История шляхты на осколках Речи Посполитой
Александр Витальевич Дзиковицкий

© Александр Витальевич Дзиковицкий, 2023

ISBN 978-5-0059-9571-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИСТОРИЯ ШЛЯХТЫ НА ОСКОЛКАХ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ.
(1795 – 1939 годы)

На фото обложки – флаг Королевства Польского от 1815 г.

Издательство «Ridero»

г. Екатеринбург

2023 г.

Александр Витальевич Дзиковицкий

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО АВТОРА

Жизнь, может быть, даётся нам

единственно для состязания со смертью,

человек даже из-за гроба борется с ней:

она отнимает от него имя – он пишет

его на кресте, на камне, она хочет тьмой

покрыть пережитое им, а он пытается

одушевить его в слове.

И. А. Бунин.

Наброски к роману «Жизнь Арсеньева».

В Речи Посполитой чёткой законодательной границы между магнатами и просто крупной шляхтой не существовало, однако интуитивно общество эту границу ощущало. Ниже на социальной лестнице была многочисленная мелкая шляхта, среди которой выделялось несколько категорий. «Фольварочная» шляхта владела «фольварками» – небольшими поместьями с крестьянами. Затем шла «долевая» шляхта – владельцы не целых поместий, а их частей (Здесь мы уже видим резкое понижение статуса: часто это убогие усадьбы, несколько крепостных во владении. Но чётких границ между «фольварочной и «долевой» шляхтой, опять-таки, нет).

Но имелись ещё две категории совсем уж незначительной шляхты. Одна категория – это «околичная» (также «застенковая» или «загродовая») шляхта. Это была самая мелкая шляхта, которая владела только небольшим участком (усадьбой) без крепостных и сама обрабатывала землю. А другая большая категория безземельной шляхты – чиншевая и служилая шляхта. Эта шляхта вообще не имела земли и брала её в аренду у магнатов или зажиточных землевладельцев на условиях выплаты чинша (разновидность оброка) и сама трудилась на ней. «Служилая» шляхта служила в богатых поместьях магнатов, церковных иерархов или зажиточной шляхты (редко на государственной службе). Некоторые более образованные шляхтичи из этой категории становились в поместьях экономами и управляющими. Эти люди жили за счёт своих владельцев, выполняли работы в усадьбе – но при этом не платили податей, не подлежали рекрутским наборам и считали себя благородными шляхтичами.

При колоссальном разбросе в социальном и имущественном положении разных групп шляхты традиция Речи Посполитой формально утверждала шляхетское равенство. Выражением этого стала поговорка: «шляхтич на загроде равен воеводе». Но именно мелкой шляхте и объявила, прежде всего, настоящую социальную войну российская монархия, деклассируя её как таковую. Мелкая шляхта и стала основным фундаментом польских национальных восстаний. В Австрии и Пруссии её восстания и заговоры были таким же постоянным фактором жизни общества, как и в Российской империи.

Русский император Александр II, правивший Российской империей со 2 марта 1855 до 13 марта 1881 года как-то заявил: «Если бы я предсказывал, что будут делать народы в следующем веке, около слова „Польша“ я бы написал „бунтует“». И такие его слова как нельзя более удачно характеризуют жизнь как всего польско-литовского общества, так и, прежде всего, его шляхетства в течение всего периода раздела и оккупации прежней Речи Посполитой. Но когда в начале ХХ века Польша всё же добилась независимости, «начальник государства» Юзеф Пилсудский так говорил о стратегических задачах своей страны: «Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор».

С искренним уважением ко всем любителям истории, Автор.

1. ПЕРВЫЕ ГОДЫ БЕЗ СВОЕГО ГОСУДАРСТВА. (1795 – 1812 годы)

Всё, что ни является в истории: народы, события – должны быть непременно живы и как бы находиться пред глазами слушателей или читателей, чтоб каждый народ, каждое государство сохраняли свой мир, свои краски.

Н. В. Гоголь, писатель XIX века.

На фрагменте карты с южными границами бывших Речи Посполитой и её Брацлавского воеводства (Palat [inat] of Braclaw), приведённом к этой главе, ни имение Тульчин, ни Махновка не обозначены из-за их малолюдности в 1799 году, когда составлена была карта. Но в самом верху видно торговое местечко Бердичев (Berdyczow), и видно выгодное торговое расположение его, стоявшего на перекрестье дорог. Сравнительно недалеко от него располагались имения Потоцких, к которым когда-то прибыл Григорий Дзиковицкий.

Чтобы ликвидировать на литовских землях экономическую и идеологическую основу возрождения независимого государства в будущем, царские чиновники всерьёз занялись русификацией здешнего населения. В 1795 году были приняты положения, увеличивающие налоги с литвинов (белорусов) по сравнению с русскими в пять раз. Литва стала неуклонно превращаться в отсталую окраину царской России. Одновременно большое внимание уделялось идеологии. О религии тоже не было забыто. В 1795 году была создана Минская епархия Русской Православной Церкви. Предшествующий период униатства начал именоваться «годами духовного плена». Под влиянием такой религиозной политики царского правительства в 1795 году при церкви Пресвятой Богородицы в деревне Местковичи из греко-католицизма в православие перешло 486 мужчин и 474 женщины. Священником тогда был Гавриил Шеметило.

В результате нарушенных торговых связей довольно часто прежние польско-литовские магнаты разорялись, что толкало их на продажу своих поместий. Так, в 1796 году С. Любомирский продал за 5 миллионов рублей в царскую казну своё имение Побережье на Днестре (три города и 179 сёл с земельной площадью 280 тысяч десятин), а Протазан Потоцкий – город Ямполь. Однако Прот Потоцкий не собирался быстро сдаваться и всё ещё надеялся на удачу, влезая во всё большие долги. В 1796 году он испросил позволения о переименовании своей резиденции Махновки из селения в местечко и разными выгодами и льготами привлёк туда из Бердичева и других мест множество евреев для поселения. Махновка даже получила статус уездного центра Брацлавского наместничества. Старания, а ещё более огромные издержки владельца имели успех, и в то время Махновка, особенно по учреждении в ней административных учреждений повета, имела вид порядочного и опрятного городка, называвшегося тогда по большому числу каменных строений «Каменной Махновкой».

По конвенции трёх «разделителей» от 26 января 1796 года они обязались никогда не употреблять названия «Речь Посполитая», «Королевство Польское», «Польша», «Великое княжество Литовское», «Литва» и совместно выступать против любых попыток возрождения в каком-либо виде разделённого государства.

Вскоре после окончательного падения Речи Посполитой и с первых же лет правления нового русского императора Павла I в бывшей Литве разразился многолетний сильный голод, особенно в Минской губернии.

Как писал Оскар Авейде, с падением Речи Посполитой «тысячи несчастных удалились в добровольное изгнание со слезами горя и отчаяния об утраченном отечестве. В Польше новое правительство вводило новый порядок, а помещики – одни, угнетённые горем, вели тихую и грустную жизнь у домашнего очага, а другие (к несчастью, большинство), погрязая в порче, расточали остатки своего достояния, что доказывают так называемые попрусские долги или байонские суммы и покупаемые в Вене титулы».

Но свобода Речи Посполитой для многих её бывших жителей была милее несвободного мира. Теперь все свои надежды они связывали с первым консулом Франции генералом Наполеоном. В Речи Посполитой началась настоящая наполеономания. Отголоски этого видны и сейчас, в XXI веке, в неофициальном польском гимне, написанном в эмиграции Казимиром-Клеофасом Огинским «Jeszcze Polska nie zginela». Там есть такие слова: «Дал нам пример Бонапарт, как мы должны побеждать».

Присоединив к Российской империи новые территории и новых подданных, Петербург тут же принялся черпать здесь пушечное мясо для своей армии. Возможно, именно нежеланием дополнительно провоцировать враждебность своих новых солдат, с 1796 года взошедшим на престол императором Павлом I был прекращён массовый насильственный перевод униатов Литвы в православие. Однако это не касалось общей антиуниатской политики русского правительства.

