Дмитрюк
Художественная повесть
Роман Владимирович Коробов

моей жене ОЛЬГЕ посвящаю

Дизайнер обложки Ия Новикова

Художник Илья Сергеевич Щербак

© Роман Владимирович Коробов, 2023

© Ия Новикова, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0059-9453-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора.

ВСЕ СОБЫТИЯ И ПЕРСОНАЖИ В КНИГЕ ВЫМЫШЛЕНЫ.

ЛЮБОЕ СОВПАДЕНИЕ ИМЁН, ФАМИЛИЙ И СОБЫТИЙ С РЕАЛЬНЫМИ СЧИТАТЬ  СЛУЧАЙНОСТЬЮ

1 глава

– Роман Владимирович! Вы отдаёте себе отчёт в том, что пройдя эту дверь, вы не сможете, по своему желанию, выйти обратно? Понимаете ли вы, что покинуть нашу лечебницу вы сможете только по распоряжению лечащего врача.

Передо мной была закрытая дверь.

И была ещё одна минута, которая решала много. Вихрь приключений, падений и взлётов, волнений и переживаний привели меня к этой нехорошей двери.

Это было приёмное отделение Северной областной психиатрической больницы. Я был на грани, на краю душевной пропасти. Мне срочно нужен был выход. Инстинкт самосохранения работал на полную мощность. Хотелось свернуться калачиком, как маленький щенок, и лечь в углу, на коврике.

За несколько секунд я вспомнил события последних дней.

Вспомнил все шаги, что привели меня сегодня к нехорошей двери.

Три дня назад, перед больницей, я встретился в кафе с Резцовым. Сашка был моим другом на протяжении последних лет. Познакомились мы неожиданно, и, как оказалось, навсегда. При любом сомнении мы давали друг другу советы, многие из которых оказывались правильными.

В-общем, мы очень славно дружили.

Именно Сашка подсказал мне идею написать первую книгу:

– Друг, ты так интересно рассказываешь. Напиши книгу, у тебя получится. Одно дело, когда ты всё это мне рассказываешь за столиком в кафе. И совсем другое, когда будет книга, и её смогут прочитать разные люди. Представляешь, у тебя будут свои читатели. Пиши для них.

Мне стало интересно.

Я попробовал…

И мне понравилось.

Через полгода мучительно кайфовых дней, моя первая книга вышла, и произошло то, чего лично я не ожидал. Книга «выстрелила», и в одно прекрасное утро я проснулся известным писателем. Первая премия молодежного книжного форума, плюс поощрительный диплом очень серьёзного конкурса. Разные положительные рецензии и восторженные отзывы критиков вознесли меня на литературное небо. Первое время я наслаждался произведённым эффектом и только отвечал на вопросы внезапно возникших читателей. Было очень приятно наслаждаться результатами своей писательской работы.

Всё изменилось, когда мне позвонили из одного крупного издательства, позвали на встречу и предложили такой вариант. Я пишу новую книгу: о приключениях, «кто убийца?», или про поиск сокровищ. Не важно, лишь бы это было в моём стиле и было интересно. Сумму за книгу они предложили бешеную. Эти деньги помогли бы мне решить много проблем, висящих на ногах и не дающих шагать по жизни уверенными шагами. При этом издательство предложило вариант, по которому я начинаю писать книгу, а они начинают платить и при написании более половины книги они будут готовы перевести мне названную сумму.

Предложение было отличное.

Я согласился и пообещал через два месяца прислать им черновик рукописи.

Первые два дня светился от счастья быть избранным. Потом пару дней ушли на подготовку к работе. Я убрался в комнате, почистил стол и положил на него стопку чистых листов. Проверил ручки и сел писать. Весь вечер я просидел за столом. Чего я только не делал: рисовал рисунки, читал книжки. Потом валялся на диване и смотрел в потолок. Муза не приходила. Сначала я представлял, что книга будет написана за неделю, потом думал, что придётся потрудиться месяц и в конце первой недели я с ужасом понял, что не написал ни листочка, ни строчки. На столе валялись каракули и кипа порванных надвое листов, какие-то перечеркнутые записи и неподдающиеся к расшифровке аббревиатуры.

Всё было очень плохо. Я не знал о чём писать.

Когда садился за стол, брал ручку и придвигал чистый лист, то мне казалось, что сейчас, вот сейчас…

К концу второй недели я просто сходил с ума.

Я понял, что совсем не знаю, о чём будет книга. Мне стало страшно. Тогда я подумал, что мне поможет литературный допинг великих поэтов – абсент. Купил большую зеленую бутылку этого божественного нектара поэзии и стал вдыхать аромат из первого бокала. Дальше не помню. Я улетел. Обрывки бессвязных речей, крики, смех – и всё это в пустой комнате. Жаль, но так я потерял ещё несколько дней.

И теперь я встретился с Резцовым в том самом кафе, где он первый раз посоветовал мне начать писать.

– Ого! Роман, да на тебе лица нет. Одна серая обложка от сборника неразделённой любви.

– Друг, понимаешь, такая штука. Я боюсь писать.

– Что за бред?! Твой стиль – это хрустальный мост, в прекрасное литературное будущее. Я никогда не скрываю радости от того, что именно я заставил тебя поверить и начать строить этот мост.

