…или – Долгий путь к бесконечности
Невероятные приключения её Прозерпины. Повесть
Марита Мовина-Майорова

Редактор Авторская редакция

Иллюстратор М. Мовина-Майорова

Дизайнер обложки Рисунок для обложки выполнен автором повести – Маритой Мовиной-Майоровой

© Марита Мовина-Майорова, 2023

© М. Мовина-Майорова, иллюстрации, 2023

© Рисунок для обложки выполнен автором повести – Маритой Мовиной-Майоровой, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0059-6956-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

…ЕЙ СНИЛСЯ СОН… ОНА О НЁМ

МЕЧТАЛА

…ЕЙ СНИЛЯ СОН… ОНА ЕГО

ЖДАЛА

ЕЙ СНИЛЯ ОН… – ОНА ПРЕКРАСНО

ЗНАЛА

ОН СТАНЕТ ЯВЬЮ – ЭТОТ

ЧУДНЫЙ СОН…

≈≈≈

…Ей снился он.

Они лежали в кровати. Он, привстав на локоть, наклонился, чтобы поцеловать её. В это же мгновение между ними оказалась девочка лет десяти. Он отстранился. И она сказала: «В первый раз ты заметил во мне женщину».

Ей не нужен был его поцелуй, и девочка ей не помешала. Важнее было, что он в ней наконец увидел женщину…

…Ей снился он.

Он стоял у окна и что-то быстро говорил по-русски. Кажется, даже какие-то прибаутки. И она, глядя на него с нежностью и одобрением, сказала: «Смотри, ещё не прошло и года, а как хорошо ты научился говорить по-русски».

Она гордилась его успехами, на которые он не обращал внимания…

…Ей снился он.

Его не было, он куда-то ушёл. И оставил их ребёнка в соседней комнате. Она вошла туда и увидела, что большая корзина, в которой спал их малыш, стоит на самом краю кровати и наклонилась. «Боже мой! как он мог так оставить его? ещё чуть-чуть и корзина упала бы!..»

…Ей снился он.

К дому подъехала машина, остановилась. И уехала. Он поднимался по лестнице. И вошёл.

«Как долго тебя не было! Я скучала», – сказала она, прижавшись к нему. Он никак не реагировал на её прикосновение, и лицо его было каким-то очень взрослым и серым. Он показался ей больным.

«Ты пил?» – спросила она.

«Только сок», – быстро ответил он и отстранил её от себя движением всего тела, проходя в комнату.

«Если я так открыто буду показывать ему свои чувства, он начнёт этим пользоваться против меня, чаще задерживаясь, и, не приходя домой. А в Италии я буду совсем одна. Мне будет очень тяжело одиночество. Надо научиться не показывать ему свои чувства».

Она посмотрела ему в спину и увидела, что у неё на глазах обыкновенная белая рубашка, в которую он был одет, превращается в длинную, до колен, рубашку с закрытым воротом.

«Как странно он одет, – подумала она, – сразу видно, что он не здешний. ЧУЖОЙ»…

***

Он не снился ей никогда. Ни тогда, когда они встречались, ни тогда, когда она месяцами ждала свиданий. В России. В Дании. В Италии. Ни тогда, когда они расстались. Все эти годы.

Она открыла глаза. Только что она «посмотрела» «фильм». О мужчине и женщине. Казалось, этот фильм никак не относился к её жизни. Фильм закончился. Но она знала этого мужчину и была той женщиной.

Неужели он был в её жизни? Этот юноша.

«Как глубоко, однако, я похоронила его и все воспоминания о нем». И прямо тут же, уже в реальной жизни, наяву, она попыталась вызвать хоть какие-то воспоминания или эмоции. Пусто. Никаких образов. Только имя – Витторио.

Да было ли это на самом деле?! Все стёрто из памяти.

Она встала и подошла к зеркалу. Приоткрыла все ещё по-девичьи пухлые губы. И увидела щербинку сломанного переднего зуба. Да. Это было в её жизни. Он – был. Все было.

И внезапно – как всегда, она увидела его со спины снова, в белой длинной рубашке! Но это была не рубашка. Это была ряса священника. Он – священник! как и во всех предыдущих жизнях. Их встречи происходили в монастырях, базиликах. И она была девочкой.

Вот, оказывается, как можно заглянуть в прошлые жизни – через сон. Конечно! Как часто в своих снах мы видим людей, которых как будто никогда не встречали в реальной жизни! Вот и она так глубоко похоронила воспоминания о нем, потому что помнить – слишком больно, – что, когда этот юноша пришёл к ней во сне сейчас, и будет приходить в следующих жизнях, она не узнает его. Она не будет знать, что это – Витторио, её любовь, не состоявшееся чудо счастья соединения. Она не будет знать этого, пока они ни встретятся где-то там, в будущих жизнях, и Господь ни даст им возможность вновь соединиться, вновь, ещё раз проверяя их чувства на прочность. А боль утрат так велика, что уже и в этой жизни, пришедший к ней во сне любимый, показался пришельцем из НЕбытия.

Она просто знает, что это Витторио. Но в этой её жизни его уже нет.

…Она ещё раз посмотрела на сломанный в Италии зуб и подумала с лёгкой ироничной усмешкой над собой:

«А что? Это был бы неплохой любовный роман. С путешествием по жизням».

***

…Прозерпина – это было её первое имя. О котором никто не знал. Эта далёкая планета, которую периодически то находили, то теряли астрологи. О ней было столько споров и гипотез! Эта планета ускользала и появлялась. Когда хотела. Она была сама по себе. Ей не нужен был никто. Но она будоражила умы.

В её женском воображении это буквосочетание – ПРОЗЕРПИНА – рождало звон хрусталя и чистоту прозрачности. Неземной. Хрупкость тоненьких льдинок. И жёсткость стальной конструкции. Девушка – мечта и женщина – воительница. И все это не просто недосягаемо. Это – непознаваемо. Не зря же, время от времени, учёные «открывали» очередную планету, давали ей имя, но спустя время оказывалось, что это снова и есть та самая неуловимая «Прозерпина».

