Алексей Пентюшин
Заика… Рыбка в аквариуме

www.superizdatelstvo.ru

© Алексей Пентюшин, 2023

© Супер Издательство, 2023

Заика

Моим родителям —

Владимиру Алексеевичу

и Нине Феодосеевне

Пентюшиным – посвящается

1

В одном южном провинциальном городке в восьмидесятых годах прошлого столетия, в конце сентября, в самой обыкновенной семье на свет появился долгожданный первенец. Сын. Самый обычный пацанёнок со средним, пока ещё горизонтальным ростом и весом по статистике, белобрысенький, с узенькими глазёнками и маленьким симпатичным носиком, без дефектов и отклонений. Симпатичный, немного с миленькими чертами, чем-то даже смахивавший на девчонку. Любовь родителей к родному существу зашкаливала, они полностью отдавались воспитанию и укреплению его здоровья. Малыш рос подвижным и развитым ребёнком, и уже к двум годам читал чётко и внятно стихи, называл свои имя, отчество и фамилию, больше того – знал свой точный адрес и без запинки мог выстрочить скороговоркой все свои данные. И, что характерно, несмотря на ломаный детский язык, его понимали, он отвечал на вопросы взрослых для проверки его мышления и развития. Эти детские забавные рассуждения вызывали восторг у только что начинавшего становиться на окрепшие ноги малыша. Всё шло своим неторопливым естественным чередом, ничего не предвещая, а только тихо радовало – то первое зыбкое умиротворение от счастья материнства и отцовства к своему любимому калачику.

Родители, Владимир Алексеевич и Нина Феодосеевна Пентюшины, этого забавного и милого, любимого и прекрасного сына нарекли Алексеем в честь деда – балагура и шутника, анекдотчика и юмориста, доброго и всеми уважаемого человека, железнодорожника, с которым было хорошо, весело и комфортно, чья улыбка и смех всегда несли радость и настроение.

Молодые, красивые, здоровые, счастливые родители недавно созданной семьи были самыми обычными людьми среднего класса. В те времена всё общество и строй напоминали сплошной стандарт: с одинаковыми причёсками, одеждой и, главное, почти с одинаковыми зарплатами – так жило население страны, с авансом и зарплатой в определённые дни, со стабильными выходными и праздниками, бесплатным образованием и медициной. Люди много работали, но и достаточно отдыхали, по мне – так мечта, не чета моему взрослому, настоящему времени.

Приблизительно в два с половиной года моя мама забила первую тревогу по поводу речи. Она заметила: что-то со мной происходит неладное. Я принялся каждый звук в слове произносить по нескольку раз, с лишними паузами, особенно в начале каждого слова, стал замыкаться в себе, избегать общения, столь радостного ещё недавно, а затем и вовсе прекратил разговаривать и улыбаться. Логопед объявил диагноз: заикание. Меня поставили на учёт, под наблюдение и поиск причин заболевания. Врач дал рекомендации: отныне жизнь маленького человечка по расписанию. Теперь сон, завтрак, обед и ужин в определённое время, гимнастика, покой, отдых и никаких криков в сторону малыша, ограничение в подвижности.

Логопеды не знали, что во время беременности мама всегда с собой носила маленький резиновый мяч, потому что, как говорила она, ей не хватало запаха резины – потребность была колоссальной. Беременные женщины капризны по-своему. И я родился с мячом.

Что интересно, сначала я научился бегать, а уже потом ходить – где там тот покой, когда в три года меня уже никто на улице не мог догнать, даже взрослые! И бабушка в такой ситуации сделала хитрый ход, связав между собой резинки из-под старых трусов, длиной три метра, обвязывала мне грудь с одной стороны, а с другой – кисть своей руки, и так мы гуляли возле дома, при этом она сидела на стуле, а я, трёхлетний пацан, – на привязи, если порывался, то тут же возвращался назад. Мы жили возле дороги, а бабушка была очень грузна, и все мои поползновения вырваться на свободу пресекались остроумными путями моих родных воспитателей. Я уже тогда был шустр и быстр, а футбольный мяч стал моим лучшим другом – благо мы жили в частном дворе, где все углы и стены были ощупаны им по миллиону раз.