– Это всё так. Я благодарен тебе. Ты мой друг. Но понимаешь, когда я ничего не знал, то мне было легко творить, и мечтать, как я напишу свою первую книгу. Вот когда я был свободен, то я летал. А сейчас, знаешь, что происходит? Мне позвонили из издательства, пригласили на встречу. Я сорвался, как мальчишка, на первое свидание. Ты представляешь, я был в кабинете главного редактора и разговаривал с издателем. Они под большим впечатлением от моей первой книги. Сказали, что на литературном небосводе вспыхнул Сириус. Сказали, что долго ждали меня, и предложили контракт. Знаешь, какая цифра? Если за полгода я напишу новую книгу, то они…

Я написал цифру на салфетке и показал Сашке. Мало сказать, что он был удивлен. Он был растерзан безжалостными нолями.

– Ты же об этом мечтал. Помнишь, как я тебе говорил, что всё получится? Что твой талант заметят и предложат денег за твой труд? Только я не думал, что так много.

– Это много. Но это то, что мне действительно нужно. Я уже вижу свой домик, вишнёвый сад, и, главное, у меня будет свой кабинет, письменный стол, на котором перо и чернильница. И огромная библиотека, в том числе с моими книгами.

– Какие условия договора?

– Они бесподобные. Через два месяца я отдаю им первые страницы, расписываю сюжет, героев и свои «прибобоны». Они сразу же выплачивают тридцать процентов. Даже в случае апокалипсиса у меня всё равно будут деньги.

– Сколько ты уже написал?

– Нисколько! Я в панике, друг. Мне кажется, что у меня не получится. Я думал, что у меня сто тысяч сюжетов. Оказалось, что показалось. Я в детстве читал рассказ про одного парня, который классно боксировал. Он был уличным чемпионом в своём районе, бил любых соперников в драках на улице и в кабаках. Валил всех, кто вызывался выйти драться против него. Его заметили и предложили выйти на профессиональный ринг. И что ты думаешь? Он испугался. Мысль, что будет драка с профессионалом, сломала его. Боксер боялся, что это не его уровень, что он не сможет и не справится. И отказался от контракта. И в тот же вечер, в баре, повздорил с каким-то верзилой, и вся улица собралась посмотреть на эту драку. Бой был тяжёлый, противники классно боксировали, но герой надавал здоровяку тумаков и отправил обидчика в нокаут. Ликования не было предела, и к нему сквозь толпу пробился известный промоутер, предложил контракт и объявил тому, что он завалил лучшего боксера, профессионала и чемпиона штата. И знаешь, что случилось? От этой новости он потерял сознание. Потому, что он боялся и никогда бы не вышел на бой с профессионалом. Вот так вот.

– Так ты-то чего боишься? Ты классно пишешь! Я ещё раз тебе повторяю. Ты пишешь легко, всё читается на одном дыхании.

– Я всё это понимаю. Но я не знаю, про что мне писать новую книгу. Сначала думал про войну, потом про пограничников, потом про пиратов. Всё улетело в мусорку. А потом я взял абсент.

Кофе в кружке остыл, и Резцов машинально мешал его ложечкой.

– Всё! Я придумал, – Сашка внезапно изменился в лице. Я придумал, как тебе помочь. Тебе нужно лечь в «дурку».

– Друг, на второй день после абсента я тоже так думал. Но эта мысль не была такой навязчивой и пролетела мимо меня.

– Да нет. Не в этом смысле, что тебе, как человеку. Тебе нужно лечь в «психушку», как писателю! Я проходил там практику летом и знаешь, сколько там персонажей. Гении, по-нашему. Если смотреть на результаты их работ. Один больной был, он так классно рисовал. Ну, вот новый Айвазовский, не иначе. Такой спокойный всегда был. Так вот, он сидит за столом и рисует под присмотром. Другие ребята коробочки клеят, кто что делает. Так этот шизофреник рисовал море так, что всем казалось, что сейчас волна накроет больницу. А он никогда на море не был, представляешь? Он всю жизнь по больницам лежит. Только отвернулись на секунду, а этот «художник» карандашом себе глаз выковырял. Просто взял и карандашом глаз вытащил. Там паника, крики, а ему хоть бы что. Будто в носу поковырялся. Сказал, что хочет рассмотреть свой рисунок поближе. А если бы ты слышал, о чём они разговаривают. Там уйма сюжетов для тебя, выбирай любой.

– Но как я туда попаду? Я же не шизофреник.

– Ты зайдёшь без проблем. Вспомни абсент, видения, страхи. Вспомни травму детства головы, придумай что-нибудь. Соври, что десять лет подряд жрёшь наркотики, что крепкий алкоголь для тебя просто вода, и скажи, что слышишь голоса, когда проходишь рядом с кладбищем, и всякое такое. Пока они тебя проверят всего, ты успеешь понять и уловить многогранность человеческого сознания и подсознания. Я уверен, что у тебя получится!

– Друг, так я могу и сам остаться без сознания. Но, вариант интересный. Это уже сам по себе сюжет «бомба» – писатель ложится в сумасшедший дом, чтобы написать книгу. Я согласен! Давай телефон приёмного отделения.

Голос врача вернул меня в реальность:

– Роман Владимирович, вы отдаёте себе отчёт в том, что переступив этот порог, и перейдя в следующую комнату, вы не сможете по своей воле выйти из стен нашей больницы. Все ваши действия и распорядок дня будут регламентироваться исключительно правилами, установленными в нашей больнице. Покинуть территорию вы сможете исключительно по решению вашего лечащего врача после полного обследования вашей души и вашего тела. Если вы согласны с данными условиями, то подпишите эти бумаги.