Вот эту неуловимую Прозерпину она и пыталась постичь в себе.

Женская судьба – одна из загадок Вселенной. Слабый пол, друг человека, вторая половина – как только в нашем мире ни называют женщину мужчины. Этим они пытаются обезопасить себя. От женщин. Но, боже мой! Как же они не могут жить без нас! Они – сильные и крепкие на вид, но – чувствующие себя в глубине души брошенными маленькими детьми, нуждающимися до последнего своего дыхания на этой Земле в ласковой маминой улыбке и ободряющем слове. Как много выиграли бы они и много больше могли бы они дать человечеству, если бы позволяли этим чистым желаниям проявляться. Тогда они могли бы быть по-настоящему сильными!

Но они не позволяют себе этого.

И на это у них уходит много сил.

И потому женщины рядом с ними должны быть сильными. Чтобы позволять мужчинам питать иллюзию, что это они – женщины – слабый пол.

Как странно Мир переродился! А может, он всегда был таким.

И потому ей, Прозерпине, надо было быть Прозерпиной.

ЗАГАДКОЙ…

Мягкий, завораживающий и словно куда-то зовущий голос, умолк.

Обнажённая женщина, с необычным темно-бронзовым загаром, лежавшая поперёк широкой двуспальной кровати, покрытой золотистым шёлковым покрывалом, и лениво ловившая блики солнца на своей обнажённой руке от колыхавшихся в потоке летнего ветерка золотистых шёлковых штор, неторопливо поднялась и, подойдя к приёмнику, повернула ручку выключателя – дальше было неинтересно.

Она и так услышала, и узнала всё.

∞

Вступление

РОССИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Конец 90-х.

На чудо она больше не надеялась. В чудеса она больше не верила. Чуда она уже не ждала. Она поняла: чудес не бывает. Жизнь кромсала все её надежды и мечты. Жизнь кромсала все это в клочья. Удар за ударом. Боль за болью. Сплошной чередой по нисходящей спирали – вниз. Однако она не чувствовала больше себя загнанной в угол. Нет. Загнанной в угол она себя больше не чувствовала. Но что-то сломалось в ней. Скорее, не сломалось, а, наоборот, восстановилось. Непримиримость какая-то, что ли? желание не сдаваться? Временами она ощущала себя окаменевшей до неприличия. Такое состояние души было ей незнакомо. Но это новое состояние давало ей возможность жить без слез и истерик, и это очень устраивало её, потому что так жить было не больно.

Она кусок за куском отрезала от себя своё прошлое.

Она отрезала эти куски больного гниющего прошлого от своей новой плоти и, отрезая каждый новый кусок, удивлялась: сколько боли и страданий приносил ей этот болтавшийся на живом её мясе, гнилой кусок; как много, оказывается, жизненных сил её уходило на стремление прилатать эту гнусность к своей здоровой плоти и как много, оказывается, было на ней этих мёртвых лохмотьев, которые она старалась приклеить, привязать, прирастить к себе, живой.

Она отрезала эти куски гнили один за другим. Не все сразу. Некоторые из них висели на живой плоти, и отрывать их надо было потихоньку, иначе грозило начаться кровотечение. Потому она какие-то из них отдирала постепенно, какие-то уже были совсем готовы – болтались на тоненьких ниточках воспоминаний; какие-то были сравнительно недавно отрезаны и выброшены догнивать.

Всю жизнь она была «сестрой скорой помощи» для всех. Без исключения. Только не для себя самой. А все те, кому она помогала или уже помогла, говорили, что она – сильная, и ей помощь не нужна – сама справится. И потому, даже когда она просила о помощи у тех, кому помогла, ей отказывали, а потом снова просили у неё помощи – и она снова помогала. Она не умела говорить «нет».

Теперь она начала учиться говорить это «нет».

А жизнь продолжала кромсать её надежды и мечты…

Прозерпина… Женщина-мечта. Призрак её жизни. Снова и снова возникал из бесконечности этот призрак, млечный след, дымка, эхо – Про-зер-п-и-и-на-а-а-а-а…

Она манила к себе. Звала, влекла, дурила голову.

Только сейчас она поняла: Прозерпина никогда не согласится на встречу. Все что ей нужно – это манить. Может, и она сама была такою? В чем же тогда смысл её жизни? Просто умереть? Уйти из жизни? Этой жизни. Складывалось такое впечатление, что ей, действительно, больше нечего здесь делать. Все, что бы она ни затевала, чего бы ни начинала, каких бы планов ни строила – все превращалось в прах! Вся её жизнь приходила во все больший и больший упадок. Теперь она это видела абсолютно ясно. Когда же это началось? С чего?

Витторио. Палермо. Рим. Копенгаген. Это был период расцвета её жизни, её самой. Перед тем как безвозвратно стать ничем. Неужели, это было всего лишь пять лет назад? Молодая женщина рядом с молодым человеком.

Через несколько дней ей исполнится сорок восемь. Она и сейчас продолжала быть молодой и красивой. Она, действительно, была молодой. Внешне. Но внутри неё постепенно что-то цементировалось. И от мужчин она отгородилась железобетонной стеной, которую они не видели, но чувствовали за километр: больше она никого не хотела знать, в свою жизнь больше не хотела впускать ни-ко-го.

И, похоже, от людей начинала отгораживаться все больше.

Она хотела остаться одна. По-настоящему – обрезав все нити соединения. А с новыми людьми, приходившими в её жизнь, она просто не соединялась.

∞

Пролог

РОССИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Середина 90-х.