В три года меня определили в детсад, в логопедическую группу, к таким же индивидуумам, как я. В итоге рядом не оказалось обычных здоровых детей, и я почувствовал на себе клеймо неполноценности. Родители надеялись на чудо, на быструю поправку и возврат к нормальной речи, но увы – заикание только усугублялось. Детские годы в саду очень смутны. Явно помню, что радость доставляли мне только футбол и самый любимый друг – мой мяч, – а в футбол я играл здорово, как и во всех подвижных играх был на высоте. Друзей у меня не было, потому что я всё время молчал, а если пытался говорить, то вызывал улыбку или смех. Тогда я ещё больше закрывался, уходил глубоко в себя, понимая, что для меня же лучше молчать и не слышать унижающего смеха. Я по-детски рассуждал: зачем мне такой друг, который постоянно молчит, ни поговорить с ним, ни повеселиться?

После годового наблюдения моих родителей и логопеда стало ясно, что заикание не только не прекращается, но и перешло в худшую фазу – в спазмическую. Это когда ты пытаешься произнести любое слово, и у тебя в начале или в середине его происходит сбой, ты не можешь выговорить его, но не останавливаешься и надеешься на удачу, что вот-вот получится, и долбишь, как дятел, в одно место, а когда не хватает воздуха, начинаешь запрокидывать голову назад, выпучив глаза, вены вздуваются, как у певца в надрыве, и широко открывается рот. Это трудно себе представить.

«Сккккккккккккккккккк».

Расшифрую слово, которое пытался сказать: «Скажите!» – вот оно, заветное, но невозможное.

«Ппппппппппппп!» – интересно, а это какое?

«Пожалуйста!» всего лишь.

Мне так хотелось просто спросить и сказать: «Скажите, пожалуйста…», но это были только мечты, и с каждым словом и выражением происходило приблизительно то же самое. Цугцванг – положение в шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению и проигрышу позиции.

В тот момент я интуитивно понимал, что мои родители за меня бились, искали спасение любыми путями, главное – лишь бы кто-то помог. Они не могли смириться с тем, как страдает их ребёнок, и только спустя годы я представляю, как им было больно и не по себе. Отец даже психовал, глядя, как я корчусь и с какой ужасной мимикой и гримасами даётся мне каждое слово. Он был безоружен перед лицом моего недуга и от собственного бессилия. Конечно, дома я пытался разговаривать как мог, не стесняясь мамы и папы, и всегда находил понимание. Любящая мама-педагог была со мной мягка и нежна, часто целовала и прижимала к себе, и при моих постоянных неудачах в речи всегда старалась быть теплее.

– Сыночек, родной мой, не спеши говорить, не получается сказать – остановись. Сделай вдох и начни снова нараспев, – говорила она нежно. А я, конечно, не понимал, как это – нараспев. Да и как мне было такое понимать, когда я видел моих сверстников, которые уже строчили предложения как из автомата, быстро и чётко, а я буду медленно пытаться говорить, стараясь произносить, что-то типа полупения, полуречитатив? Нет, так дело не пойдёт – я лучше буду молчать.

Подходило время прощаться с детсадом, и остро встал вопрос, вернее, его стала ставить логопед, у которой я был на учёте, что она не выдаст разрешение на учёбу в обычной средней школе. За меня и родителей уже решили, где и в какой специализированной школе или классе мне существовать дальше. Но мама добилась, чтобы я учился в обычной школе, – это было дело принципа. На последнем, прощальном утреннике в саду я лихо выплясывал, но никакой речи и стихов не говорил, а мне их никто и не давал: ни разу в детсаду я ничего не рассказывал на публику. Зато моя мама готовила для меня такие костюмы на новогодние утренники! Я в них очень выделялся. Был я пиратом, Петрушей, Бармалеем и очень красивым лопоухим зайцем. Изящно сшитая заячья шапочка и шортики из натурального меха кролика. Мама всегда делала для меня красиво, чтоб я ни на секунду не задумывался о своей ущербности, – моя любимая, родная мамочка! Я был очень стройный, как кипарисик, сухой, с красивыми ногами, на меня хоть что надень – шло неплохо, а когда изюминка в костюме – я был попросту неотразим. Наверное, это своего рода компенсация за речевой дефект.

