа Карина прошла, тетя спросила можно ли ей тоже и доктор сказала что нет и закрыла дверь которая нас связывала.

Металлический звон инструментов стал громче. Карина не плакала. Я догадалась что в комнате был еще кто-то кроме доктора. Через полтора часа дверь открылась и доктор сказала что мы можем войти. Карина еще лежала на кушетке, под действием анестезии. Доктор позвала тетю Нене, я услышала как она сказала что с нас сорок песо. Какой кошмар… сказала Нене.

Я сжала уродливую руку Карины. Она пожала мою, и я обрадовалась что она не умерла.

Когда она пришла в себя вызвали машину. Мы вернулись в дом тети Инграсии и Карины. Нене не стала выходить и поехала к себе домой на той же машине. Но перед этим прошептала чтобы мы никому ничего не рассказывали потому что аборты запрещены законом и если кто-нибудь узнает мы все отправимся в тюрьму в Ольмос.

Петра

Петра, сестра Карины, тоже моя двоюродная сестра, вышла нам навстречу. Она хотела знать все в деталях и мы заставили ее поклясться, что она сдержится и не разболтает их иначе мы все окажемся в тюрьме в Ольмос. Это вы окажетесь, крикнула карлица, потому что я не ходила, и я пообещала ей что если она разболтает то что ей Карина по наивности своей расскажет, я обвиню ее в принуждении Карины к аборту. Она поклялась не рассказывать.

К тому же она пообещала показать нам (каким-то образом) как любая женщина может не беременеть если примет меры предосторожности. Я удивилась, как она может столько знать в четырнадцать лет. Она призналась, что занимается этим с двенадцати. Но после менструации она использует презервативы или отсчитывает определенное число дней – не помню какое – в которые можно и без презерватива. Но она настаивала, что не стоит доверять календарю.

Карина легла в свою кроватку и попросила чаю с молоком и тостов.

Петра поведала, что незачем в чем-то себя ограничивать и с презервативом хорошо но только он должен быть правильно закреплен потому что если нет то он может порваться и тогда…

Я спросила куда нужно прикрепить презерватив, к кошельку, к карману или…

Петра раскрыла свой гиппопотамий рот и объяснила мне куда и как. Меня стошнило тем что я даже не ела, и я пошла домой пешком чтобы проветриться и попытаться забыть подробности всей этой истории, в которую я вляпалась из жалости к Карине. Теперь мне было жаль мертвого ребенка который не мог защищаться. Но меня утешали слова Нене о том, что в три месяца с копейками он еще никто и звать его никак.

Домашний уют

Тетя Нене сказала что скучает по уюту своего домика где она жила со своей престарелой матерью, также матерью моей мамы и тети Инграсии и нашей общей бабушкой, и что в этом священном месте она чувствовала себя счастливой потому что восхищалась своей матерью и когда у них появлялись деньги от ее брата – тут я не стану углубляться в родственные связи – они покупали печенье и сладости и красное и белое вино, и вдвоем пировали разговаривая о старых временах и что она не знает что бы она делала без матери. Я ей сказала, что бабушка такая старая что может умереть в самый неожиданный момент и она влепила мне пощечину. Тогда я прошипела ей на ухо что это она устроила преступление против ребенка Карины и ангелы-хранители детей ее накажут. Несчастная закричала что я ей хамлю, она кричала громко, чтобы мама услышала, и мама оставила меня без сладкого за ужином, хотя было мое любимое – персики в сиропе. Нене ушла.

Дома у нас был телефон который зазвонил примерно через час после ухода Нене, и ее плачущий голос в трубке сообщил нам что бабушка лежит в кровати холодная, то есть мертвая.

Мы все пошли к ней, даже Бетина в своем инвалидном кресле. Мы нашли тетю Нене в гостиной, сидящей на диване с бабушкой на коленях, всхлипывающей мамочка моя… мамочка моя… мамочка моя…

Пришли двое бабушкиных сыновей, братья Нене и мамы, а также Инграсии и Даниелито, которых вы уже знаете, но даже все вместе они не смогли отцепить тетю Нене от бабушки.