– Да, я согласен.

Я подписал бумаги, и стал переодеваться.

Больничная пижама была мне точно по размеру. Я застегнул все пуговицы и оказался в чужом теле. Мысли спутались в один клубок и кто-то двумя пальцами в моей голове погасил огонь свечи.

Я стоял одетый в старую полосатую пижаму, хлорированные до пятен штаны, и чёрные истёртые больничные тапки с написанным на них номером «11».

– Да! Я всё понимаю, – и шагнул в сторону двери.

Врач нажала кнопку на стене, потянула за ручку и дверь открылась. Я шагнул через порог.

Это был узкий коридор, без окон, вымазанный той же серо-зелёной краской, что и дверь, с тремя или двумя лампами по всей длине. Вдоль стены стояли две каталки со свисающими веревками и какими-то путами. Рядом стояли переносные капельницы, медицинский шкаф, стол с медикаментами и контейнер с черной надписью «для использованных шприцев».

На стоявшей рядом лавочке сидели два огромных санитара в зелёных рубашках с коротким рукавом, которые при появлении врача быстро встали.

Врач за моей спиной сказала им голосом федерального маршала:

– Проводите пациента в одиннадцатое отделение. Документы отдайте Тамаре Наумовне. Я ей звонила, она уже ждёт.

Один из санитаров кивнул, взял документы и, молча, показал мне куда идти. Я легко повиновался и пошёл. В один момент я превратился в пациента психиатрической больницы. Эти мгновения жизни копились годами, поступками, образом жизни, и, главным образом, невероятными душевными переживаниями.

Дверь закрылась и я, в приятной компании двух санитаров, пошёл по глухому коридору навстречу своему желанию заглянуть за край.

Пройдя коридор, мы поднялись на этаж выше, и пошли по длинному переходу из главного здания к отделениям. Все лестницы и двери были зарешечены. Переход словно зависал над растущим кругом лесом. Здесь было очень светло. По стенам перехода были большие окна, тоже надёжно защищенные решетками.

Внезапно я остановился, машинально, неожиданно.

В окно был виден город, точнее часть города. Но именно та часть, где был мой родной дом, моя пятиэтажка. Окна бывшей квартиры выходили как раз на сопку, под которой стояли несколько зданий психбольницы. Много лет из своего окна, в детстве, я видел этот переход, который шёл от высокого здания и скрывался в чаще леса. Двухэтажные здания отделений были спрятаны в высоких соснах. И много лет я хотел узнать, куда идёт этот переход. Вот и пришло время, сейчас я это узнаю.

– Давай, иди, не задерживайся! – санитар сильно и уверенно толкнул меня вперёд. Многие двери были на электронных замках. Ощущения тюрьмы не было, но был ясно слышен запах несвободы.

И ещё!

Кругом был шёпот безумия!

Навстречу нам шли врачи в белых халатах, и пару раз я увидел, перемещающихся под надзором санитаров, одиночных пациентов. Вид у них был удручающий, если не сказать, тревожный. Взгляд, которым они на меня смотрели, был довольно необычным. Я старался понять, что не так? И понял. Там, в прошлой жизни, до грязно-зеленой двери, в городе, в автобусе или в магазинах я не замечал таких глаз. Эти глаза горели дьявольским огнём безумия или, наоборот, пустой отрешённостью происходящего. Уже интересно. Что произошло с ними? Что случилось? Почему они оказались здесь?

Вот и началось. Фантазия писателя начала бурлить. Я мысленно начал писать на листах бумаги, когда мы пришли в отдельный блок, называемый отделением.

Нас встретила интересная женщина, врач по призванию и по манерам общения, возрастом чуть более пятидесяти лет, естественно, в очках и спокойным, проникновенным голосом.

– Здравствуйте, Роман. Меня зовут Тамара Наумовна. Я заведующая одиннадцатым отделением и на время вашего пребывания здесь буду вашим лечащим врачом. Завтра, после утреннего обхода, мы с вами встретимся и подробно поговорим о том, что привело вас в лечебницу. Мы стараемся создать для наших пациентов необходимые условия для жизни в условиях ограничения свободного перемещения и ждём от них взаимопонимания. Надеюсь, что вы также будете выполнять необходимые предписания и указания назначенных вам процедур.

– Подскажите, как долго продлится моё пребывание здесь?

– Мы с вами завтра обо всём поговорим. Не волнуйтесь, людей способных жить там, за забором, нормальной жизнью в обществе, мы не задерживаем.

Она улыбнулась, и добавила:

– Очень много людей попадают сюда не по своей воле. В вашем случае мы вместе с вами будем разбираться и обязательно поставим диагноз. А врачебный диагноз есть у всех людей. Самый лучший – душевно здоров. А сейчас вас проводят в палату, где вы сможете отдохнуть и набраться сил. Они вам здесь очень пригодятся.

Открылась очередная дверь, и мы зашли в одиннадцатое отделение.

Длинный коридор, пол, покрытый новым линолеумом, и первое, что бросилось в глаза – это отсутствие каких-либо дверей в палаты. Я шёл по коридору и ловил взгляды здешних обитателей. Со всех сторон на меня смотрели люди в больничных пижамах и стоптанных тапках. На тапках были номера, и только отвернувшись от меня, я увидел, что на спинах у многих тоже были разные буквы и цифры. Пахло хлоркой, лекарствами и столовой одновременно. Психи смотрели удивительно. Группа из трёх человек, словно репетировала к моему появлению один и тот же, абсолютно ничего не выражающий, взгляд. Никакого удивления, или интереса, или другой мало-мальски значимой человеческой эмоции. Будто один взгляд «одели» на троих.