…Она увидела его первой. И, узнав, не узнала. Он оказался намного выше того парня, которого она встретила в Копенгагене. Он оказался намного старше. Он оказался намного мужественнее. Он искал её, но смотрел в другую сторону. Она поняла: он не узнал её. И она не узнала бы его, если бы здесь ещё был бы кто-то смуглый, кареглазый и черноволосый. Но такой здесь и сейчас был только этот парень. Значит, это был он. Она окликнула его по имени.

…Потом они ехали в рейсовом автобусе, переполненном, как всегда. Она видела, что он чувствует себя неуютно, зажатый между потными телами пассажиров. Стоял июнь. Только-только наступила долгожданная жара. Но все питерцы, опять же – как всегда, уже были недовольны этим. Питерцы, как она давно заметила, всегда были недовольны любой погодой. Видимо, поэтому, думала она, в этом городе была такая изменчивая погода.

Он почти не обращал на неё внимания. Теснота, жара, русская речь, картинки пейзажа за окном – вот чем был поглощён он. Казалось, что он приехал совсем не к ней. Что это совсем не он в течение полугода звонил ей каждый день из Копенгагена. Не он писал ей письма с признаниями в любви и с тоской от необходимости ждать так долго встречи с ней. Не он описывал ей своё восхищение перед ней и её телом.

И не он сделал ей предложение.

Она не мешала ему. И наблюдала за ним. И ждала, когда же он вспомнит о ней.

Так они добрались до гостиницы. После того, как был получен номер, и он, наконец, расслабился, поставив дорожную сумку в шкаф, и устроился в кресле, она тоже присела рядом с ним. И вот их взгляды встретились.

Она прочла в его глазах растерянность. И какое-то желание, скрытое этой растерянностью. Ей сразу стало не по себе, в этом гостиничном номере, рядом и наедине с этим парнем. Как будто прямо сейчас ей следовало начать снимать с себя одежду. Как будто только для этого он сюда и приехал.

Он сглотнул и отвёл глаза. А она, опытная зрелая женщина, почувствовала такое неудобство и растерянность, и одновременно – такое согласие с тем, что он предлагал прямо здесь и сейчас, что… Она быстро встала и хотела уже попрощаться «до завтра», как он тоже встал и сказал, неуверенно глядя ей в глаза:

– Я бы хотел посмотреть Невский, если можно…

– Сейчас? – удивилась она.

– Да. Если можно. Я хочу погулять с тобой.

Она внутренне облегчённо вздохнула и улыбнулась.

– Ну, почему же нельзя? Эта гостиница как раз и стоит на Невском. Мы можем пройти от неё прямо к Дворцовой площади. Хочешь посмотреть Дворцовую?

– Да-да! Очень хочу. Я так мечтал об этом! Извини, я никак не могу прийти в себя оттого, что я, наконец, в Санкт-Петербурге. Если бы ты знала, сколько мне пришлось преодолеть трудностей на пути сюда! Но я очень хотел. Я поставил себе цель. И вот я здесь.

Его словно прорвало. Глаза его засияли, черты лица разгладились, и она – она узнала его теперь! Вот, снова перед ней стоял он, тот любознательный жизнерадостный итальянец, тот юноша, догнавший её на лестнице ровно год назад в Копенгагене в Школе и восхищённо воскликнувший: «Ты знаешь, что ты прекрасна!?» Тот юноша, который буквально в последнюю минуту её пребывания в Копенгагене, почти насильно вырвал у неё Санкт-Петербургский адрес и телефон. Тот юноша, который забросал её письмами восхищения перед ней и сделавший ей предложение.

Тот юноша, которого она всё-таки решилась полюбить.

…Ветерок дул им в лицо. Тёплый июньский ветерок. Нева была спокойной. На её противоположной стороне гармонично являли себя постройки Университетской набережной. И на той, и на этой стороне по ней прогуливались в основном иностранцы. Они тоже радовались наступившему теплу. Зимний Дворец был великолепен: бело-зелено-золотой. И вдруг она вспомнила монументальные дворцы Копенгагена, их монолитность, серо-красную застылость и очень земную основательность. Она вспомнила их чёткие, строгие, грозные тёмные очертания на фоне ночного неба, сумеречность пространства, которое продолжало жить для неё даже днём, стоило попасть ей на площадь перед дворцом или во внутренний предел средневековых построек. Она вспомнила почти полное отсутствие роскоши в убранстве этих дворцов – только строгость форм, без каких-либо излишеств; розарии, украшавшие эти серо-красные стены, и вьюны, вьюны на крышах. Она посмотрела на блестевший в лучах заходящего солнца своим золотом Зимний глазами рациональных неторопливых иностранцев, глазами этого юноши, и увидела, как мал и провинциален её любимый Санкт-Петербург. И от этого полюбила его ещё больше.

А этот юноша, оказывается, ревнивец! Какими, однако, злыми глазами он посмотрел вслед вон тому иностранцу лет тридцати пяти, который слишком внимательно глянул на неё и улыбнулся ей, отстав даже от своей группки, потому что шёл и все время оборачивался на неё. Она перевела взгляд на юношу, и тот смутился, поняв, что с головой выдал себя.

– Ты ревнуешь.

Это была первая фраза, сказанная с момента их встречи в аэропорту, которая имела отношение к их взаимоотношениям. К их чувствам. И он ответил, с вызовом глядя ей в глаза:

– Да, ревную.

Трудно сказать, чего было больше в её отношении к этому открытию – веселья или грусти. Слишком юн был этот солнечный мальчик. Слишком зрелой и выпотрошенной жизнью была она. Его ревность, скорее, удивила её. Потому что слишком преданным было её сердце тому, кого она решалась полюбить. Если преданности может быть «слишком».

…Они вернулись в гостиницу и попрощались в вестибюле. До завтра.

Возвращаясь домой, она никак не могла уловить своё настроение, определить свои нынешние чувства к этому юноше. Она не могла вспомнить, о чём же они говорили. Хорошо только помнила, как всё время ей хотелось взять его за руку. Чтобы быть рука в руке. Глядя на них самих как бы со стороны, она видела возраст, который разделял их. Она ВИДЕЛА этот возраст. Она прикрывалась этим возрастом, как щитом, от него. И с помощью возраста она пыталась удержать этого юношу на расстоянии.