19 ноября 1796 года году император Павел I освободил из плена под честное слово, что они не будут поднимать оружие против России, Тадеуша Костюшко и Игнация Потоцкого. Также он решил пожаловать герою прошедшего польского восстания Юзефу Понятовскому чин генерал-поручика русской армии. Однако гордый поляк не захотел принимать милости от врага, уничтожившего его родину.

Другой польский герой, тоже участник восстания, отважный генерал Ян-Генрик Домбровский выступил с предложением к Наполеону о создании польских легионов на службе Франции, которую он отныне рассматривал как вероятного освободителя поляков из неволи. Тадеуш Костюшко, которому Наполеон предлагал возглавить польские легионы во французской армии, ответил на это предложение отказом, сославшись на то, что был отпущен из плена под обязательство никогда не воевать против России. Зато племянник последнего польского короля Юзеф Понятовский согласился.

В присоединённом к России Юго-Западном крае продолжало сохраняться много прежних, польских особенностей местной жизни. Так, вместо полицейских-будочников в городах на перекрёстках стояли конные милиционеры. Лошади у них, как у средневековых рыцарей, были в стальных панцирях и со страусовыми перьями над гривой. А всадники, вооружённые копьями и палашами, носили атласные пунцовые жупаны, зелёные кунтуши с откидными рукавами и белые шапки. Для приезжавших сюда коренных русских такая полиция казалась выглядевшей чисто по-польски.

Чтобы дать приличное занятие множеству шляхты, оказавшейся после уничтожения Речи Посполитой лишённой привычного источника существования, император Павел поручил генералу Домбровскому (не тому, что был во главе польских легионов во французской армии) сформировать Конно-Польский товарищеский полк на правах и преимуществах прежней польской службы. Полк не получал рекрут, но комплектовался исключительно добровольцами-вольноопределяющимися, «на вербунках». Шляхта образовывала первую шеренгу и каждый солдат из шляхты назывался товарищем. Вторую шеренгу составляли вольноопределяющиеся, не доказавшие шляхетского происхождения и называвшиеся шеренговыми. Служили в этом полку «по капитуляции», то есть вступали в службу по контракту на 6, 9 или 12 лет. Унтер-офицеры из товарищей назывались наместниками и производились при наличии вакансии в офицеры. Солдаты Конно-Польского товарищеского полка были одеты как старинные польские уланы пинской бригады: носили длинные синие куртки с малиновыми отворотами, синие шаровары с такими же лампасами, уланские шапки вроде стоячих конфедераток, и отпускали волосы до половины шеи а-ля Костюшко. В 1797 году по образцу и в дополнение к уже созданному Конно-Польскому товарищескому полку, и также вербунками, был сформирован Литовско-Татарский полк. Оба полка были отличными и по выправке, и по устройству, и по храбрости. Они были вооружены карабинами и пиками с флюгером, как уланы, но имени улан в русской армии тогда не существовало.

Используя ситуацию, когда вельможи и шляхта распродавали по дешёвке свою недвижимость в присоединённых к России бывших землях Великого княжества Литовского, англичане обратили особое внимание на Пинское Полесье, которому тогда предсказывали славную будущность. Образовавшаяся с этой целью компания приобрела покупкой Туров и уже начинала деятельность по широкой эксплуатации лесистого края, но император Павел I остановил планы англичан и не дозволил осуществиться их намерениям.

В феврале 1797 года при французской Итальянской армии возникли польские легионы под командованием генерала Генрика Домбровского. Среди телохранителей первого консула Французской республики Наполеона Бонапарта появились поляки из числа легионеров, отличавшиеся от других охранников своей красивой и особенно пышной формой. Значительная часть польских легионов Наполеона была выходцами из силезского города Тешина. При благоприятном для поляков развитии событий эти легионы должны были составить основу армии будущей возрождённой Речи Посполитой. Однако практичный генерал Наполеон Бонапарт использовал легионеров в своих целях. В планы корсиканца восстановление независимой Польши было отнюдь не первостепенной задачей. Очень скоро добровольцев-легионеров рассредоточили, а 6.000 несчастных поляков услали подавлять восстания чернокожих рабов во французской Вест-Индии. Из них выжили только 500 человек, а остальные погибли частью в сражениях, а в большинстве случаев умерли от тропических болезней. Правда, спустя годы на Гаити часть чернокожего населения стала носить польские фамилии и считать себя потомками поляков…

У поляков и литвинов, оставшихся на землях предков, судьба сложилась иначе. C присоединением новых провинций к России они были разделены сначала на наместничества, а в 1797 году – на губернии и подчинены центральному управлению всего государства, то есть министров в Санкт-Петербурге. Пинский повет Брестского воеводства стал теперь Пинским уездом Минской губернии, а Махновский повет Брацлавского воеводства, куда выехал Григорий, младший сын Стефана Владиславовича Дзиковицкого, – уездом Волынской губернии. Тем не менее, в сознании проживавшего в Юго-Западном и Западном краях населения, оно, население, продолжало жить на территории Речи Посполитой, а не в русских провинциях. Для того, чтобы начать сознавать эти земли Малороссией и Белоруссией, должно было пройти два-три поколения.

Все старые местные учреждения Речи Посполитой, восстановленные Тарговицкой конфедерацией, существовали до 1797 года. Охоцкий писал: «Царствование Павла I сказалось повсюду большими переменами. […] В то же время Павел I восстановил всё, что было связано с судебной системой в Речи Посполитой – законы, трибунал, земские суды и даже польский язык судопроизводства. Охоцкий отмечал: «Радость всех жителей по поводу этих милостей трудно даже описать, а благодарность к императору высказывалась при всяком случае».

В 1797 году Михал-Клеофас Огинский переехал из Константинополя в Париж, где вошёл в контакты с Директорией и Талейраном с целью восстановления Польши, но скоро потерял веру в успех этого дела и получил разрешение вернуться в Россию.

* * *

Войны были постоянным элементом жизни Великого княжества Литовского, постоянная необходимость защиты своей государственности предопределили чрезвычайно высокий статус воина в обществе, его особые вольности и привилегии и, кроме всего прочего, непосредственно повлияли на численность шляхетского населения в Речи Посполитой.

Привилегированное сословие всегда составляло незначительное меньшинство населения любого европейского государства. Но численность шляхты в Речи Посполитой была отличительным признаком её социальной конструкции от остальной Европы. Тогда как Франция в конце XVIII века имела численность благородного сословия не полных ¾ процента, а в Российской империи начала XIX века дворянство составляло примерно 1% всего населения страны, в Речи Посполитой в те же годы шляхта составляла более 10% от общей численности населения. А некоторые историки приводят даже цифру в 13%! Даже после окончательного раздела Речи Посполитой околичные шляхтичи в Российской империи в большинстве своём не платили налогов и были свободными людьми. Имея собственную землю, выращивали хорошие урожаи, держали много скота, коней, занимались бортничеством, охотой, рыболовством. Терпеть такое было невозможно. Царское правительство серьёзно взялось за шляхту. Лишение «дворянства», высылка в Сибирь, притом целыми сёлами и шляхетскими домами, суды и расправы…

Первый указ к сокращению кадров шляхетского сословия был издан уже в 1797 году, и затем всё время дополнялся новыми. «Эта политика поставила целое сословие в положение оправдывающихся, вынужденных придумывать доказательства своей принадлежности к шляхте. В результате очень многие были низвергнуты в самый низ социальной лестницы. Главной жертвой «разбора» стала многочисленная мелкая шляхта. Для того, чтобы подтвердить шляхетство, требовалось представить документы о владении кем-нибудь из предков землёй, либо о принадлежности к шляхте. У многих требуемых документов не оказывалось – были уничтожены войнами и пожарами, утеряны, остались за границей. Часто свои родовые архивы шляхта сдавала на хранение в монастыри. Более того, по установленной процедуре подтверждения едва ли каждому сотому представилась бы возможность документально доказать своё шляхетство. Частные купчие и прочие договора, которые имелись на руках, не являлись достаточными доказательствами. В результате массовый характер приобрела подделка документов, подтверждающих принадлежность к привилегированному сословию («Подделка документов об шляхтецком происхождении на Белоруссии во второй половине XIX века»).