Посередине коридора стояла огромная стойка, как на входе в гостиницу. Разве только за ней сидела не приветливая молодая девушка, а «врачиха-монстр» из научно-популярного фильма о возможностях психиатрической помощи в ограниченных условиях. Она посмотрела на меня оценивающим взглядом и кивнула санитару:

– Этого в пятую. К ослабленным.

Позже я узнал, что в пятую палату попадают все вновь прибывшие в одиннадцатое отделение. Несколько дней здесь пациент проводит на карантине. Положение у обитателей пятой палаты всегда ограниченное. Во-первых, на входе в палату, за перегороженным столом, круглосуточно сидел санитар, который постоянно следил за действиями пациентов. Как потом оказалось, в палате также содержались лица, нарушающие внутренний распорядок. И те, за кем действительно необходимо постоянное наблюдение. Нельзя выходить в общий коридор, гулять по отделению и посещать другие палаты. Из пятой в обычную палату можно было попасть только при условии хорошего поведения.

А пациенты в пятой палате были знатные.

Первым, кто сразу же ко мне подошёл, как только я сел на свободную кровать, был Антон. Санитар называл всех по имени и постоянно одёргивал именно его. И когда он подошёл ко мне, то я уже знал, что его зовут Антон.

– Здравствуй, Антон, – я первым сделал ход.

Удивлению не было предела. Глаза округлились, и выражение лица стало невероятно удивительным, как у ребёнка.

– Откуда ты меня знаешь? Мы разве знакомы?

– Мы не знакомы, но я тебя знаю. Ты Антон. Ты проходишь здесь лечение и лежишь в пятой палате одиннадцатого отделения этой больницы.

Антон улыбнулся, польщённый, что его все знают. Потом вздрогнул, будто в его голове что-то щёлкнуло, и заговорил:

– А у меня проблема. Все мои попытки уснуть заканчиваются полным нулём. Мне остаётся только смотреть, как другие люди спят здоровым сном и молчать. Но я буду говорить. Ведь это моя проблема.

Я оглядел палату и ответил Антону:

– Ты знаешь, мне сегодня тоже вряд ли удастся выспаться.

Он просветлел и снова заулыбался.

– Значит, сегодня ночью я буду не один. И мне будет с кем поговорить.

Санитар резко крикнул:

– Антон! Отстань от него. Он только заехал. Или останешься в пятом навсегда. Я расскажу дежурному врачу, что ты плохо себя ведёшь.

Антон понял, что лучше не спорить, отошёл к своей кровати, успев шепнуть мне:

– Сегодня ночью у меня снова будет проблема.

Ужин нам принесли прямо в палату и все быстро расхватали по тарелке. Пахло жареной рыбой и картошкой, но я есть не стал. Аппетит пропал совсем. До меня начинало доходить, в какую авантюру я ввязался. Мне предстояло провести первую ночь в психиатрической больнице. Вокруг меня находились по-настоящему нездоровые люди. А как же я? Что со мной? Я вспомнил фильмы и книги, как из здоровых людей с помощью лекарств целенаправленно делают нездоровых. Б-р-р-р-р! Но я – здоровый! Но это только на мой взгляд. А вдруг?

Я понял, что начинаю сильно нервничать. А это здесь показывать нельзя никому.

После отбоя я лежал на кровати и не двигался. Прямо напротив меня была кровать Антона, а за ней два огромных окна. В окно было видно мрачное и тяжёлое северное небо. И здесь я столкнулся с очередной, как это принято говорить здесь, проблемой. Оказалось, что свет в палатах не выключался. Он горел круглосуточно. Лишь немного убавлялась яркость лампочки. Я попытался накрыться одеялом с головой и повернулся на бок. С ужасом увидел, что с соседней кровати из-под одеяла, за мной наблюдает другой сосед по палате. Вечером он всё время лежал, отвернувшись от меня, а сейчас пристально смотрел на меня немигающими глазами.

– Надо валить, надо валить отсюда!

– Куда? – не понял я. Он что-то ещё шептал, было совсем не разобрать. Я только хотел переспросить его, как понял, что он говорил этот бред не мне, и смотрел он не на меня. Он смотрел сквозь меня. Я окончательно понял, что теперь совсем не усну. Присутствие санитара за столом немного подбадривало. Вспомнились строчки Летова «В мокрой постели голое тело нашли».

И тут началось выступление Антона. Сначала он сел на своей кровати и начал рассматривать спящую палату. Увидев, что у меня открытые глаза, подскочил и встал у меня в ногах.

– Вот почему ты не спишь? Например, я не сплю потому, что все мои жалкие попытки уснуть закончились крахом. И я даже не буду пытаться уснуть, всё равно у меня ничего не получится.

Санитар, одиноко дремлющий за столом под лампочкой, но одним глазом следящий за палатой, мгновенно подскочил, подошёл к Антону и отвёл его до кровати.

– Антон, быстро ложись.

– Я не усну.

– Можешь не спать, просто лежи на кровати.

– Я боюсь спать.

– Антон!