Сегодня ей это удалось.

…На следующий день была пасмурная, хотя и тёплая, погода. Она приехала в гостиницу и поднялась в лифте со звоночками на седьмой этаж. В этой гостинице останавливались по большей части только богатые иностранцы, потому дежурные на этажах были очень приветливы со всеми, кто появлялся в поле их видения.

Она беспрепятственно прошла к его номеру и постучала.

Дверь тут же распахнулась, и она увидела его, возбуждённого ожиданием. Всё в его облике выражало нетерпение и радость. Это был совсем другой юноша, молодой человек, совсем не тот, кого встретила она в аэропорту сутки назад. Сейчас всё его внимание было на ней, центром движения его души была она. И она это очень хорошо почувствовала. Сразу, едва взглянув на него.

Не показывая внешне чувств, овладевших ею, она прошла степенно вглубь комнаты и присела на краешек кресла.

– Куда пойдём? – спросила она. – Что ты хочешь посмотреть сегодня?

Он глядел на неё сияющими карими глазами и молчал. Но постепенно восторженная радость сменилась разочарованием: он не ожидал, видимо, такой холодности от неё. Она почувствовала неестественность своего поведения, и ей стало жаль его. Зачем изображать из себя гостеприимную хозяйку, озабоченную лишь культурно-развлекательной программой для гостя? К чему эта напыщенная холодность? Чего, в конце концов, она испугалась? Пылкости этого юноши? Или той бездны эмоций, куда обязательно унесёт её поток их отношений? А что он унесёт её в бездну, она не сомневалась: останавливаться на середине или посередине она не умела. Эта любовь, которую она себе разрешила, должна быть испита ею до конца. Иначе не стоило и разрешать. То, что любовь эта станет чем-то необыкновенным и ещё не испытанным ею в этой жизни, она знала наперёд. Потому так долго страшилась принять решение позволить себе полюбить этого юношу. Собственно, не ради же Санкт-Петербурга прилетел сюда этот молодой мужчина! Играть в женские игры типа «она бежит, он догоняет», или «а не слишком ли быстро я бегу?» она не умела. Вернее, не любила: они претили её открытой натуре. Тогда зачем весь этот фарс?! Расслабься. Ведь он не скрывает и никогда не скрывал от тебя своих чувств. Впервые в твоей жизни появился мужчина, который никого и ничего из себя не изображает. Так будь достойна его. Ты всегда мечтала о таких отношениях! Получи желаемое.

Примерно эти мысли разом пронеслись у неё в голове, пока она смотрела, как с его лица постепенно сходили радость и восторг. И она расслабилась.

– Ну что, пойдём куда-нибудь? Ты ведь хочешь посмотреть город? – спросила она, лукаво улыбнувшись.

Он мгновенно поймал перемену её настроения, и, тоже улыбнувшись, засветившимися вновь глазами, посмотрел ей прямо в глаза и серьёзно сказал:

– Я приехал к тебе.

Сердце её дрогнуло, и волна тепла растеклась по всему её телу: да, она не обманулась в этом мальчике и его чувствах к ней. Она не обманулась в том типе отношений, которые будут у них. Он был предельно непосредственен в своих проявлениях и того же хотел от неё. Она ощутила хрустальную чистоту его намерений. Какую-то первозданную непорочность его отношения к ней.

Она согласилась с его правилами игры. И никогда потом не была разочарована.

…Александро-Невская Лавра стояла прямо напротив гостиницы. Это был самый близкий архитектурный и исторический памятник. Его она и предложила посетить первым. Как только они вошли во двор Лавры, начал накрапывать дождик. Они прошли в Собор. Там царил тёплый полумрак, и толпились туристы. Она попыталась поводить его по Собору, но вскоре увидела, что ему совсем не интересно. Да и ей, собственно, удовольствия не доставляло бродить даже не столько по Храму, сколько между туристами.

Они вышли на улицу, и оба облегчённо вздохнули. И рассмеялись, поняв чувства друг друга. Дождик стал накрапывать сильнее, и слоняться по небольшому садику около Собора, делая вид, что все эти деревья интересуют их, было бы совершенно дурацким занятием. Под одним зонтиком, к тому же, им стало неловко. Он как-то завял сразу, сник и опустил голову. Старался не смотреть на неё. Невысказанное желание сделало его лицо бледным, а из-за природной смуглости оно стало пепельным. Он не мог скрыть своих чувств. Он хотел её. Это было очевидно.

Ну сколько же можно разыгрывать комедию?! Его естественность всё время упиралась в её манерность. А она, уже в который раз, спрашивала себя: «Что, так сразу лечь с ним в постель?» Но, глядя на его пепельное лицо и опущенные глаза, понимала, что ломает ненужную в данной ситуации и с этим человеком, комедию. В который уже раз инстинктивно увидела, что в этот раз всё в её жизни будет по-другому. Пора было решиться.

И она решилась.

Они вернулись в гостиницу. Поднялись в его номер. Молча.

Он закрыл дверь. Повернул ключ. Она сказала:

– Отвернись.

Разделась и легла в постель. Он стоял спиной к ней безропотно, не делая попыток обернуться. А она лежала и смотрела на его спину.

«Интересно, сколько времени он будет стоять таким образом? Что происходит? Он что – боится?»

Она позвала его по имени, и он мгновенно обернулся. И остался стоять. Только глаза его засияли ярким карим огнём.

– Иди ко мне, – прошептала она одними губами.

Он медленно подошёл к постели и встал на колени перед ней.

– Я люблю тебя. Больше жизни. Я мечтал о тебе с первого мгновения, когда увидел тебя. Ты – моя женщина. Только ты нужна мне в этой жизни. О! – любовь моя.