* * *

В Махновской округе продолжалось экономическое соперничество двух основных местных центров – Махновки и лежащего в непосредственной близости от неё местечка Бердичева, которое тогда ещё не входило в состав единого уезда. Со времён Речи Посполитой некоторые местечки и города были владельческие – и владелец устанавливал свои дополнительные налоги с жителей. Такими были и местечки Махновка и Бердичев.

В наследие императору Павлу досталось упрямое сопротивление польских помещиков всякому изменению их прав, в том числе и над евреями, и право суда над ними, как в прежней Польше. Так, в 1797 году в жалобе бердичевских евреев на князя Радзивилла писалось: «Чтобы иметь своё богослужение, долженствуем платить деньги тем, коим князь отдаёт в аренду нашу веру». В то же время, тот же князь Радзивилл дал некоторым бердичевским евреям привилегию на исключительное право торговли сукном в Бердичеве. Павел I отнюдь не брал христиан под свою защиту. И если он в 1797 году и приказал принять меры к ограничению власти евреев и духовенства над крестьянами, то это было направлено только лишь на защиту крестьянства. Одно за другим он последовательно отклонил ходатайства христианских общин Ковно, Каменец-Подольска, Киева и Вильно о выселении евреев из их городов.

В 1797 году под Пинском располагался 4-й артиллерийский полк, которым командовал горький пьяница по фамилии Иванов. Этот полковник имел обыкновение во время учений ставить позади себя денщика с флягой водки, и когда Иванов подавал команду: «Зелена!», денщик подавал флягу. Командир её быстро выпивал, а затем командовал подчинённым: «Физики! Делать всё по-старому, а новое – вздор!».

Однажды Иванов рассердился на жителей Пинска, где каким-то из его подчинённых было нанесено оскорбление. В отместку он приказал отбомбардировать город из 24-х орудий. Только благодаря расторопности офицера Жеребцова снаряды были поспешно отвязаны и город избежал боевых залпов. Но пьяный Иванов, не заметивший этого, по истечении некоторого времени приказал прекратить пальбу и торжественно въехал в город. Заметив в окне одного из домов человека, Иванов приказал выбросить его из окна. Но и этого не произошло, поскольку замеченный оказался полицмейстером города Лаудоном.

С вторжением торгашеских порядков в прежнюю, пронизанную идеями феодального долга и чести жизнь присоединённой к России польской шляхты, разрушение её устоявшегося веками стереотипа поведения было лишь вопросом времени. В своих «Воспоминаниях» Ф. Булгарин, происходивший из литовской шляхты среднего достатка, писал: «А было и хорошее в семейном твёрдом союзе и в повиновении старшим в роду. Было хорошее и в рыцарских нравах старинного дворянства! Невзирая на издание закона, по которому все заёмные письма признавались недействительными, если были писаны на простой, а не на гербовой бумаге, в так называемой Литве требование подписи на гербовой бумаге почиталось оскорблением, а подписывание – унижением своего достоинства. Разорялись на честное слово. Князь Доминик Радзивилл, взяв иногда игральную карту, коптил её на свече и писал кончиком щипцов на закопчённом месте: „Выдать (такому-то, в такой-то срок) тысячу (более или менее) червонцев. X.D.R.“. И поверенный князя не смел даже поморщиться, а выплачивал немедленно. На честное слово можно было поверить жизнь, честь, имение. В нашем славянском племени стыд (то есть бесчестие) был величайшим наказанием, и честное слово – твёрже всех залогов и подписей. Я застал это на деле и под клятвой передаю моим детям».

В Махновской округе продолжалось экономическое соперничество двух основных местных центров – Махновки и лежащего в непосредственной близости от неё местечка Бердичева, которое тогда ещё не входило в состав единого уезда. Со времён Речи Посполитой некоторые местечки и города были владельческие – и владелец устанавливал свои дополнительные налоги с жителей. Такими были Махновка, принадлежавшая Потоцким, и Бердичев, принадлежащий Радзивиллам.

В 1798 году в Бердичеве насчитывалось 864 дома и проживало 4.820 человек. В городе действовали две шёлковые фабрики, кожевенный завод, кирпичный завод, две мельницы. В том же 1798 году в Махновке работали заведённые Протом Потоцким мануфактуры: парчовая, суконная, каретная и крахмальная. Но, видимо, дела Прота Потоцкого шли не очень удачно и «Торговая Черноморская компания» окончательно расстроилась, а управляющий её делами и оборотами магнат разорился. Не только все его огромные имения, но и любимая Махновка, перешли в руки кредиторов, а многочисленные жители, кормившиеся прежде вокруг процветавшего владения, оказались без средств к существованию и должны были как-то сами устраивать свою дальнейшую судьбу. Прот Потоцкий промелькнул в истории как метеор, оставивший после себя много воспоминаний, связанных с несбывшимися надеждами, и много разбитых банкирским крахом состояний. С разорением Потоцкого, этого великодушного, но опрометчивого и романтического магната, погибли все честолюбивые мечты и стремления Григория Дзиковицкого.

Во многих исторических романах их главный герой, стремясь «схватить пробегающий случай за волосы», добивается даже большего, чем смел мечтать в начале своего пути. В других, более реалистичных, он погибает. Но практически никогда не говорится о третьем возможном результате – неудачном, но при котором герой остаётся жив. Именно такая судьба, разрушившая все юношеские мечты, досталась Григорию Стефановичу Дзиковицкому. Привыкнув смолоду надеяться на удачу, которая поначалу, вроде бы, действительно ему сопутствовала, теперь он понял, что ничего хорошего в своей жизни ему ожидать больше не следует. Григорию оставалось только одно: согнув спину, начать трудиться хотя бы для того, чтобы просто не оказаться на самом дне. Подавленный злосчастной судьбой, отказавшей ему в знатности, богатстве и высоких покровителях, которые дали бы ему возможность самому добиться его самых смелых юношеских мечтаний, Григорий теперь думал только о том, как ему устроить свою дальнейшую жизнь. Имения графа Антония-Протазана Потоцкого, расположенные в местечке Махновка и его окрестностях, а с ними и типография, заведённая за 3 года до разорения, были конфискованы в государственную казну и предназначены к продаже любому желающему их выкупить.

Но и местечко Бердичев с 1798 года стало терять свой вес в качестве крупного торгового центра Правобережья.

На Украине крупные землевладельцы-магнаты продолжали извлекать доход из своих имений по старой, ещё польской системе. Отвечая на запрос из Сената, волынский гражданский губернатор в конце 1799 года писал: «По здешнему обыкновению многие помещики наследственные свои деревни по большей части отдают в посессии и получают знатные доходы» (Сташевский Е. Д.). Но теперь, после разорения Прота Потоцкого, у Григория Дзиковицкого не было ни средств, ни покровителей для того, чтобы взять в посессию хоть какую-то доходную статью в имениях окрестных магнатов.

После сильного пожара, случившегося в Пинске в 1799 году, сгорел Богоявленский монастырь. На месте монастыря некоторое время оставалась часовня и кладбище, но сам он в полной мере уже больше не возобновился. В 1800 году бывшая Пинская иезуитская коллегия, ставшая к этому времени униатской, была отдана властями под недавно переживший пожар мужской православный Богоявленский монастырь.