В течении следующих нескольких часов Антон не сдавался. Сначала санитар его отвёл и уложил, но он снова сел на кровати. Санитар подошёл и долго его уговаривал. Антон ложился на кровать, и когда санитар отходил, Антон сразу же вставал с кровати и пытался ходить по палате, чтобы найти, кто ещё не спит. Как только санитар приближался к нему, то снова мгновенно ложился на постель. Вскоре санитару надоели эти игры, и он по телефону вызвал дежурного врача. К его приходу Антон уже лежал под одеялом с одним закрытым глазом. Врач пришёл и стал тихо расспрашивать Антона, в чём дело, но тот всё это время лежал, не пошевелившись, и смотрел в потолок одним не моргающим глазом.

Я не знал, смеяться мне в тот момент, или плакать. Доктор ушёл, так ничего и не добившись. Сразу, как только в коридоре за доктором захлопнулась дверь, Антон встал с кровати. Он пошёл по палате и чуть не потерял сознание. Перед ним внезапно появился врач, который специально открыл и закрыл дверь в коридоре, сделав вид, что ушёл, а сам быстро вернулся в пятую палату.

В-общем, через пять минут после этого, после двойного внутривенного снотворного, с записью в журнал происшествий, Антон уснул. Бешеная доза лекарства усыпила его бесконечную и изломанную психику.

В тот момент, от усталости и новых переживаний, я начал проваливаться в сон, как вдруг раздался резкий крик дежурного врача:

– Пятая, ослабленные! Выходим курить!

Я подскочил на кровати.

Больные (теперь, в том числе и я) быстро потянулись к стойке дежурного врача. На больших часах в коридоре было ровно шесть часов утра.

2 глава

Через два дня меня перевели из пятой палаты в обычную первую.

Жизнь в одиннадцатом отделении оказалась очень насыщенной. Каждое утро нас будил крик дежурного врача, который звал всех больных курить. Это была одна из многих врачебных уловок. Пациенты мгновенно просыпались и по очереди курили в туалете. Все личные вещи пациентов хранились в отдельной кладовке. Сигареты были подписаны и выдавались строго поштучно в определённые часы. Таким образом, в это время наводился порядок в пустых палатах. Уборкой занимались специально подобранные пациенты, возведённые в ранг «помощников». У бригады «помощников» был отдельный стол, и к питанию они получали дополнительную кружку чаю, сахар и кусочек хлеба. Так устроен весь мир.

На первом же завтраке, в общей столовой, которая находилась напротив стойки дежурного врача, я стал искать себе свободное место. В пятую нам приносили еду прямо в палату. И сейчас найти свободное место было затруднением, так как все места занимались строго по расписанию. Питание было однообразным, но довольно хорошо приготовленным. Чувствовалось, что за порядком и обеспечением пациентов был полный контроль.

В тот момент я первый раз увидел Петю. Как потом оказалось, Петя ещё был и моим соседом по первой палате. Он замахал мне руками, призывая к своему столу. Возле Пети было свободное место.

– Садись. Меня зовут Петя. Будешь рядом со мной, и тебя здесь никто не тронет. Я буду тебе помогать.

Я оглядел столовую, молча жующих пациентов, и понял, что единственный, кого мне действительно нужно было здесь опасаться, то это был Петя. Петя был большим здоровяком, скорее увальнем, тюфяком. На лице его была печать долгого лечения различными препаратами для душевного равновесия. И я не ошибся.

– Спасибо, Петя. Меня зовут Роман. Всем приятного аппетита. Ещё, Петя, у меня есть две припрятанные сигареты, после обеда покурим.

И мы подружились.

Во время перекура Петя неожиданно спросил:

– Ты не знаешь, они могут меня домой не отпустить?

Я сначала не понял, а потом ужаснулся действительности.

– Не понял, кто может не отпустить? Главврач?

– Да, и не только он. Через год у меня заканчивается очередной срок лечения, и я хочу домой. Они же могут меня не отпустить! А я уже вылечился, а они не понимают, что я здоров.

– Ты что, давно уже здесь?

– Очень давно.

– А дома когда был последний раз?

– Четырнадцать лет назад, когда в армию ушёл. Это был последний день, когда я был дома.

– Петя, ты чего? Это правда? Что случилось?

– Ну, ушёл в армию, год отслужил, ну, и там, были в наряде одном. Напились вечером спирта, в – общем, меня разбудили, а я весь в крови, а те, двое, мертвые лежат, разрубленные на части. У одного рук нет, у второго ног. А у меня топор в руке. Значит, получается, я их тогда ночью и убил. А я ничего не помнил тогда. Но я их не убивал, я знаю. Я не мог их убить, и я не убивал.

Дальше я, как завороженный, слушал рассказ Пети о его горестной судьбе: как он попал в тюрьму, где его избили, а потом, в наказание за какой-то проступок посадили в изолятор, где он потихоньку сходил с ума, воя на стены. Говорит, выл, молча, потому что иначе было нельзя. Снова накажут. В-общем, вскоре была комиссия, которая направила его на освидетельствование. Там его признали «психом», и назначили принудительное лечение. И лечили его насильно – принудительно.

Петя позвал меня: «Пойдём, покажу, где я был». Мы зашли в нашу палату, и Петя показал в окно:

– Видишь, отделение напротив? Там меня много лет лечили. Это отделение для преступников всяких, маньяков и прочей нечисти. Знаешь, там какие порядки? Наручники на ночь к кровати. Если ночью захотел в туалет, то потом тебя на вязках три дня держат, под себя ходишь, но потом ночью ни одного скрипа не слышно.