Он проговорил всё это очень медленно, глядя сияющими глазами в её глаза.

– Ты веришь мне?

Она не ответила. Она верила.

Она уже отдала ему свою душу. Что же жалеть о теле?

– Иди ко мне, – снова позвала она.

Он медленно наклонился…

Как описать восторг? Как описать гармонию? Как описать любовь?

Всё произошло так же, как с его письмами: не успев начать читать, уже подошла к концу с ощущением, что прикоснулась к чему-то восхитительному, но неуловимому. Не успев начаться, блаженство закончилось, оставив чувство чистоты и лёгкости. И желания не разъединяться. А часы говорили, что прошёл целый день. И что уже вечер. И что ей пора уходить.

Он умолял её остаться.

Но всё её существо требовало возможности побыть в одиночестве и осмыслить наконец что же произошло.

Она была ошеломлена. Вот и всё.

…А потом наступили сумасшедшие дни!

Думать? Размышлять? Анализировать? Ты что – с ума сошла? Третейский судья – рассудок, умолк навеки…

∞

Глава 1
НАЧАЛО

ДАНИЯ. КОПЕНГАГЕН.

Середина 90-х.

1.

– Ты знаешь, что ты прекрасна? – воскликнул юноша, догоняя её на лестнице.

Она видела его почти в первый раз. Где-то как-то мелькало его лицо. Он, теперь она вспомнила, постоянно находился рядом в одной с ними, русскими, компании. Просто сидел вместе с ними и слушал русскую речь. Подвижный, по-итальянски импульсивный, но очень внимательный ко всему происходящему в их компании, юноша. Красивое гибкое тело с длинными руками и ногами. Он напоминал ей Маугли. Пытливый ум в блестящих карих глазах. Да, это был он.

– Ты знаешь, что ты прекрасна? – повторил он по-английски, внимательно глядя на неё.

Да, он был действительно серьёзен. Его вопрос не выглядел, как предлог познакомиться. Она внутренне усмехнулась его вопросу, потому что знала про то впечатление, которое производила обычно на мужчин. Но вслух, желая подыграть ему, ответила:

– Нет. Не знаю.

Он, подойдя ближе, пристально взглянул ей в глаза и серьёзно, с чувством и без улыбки, произнёс:

– Ты – прекрасна.

– Спасибо, – так же серьёзно ответила она, повернулась и, открыв дверь, улыбнулась ему, прощаясь. Она торопилась на занятия. Но даже если бы и не торопилась, все равно не стала бы продолжать разговор с ним. Слишком молод был он для ухажёра.

Юноша остался стоять на лестнице.

И она тут же позабыла о нем.

Потом ещё несколько раз они сталкивались в Школе. Он не возобновлял попыток разговаривать с ней, молча сидел и слушал их разговоры. А один раз всех очень насмешил, неожиданно встав и произнеся с чисто русской интонацией и по-русски:

– Ну, пока!

И пошёл.

Сначала никто ничего не понял, а потом грянул одобрительный смех. Он обернулся и, улыбаясь, довольно помахал рукой. На этот раз она запомнила его. Его звали Витторио.

Последний день перед её отъездом вся их компания, как всегда, сидела во внутреннем дворике. Разговор шёл о разном. В основном, все делились впечатлениями от Копенгагена и успехами на семинарах. Витторио сидел тут же. Она встала и стала прощаться с ними. Её пребывание в Дании подошло к концу. Витторио встрепенулся и спросил:

– Ты уже уезжаешь?

Он выглядел растерянно. Ребята переглянулись и заулыбались.

– Да, – ответила она. – Уезжаю.

– Можно мне твой адрес? – спросил он таким тоном, что ей стало не по себе.

«С какой стати я должна давать ему свой адрес? – подумала она. – Я совсем не знаю его». А вслух сказала безразлично:

– Конечно. Записывай.

Воцарилось заинтересованное молчание. И она продиктовала ему свой питерский адрес. И телефон.

Вот так все и началось.

2.

А для него все началось гораздо раньше…

Автобус медленно и очень аристократично, как все автобусы в Копенгагене, привыкшие к уважению публики, потому что и они уважали пешеходов, скользил на бесшумных шинах вдоль неширокой улицы в центре города.

Он стоял у окна и раздумывал о своей жизни в этом городе. Три года он оставался здесь. Почти три года. За это время только один раз побывал дома, в Палермо. Он любил Палермо. И вообще – Сицилию. Обособленность Сицилии от всей остальной Италии ему нравилась. Там говорили на своём наречии. Там было очень тепло. Круглый год. А здесь, в Копенгагене, в июле он надевал куртку и постоянно промокал под дождём, потому что зонтики терпеть не мог. В Палермо все уважающие себя граждане и гражданки ездили на автомобилях. В крайнем случае молодёжь – на «Хондах».

Он смотрел сквозь стекло на проплывающий за окном чужой город. Сегодня, в конце июня, было прохладно, как всегда. Но хотя бы дождя не было. Солнце светило приветливо, и, если бы не прохожие, одетые в ветровки и свитера, можно было бы подумать, что за окном настоящее лето. Он усмехнулся.

В это время автобус начал притормаживать у перекрёстка, пропуская спокойных пешеходов, и его взгляд невольно остановился на них. Его сердце почему-то ёкнуло и вдруг бешено заколотилось. Стало жарко. Он поймал себя на том, что смотрит на молодую женщину в светло-голубых джинсах и ярко-синем вязаном полупальто. Пальто было какое-то ажурное и невероятно стильное. А женщина… А женщина… была его женщиной. Не имело значения, что он увидел её сейчас первый раз в жизни.

Автобус продолжал стоять, пропуская пешеходов, женщина перешла улицу и пошла вдоль «Скалы» – магазина-ресторана, любимого места многих датчан и туристов.