20 июня 1800 года в Пинском уезде были заключены две продажные записи. Первая – от Василия Андреевича, Василия Ивановича, Бенедикта и Ефима Васильевичей Дзиковицких на имение Дзиковичи, перешедшее к деду и отцу братьев Онуфрия и Григория – Владиславу Яновичу и Стефану Владиславовичу Дзиковицким. Вторая – на имение Кочетковичи, перешедшее от Стефана Владиславовича к Станиславу Федюшке.

Продолжалась государственная политика на вытеснение мелкой шляхты из состава благородного сословия. Указ от августа 1800 года установил ей срок для предоставления документов, подтверждающих шляхетское происхождение, в 2 года. Затем последовал Указ от 25 сентября 1800 года, который подтвердил чиншевой шляхте её права, однако к шляхте были теперь отнесены только те, кто значился в Шляхетских сказках 1795 года. Такая политика правительства заставила Григория Стефановича Дзиковицкого начать, наконец, хлопоты о получении документальных свидетельств своей принадлежности к шляхетству, о чём ранее он даже не считал нужным беспокоиться.

В 1800 году императором Павлом I был уполномочен поехать на место, выяснить причины многолетнего голода в Литву и устранить его известный поэт и сенатор Г. Р. Державин – при этом ему не было дано средств на закупку хлеба, но дано право отбирать имения у нерадивых помещиков и использовать их запасы для раздачи. Державин оставил уникальные и ярко изложенные свидетельства. Как он пишет, «приехав в Белоруссию, самолично дознал великий недостаток у поселян в хлебе, самый сильный голод, что питались почти все пареною травою, с пересыпкою самым малым количеством муки или круп»; крестьяне «тощи и бледны, как мёртвые». Разъезжая по Минской губернии, Державин «привёл в такой страх» предводителей и исправников, что дворянство «сделало комплот или стачку и послало на Державина оклеветание к императору».

Державин также нашёл, что пьянством крестьян пользовались еврейские винокуры: «Также сведав, что жиды, из своего корыстолюбия выманивая у крестьян хлеб попойками, обращают оный паки в вино и тем оголожают, приказал винокуренные заводы их в деревне Лёзне запретить». Осенью 1800 года Державин в своём «Мнении об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта евреев» описал злоупотребления польских панов и еврейских арендаторов. «Мнение» это вбирало и оценку унаследованных от Польши порядков, и возможные способы преодоления крестьянской нищеты, и особенности тогдашнего еврейского быта, и проект преобразования его.

Суть проблемы Державин видел так: «Многочисленность же их [евреев] в Белоруссии по единой только уже несоразмерности с хлебопашцами совершенно для страны сей тягостна, она есть единственно из главнейших, которая производит в сём краю недостаток в хлебе и в прочих съестных припасах». Общее же решение Державин искал: как «без нанесения кому-либо вреда в интересах уменьшить [число евреев в белорусских деревнях] и облегчить тем продовольствие коренных её обитателей». Составляя своё «Мнение», Державин запрашивал и мнения кагалов – и уж никак не обрадовал их своими предложениями. В официальных ему ответах их отрицание было сдержанным. Однако они видели, что в докладе речь идёт о подрыве всей кагальной системы, о наложении контроля на доходы кагалов, и стали оказывать проекту Державина негласное, но сильное и долгое сопротивление. Державин считал одним из проявлений этого скорую жалобу на государево имя одной еврейки из Лиозно, что, якобы, на тамошнем винокуренном заводе он «смертельно бил её палкою, от чего она, будучи чревата, выкинула мёртвого младенца». И о том началось расследование через Сенат. Еврея, написавшего за женщину эту ложную жалобу, приговорили на год в смирительный дом.

Убитый в марте 1801 года, Павел I не успел принять по докладу Державина о еврейской причине голода в Литве никакого решения. Доклад этот привёл в то время к меньшим практическим результатам, чем можно было бы ожидать, так как, благодаря перемене царствования, Державин потерял своё значение при дворе. Еврей же, написавший ложный донос и приговорённый к году содержания в смирительном доме, при Александре I был выпущен на свободу, отсидев всего 2 или 3 месяца. Правда, ходатайствовал об этом сам оклеветанный сенатор.

В самом ближайшем соседстве с Махновкой находилось селение Мшанец. Из одного места в другое можно было дойти пешком за какие-нибудь полчаса-час. Не знаю, с какого времени, но именно здесь на рубеже XVIII – XIX веков приобрёл свой дом Григорий Дзиковицкий и начал простую жизнь сельского беспоместного шляхтича, по достатку мало чем отличавшуюся от соседских крестьянских семей. Григорий Стефанович, нуждаясь в подтверждениях своего права быть записанным в сословие российского дворянства, начал переписку по этому вопросу с родными, жившими в Пинском уезде. И, поскольку отец был уже в преклонном возрасте, Григорий переписывался с братом Онуфрием. Четырнадцать лет прошло со времени разлуки с семьёй. На лбу Григория, когда-то белом и гладком, за эти годы появилась не одна морщина, походка отяжелела, а шея покрылась красным загаром от постоянного пребывания в полях и на покосах. Но он всё ещё не женился, поскольку не мог быть уверенным, что его семье будет на что существовать.

18 января 1801 года жившему в селении Мшанец Махновского уезда Григорию Стефановичу Дзиковицкому старшим братом Онуфрием из Дзиковичей было отправлено письмо. Это была часть переписки, свидетельствующей о том, что Григорий не забывал свою малую родину и интересовался жизнью родственников, а также связанной с необходимостью получения документов, подтверждающих его принадлежность к шляхте.

В это время род Дзиковицких, разросшийся численно, в своём большинстве относился к той шляхте, которая называлась околичной. Характерными чертами околичной шляхты, по научным исследованиям более позднего времени, являлись такие признаки, как 1) разделение на роды, носящие отдельные фамилии и 2) каждый такой род, иногда очень многочисленный, занимает отдельное село, носящее общее название с фамилией рода, населяющего это село. Околичные шляхтичи – собственники, землевладельцы, но крепостных крестьян у них нет или есть только в редких случаях. При этом всеми признавалось, что околичные шляхетские роды принадлежат к самым древним шляхетским родам этого края. Их грамоты на шляхетство были выданы великими князьями литовскими ещё до Люблинской унии – в XIV – XVI столетиях. Но со временем эти роды размножились, проживая на ограниченных наделах, и вследствие этого сильно оскудели. И именно под давлением бедности отдельные члены околичных родов переселялись временами в другие местности – туда, где они могли найти средства для проживания. Род Дзиковицких также сильно разветвился и расселился по разным местам. Так, в 1801 году шляхтичи Дзиковицкие проживали в Пинском уезде в Больших Дзиковичах, Малых Дзиковичах, Местковичах, Острове, Жолкине. Другие, как Перхоровичи Дзиковицкие или младший сын Стефана Владиславовича, в поисках счастья ушли ещё дальше – на украинские земли.

Указ от 20 сентября 1802 года постановил, что выдача свидетельств о дворянском происхождении возможна только после указа Сената. Григорий Дзиковицкий, при помощи старшего брата Онуфрия собрав некоторые документы, подтверждающие принадлежность их отца и деда к шляхетству, предъявил доказательства своего права быть приписанным к этому сословию. Дворянским депутатским собранием Махновского уезда в 1802 году был утверждён и внесён в родословную книгу уезда 41 человек лиц мужского пола, среди которых был записан и Григорий Стефанович Дзиковицкий. А вслед за тем, согласно «копии фамильного списка дворян Дзиковицких» (Государственный архив Житомирской области. Фонд 146, оп. 2069), Григорий с потомками был признан Волынским губернским дворянским депутатским собранием в качестве дворянина со внесением в первую часть родословной книги губернии от 31 декабря 1802 года. Но в первой части записывались лица, либо пожалованные в дворянство, либо получившие дворянство по наследству, но в обоих случаях – лишь до ста лет назад. Из этого следует, что Григорий смог предоставить только документы, подтверждавшие шляхетство лишь его отца и деда. Но это было немудрено, поскольку отец Григория ещё был жив и наверняка имел документы своего отца.