Один тянул на север, другой на юг, третья на запад и четвертая на восток. Я закричала что они ее сломают как мою куклу Нене, которую мне подарил дон Санчо муж Нене, и они перестали так сильно тянуть и дергать в разные стороны, и так как бабушка была холодная и твердющая они положили ее на кровать и с трудом закрыли ей глаза потому что веки стали похожи на сухие листочки и было неприятно видеть что она нас больше не видит, но усопшим и не нужно смотреть, и они сказали что надо позвонить в похоронное бюро чтобы заказать для нее гроб от чего тетя Нене завыла мамочка моя я не позволю ее закрыть не позволю ее закопать… Тогда позвонили медсестре, которая пришла и дала тете успокоительное и она заснула на диване с открытым ртом из которого у нее вывалилась вставная челюсть, которую я подняла и бросила в унитаз.

Так я отомстила за слезы Карины. Мне было интересно наблюдать за тем как приехал траурный катафалк и как бабушку положили в гроб. Ее уже завернули в саван и она казалось старенькой-старенькой.

Пришли соседи и какие-то родственники, которых я не знала.

Бетину спрятали на чердаке среди ненужных вещей, чтобы избежать неловкостей с газами с какашками и с мочой. Дом был битком набит и пришедшим подавали кофе в маленьких чашках. В это время мало кто действительно скорбит об усопшем, потому что все разговаривают и смеются, пьют кофе и если есть чего пожевать не отказываются и от этого.

В этот момент проснулась тетя Нене и с волчьим воем снова завопила свое моя, моя, грубо расталкивая родственников и друзей подходивших к преставившейся бабушке…

И просила дать ей бабушку чтобы она отнесла ее в спальню потому что пора пить чай. Когда она дотронулась до тела, то завопила почему вы ее оставили на холоде, она замерзла, замерзла. Потом она закричала что у бабушки не хватает зубов. И заплакала уже не по бабушке а по зубам в которых были золотые крючочки.

Она пошла на кухню и принесла котелок с углями чтобы согреть свою маму, мою бабушку, и поставила его под гроб потому что никто не захотел вмешаться и воспрепятствовать этим действиям которые только усугубили бы трагикомедию.

Когда я думаю, я могу произносить красивые и умные слова, которые недоступны мне в устной речи.

Оставалось еще несколько часов до того как покойную нужно было везти на кладбище и хоронить, но жар от котелка потихоньку ее надувал и она уже не была тоненькой, она поправилась и порозовела, хотя запах от нее шел неприятный. Господин из похоронного бюро попросил убрать котелок, потому что жар ускорял процесс разложения, а тетя Нене врезала ему со всей силы и господин поспешил удалиться в то время как мухи бодро влетали в комнату и направлялись в сторону спящей, и тетя Нене отгоняла их испанским веером который ей подарил дон Санчо, единственный из родственников кто не пришел. Не знаю, считался ли он родственником. Он не пришел. И к лучшему.

Запах густел, и многие стали выражать соболезнования и исчезать пока тетя Нене с веером в руках сражалась с мухами облаченными в синий с зеленым отливом и поющими песни алчности.

Черные коровьи глазищи тети Нене глядели на немногих присутствующих, а бабушка продолжала надуваться. Тетя Нене сказала, видите, как она поправилась? Медсестра дала ей успокоительное и тетя Нене снова провалилась в беспамятство, чем люди из похоронного бюро воспользовались чтобы закрыть бабушкин гроб и поработать мухобойкой чтобы очистить воздух.

Оживившаяся тетя Нене хотела увидеть свою маму, но ту уже закрыли крышкой и тогда Нене упала и стала биться головой об пол требуя увидеть маму. Какой-то священник попросил выполнить просьбу столь преданной дочери. Тогда крышку чуть-чуть отодвинули и тетя Нене завопила, что ее подменили, что это не лицо ее любимой мамочки а рожа какой-то жабы. Медсестра снова ее усыпила. Когда пришло время везти бабушку-жабу на кладбище, тетя Нене ушла в глубь дома приговаривая: мама, жабу уже унесли, можешь выходить.

Семейная радость

Тетя Нене теперь должна была жить одна, но она стала рассказывать как готовит ужин себе и маме и все поняли, что у нее крыша поехала, и решили что кто-то должен с ней остаться на время, пока она не придет в себя в чем никто не сомневался, потому что такая здоровая женщина как Нене вполне способна оправиться от нервного расстройства вызванного неизмеримой болью от смерти матери. В этот момент объявился учитель рисования извиняясь за то что не пришел раньше на помощь нашему горю. Он сказал что хотя и не имеет чести быть кровно связанным с болящей, он совершенно готов присмотреть за ней и приготовить еду, и предположил что кто-то еще мог бы составить им компанию потому что друзья познаются в беде.