Я посмотрел в окно.

Напротив наших окон стояло двухэтажное здание, одной частью повернутое к нам, а другим в хвойный лес. Окна были с двойными решетками, и почти до самого верха замазаны краской.

– Видишь, замазано всё? Оттуда если только маленький кусочек неба виден и облака на нём. Я столько раз мечтал, что было бы здорово, если бы я на этом облачке улетел домой. Просто сел бы на облачко и улетел отсюда. Я там вспоминать начал, а они меня порошками и уколами. Я никогда не сопротивлялся, я всё ел. Меня только два года как сюда перевели, в одиннадцатое отделение. Ещё год и меня выпишут. Они же меня отпустят? Как думаешь, домой отпустят?

– Несомненно, Петя. Я нисколько в этом не сомневаюсь. А какой номер у того отделения?

– Никакого номера нет. Спецблок и всё. Там страшные люди живут, убийцы. Их там лечат. А на другой стороне окон нет. Там есть операционные, где эксперименты проходят всякие. Им там черепные коробки вскрывают, и в мозг заглядывают.

Я хотел улыбнуться, в этот момент Петя нагнулся, чтобы поднять с пола фантик от конфеты, и я с ужасом увидел у Пети на затылке, под короткой стрижкой, два больших, заросших, медицинских шва, словно след от операций.

Это была моя первая писательская находка в «психушке».

Спецблок, где проводят операции и изучают мозг преступника. Интересный сюжет, надо его записать и зашифровать. Или попробовать попасть в этот спецблок.

В тот же вечер я попросил у дежурного санитара ручку и пару листов бумаги.

– Ручку? А ты глаз себе не выколешь ручкой? Что писать-то собрался? Жалобу, может, какую?

– Да нет, стихи хочу написать. Всякие там любовь-морковь.

– Стихи – это хорошо. Тамара Наумовна одобряет стихи.

Санитар Алексей был хорошим парнем и добросовестным работником. Никогда не кричал на пациентов и к каждому относился уважительно, как к больным и страдающим людям. Во время перекуров часто угощал сигаретами.

На одном из таких перекуров и выяснилось, что в детстве мы учились с ним в одной школе с разницей в несколько лет. Но многие учителя и школьные стены были одни и те же.

– Слушай, Ромка, я много лет здесь работаю. Я же вижу, что ты нормальный. Что ты здесь делаешь?

– Ну, я так, полное обследование прохожу.

– Обследование? В нашем, одиннадцатом? Ты смотри, аккуратнее. А то были всякие случаи. Один, например, от армии косил, перед комиссией ел говно, под дурачка улыбался. И доигрался, так дураком и остался. Лежит до сих пор, в отделении для лежачих, пять лет уже прошло.

– Алексей, уверяю тебя, что есть какашки я не буду. Здесь нормально кормят. А ты можешь мне рассказать про спецблок?

В глазах у санитара я увидел крик ужаса.

– Зачем ты меня спрашиваешь? Ты меня никогда не спрашивай про это? Понял? Никогда! Я сам ничего не знаю. И другим не советую лезть туда носом.

Санитар затянулся, выпустил дым и, вдруг, внезапно продолжил:

(на секунду мне показалось, что сказанное дальше копилось в нём годами, словно он ждал собеседника на эту тему)

– Люди там страшные содержатся, даже не люди, а дьяволы настоящие. Лучше вообще не знать, что они наделали в своё время. Кто людей ел, кто детей на куски резал, тоже их ел. Больные, неизлечимые нелюди. Редко кто оттуда выходит и переводится. Петя, кстати, твой друг, оттуда, чтоб ты знал.

– Я знаю, Петя рассказал.

– С Петей не так всё, как кажется многим. Я много с ним общался. Он не убийца, я ему верю. Он, словно в наказание за что-то, столько лет по «психушкам». Залечили его основательно. Судьба такая у человека. А спецблок для меня страшная тема. Друг у меня был Вовка Седов, вместе когда-то в горном техникуме учились. Так получилось, что сразу, после учёбы, мы вместе сюда пришли работать. Здесь и график удобный, и зарплата в те годы была хорошая. Я по разным отделениям работал, только потом уже с Тамарой Наумовной остался в одиннадцатом. А Вовка немного жадный был, всё ему хотелось тут и сразу. Он, как только узнал, что в спецблоке и зарплата больше, и льготы сразу всякие, то попросился и в нём работал. Я же только один раз там был и больше не хочу. Не для меня такой контингент. Вовка проработал несколько месяцев и стал мне жаловаться. Говорит, что по ночам невозможно дежурить стало. Голоса стал всякие слышать, крики в голове. Я на него смотрел тогда и смеялся, молодые были. Думал, разыгрывает меня. Ну, я в ответ ему поддакивал и смеялся, говорил, что у меня в отделении вертолёты ночью летали, и парашютисты из них прыгали. Вовка тогда отмахнулся от меня, говорит, что никто ему не верит.

В-общем, через несколько дней пожар случился ночью, но его быстро потушили. Там, в спецблоке, его и нашли. Говорили, что Вовка сам себя облил бензином и поджёг. Сгорел на работе – это про него. Ни разу не приснился мне за все эти годы. А я его забыть не могу, и тот разговор последний. Ещё смеялся над ним. Потом уже, за годы работы здесь я понял, что это было на самом деле, что он видел и что слышал. Не выдержал. Убили его.