В начале 1803 года для русской армии было намечено сформировать несколько новых кавалерийских полков. В это же время в австрийскую миссию в Петербурге прибыл австрийский офицер-улан граф Пальфи. Его уланский мундир в стиле старопольского одеяния очень приглянулся петербургскому обществу и самому цесаревичу и великому князю Константину Павловичу, носившему звание инспектора всей кавалерии. До того в русской армии не было уланских полков, но император Александр Павлович согласился на их создание. Он отдал под создание уланского полка ещё не сформированный Одесский гусарский полк, дав ему имя цесаревича. Штаб-квартира полка была назначена в местечке Махновка. Полк состоял в инспекции генерала Боуэра, которому было поручено выбрать в уланы людей из других кавалерийских полков и дополнить их лучшими из рекрутов.

«В командиры своего полка, – писал Ф. В. Булгарин, – цесаревич избрал одного из лучших кавалерийских офицеров русской армии, шефа знаменитого Тверского драгунского полка, генерал-майора барона Егора Ивановича Меллер-Закомельского. Его высочество с пламенной любовью занялся формированием полка своего имени, и по нескольку раз в год ездил в Махновку, а между тем из Петербурга высланы были толпы разных ремесленников, а некоторые выписаны были даже из Австрии, для обмундирования полка.

Обучение людей и выездка лошадей производились успешно. Его высочество находился в беспрерывной и постоянной переписке с генералом Меллер-Закомельским и занимался всеми подробностями по части устройства полка. Ездовые его высочества беспрестанно разъезжали между Петербургом и Махновкой и привозили то офицерские вещи, то деньги в полк». В начале весны 1804 года уланский полк цесаревича Константина Павловича был сформирован.

Опять же слово Ф. В. Булгарину: «Геройский дух одушевлял тогда офицеров, и все, которые имели возможность отличиться, составили себе громкое имя. Вся армия была одушевлена духом молодечества и во всех полках были ещё суворовские офицеры и солдаты, покорившие с ним Польшу и прославившие русское имя в Италии. Но уланский его высочества цесаревича Константина был одним из лучших полков по устройству и выбору людей, и по тогдашнему духу времени превосходил другие полки в молодечестве. Страшно было задеть улана!

В гвардии и армии офицеры и солдаты были тогда проникнуты каким-то необыкновенным воинским духом и все с нетерпением ждали войны, которая при тогдашних обстоятельствах могла каждый день вспыхнуть».

Связи с представителями рода Дзиковицких, проживавших всё ещё на наследственных землях «в околицах Дзиковичей Великих и Малых», к этому времени у Григория были сведены к нерегулярной переписке. Однако, поскольку брат и отец его всё ещё жили на общей для них древней родине, сведения друг о друге у всех какие-то имелись. И в 1804 году, когда проходила очередная волна «разбора шляхты», все они подавали свои документы в Минское дворянское депутатское собрание как представители одного рода Дзиковицких. Вскоре, всего через полтора года после определения Волынского дворянского собрания, 18 июля 1804 года Минское дворянское депутатское собрание вынесло декрет, согласно которому было признано право на «старожитное» шляхетство всего рода Дзиковицких герба Дрыя с внесением его в заветную шестую часть родословной книги Минской губернии.

Тогда же было начато и составление генеалогической таблицы рода Дзиковицких, которую автору удалось увидеть в 2007 году в Национальном историческом архиве Беларуси (НИАБ) в городе Минске. Тогда в таблицу было внесено, начиная с Сенько (Семёна) Домановича Дзиковицкого, всего 347 имён. Но это, однако, всё равно был не полный список всех когда-либо живших Дзиковицких. К примеру, здесь не упоминался вовсе боярин Юшко Колейникович Доманович, отмеченный в Пописе войска литовского за 1528 год. К тому же, даже часть уже внесённых имён была затем вычеркнута и их потомство также не указывалось. В частности, Григорий Стефанович оказался в числе таких 107 вычеркнутых из таблицы рода только по той причине, что списки шляхетских родов составлялись в Минском дворянском депутатском собрании на шляхту, проживавшую в это время на территории Минской губернии. А Григорий Стефанович с территории Минской губернии, как мы знаем, выбыл. Но в этой генеалогической таблице (довольно большой лист) был изображён тот самый вариант герба Дрыя, которым пользовались представители рода Домановичей Дзиковицких. И автор, давно и безуспешно искавший его изображение, теперь получил, наконец, возможность не только увидеть, но и скопировать родовой герб.

В конце 1804 года был закончен и представлен на утверждение главноуправляющего Волынской и Подольской губерний Эссена окончательный вариант люстрации 1798—1799 годов по Винницкому староству. С этого времени арендаторы казённых имений, бывшие когда-то кредиторами графа Прота Потоцкого, распоряжались имениями, имели права и несли обязанности уже на основании новых, установленных русскими властями распоряжений, а жившие на этих землях всё более отдалялись от жизни в традиционных для Речи Посполитой правил. Правда, происходило это постепенно, растянуто во времени.

В это время, как отмечал Оскар Авейде, в отличие от целенаправленных преследований шляхты, в целом польская «народность не была вовсе преследуема; напротив, вследствие значительно высокого просвещения, можно сказать, что развитие народности в Литве и Руси (то есть в Белоруссии и Малороссии) пользовалось отчасти особым, заботливым попечением правительства. Хотя эти провинции и были разделены на губернии и подчинены, хотя администрация, а отчасти законы и официальный язык, были введены русские, но всё это только отчасти, только вполовину, а потому образовалась двойственность в управлении, послужившая единственно в пользу стремлений автономично-польских».

Накануне обретения поляками нового политического бытия с помощью Наполеона выдающийся представитель радикальных патриотов ксёндз Станислав Сташиц провозгласил: «Пасть может великая нация, погибнуть – только никчёмная». В это время министр иностранных дел России в 1803—1805 годах князь Адам-Ежи Чарторыйский из известной аристократической фамилии прежней Речи Посполитой, предложил императору Александру I соединить Польшу и Россию личной унией, возложив на себя польскую корону взамен восстановления Речи Посполитой в границах до первого её раздела. Император Александр несколько лет колебался, но так и не решился на такой шаг.

18 мая 1804 года первый консул Франции и её главный полководец Наполеон Бонапарт совершил государственный переворот и был провозглашён Императором французов. В Российской империи в конце 1804 – начале 1805 годов Конно-Польский товарищеский полк стоял в городе Баре Подольской губернии, привлекая местную шляхту вступать добровольцами в свои ряды. В Европе в это время продолжали происходить огромные перемены и войны, связанные с Французской революцией. К 1805 году Наполеон пользовался почти всеобщей любовью и, по крайней мере, всеобщим уважением в Европе. Будучи несколько лет только полководцем, он не мог быть ответственным за политику революционной Франции, и из тягостных для Европы войн ему осталась в удел только слава.

В конце ноября – начале декабря 1805 года Наполеон разбил под Аустерлицем австрийско-русскую армию. В 1806 году он разбил под Иеной, а 14 октября его маршал Даву в Ауэрштадте Пруссию. Прусская армия практически исчезла. В ноябре французские полки вступили в Польшу. В стране поднялось вооружённое движение против Пруссии. Поляки, много лет находившиеся под иноземным гнётом, ликовали, видя во французских солдатах своих освободителей. Но Наполеон относился к идее самостоятельности Польши прохладно. Поляки были ему нужны в его большой военно-политической игре только как плацдарм при столкновениях с Австрией и Россией. Наполеон поначалу собирался выписать из Парижа жившего там в эмиграции героя Польши Тадеуша Костюшко и поставить его во главе восставших поляков. Но тот поставил условием своего возвращения невмешательство Франции во внутренние дела Польши. «Скажите ему, что он – дурак!» – ответил Наполеон своему министру Фуше, который вёл переговоры с Костюшко и изложил императору суть его условия.