Первое, что приходит на ум, когда человек сталкивается с заиканием и не знает, с какой стороны подступиться, а тем более как лечить и бороться с ним, по старинке говорят: это не что иное, как сглаз. Когда на тебя «посмотрел» какой-то недобрый человек, о чём-то подумал и нарушил твой внутренний баланс – вроде как нечистая сила сидит в том глазу. Вот он посмотрел – и всё пошло наперекосяк. Эти старые приметы – колдуны, бабки-шептухи, ведьмы, – может быть, и достойны, чтобы так коварно думать о них, о нечистой силе, но мне кажется, вся эта нечисть достойна дедовских времен. Просто других познаний в медицине и науке ещё не велось и диссертаций серьёзных не писалось, никто не знал, собственно говоря, как и сегодня ответа нет, откуда это приходит и чем лечить. Лучшего выхода, как лечить от сглаза, не нашли. С чего-то нужно было начинать избавлять от страшного недуга.

В этот водоворот помощи подключились все, особенно бабушки, домой была приведена бабулька (божий одуванчик), которая видела на воске, кто напугал или стал виновником болезни. Над моей головой делались определённые манипуляции с тарелкой, а в тарелке – вода, над тарелкой капал в воду воск и застывал в воде, рождая какие-то орнаменты. Эти орнаменты и читали ушлые бабули, знавшие своё дело, а видели они многое: то волка, то собаку, то каких-то змей, то лицо какой-то женщины. В общем, каждая видела своего персонажа и, конечно, выдавала своё заключение. Меня так лечили раза четыре, да следом на воск ещё читалась молитва – это нужно было обязательно. Без молитвы ритуал был не закончен, а всё должно было быть по правилам, со семи атрибутами, знаете ли.

Однажды пришла одна совсем оригинальная бабулька. Сделав опрёделенные манипуляции с воском, она говорит моему бате:

– Просверлите дрелью в каком-нибудь дверном косяке дырку по его росту.

– Зачем?

– Сейчас я вылью воск, узнаю причину, и мы этот воск затолкаем в эту дырку.

Батя сделал, как было сказано, поставил меня возле дверного косяка и над моей головой стал сверлить толстым сверлом.

– Теперь воск затолкаем в отверстие, – подходя к косяку, причитала она. – И когда он перерастёт эту черту, тогда всё исчезнет. – Она перекрестилась.

Около года ждали. Я каждый день подходил к косяку, замеряя свой рост. Но, как говорится, бабушка надвое сказала. Вот так лечили раньше, другого не знали, главное, что верили и надеялись на чудо, но чудо по-прежнему не приходило. Перерос я эту черту, а воз был и ныне там – ничего не менялось. Мама утверждала, что у меня испуг, и рассказывала такую историю. Когда мы куда-то шли с ней по тротуару, то из-за забора выскочила собака, и я, ничего не подозревавший, от неожиданности встал как вкопанный, и, по наблюдениям мамы, с того момента и произошёл сбой в речи. Думаю, испуг был, но не до такой степени – что-то со мной произошло другое, необъяснимое. Спустя сорок лет я плотно начал изучать эту особенность – заикание, – но об этом дальше. Ибо всё не так ясно и загадочно до сих пор – и в медицине, и в психологии заикающегося человека.

2

Белая рубашка, цветы, школьный красивый новый костюм. Тёплым сентябрьским утром пошёл я в школу. Счастью не было предела. Такая же звонкая, крикливая малышня, как и я, окружала меня, в душе пели птички: уже не детсад, это уже школа – всё серьёзно. Помню, поставили нас по парам, девочка с мальчиком, мы взялись за руки – так торжественно – школьная линейка, музыка с колонок на всю округу и песня:

«Учат в школе, учат в школе, учат в школе…» «Малышей не обижать…»

Девочка спросила у меня вдруг:

– Как тебя зовут?

А я, как та ржущая лошадь, начал махать головой назад и в судорогах пытался произнести своё имя, но ничего не вышло, и с отчаянием отвернулся. Девочка как бы понимающе посмотрела на меня, промолчав в свою очередь. А когда заходили в класс после линейки, я наблюдал такую картину: эта девочка разговаривала со своей мамой и тыкала пальцем на меня. Я думаю, она говорила не о симпатии ко мне, – явно девочка никогда не видела такого мальчика, и это её повергло в шок. Мама ей что-то сосредоточенно объясняла. Думаю, она говорила:

– Плохо ему, болеет он сильно.