Он не мог её потерять! Но законы цивилизованных стран стабильны в своей рациональности, и потому выйти из автобуса он сейчас не мог. Автобус тронулся с места, нагнал женщину и зашуршал колёсами дальше.

Он переходил от окна к окну, стараясь как можно дольше не потерять её из вида. И вот, наконец, она скрылась. Растаяла.

Сердце продолжало колотиться, и испарина выступила у него на переносице. Невероятное чувство утраты нахлынуло на него, и он опустился на сидение… Внезапно услышал тишину вокруг себя. Посмотрел и увидел любопытно-сочувствующие лица. Они все видели и поняли. Он помахал им всем рукой и улыбнулся. Пассажиры закивали, поддерживая его.

Он отвернулся к окну и начал смотреть на город. Он не видел его. Он видел её. Там, на перекрёстке. Она стояла и ждала его.

«Это судьба, – подумал он, ощущая пульсацию крови в каждой клеточке своего тела. – Мы обязательно встретимся».

3.

…И так прошёл месяц.

А он ни разу не заговорил с ней. Он только наблюдал за ней издали и иногда подсаживался к их компании, чтобы послушать русскую, её родную, речь; послушать, как она говорит, и посмотреть, как она слушает. Стать ей ближе он не решался. Она была настоящая леди. Удивительно пропорциональное её тело, в анфас мягкие, а в профиль строгие черты лица, небольшой римский носик. Облегающая стильная трикотажная одежда, кажется, великолепной ручной работы, не вызывающая, но и не скрывающая изящества форм фигурки. Часто задумчивые, удивительно чистые серо-синие большие глаза, мгновенно готовые расцвести блеском улыбки. Мягкий овал губ… Какая-то неспешность поз и движений, за которой он чуял горячую порывистость подростка. Она была женщиной. Зрелой женщиной. Это передавалось на расстоянии. Но чем ближе вы к ней подходили, тем моложе она становилась. А смеялась заразительно и звонко – как девчонка. Она была загадочной и каждое мгновение неповторимо другой. Она притягивала его к себе как магнит. Он бредил ею. Каждую ночь, лежа без сна, он представлял себе, как подходит и говорит ей что-то. И на этом кадр обрывался. Он мечтал о ней и не смел мечтать. Вся его жизнь превратилась теперь в момент встречи с ней и в момент расставания.

Так день проходил за днём. Это было непонятное ему платоническое горение. О её теле он думал отдельно. Её тело было его телом. Он любил двух этих женщин: женщину-загадку и женщину-тело.

Об обеих мечтал. Обеими бредил. Обеих хотел.

Он знал, что это судьба, и на следующий день, после того как увидел её из окна автобуса, встретил её в Школе. Проходя коридором второго этажа, бросил взгляд во внутренний дворик здания. Просто так. На скамейке прямо по центру дворика сидела она. И читала книгу. Нет. Сердце его не забилось. Оно остановилось. И упало вниз.

…И так прошёл месяц. И больше он молчать не мог. Эта прекрасная женщина-мечта должна была узнать, как она прекрасна! Хотя бы сказать ей только это, и пусть она увидит, как он восхищен ею. Нет. Не хотя бы. Он мечтал обладать ею. Её телом и душой. Да. Он хотел этого.

…Она поднималась по лестнице на второй этаж. Господи! Как он хотел её! Ноги сами понесли его вслед за ней:

– Ты знаешь, как ты прекрасна?

Она обернулась, не сомневаясь, что эти слова относятся именно к ней.

– Нет, – ответила она очень серьёзно, улыбнувшись одними глазами. – Не знаю.

Он готов был изнасиловать её тут же на каменной лестнице! Чтобы она не смеялась больше над ним. Чтобы не смотрела на него вот так смеющимися глазами, а стонала от желания, и в глазах её он видел бы один крик плоти, чтобы полные чувственные губы её кривились от сладкой боли вожделения и издавали бы один только призыв: «Ещё!»

Но его время ещё не пришло…

4.

Было ли сжигавшее их чувство любовью? Или то была животная страсть? Или инстинкты? Или клеточная память?

…Вода обжигала плечи, струясь по поднятым вверх рукам. До бёдер она доходила уже не такой холодной и по ногам сбегала, почти лаская. Девушка, очень смуглая, изящно-длинноногая, с тонкой талией, упругими ягодицами стояла под струями водопада, откинув назад голову. Чёрные, струящиеся до середины лопаток волосы, прямые и блестящие. Они ещё были сухими, и это позволяло сделать вывод, что девушка только что встала под этот ледяной душ…

Откуда она узнала, что вода обжигала плечи девушки? Откуда она вообще узнала, что чувствует эта смуглая черноволосая нимфа?

Это была сама она. Первобытная, нагая. Прозерпина?

Водопад находился как раз прямо посередине небольшого лесного озера, в котором заканчивала свой бег быстрая высокогорная речушка. Даже не озера. А озерко. От самого его берега к водопаду вела сотворённая самой Природой дорожка из камней. Похоже было, что Природа выбрала самый мелкий проход к изумительным струям водопада необыкновенной белизны, и своим жестом из этих камней указала человеку путь к ним.

Вода в озерке стояла. Только около самого водопада она бурлила и пенилась. И тут же, отступив чуть-чуть, усмирялась. Тишина и покой не нарушались ничем. А шум падающей воды был так естественен, что если бы его не было, то наверняка эта тишина была бы слишком таинственной.

Шум стоял вокруг неё. Шум стоял у неё в ушах. Под самой лавиной воды стоять было, конечно, невозможно – слишком сильной энергией обладала падающая вода. Девушка просовывала в поток, падающий сверху, руки и этого было достаточно, чтобы вода начинала захлёстывать все тело. Сначала руки, плечи, грудь и живот покрывались мурашками. Потом живот инстинктивно втягивался, а соски маленькой груди мгновенно набухали и затвердевали. Ноги, погруженные по щиколотку в воду, сковывало от холода. Но она не сдавалась. Она знала, что скоро жечь перестанет, и тогда она повернётся к потоку спиной и вся погрузится в пену, лавину водной стихии. А потом, перестав чувствовать своё тело, выйдет на свет солнца, постоит, привыкая к теплу, и прыгнет в ледяную воду озера, которая уже не будет ледяной, и снова переживёт восторг свободы, восторг освобождения тела от оков тяжести самого тела – её тело растворится в естестве воды, став частью её стихии.