Но знаменитый польский герой понимал, что восставшие в Пруссии поляки могли ценой собственной крови помочь Наполеону в его борьбе с Россией, Австрией и Пруссией, но никак не заработать себе независимость. Князь Понятовский заявил себя сторонником Наполеона не сразу. Но Франция оставалась единственным шансом для разорённой и разобщённой Польши. И он сделал свой выбор в пользу Наполеона. В польском освободительном легионе генерала Домбровского Понятовский получил командование дивизией. Затем отличился, в частности, при осаде Данцига и под Фридландом. Со 2 января 1806 года Юзеф Понятовский являлся командиром 1-го польского легиона на французской службе.

Из польских земель, отошедших при разделах Речи Посполитой к Пруссии, по Тильзитскому миру было создано вассальное Франции Великое герцогство (княжество) Варшавское, во главе которого Наполеон поставил своего союзника – саксонского короля. В ноябре 1806 года губернатором Варшавы стал князь Юзеф Понятовский, но уже 18 декабря он получил должности дивизионного генерала и военного министра Великого герцогства Варшавского. В соответствии с планами Наполеона Понятовский приступил к созданию польских военных формирований.

И хотя всё происходившее за пределами Российской империи не касалось жизни Григория Стефановича, события вокруг потерянного отечества не могли не интересовать его.

В марте 1807 года, когда Конно-Польский товарищеский полк находился в Гродно, в него вступила товарищем (рядовым из дворян) ставшая затем знаменитой «кавалерист-девица» Н. А. Дурова, переодевшаяся в мужское платье и взявшая имя Александр Васильевич Соколов. Тогда же существовавший в составе русской армии конный Литовско-Татарский полк был разделён на Литовский и Татарский полки. Они были полностью одинаковы по структуре, порядку формирования и тому подобное, но только в первый из них преимущественно стремилась шляхта из числа считавших себя природными литвинами, а во второй – ведущая свою родословную от поселившихся при Витовте в Великом княжестве Литовском татар, служивших великим князьям и получивших шляхетское достоинство.

В 1807 году в боях с французами принимал участие и Конно-Польский товарищеский полк. Наполеон разбил русскую армию, вызвав новые надежды поляков на возрождение своей отчизны. После этого в июне-июле был заключён Тильзитский мир и даже союз между Францией и Россией, по которому герцогство Варшавское было признано государством второго разряда, принадлежащим к Рейнскому союзу вместе с королевством Саксонским.

Несмотря на польские надежды, в действительности Наполеон вёл в Польше корыстную политику, определявшуюся только интересами его империи. Основное значение он придавал формированию польских легионов, которыми пользовался в своих войнах, в частности, в охваченной партизанским движением Испании. Наполеон, заигрывая с поляками, давал им обещания по поводу возможности восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года, и в то же время постоянно черпал для своей армии солдат. Поляки в то время имели в Европе репутацию отчаянно храброго и склонного к войнам народа. Кроме того, Варшавское герцогство было источником пополнения императорской казны. Ежегодно с польских территорий взималось 30—35 миллионов франков золотом. Для сравнения: ежегодный сбор со всей гораздо более богатой Италии – 36 миллионов франков.

А в Российской империи всё продолжался зуд «расшляхтования». По царским указам от 1 января и от 6 марта 1808 года было предписано чиншевой шляхте, занесённой в 1795 году в Шляхетские сказки и на основании этого уже считавшейся относящейся к шляхетству, предоставить доказательства своего происхождения под угрозой исключения из благородного сословия.

В герцогстве Варшавском Юзеф Понятовский привёл в боевую готовность польскую армию, что очень обеспокоило Австрию и Пруссию, и в 1808 году стал её главнокомандующим. При этом лучших польских солдат Наполеон отобрал для формирования конного полка шевалежеров-улан Императорской Гвардии.

Формирующиеся на французский манер государственная администрация и судопроизводство в герцогстве Варшавском обеспечивали работой и содержанием тех, у кого не было возможности или желания заниматься делами, традиционными для быта шляхты и бюргерства. Государство давало им возможность выбрать другую карьеру и продвигаться по службе либо в качестве чиновника, либо общественного деятеля. Формирующаяся группа чиновной интеллигенции поддерживалась государством-работодателем, которое в данном случае одновременно играло и роль мецената. В Варшаве для подготовки грамотных кадров для судов и администрации была открыта Школа Права.

Однако по всему герцогству тогда царили бедность и нужда. При этом в Варшаве веселились. Кроме публичных забав во всех частных домах давали обеды, вечера, балы, на которых, разумеется, первые роли играли офицеры, потому что вся молодёжь была на военной службе.

Ф. В. Булгарин сообщает: «Сообщение между Россией и герцогством Варшавским было свободное. Каждому помещику и свободному человеку западных и южных губерний, присоединённых от Польши по последнему разделу, гражданские и военные губернаторы выдавали беспрепятственно паспорта в Варшаву. Множество дворян, богатых и бедных, служили в польском войске герцогства Варшавского, и едва ли не третья часть офицеров были из русских провинций. Некоторые богатые люди приводили с собой по несколько сот человек шляхты, обмундировывали и вооружали их на свой счёт, формировали роты, эскадроны, батальоны и даже целые полки. На всё это смотрели равнодушно, и ни позволения, ни запрещения не было».

К сожалению, автору неизвестно, как и за счёт чего в это время жил Григорий Стефанович Дзиковицкий. Однако, исходя из факта его поздней женитьбы, я не могу исключать вероятности и того, что он также в эти годы служил в польском войске герцогства Варшавского. С другой стороны, не имея достаточных средств, Григорий Дзиковицкий, если не состоял на службе в войске герцогства Варшавского, то вынужден был вести жизнь скромную и полную забот о хлебе насущном.

Весной 1809 года Австрия, ободрённая неудачами французских войск в Испании, начала очередную войну против Франции. Образовалась пятая антифранцузская коалиция в составе Англии и Австрии. Россия, формально состоявшая в союзе с Францией, уклонилась от активной помощи Наполеону, ограничившись концентрацией войск у австрийской границы в Галиции. Военные действия начались тогда, когда главные силы французской армии ещё только возвращались из Испании, но союзник Наполеона в лице герцогства Варшавского, предоставленный сам себе, вступил в войну сразу же.

Юзеф Понятовский без промедления взял на себя командование недавно созданной армией герцогства Варшавского, и в битве под Рашином ему удалось разбить отряды австрийцев. В апреле 1809 года Понятовский отбил нападение австрийцев на Варшаву. И хотя позже они всё-таки взяли Варшаву, Понятовскому удалось сохранить войска для последующих сражений, в результате которых австрийцы были вынуждены оставить территорию Польши. Практически в одиночку польские войска под командованием Понятовского сумели разбить отряды австрийцев, стоявшие в городах и крепостях Галиции, и занять эту бывшую польскую провинцию. Таковая победа, являвшаяся исключительно результатом успеха польского оружия, значительно подняла авторитет герцогства Варшавского и его вооружённых сил в глазах Европы и укрепила политическое положение Герцогства.

13 мая 1809 года войска Наполеона вступили в Вену, а 5—6 июля разбили австрийскую армию под Ваграмом. 14 октября 1809 года в Вене был заключён трактат, по которому, в частности, Галиция официально отошла к герцогству Варшавскому, заметно увеличив его территорию. Наполеон наградил Понятовского орденом Почётного Легиона, почётной саблей и кивером улана. Но о возможности восстановления независимой Польши он не упомянул.

Специфичность польско-французских отношений была весьма заметна. Вот как об этом писали в России в XIX веке. «Отношение поляков к Наполеону не чуждо комического оттенка. В то время, когда Наполеон смотрел на Европу как на одно из орудий своих обширных замыслов, наследники Пяста хотели самого Наполеона обратить в орудие восстановления Польши в границах 1772 года. Один из наполеоновских маршалов сказал за обедом, что «польское войско с честью служит Франции».