Я был очень молчалив и наблюдателен – моя болезнь заставила быть меня таким. Я очень тонко чувствовал взгляд и отношение к себе. В основном они были сочувственными, но иногда и насмешливыми. Я уже тогда понимал, как и с кем себя вести. Да, мама девочки была права: как я сильно страдал, как мучился, как меня бесила моя неполноценность – получеловек, который не может даже имени своего сказать, не говоря уже о фамилии и всём остальном, просто по-детски поговорить я не мог! Как я завидовал людям, как я им заглядывал в рот, когда они разговаривали и произносили слова, – для меня это была фантастика, какая-то другая планета! Вот тогда я себе сказал: «Вы мне будете заглядывать в рот, что бы я ни говорил, я добьюсь этого, чего бы мне ни стоило!» Боже мой, как вспомню, насколько было больно моей маленькой душе, как обидно, что я не «как все», аж горло сжимает, и сколько было слёз, невидимых миру, из жалостливых детских глазок, и сколько их будет потом, накрывающих пеленой и безысходностью. Слёзы с трудом держу.

Начался учебный процесс – всё новое, всё неизведанное, непонятное, непостижимое, новые отношения маленьких людей, свои характеры, своё «Я», новые знакомства. И они, конечно, недопонимали этого «чудного» мальчишку, который разговаривал только двумя словами «да» и «нет», активно кивал головой и при каждом вопросе улыбался своей широкой улыбкой, иногда делал пассы руками, активно жестикулируя и улыбаясь. Но всё-таки я начал ощущать неприязнь, свойственную детям, в силу их известной природной жестокости, выраженную в открытой форме или завуалированно. Как бы я ни скрывал своё заикание и ни пытался его утаить, на моём лице отражалось всё.

К лету вспомнили о тяжёлой артиллерии – моей бабушке родной, моего бати маме. Судьба её достаточно интересна. Родилась в начале двадцатого века в бедной семье, никогда не посещала школу, не умела ни читать, ни писать, занималась тяжёлой колхозной и домашней работой – просто физически не хватало времени. Да и не нужна особенно в те времена была наука школьная, задача была прокормиться, и в деревнях выживали как могли – тяжелейшим трудом с раннего утра и до поздней ночи, что характерно – ежедневно, без выходных. Как-то она рассказывала своё видение. Когда ей было четырнадцать лет, во сне, когда на часок прилегла в самый пик жары, к её кровати подошёл маленький, седой, с бородкой, очень опрятный старичок. Она акцентировала внимание на слове «маленький» и рукой показала себе по пояс – примерно метр двадцать. Он положил свою руку ей на голову – она говорила, что очень отчётливо чувствовала тёплую руку старика, – и спокойным тихим голосом произнёс:

– Детка, ты будешь лечить людей. Я даю тебе такую власть.

И так же, как таинственно появился, он исчез. Бабушка говорила, что того старичка она видела в церкви, на иконе. К ней приходил Николай Угодник. Бабушка, конечно, была напугана всем происходящим после своего пробуждения и, рассказывая своё видение своей маме, которая была глубоко верующим человеком, услышала в ответ, что это всё не случайно, если приходят во сне такие святые, а тем более кладут свою руку, – значит, будут изменения в судьбе, и ждёт озарение в чём-то. Спустя короткое время девочка Валя (так звали мою бабушку) начала вдруг читать молитвы, которых она никогда не знала и не слышала, и по чьей-то воле они были исцеляющие. Не знаю уж, как поняли, что эти молитвы чудодейственны, но со временем всё село и окрестности стали ездить на исцеление к бабушке. Значит, был толк в том, что она читала над головами бедствующего, и, видимо, был результат, и людям действительно становилось лучше, и недуг уходил, а иначе бы не атаковали её ежедневно и не записывались в очередь на неделю вперёд. Да и откуда ей была знакома анатомия тела человеческого, но к ней ехали с вывихом рук и ног, с переломами, с сорванными спинами – и она помогала, ставила на свои места косточки, а те, кого привозили на костылях, сами вставали и шли после её врачеваний. Чудо? Думаю, да – она была награждена высшими силами. Почему она? Только им известно и неподвластно нашему маленькому разуму. Я сам был сорвиголова, и много раз меня мой батя возил с вывихами к бабушке, а уезжал я от неё с полной постановкой костей на место, и заживало, как на собаке. Она делала какие-то мази сама, по только ей ведомым рецептам, из желчи – то ли куриной, то ли утиной; помню: вонючая-вонючая, но рана, помазанная этой желчью, затягивалась на глазах. Помню случай: пошли мы на рыбалку летом с братом на пруд, забредать занавеской, раков ловить этим бреднем-занавеской. Я-то маленького росточка был, а брат – под два метра, и нужно было этой занавеской под берегом захватывать воду и вытягивать на берег – раки-то в норах сидят возле берега. Мне удобно – рост позволяет немного наклониться и зачерпнуть воду бреднем, а когда рост два метра, удобств немного стоять по колено в воде, и брат становился на колени, чтобы было полегче. Ловили-ловили, и вдруг такой вой и крик нечеловеческий: брат встаёте колен, а у него одно колено так распанахано, аж чашечка видна, и кровь как с кабана льёт, кожа разошлась так сильно, что спичечный коробок засунуть можно. В общем, на дне была разбитая бутылка, и он на неё встал коленом. Еле дошли домой к бабушке, а там уже дело мастера боится: какой-то бодягой намазала, и так пять дней подряд – рана зажила, был шрам, а впоследствии и шрам пропал.