Даниелито предложил заплатить медсестре и она согласилась, и я тоже решила остаться за компанию.

Пока тетя Нене ходила между кухней и гостиной накрывая на стол и варила на кухне картошку, бататы и яйца, а также другие овощи и немножечко мяса оставшегося от вчерашнего рагу, я поставила две картонки – я всегда носила их с собой – и действуя по вдохновению, быстрыми мазками выполнила образы навеянные многочисленными событиями этой трагической недели, словно сошедшими с картин Гойи. Я уже говорила, что мое внутреннее я разбиралось в деталях и образах, и весьма отличалось от видимой всем дурочки которая изъяснялась без точек и запятых потому что точки и запятые сбивали ее с толку и она путалась в словах. Иногда я ставила точку или запятую чтобы отдышаться, но всегда предпочитала общаться устно и быстро чтобы объясняться понятнее и избегать пауз которые раскрывали мою неспособность к словесному общению, потому что слыша свой голос я путала мысли звучавшие в голове и шелест произнесенных слов и замирала разинув рот, думая о том что бывают слова толстые и тощие, слова черные и белые, слова безумные и мудрые, слова спящие в словарях и никем не используемые. Здесь например я поставила запятые. И точки. Но теперь мне надо выйти во двор подышать и поразмышлять во дворе обрамленном клумбами растений усыпанных красными цветами, много, много, много цветов и они еще называются недотроги или семейная радость и как-то вечером я хотела сорвать веточку чтобы поставить в вазу на столе в гостиной у бабушки которая теперь стала гостиной тети Нене но они мне сказали что эти цветы им не нравятся они дикие и не подходят для букета и тетя Нене выплеснула их вместе с водой на клумбу а пустую вазу поставила на стол.

И так как мне хотелось украсить черный овальный стол без скатерти в гостиной, я налила в вазу воды из-под насоса и срезала несколько цветков семейной радости и мне понравилось.

Учитель помогал Нене чистить картошку и бататы и мыть другие овощи и пошел купить мозговую косточку чтобы еда была вкуснее. Мне не хотелось есть.

Мы сели за стол учитель, медсестра, я, а тетя Нене ходила туда-сюда со всякой снедью. Я заметила что она поставила тарелку для бабушки но бабушки не было.

Она спросила мама хочешь добавки и сама же ответила разве что немножечко, спасибо милая, и я испугалась потому что голос был бабушкин хотя бабушку уже похоронили и она небось взорвалась там от перегрева котелком который Нене поставила под гроб и от которого бабушка надулась как шарик.

Учитель и медсестра переглянулись обеспокоенно покачивая головой, и шептали чтобы у тети прошло это помутнение рассудка и она перестала бы видеть то что другие не видят, ведь говорят что бывают люди которые видят усопших и их зовут медиумами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду Эва Перон (1919–1952) – жена 29-го президента Аргентины Хуана Перона, сыгравшая важную роль в истории страны. (Здесь и далее, за исключением случаев, оговоренных особо, примечания переводчика.)

Вернуться

2

Эмилио Петторути (исп. Emilio Pettoruti, 1892–1971) – аргентинский художник-модернист, педагог. Считается одним из самых влиятельных аргентинских художников ХХ века.

Вернуться

3

В некоторых странах Латинской Америки пятнадцатилетие девушек (кинсеаньера) отмечается особо – как начало взрослой жизни.

Вернуться

4

Цвета аргентинского флага.

Вернуться

5

Гринго (исп. Gringo) – иностранец, не говорящий по-испански, часто употребляется по отношению к выходцам из США. В Аргентине используется для описания людей со светлыми волосами, а также в некоторых случаях – иммигрантов-итальянцев. Может иметь пренебрежительное значение.

Вернуться

6

Святая покровительница Аргентины. (Прим. ред.)

Вернуться

7

Название реки Мансанарес (исп. Manzanares) на испанском совпадает со словом «manzanar» – «яблоневый сад».

Вернуться