– «Не обманывайте себя, – возразил ему Красинский, полковник польского легиона, – мы не Франции служим, а воскресителю нашей отчизны, императору Наполеону; ему мы повинуемся беспрекословно и если бы он приказал поднять на пики всех вас, господа, мы ни минуты не колебались бы»» (Уманец Ф. М.).

Но после разгрома в 1809 году антифранцузской пятой коалиции отношения между Францией и Россией стали всё более обостряться.

В 1810 году Михал-Клеофас Огинский поступил на русскую службу, был назначен сенатором и вскоре стал одним из доверенных лиц императора Александра I.

В Российской империи «русским» был всякий, кто исповедовал православие, неважно, кем он был по этническому происхождению. «Русским» считался не просто подданный русского царя, а тот, кто признавал духовную власть Русской Православной Церкви. Поэтому литвины и украинцы становились «русскими» в той части, которая по православному обряду. Та же часть, которая крестилась по обряду католическому, автоматически становилась «поляками». И Григорий Дзиковицкий, после запрета униатской Церкви, ходивший не в православный храм, а в костёл, был католиком и поляком. Поздняя женитьба Григория Стефановича – лишь около 1810 года, когда ему было никак не меньше 44 лет, даёт повод думать, что ему что-то мешало обзавестись семьёй. Однако в этом году он всё-таки женился, взяв себе в жёны шляхтянку Домицелию из небогатой фамилии Вышинских. Хоть и был жених сам беден, грамотой владел лишь в том размере, что давало домашнее и монастырское образование, полученное им ещё в детстве, но, повращавшись в среде больших панов, омужичиться и разорвать духовную связь со своими предками-шляхтой он боялся больше всего на свете.

Российское общественное мнение не поощряло соединение семейными узами русских и поляков, и потому вполне естественным было, что Григорий Стефанович женился на такой же, как и он, католичке. Венчание совершилось в римско-католическом храме местечка Махновки, единственном здесь здании подобного рода, построенном четверть века назад графом Протом Потоцким. К сожалению, храм этот в дальнейшем был разрушен и на замену ему в начале XX века был выстроен новый костёл, но уже даже не на прежнем месте, а в другой стороне местечка. Церемония бракосочетания была, несмотря на скромность средств молодожёнов, исполнена со всем тем великолепием, какое католические ксёндзы умеют придавать своим мероприятиям.

Жила молодая семья в селении Мшанец (Мшанцы) Махновского уезда, где, возможно, проживали и родители жены. «Шляхетские дворы» в сёлах Правобережья вообще мало отвечали своему звучному статусу: это был обычный деревянный двор и дом с соломенной крышей и построенный в сруб. Шляхетский двор, хоть и считался таковым, никак не являлся усадьбой и практически ничем не отличался от соседних крестьянских хат. И двор Дзиковицких ничем не отличался от других дворов мелкой сельской шляхты.

Можно сделать и кое-какие выводы из малограмотности будущих дочери и сыновей Григория Дзиковицкого – Яны, Яна, Ильи и Антония, с которыми он жил рядом бок о бок во Мшанце, не покидая надолго семью: Григорий Стефанович, видимо, плохо знал русский язык. Во всяком случае, не мог на нём писать. Хотя вполне сносно писал по-польски, что видно из составленной им самим «Генеалогии Дзиковицких герба Дрыя».

Князь Юзеф Понятовский, оставаясь верен Наполеону, продолжал свою деятельность военного министра герцогства Варшавского. Он открывал инженерные и артиллерийские школы и укреплял многочисленные крепости. В апреле 1810 года он отправился в Париж на встречу Наполеона с его новой женой, 18-летней австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой.

В начале 1811 года Россия ввела таможенный тариф, облагавший французские товары высокими пошлинами. Это привело к дальнейшему ухудшению отношений между двумя странами. С этого времени Наполеон приступил к подготовке похода на Россию, для которого он предполагал использовать и силы подчинённых ему государств. Важнейшее значение при этом он уделял зависимым от него государствам, граничившим с Россией на западе: герцогства Варшавского с саксонским королём во главе, Пруссии и Австрии. С двумя последними Наполеон заключил военный союз, по которому они взяли на себя обязательство выставить военные силы против России – вспомогательные отряды. Австрийским корпусом командовал генерал Шварценберг, прусским – генерал Йорк. Во французской армии наращивалось вооружение, заготавливалось продовольствие, ремонтировались дороги на подступах к России.

В году, примерно, 1811 в молодой семье Григория и Домицелии Дзиковицких родился первый ребёнок. Это была девочка, которую крестили в Махновке в римско-католическом костёле и нарекли именем Яна.

В Российской империи в 1811 году сенатор Михал-Клеофас Огинский представил проект образования из бывших польских провинций Великого княжества Литовского в составе Российской империи, но одобрения Двора он не получил. Напротив, в очередном порыве «расшляхтования» в 1811 году всю шляхту обязали представить в казённые палаты губерний сведения, требуемые для доказательства своего шляхетства. Часть такой мелкой шляхты или земян, ухитрившихся ранее доказать своё шляхетское происхождение, была всё-таки переведена в «русское дворянство», остальные же – в «вольных людей» или, по российскому правовому статусу, в сельской местности в однодворцы, а в городах и местечках – в мещане.

В августе 1811 года на проходивших публичных торгах по распродаже казённых имений в «кондициях», то есть условиях, ограничивающих право полной власти покупателя, говорилось: «Живущие в продаваемых имениях великороссийские и другие вольные люди – мещане, евреи и доказывающие шляхетство – в продажу лично не входят и остаются впредь до распоряжения казны на своих местах, неся в пользу помещика все повинности и платежи по люстрации [1789 года] или сделанными с прежними владельцами условиями». Претендентов на покупку казённых имений, вопреки ожиданиям правительства, оказалось мало и лишь небольшая часть их была распродана. Например, некий капитан Козловский отказался от покупки уже сторгованного было им имения в местечке Юзвин Махновского уезда, ссылаясь, между прочим, на то, что лес, вопреки данному описанию, ни к чему не годен, будучи не лесом, а кустарником. «А пахотные земли большей частью песчаные, болотистые и, простираясь узкими полосами, для экономии невыгодны. Вместо 252 душ крестьян состоит на грунте 180, да и те предъявили ему выписки из привилегий, данных им бывшими польскими королями и Речью Посполитой».

Тем не менее, часть продаваемых хозяйств всё же нашла своего покупателя. К примеру, некий Бенедикт Дзиковицкий из Пинского уезда, женой которого, вроде бы, была также урождённая Дзиковицкая, приобрёл бывшее панское имение хутор Дворок, расположенный около самой северной окраины Пинска, заложив тем самым основу благосостояния своих потомков.

В Наполеоне поляки видели личность, способную вернуть им свободу и отомстить за кровавый суворовский потоп. Польские эмигранты записывались добровольцами в отряды Наполеона, воевавшие в Испании и Африке. Тем временем через его польскую возлюбленную, пани Валевскую, шляхтичи также убеждали Наполеона в необходимости похода на Россию.

К 1812 году в армии Бонапарта целые рода войск (например, легкая кавалерия – уланы) состояли из поляков. Для сравнения, российские армии у западных границ империи к началу кампании 1812 года насчитывали 150 тысяч человек. В армии Наполеона насчитывалось одних только польских до 125 тысяч и литовских 25 тысяч добровольцев. Естественно, в таком составе «Великая армия» могла пойти войной только на Россию. В то же время, с 1801 по 1812 годы в русскую армию в дополнение к ранее взятым рекрутам с территории Литвы было взято ещё 130 тысяч человек, не считая шляхты, которая пополняла российский офицерский корпус.