Любил я эту деревню, благо она находится в двадцати минутах от города, и к бабушке с дедом всегда приезжал с радостью. Сколько себя помню, как заходишь во двор, то бабушка всегда в суете бегала, и всегда босиком, всегда ждала нас, болезни её не брали, вот не вспомню такого случая, чтобы она лежала болела, – всё-таки люди старой закалки, а сейчас увидишь человека босиком – так напоминает пришествие Христа. Скотный двор курлыкал разными голосами – кого у неё только не было: и гуси, и утки, и индюки, и цыплята, и куры. Серьёзное хозяйство, с пяти часов утра и до позднего вечера за ним следила: то накормить, то воды налить, то на выгон вывести – поражался её работоспособности. Огород – отдельная тема: как выйдешь в начало его – так конца и края не видно, метров двести, а то и триста. А чего там, в этом огороде, только не было, какие вкусные груши, яблоки, персики, арбузы, дыни – боже мой! Днями ходи и чавкай ту же смородиу, четырёх видов – одним словом, деревня – житница. К слову, сейчас заезжаешь в село или деревню, а запаха живности уже не слышно, всё стало цивилизованно, газ у всех проведён, русской печки дымка не увидишь и не почувствуешь. А цветочные палисадники какие огромные были у неё, постоянно ухоженные, подвязанные, подстриженные, и всё она успевала, а когда привозили кого-то на излечение, всё бросала и занималась «клиентом», денег никогда не брала за свою работу, только натур-продуктом: яйцо, мука и т. д., и то, если люди сами считали дать, в знак благодарности.

– Унучок мий, приихав! – с улыбкой и с распахнутыми объятьями она принимала меня. Прижмёт, помню, крепко и целует, куда губами доберётся: в макушку, в щёки, в лоб. Искренняя и чистейшая доброта и любовь от неё исходили.

На летних каникулах отвозили меня к ней на пару недель, и находился я у них с радостью, ничего не давала мне делать; отдыхай и свежим воздухом дыши, иди в огород и лопай, что захочешь. Ни шума, ни криков, ни повышенных голосов я не слышал, берегли меня, и, конечно, молитвы три раза в день. На улице жара, сущий ад, она меня заведёт в хату, ставни днём всегда были закрыты, а в хате прохладно, печкой русской пахнет, и деревенский особый запах гуляет в помещении. Тишина, только часы с кукушкой, на гирьках тик-так, тик-так да кукушка иногда вылезет из своего дупла и сообщит, который час.

Посадит меня на старую табуретку, погладит по голове нежно своими старенькими пальцами, возьмёт в руки холодный столовый маленький нож, повернётся к иконам и давай креститься, кланяться и читать молитву; следом подойдёт ко мне, сидящему на табуретке, и начинает еле-еле касаться меня холодным ножом, сначала темечко, а потом щёки, лоб, плечи…

– Господи, помолимся!

– Господа попросим!

– Тебя маты родила среди живота,

– Да против пупа приостановися!..

– …А-а-а-а-аххх, – бабушка начинала зеват – это, наверное, был знак, что молитва начинала тайно действовать.

– Солнцем просвятися,

– Месяцем огородися,

– Золотыми замками замкнися,

– Тут тебе по животи не будить,

– В голову не вступаты,

– Под груди ни поступать!.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – опять сладко зазевала.

– Пищи ни отбиваты,

– Тошнотою ни держаты,

– Сухотами ни сушиты,

– Шедрого сердца ни тошниты,

– Не нудиты и не веридиты!