– Кто убил?

– Тебе это зачем? Есть такие области, куда нам заглядывать нельзя, да и незачем.

– Алексей, ты говоришь, словно врач-психиатр. Я писатель, пишу новую книгу. Одна из причин, что я здесь.

– Послушай, писатель. Я столько здесь насмотрелся и наслушался, что знаю больше, чем любой врач. Пациенты такие вещи рассказывают, что ни одному врачу не расскажешь. Сразу на комиссию отправят. Многие здесь мимикрируют. Я же вижу по тебе, что ты нормальный и абсолютно здоровый. Никогда не играйся в «психа» – это очень опасно. Можно там остаться и пускать слюни всю оставшуюся жизнь.

– Расскажи мне про спецблок, пожалуйста. Что ты ещё знаешь про него? Я напишу книгу, обязательно.

– Послушай, давай не сейчас. Давай, договоримся так. Я приду на следующую смену и расскажу тебе одну историю. Был там один пациент особенный. Мне про него Вовка рассказывал. Он его Дмитрюком называл, не иначе. Я это имя на всю жизнь запомнил. Со слов Вовки это было зло в человеческой оболочке. Страшные вещи творил и до, и вовремя лечения. Он был очень опасен, поэтому его в клетке днём держали. А ночью наручниками пристёгивали. Такие слухи были. Я знаю, что это он Вовку убил.

– Как убил? Он что, из клетки до него дотянулся?

– Нет, я уверен, что Дмитрюк его заставил поджечь себя, и смотрел на это, наслаждаясь. Он продолжал убивать, даже связанный.

– Ничего себе, вот это да. Когда твоя следующая смена?

– Через три дня.

– Я буду ждать.

– И ещё, чтоб тебе было не страшно спать. В одну из следующих ночей после смерти Вовки, Дмитрюк исчез из спецблока. Просто растворился в воздухе, словно его и не было. Была тревога, перекрыты все дороги и вокзалы – впустую. Ни одежды, ни тела так и не нашли. Но это ещё не всё! Вместе с ним пропал без вести главврач нашей больницы Александр Валентинович. Был с утра на работе, и пропал. Так, до сих пор, столько лет прошло, считается без вести пропавшим.

– Офигеть! Вот это сюжет для книги. Я такое распишу.

– Давай, Ромка. Хороший ты парень, не играйся со злом. Три дня подожди, я много чего тебе расскажу!

3 глава

Следующий день, и тем более ночь, я весь извёлся.

После отбоя лежал и смотрел в окно на здание спецблока. Сколько там жутких историй и закованного в наручники больного зла. Неизлечимые, с которыми невозможно что-то сделать. А Петя? С Петей явно что-то не так, ведь он же вылечился или его оперировали, и получилось усыпить зло? Или зло затаилось и поджидает в засаде очередную жертву?

Я ждал разговора с санитаром Алексеем и делал первые записи. Режим в нашей палате был обычный, и всё равно, вместо ручки мне выдали только стержень, но и его мне хватало. Тумбочки у нас никто не обыскивал, просто проверяли на обходе порядок и всё. Я выбрал себе свободную кровать возле входа, там, под потолком, горела лампочка, и при таком свете можно было писать ночью. Специально написал несколько стихов и показал на утреннем обходе Тамаре Наумовне. Она строго и ласково сказала:

– Стихи – это хорошая терапия. В стихах можно жить и любить. Пишите, я попрошу, чтобы вам не мешали.

Сама читать стихи не стала, и, слава богу, подумал я. Такого бреда я действительно ещё никогда не писал. С этого дня меня никто не дёргал ночью, если я что-то писал на своих листочках.

Я не шумел и никому не мешал, в отличии, например, от Богдана.

В одной палате со мной лежал Богдан. Ему было около двадцати лет, он культурно общался и с виду был обычным парнем. Если бы не его заболевание. У него была супергиперсверхактивность. Я не знаю, как это называется на медицинском языке, но Богдан не мог ни одной секунды постоять на месте. Если он закуривал, то просил подержать сигарету, выходил в коридор и начинал ходить. Если он садился кушать, то только сев за стол и взяв в руку ложку, мгновенно вставал и шел ходить по коридору. Про туалет – это совсем отдельная история. В-общем, ему постоянно нужно было ходить. Ночью он доставал меня своим хождением по палате. Расстояние в десять метров от стены до стены он проходил за две секунды, поворачивался и быстрым шагом шёл обратно. В первую же ночь пока я делал свои записи, Богдан по моим прикидкам прошёл несколько километров. Днём ему разрешали ходить по длинному общему коридору, и он никому не мешал, ловко обходя встречные курсы, а вот ночью, чтобы не мешать другим, он снимал тапки и ходил в носках. Через несколько часов носки стирались до дыр, и он, с голыми ногами, с нова ходил от стены к стене.

Сначала я выдержал минут десять и потом фыркнул на него:

– Ты задолбал бегать перед кроватью, честно, достал уже.

Богдан взмолился:

– Понимаешь, я не могу по-другому. Мне страшно, когда я останавливаюсь. Я боюсь умереть от этого. Пожалуйста, не мешай мне, я больной человек.

Я отстал от него и позже привык. Ко всему этому можно добавить, что он практически не спал. Уже под утро, он мазал кровоточащие ступни специальной мазью, ложился, накрывался одеялом и через минуту подскакивал с постели и снова начинал накручивать километраж.