Она так и сделала.

…а теперь выходила на берег. Смуглая её кожа была прекрасна, вся в капельках воды, в которых играло солнце. Она вся была прекрасна. Своей юностью. Аромат девственности распространялся от неё, как аромат ночного цветка, который так тонок и пронизывающ, что источается в ночи на многие пространства без перемещения потока воздуха, сам по себе.

Она легла на берегу, прямо на жаркий песок. Теперь уже песок обжигал её кожу. Она лежала на спине, вытянувшись блаженно и закинув тонкие длинные руки за голову, вся раскрывшись навстречу жарким лучам солнца. Её тело пело. Каждая жилка в нем трепетала, разбуженная испытанием смены ледяной воды на обжигающий песок и жаркое солнце. Она была довольна, ощущая биение жизни в каждой клеточке своего тела. Она чувствовала, как тело живёт сейчас своей собственной жизнью.

Потянулась гибко и раскинула ноги и руки. И приняла в себя все, наполнившись этим…

…На неё навалилось что-то липкое и горячее – гадкое, пахнувшее чем-то резким, вонючим. Это «что-то» навалилось на её лицо, не давая дышать, разрывая одновременно пространство между ног. Ей было больно. Очень больно. И… очень …приятно. Она пыталась высвободить лицо, извернувшись, но Вонючее Нечто держало её крепко. А боль внизу постепенно перешла в дикую боль, которую она не могла уже терпеть!!!

В этот момент она проснулась.

И уже не во сне, а наяву, закричала сквозь навалившееся на нее Нечто. Внутри все горело, а то, что приносило боль, все усиливалось и усиливалось. Какая-то огромная масса, волосатая и вонючая, лежала на ней, придавив, и разрывая и выворачивая её внутренности. Что-то огромное, твёрдое и горячее двигалось внутри неё. Тело онемело от боли и бессилия. И ей было хорошо! А движение внутри нее всё продолжалось и продолжалось! Ещё! Ещё! Но вот на мгновение это движение прекратилось, и то огромное и твёрдое, что было внутри неё, медленно поползло наружу… И вдруг дикая боль, полоснув огнём пространство между ног, снова пронзила все её тело, разорвав пополам! Хриплый вопль сладострастного вожделения, смешанного с непереносимой мукой боли, вырвался из её горла и на миг заглушил и шум водопада, и все звуки живой Природы вокруг, заставив саму Природу пережить с ней момент её нового рождения. Рождения кровожадного и сладострастного животного в ней…

…Ледяной воздух обволакивал горевшее огнём тело. Соприкосновение льда и пламени рождало лихорадку. Она не понимала, где она. Она не знала – кто она, и что произошло с ней. Только звезды, смотревшие ей прямо в глаза с высокого чёрного неба…

Эти звёзды в чёрном небе лишь и остались в её памяти. И ещё… Нет. Больше ничего.

Что это было с ней? И было ли…?

∞

Глава 2
ШАЛАШ

Когда-то…

1.

– Кто ты? – спросил он.

– Прозерпина, – ответила она. – Лесная женщина.

– Ты живёшь в лесу? – просто спросил он.

– Нет. Я живу в селении неподалёку отсюда. Но лес – мой второй дом. Поэтому они называют меня «лесной женщиной».

– Кто они?

– Ты задаёшь слишком много вопросов для умирающего. Лучше скажи, откуда ты появился здесь? Ты не похож на…

Она хотела сказать «на наших», но подумала, что и сама не очень похожа на них, тех, с кем жила в этом селении. Хотя родилась здесь. Поэтому она проговорила:

– Ты не похож на здешних.

Юноша закрыл глаза. Два луча погасли. Ничто не отражало его лицо. Маска печати. Маска молчания. Ей стало не по себе. Это внезапно застывшее лицо, кажется, даже испугало её. И всё-таки, она напряглась всем телом и спросила:

– Ты не хочешь отвечать?

– Нет, – ответил он.

– Хорошо. Не отвечай, – согласилась она с облегчением. И провела пальцем по профилю его носа. Он, не открывая глаз, улыбнулся. И она по-животному почуяла, что уже вся в его власти. Он управляет ею. Этот прекрасный обнажённый непорочный юноша, который появился ниоткуда.

– Ты поможешь мне? – безразлично спросил он через мгновение, все так же, не открывая глаз. – Ты не бросишь меня здесь умирать?

Тем же животным чутьём она поймала дыхание его власти над собой: он знал, что она уже не в силах оставить его. Ей стало жутко. И одновременно что-то тёплое защекотало у неё где-то глубоко внутри: она готова была терпеть любые мучения ради него. С этого мгновения сама себе она уже не принадлежала. Она не была уже Прозерпиной. Она уже не знала, кто она.

– Я не оставлю тебя умирать, хотя, возможно, оставить тебя было бы лучше для нас обоих, – она решила не играть с ним в прятки, он и так все о ней знал. – Я помогу тебе. Но как только ты сможешь ходить, ты уйдёшь отсюда. Навсегда. Иначе я сама убью тебя.

Он открыл глаза, и на неё снова брызнули два луча. Он улыбался. Он торжествовал. Они молча обменялись взглядами. Соглашение было подписано.

2.

Сколько времени прошло с того тихого летнего дня, когда она нашла его у ручья? Неделя? две? три? Всего месяц! А как в другой жизни.