– Исус с мычем, а я с божьей помочей!

– Аминь, аминь, аминь! – Она читала так быстро, что иногда захлёбывалась в словах и вынуждена была останавливаться.

Всё это время, когда читала молитву, она ножом касалась моей головы и делала крест, как бы крестя меня, немного касаясь моих волос, всех пальцев, локтей, плеч, спины, ног, и при этом приговаривала:

– Из жил и поджилок…

– Из пальцев и под пальцами…

– С ног и коленей…

А я сидел смирно, мне так нравилось, я чуть не засыпал. Она снова поворачивалась к иконам, крестясь и кланяясь, продолжала всё сначала, только меняя молитву на другую. И так продолжалось полчаса, только кукушка один раз нарушала тишину. После лечения я должен был полчасика поспать, и так ежедневно – утром, днём и вечером. Бабуля старалась, она хотела, желала всем сердцем помочь мне хоть как-то, хоть немножко отодвинуть мой недуг. Но я понимаю с высоты лет, что это была всего лишь игра, игра в чудеса, а вдруг… может быть… а может, чудо… нет, чуда и не могло произойти. Наверное, чудеса бывают, но только в фантастических и приключенческих фильмах, а в жизни и реальности всё по-другому. Как можно сдвинуть извилины и залезть в сознание другому человеку, тем более путём молитв и прошения чуда об исцелении посредством обращения в пустоту? Иконы и молитвы не привели к чудесам, как бы бабушка ни просила и ни вглядывалась в глаза и лики святых, занимающих целый угол ветхой комнаты. Если бы и произошло улучшение, то это было бы совпадением, а его отнесли в разряд чудодейственной силы. Так или иначе, но нужно было пробовать любыми доступными и недоступными способами избавляться от заикания, ибо ждать, пока оно само пройдёт, уже понимали: не получится. Такая сложная форма и серьёзный дефект, как у меня, ставили в тупик даже видавших виды опытных логопедов и специалистов в области заикания. Всё познаётся в сравнении – делались определённые выводы: по лёгкой тропе тут не пройти – требуется поиск новых, более серьёзных решений и путей. Были задействованы знакомые, друзья, родственники, кто чего услышит, кто что узнает по проблеме – всё передавалось, вся информация попадала в штаб родителей. И мои «главнокомандующие» уже выносили вердикт, стоит или не стоит ехать к тем «специалистам», – как говорится, будем лечить или пусть ещё поживёт. Я так понимаю, в восьмидесятых годах прошлого века очень сырой была медицина, а тем более её сегменты – тайны психологии, аутотренинга, гипноза, работа в области проблем с мозговой активностью. Возможно, работали учёные и институты, но это только-только начинало выходить на какой-то более современный и серьёзный уровень.

Были базовые знания, которыми оперировали, и десятилетиями одним и тем же пытались заигрывать и лечить. И так как я родился и жил в те времена, мы столкнулись с интересной и неизведанной до конца проблемой – где и у кого провести консультации, да и, в конце концов, у кого лечиться, где найти того знающего специалиста, кроме детского логопеда…

Опережу течение книги. Когда сейчас делают и пишут диссертации, учёные бьются над проблемой лечения заикания, причинами приобретения – это всего лишь теория, а на практике нет такой пилюли и никогда не будет, и нет врача, не выдумали его, этого врача, который бы вас вылечил. Есть вы и мы – пять процентов населения земного шара, которые несут в себе колоссальную психологическую боль, проблемы, страдания, стеснение на каждом шагу, многие себя не находят в жизни и прячутся в себе, дабы не быть смешным за спиной. Сколько же проблем и страданий несёт человеку по жизни, порой с самого детства, заикание, которое независимо от тебя попало к тебе! Господи, спаси и сохрани! Сколько же слёз, обид и боли! Особенно детских слёз, слёз никчёмности и постоянного отвержения, слёз от нереализации себя по причине недуга. Ты только сам можешь себя вытянуть за волосы, как Мюнхгаузен, и побороть страх перед людьми, которые наблюдают за тобой. Есть тот путь длиной в годы, тяжелейший путь выхода к полноценности себя. Иногда мне кажется: лучше бы я накрыл дзот собой, чем проходил этот адский, но интереснейший путь своей жизни, от гадкого утёнка до красивого лебедя, – не побоюсь таких откровенных и вызывающих сравнений. Ибо я знаю, о чём твержу. Знаю! Загадка для вас, но я разгадал её. Мы слишком отклонились, всему своё время!