Вечером, после ужина, у всего отделения было свободное время, и многие гуляли по коридору, наслаждаясь беседами, и общением друг с другом. Я узнал, что в шкафу есть различные настольные игры (которыми никто из пациентов не пользовался), и с разрешения Тамары Наумовны нам с Петей дали нарды. Петя довольно сносно играл, и я тоже нашёл свою отдушину в скучном расписании дня. Я выигрывал один раз и Петя по-настоящему злился. Потом я два раза подряд поддавался Пете. Если бы видели его лицо в момент победы! Олимпийский чемпион не испытывал столько эмоций, как этот глубоко несчастный человек. В эти секунды я был его богом и дарил ему счастье быть сильным и удачливым человеком.

Наш пластиковый столик стоял в небольшой нише в стене (видимо, там раньше, стоял какой-то специальный шкаф) и мы никому не мешали. В то же время я лично видел всех, кто гулял по общему коридору и слышал разговоры пациентов. Все старались гулять рядом со своим палатами, не заходя за границы. Один Богдан накручивал километры, гуляя по всей длине коридора. Дима и Саша из нашей палаты гуляли рядом и изредка останавливались посмотреть на игру.

Разговоры они вели космические:

– Ты о чём сейчас думаешь, Дима?

– Я думаю о том, что если на полу, вот отсюда, прямо сейчас начать чертить прямую, то она будет бесконечная.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, что сначала мы пройдём землю, потом весь космос и всю вселенную. А вселенная бесконечна.

– Нет, я так не считаю. Всему есть свой конец. Вот, например, наша жизнь нам тоже кажется бесконечной. А ведь мы все умрём, и я, и ты тоже. Мы все умрём!

– Не надо так говорить, понял, не надо. Я не хочу об этом знать. Неправда, это всё неправда. Я никогда не умру.

У Димы случается настоящая истерика, он начинает плакать, и убегает в палату. Там падает на свою постель, уткнувшись в подушку. (Я в это время чувствую, что у меня начинают путаться мысли, и завидую Пете, который наслаждается игрой).

В это время Богдан останавливается рядом с нами, начинает хлопать по карманам больничной пижамы:

– Тише, тише! Мне мама звонит!

Богдан прикладывает ладонь к уху и разговаривает по невидимому телефону:

– Алло! Привет, мама. Что? Ты завтра приезжаешь? Это хорошо, я буду ждать тебя завтра. Что мне привезти? Сейчас подумаю. Так, бери листочек, ручку и записывай. Записываешь? Так, первое! Привези мне «ничего»! Второе – привези мне, пожалуйста, смертельный укол. Очень прошу, мама. Они продаются на улице Строителей. Адрес ты можешь в газете прочитать. Ну, и немножко конфет тоже привези. Всё! Я жду тебя завтра здесь, в коридоре, возле окна.

Со стороны, лично мне, было немного грустно. Богдан побежал дальше, и по выражению лица было видно, что сейчас он реально разговаривал со своей мамой. Счастливая улыбка растеклась по его лицу, и всем своим видом он показывал окружающим – что мол, вам-то никто не звонил, а я, счастливчик, с мамой поговорил.

А ведь, правда, подумал я тогда, многие из них здесь счастливы так, что другим трудно понять. Чисто, светло, покормят, помоют, постирают одежду, и спать уложат. А то, что бог отнял разум, так ты об этом даже и не догадываешься. Это знают другие люди – врачи, санитары, родные, но только не ты.

В тот же вечер случилось небольшое происшествие.

С шумом раскрылась входная дверь в наше отделение и трое полицейских затащили в проём худого мужчину, на вид лет тридцати. Даже будучи в наручниках, он яростно сопротивлялся и брыкался, цепляясь ногами и руками за всё, что только можно. Если бы полицейских было меньше, то думаю, что он без труда раскидал бы их по сторонам. Такая ярость и сила была в этом худом теле.

Дежурный врач выскочила из-за стойки:

– Сюда, сюда, в пятую.

Полицейские схватили мужчину под руки и ноги и понесли, а тот, как огромная рыбина бился у них в руках. Происшествие всколыхнуло обитателей отделения: большинство испуганно разбежались по своим палатам, а мы с Петей встали из-за столика и с любопытством пошли к пятой палате.

Вновь прибывшего пациента положили на железную кровать, привинченную к полу, и начали пристегивать и привязывать к железной раме. Через две минуты всё было кончено. Мужчину спеленали как младенца, и больше он не пытался дёргаться. Это было совсем бесполезно.

Обитатели пятой палаты испуганно сбились в кучу у дальней стены. Первым осмелел Антон. Он подошёл к полицейским и спросил:

– Скажите мне, пожалуйста, он что – преступник?

Санитар одёрнул Антона:

– Антон, отвяжись! Не мешай работать!

– Нет, я не отвяжусь. Я хочу знать правду. Он преступник?

Один из полицейских, вытирая пот со лба, ответил:

– Нет, этот человек не преступник.

Такой ответ явно приободрил Антона, и он подошёл вплотную к связанному человеку и показал на него пальцем:

– Так получается, что если он не преступник, то почему он в наручниках? В наручниках держат только преступников. А если нас обманули, и он на самом деле преступник, то, что преступник делает с нами в одной палате. Разъясните мне этот факт, пожалуйста.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.