…На его теле она не обнаружила ни одной царапины, ни одного ушиба, ни капли крови. Внешне все было в полном порядке. И потому сначала она растерялась, так как непонятно было, в какой помощи он нуждался. Он не мог сдвинуться с места. Все его тело при внешней целостности было не способно производить хоть какое-то движение. Только глаза жили. И мышцы лица иногда сокращались в улыбку. Ничего о себе юноша говорить не хотел. Иногда ей казалось, что он сам о себе ничего не знал. Временами – она видела в нем непорочность. Чаще – ощущала в нем какую-то непонятную ей силу и власть над собой, словно она была непорочной девочкой, а он искушал её и глумился над ней.

Отношения между ними складывались странно. Оба как будто что-то знали о своём будущем и не очень торопились его приближать. Она приходила к нему каждый день, кормила его, обтирала тело хрустальной водой ручья, а потом он засыпал, и она тихо уходила. Так как перенести его она не могла, то прямо на берегу ручья сложила для него жилище из веток и мха. За то время, что она ухаживала за ним, они не обменялись ни одним словом. Весь ритуал её прихода, кормления, омовения и ухода совершался в полном молчании. Только один раз, спустя неделю после того, как она начала приходить к нему, он спросил почти без интереса:

– А они знают, куда ты ходишь каждый день?

Она не ответила ему. Если бы они узнали, что она ходит к чужому мужчине, пусть даже юному, и, ухаживая за ним, помогает ему выжить, они бы выгнали её, а его бы убили. Чужие мужчины были опасны для их рода. Клановость соблюдалась неукоснительно. И ещё: она была собственностью другого мужчины. Её уже выбрали. Она знала, что и её, и его жизнь постоянно висит на волоске. Но ещё она знала, что если бы бросила его, он бы не выжил. А без него она жить не хотела. Поэтому она приходила каждый день.

И так прошёл месяц.

3.

…И так прошёл месяц.

Все так же светило милое солнце. Но оно уже было не летним. Тепла становилось все меньше и меньше. По утрам на траву иногда ложился иней, и вода в ручье стала ледяной.

Паутинки в воздухе тоже отлетали. Птичьи голоса становились все глуше и глуше. Только иногда какая-нибудь птица, видимо, забывшись, начинала верещать по-летнему. Но поскольку отклика со стороны птичьего мира не получала, очень быстро замолкала или переходила на тон пониже.

Ручей все так же звенел в тиши лесной чащи. Ничто за это время не нарушило покой и забытость этого места. Шалашик стоял на берегу ручья и придавал пейзажу некоторую уютность. Или ей так казалось… Потому что внутри него всегда она находила его – его яркие карие глаза встречали её ещё у порога.

Она подходила к заветному месту, каждый раз трепетно предвкушая момент встречи их взглядов. Это было главным. Дальше она все делала, не глядя на него, как бы опосредованно. Стараясь не испытывать никаких эмоций. Они ей были не нужны. Вернее, она не хотела их иметь. Понимала интуитивно, что момент, когда она даст возможность себе почувствовать хоть что-нибудь, будет последним моментом её свободы. Она хотела, чтобы он как можно скорее встал на ноги и ушёл. Навсегда. Из этого леса. И из её памяти.

Наивная. Она не знала, что так не бывает.

…Шалаш был пустой.

Отогнув полог шалаша и не решаясь войти в него, она ощутила, как ужас охватывает её. И чувство невосполнимой утраты. Только теперь она осознала, как боялась в действительности его ухода. Но этот ужас был сильнее чувства утраты: юноша не мог встать и уйти. До вчерашнего дня он оставался все ещё полностью неподвижным!

Всё так же, не решаясь войти внутрь шалаша, она вздрогнула от мороза, побежавшего по спине, и её словно пригвоздило к месту. Сзади. Он стоял сзади.

Он стоял и молчал. Она слышала его дыхание, какое-то странное, то ли прерывистое, то ли с надрывом, то ли с еле различимым подвыванием. И она молчала. И боялась обернуться. И когда ужас дошёл до состояния потери сознания, всё-таки обернулась.

Он стоял совсем близко. Он улыбался. Юный, прекрасный. И смотрел ей прямо в глаза. В её сердце.

– Ты боишься. Меня…? О, это видно с первого взгляда. Чем же я тебя так напугал? Разве я такой страшный? – заговорил он вкрадчиво, медленно наклоняясь к ней, но, не делая попытки прикоснуться. И она, выйдя из оцепенения, сделав шаг назад от него, пятясь, вошла в шалаш. Наклонив голову, он шагнул вслед за ней. Его фигура закрыла проем входа, и в шалаше воцарился полумрак. И тишина. Теперь слышалось лишь её частое дыхание: она страшилась его, сама не зная почему.

И как только шалаш наполнился полумраком, его глаза вспыхнули! – жёлтым огнём. И замерцали.

Все похолодело у неё внутри. Ледяная рука животного ужаса схватила её за горло. Ноги ослабели и…

…Было холодно, и что-то шершавое, тяжело надавливая, ползало по её коже. По ногам, животу, по груди, шее… Это возбуждало. Но одновременно от этого становилось всё противнее. Пахло чем-то странным и неприятно-острым.

Внезапно она поняла, что лежит совершенно голая на чём-то твёрдом, холодном и влажном. Земляной пол шалаша?! Вот она где! Попыталась открыть глаза – веки не слушались.

Странный запах приближался к лицу – и вот оно, это что-то, то, от чего и исходил этот запах! Ей захотелось сбросить «это» со своего лица, и она провела рукой по лбу. И тут же открыла глаза, схватив что-то волосатое. Паук?! Нет. Это была рука – волосатая и вонючая.

Она дёрнулась от страха, присела и упёрлась голой спиной в стену шалаша. Возле неё сидел, вернее, сидело, странное существо, напоминавшее… Нет! Не может быть! Жёлтые глаза его мерцали как прежде.

Он! Но старый, смердящий, с волосатыми руками!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.