3

Прозвучал последний звонок во втором классе. Каникулы! Летние, долгие, тёплые, солнечные. Наконец! Во втором классе я уже успел несколько раз подраться – конечно, вынужденно. Были такие ребятки, которые уже в те детские годы считали себя выше и умнее всех остальных, и им ничего не стоило оскорбить и ужалить чьё-то самолюбие. Под раздачу попал и я.

– Заика! А-а-а-а-а-а-а-а… – запрокидывая голову назад и звонко смеясь передо мной, издевательски они цепляли меня.

Сам того не осознавая, на каком-то подсознательном уровне резко выбрасывался кулак, главное – в лицо обидчику. Я-то был не драчун, и меня только потом удивляло, после драки, как у меня хватило смелости бахнуть его в лицо. Часто был бит сильным обидчиком – ну и что, зато как мог, так и отстаивал себя. Потом, спустя несколько лет, я себе говорил «пусть меня убьют в драке, но я должен драться до конца и агрессивно» – драка должна быть такой: первым никогда не наступай, но коль пошёл в драку, то до конца, бей жёстко и туда, куда больно, не просто маши кулаками и ногами по ветру. Однако приходило понимание, что драку лучше избегать, но как? Когда тебя обижают и издеваются, коверкают твою мимику и лицо, а ты ничего не можешь сказать в ответ – значит, драться. С детства не терплю оскорблений в свой адрес и в жизни никого не оскорбляю, ибо знаю, как это болезненно для человека.

Кто-то намекнул моим родителям: «А не попробовать ли вам сеансы гипноза?» То есть мне не мешало бы пройти лечение гипнозом – а вдруг будет лучше? Хуже-то уже явно не будет, куда уже хуже, а лучше… не исключено. Нужно пробовать и пытаться занять меня всеми доступными и более серьёзными процедурами – и подсказали адресок и телефон заведения, куда следует обратиться. Тогда люди помогали друг другу и обладали большей душевностью и сочувствием. Была не была – вопрос решён. Созвонились, поговорили, узнали куда, когда и, в сущности, обратили внимание: а что, собственно, это такое – гипноз? Полагаю, на той стороне трубки объяснили преимущество и технику гипноза, его лечебные, магические свойства. Стали появляться и внедряться околомедицинские знатоки новых, неведомых доселе учений, направлений и знаний. Вот и меня решили поставить под опыт гипнотизёров – терять было нечего, все было уже потеряно. Смеюсь, да только этот смех не радостный, а злорадный, больной от воспоминаний. Да и вообще по жизни так идёт: самый злорадный смех – это с себя.

Начали собирать удочки, сборы, приготовления к дальней поездке; а место от нашего городка близко ли, далеко ли – около пятисот километров было до точки назначения. Отец взял отпуск, и в июле мы рванули с ним в турне. Сели в междугородный автобус и поехали; куда едем? Только надежда на удачу теплилась в сердце у него и у мамы, только бы помогло, стало мне лучше, чтобы я не мучился и хотя бы немного появился блеск в моих глазах, в моей ещё только начинавшейся жизни. А блеску в моих глазах, понятно, было негусто, да и от чего ему было быть? Батя меня стыдился, хоть он тщательно скрывал, но я видел и чувствовал это по его выходкам. Если у меня кто-либо спрашивал, как меня зовут, или хотел заговорить со мной, когда он находился рядом, то отвечал за меня он, не давая даже напрячься мне, чтобы я и вида не показал на мою проблему. Ему, конечно, было не по себе, когда его долгожданный первенец и его родное чадо страдает и нет конца его мучениям. Как он меня любил, обнимал всегда, жалел и страдал вместе со мной, неся в себе мою боль, переживал и боролся за меня!

Вот мы и на месте. Нас встретил тёплый, летний погожий день. Деревня снова, опять деревня. Но особенное место. Мы подходили со своими сумками и удочками к огромному трёхэтажному помещению, на окнах которого были толстые решётки, причем на всех, включая и маленькие оконца; на дверях висели толстенные пруты решёток. Здание было покрашено белоснежной краской, а может, и побелено – у страха глаза велики.

– Нам сюда, – радостно смотря на меня, произнёс батя – мол, всё нормально, не переживай, сын, – но по его поведению я понимал, что он тоже не очень-то в себе от такого вида особняка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.