3 марта 1812 года князь Понятовский был назначен командующим 5-м корпусом, состоявшим из одних поляков, формирующейся для войны с Россией французской Великой армии. Охоцкий, побывавший в Варшаве весной 1812 года, писал: «Я нашёл везде ещё свежие следы 1794 года и войны 1808 года: стены пострелянные, дома, стоящие по большей части пустыми, дворцы и публичные здания заброшенные и жителей, обедневших и упавших духом. Только новое польское войско под предводительством Иосифа Понятовского украшало город своим воинственным видом и прекрасною организациею. Каждый день производились манёвры на Саксонской площади. Тогда уже в Варшаве громко говорили о близкой войне 1812 года».

По требованию Сейма Великого герцогства Варшавского 1812 года Адам Чарторыйский, близкий друг русского императора и идеолог восстановления польского государства через союз с Россией, должен был отказаться от всех чинов и должностей, принадлежавших ему в Российской империи. За три месяца до вторжения Наполеона в пределы Российской империи Александр I передал конфиденциальное письмо Чарторыйскому. Вот, в частности, о каких важных вопросах писал ему царь:

«…Вы слишком осведомлены, чтобы не видеть, насколько ему (Наполеону) чужды либеральные идеи по отношению к Вашему отечеству. Наполеон имел по этому поводу конфиденциальные разговоры с австрийским и прусским посланниками, и тон, в котором он высказывался, рисует прекрасно его характер и недостаток привязанности к Вашим соотечественникам, которых он считает лишь орудием своей ненависти к России.

Эта война, которой, как кажется мне, не придётся избежать, […] позволяет мне свободно заняться моими любимыми мечтами о возрождении Вашего отечества… Какой самый удобный момент, чтобы провозгласить восстановление Польши? Совпадёт ли он с моментом разрыва? Будет ли это после того, как военные действия доставят нам известные высшие преимущества?

Если предпочтение может быть оказано второму условию, то будет ли полезно успеху наших планов, если учредить Великое герцогство Литовское, как предварительное мероприятие, и даровать ему одну из намеченных конституций? Или следует отложить это мероприятие, присовокупив его к возрождению Польши в полном составе?».

Создание Великого герцогства Литовского, по замыслу, могло стать российским противовесом герцогству Варшавскому. Великое герцогство Литовское, по мысли царя, должно было удовлетворить патриотические желания шляхты бывшей Литвы и усилить её пророссийские чувства. Герцогство планировалось образовать из губерний – Виленской, Минской, Витебской, Могилёвской, Волынской, Подольской и Киевской, то есть с землями Малороссии. Верховная власть принадлежала бы особе императора, но его наместницей, великой княгиней, полагали поставить Екатерину Павловну, сестру Александра I. Проект содержал пункты о личном освобождении крестьян и создании 100-тысячной армии, которая входила бы в состав российской, но имела бы особую форму. Такой вариант развития событий привлекал и самих поляков. Этот проект отражал мечты польско-литовских государственников восстановить автономию Княжества как первую ступень полного возрождения Речи Посполитой в составе двух федеративных государств – Польского и Литовского. Если бы этот план был осуществлён, в границах созданного Великого княжества Литовского оказались бы все представители рода Дзиковицких, оказавшиеся разбросанными по разным административно-территориальным образованиям того времени. Возможно, если бы вскоре не началась война, этот проект при либеральном императоре Александре I получил бы реальное развитие и воплощение? Кто знает…

Создав на западных границах Российской империи воинскую группировку в 450 тысяч человек (позже к ней присоединились еще 150 тысяч), Наполеон рассчитывал разбить российские армии в пределах Литвы и продиктовать свои условия мира. Император сообщил маршалам свою стратегию: «Я начну кампанию переходом через Неман. Окончу её в Смоленске и Минске. Там остановлюсь. Я укреплю эти два города и займусь в Вильне, где будет моя главная квартира в ближайшую зиму, устройством Литвы, которая жаждет сбросить с себя русский гнёт… Я не перейду Двины. Стремиться идти дальше в этом году – значит идти навстречу собственной гибели».

Русские войска накануне войны имели вдвое меньше сил. Первая русская армия под командованием Барклая де Толли в 110 тысяч человек стояла на Немане; вторая, возглавляемая генералом от инфантерии Багратионом, в 45—48 тысяч человек расположена была в 100 километрах южнее, от Немана вплоть до Западного Буга. Третья армия генерала Тормасова в 43—46 тысяч человек находилась в 200 километрах к югу от второй армии, прикрывая Киев. Наконец, на петербургском направлении стоял ещё корпус Витгенштейна в составе 20 тысяч человек.

22 (10) июня в войсках наполеоновской армии был зачитан приказ императора, в котором, в частности, говорилось: «Солдаты!.. Россия увлечена роком. Судьбы её должны свершиться. Идём же вперёд, перейдём Неман, внесём войну в её пределы…». На следующий день войска Наполеона скрытно подошли к Неману, а ночью началась переправа. В кратчайшие сроки французские понтонёры навели у города Ковно три моста, что значительно ускорило переправу армии.

24 июня 1812 года Наполеон, перейдя по четырём понтонным мостам через реку Неман с армией в 600 тысяч человек (вместе с резервами), вступил в Россию. Мерным шагом, не нарушая строя, двигались Старая и Новая гвардии, пехотинцы маршала Луи Даву и конница Иоахима Мюрата. Шли французы, вестфальцы, итальянцы, бельгийцы, голландцы, австрийцы, пруссаки – шла армия, в которой менее четверти говорили по-французски. В составе наполеоновской армии находился и 5-й корпус Понятовского, включавший в себя три польские дивизии. Ровный гул и рокот продолжались трое суток, так огромна была эта армия и столько понадобилось ей времени, чтобы пройти по наведённым мостам.

В самом начале военной кампании император пообещал восстановить княжество Литовское. В Вильно Наполеона встречали цветами, а 1 июля 1812 года, на третий день прихода в литовскую столицу, он объявил о возрождении Великого княжества в составе четырёх департаментов: Виленского, Минского, Гродненского и Белостокского. Декретом императора от 1 июля была создана Комиссия временного правительства Великого княжества Литовского, которая присягнула ему на верность. Одним из первых документов, принятых Временным правительством, стал акт о присоединении Великого княжества Литовского к Генеральной конфедерации Польского королевства, который был обнародован 14 июля в Виленском кафедральном соборе. В полном согласии с католической шляхтой действовало и православное духовенство Литвы. Согласно предписанию главы Могилёвской епархии Варлаама, местные священники принесли присягу на верность Наполеону, а потом регулярно молились за его здравие.

От своих союзников Наполеон добивался реальной помощи: продуктов, фуража, денег и воинских формирований, поляки выставили 60 тысяч кавалерии и пехоты. За обещание воссоздать Великое княжество литвины должны были безотлагательно сформировать 5 пехотных и 4 уланских полка. Эти полки получили нумерацию в продолжение нумерации полков в польском корпусе Понятовского – с 18-го по 22-й в пехоте, с 17-го по 20-й в кавалерии. Организация, форма и штаты устанавливались по образцу польских. В пехотных полках по штату полагалось 2.000 человек состава, в уланских – 940 кавалеристов. Уланы носили чёрную конфедератку, но вместо польского орла на ней крепилось изображение герба Великого княжества Литовского – «Погоня».

Был создан и причислен к императорской гвардии 3-й гвардейский легкоконный (уланский) полк в составе 1.280 человек, командиром которого Наполеон утвердил бригадного генерала Конопку. Форма была аналогичной польскому 1-му гвардейскому уланскому полку. Подполковник польской службы Мустафа Мирза Ахматович начал создавать татарский полк. Был создан также егерский полк, который формировался в Минске; здесь же начали создавать 23-й пехотный полк. Известный владелец имения Смиловичи под Минском Игнатий Монюшко сформировал за свой счёт и сам возглавил 21-й конно-егерский полк.

Конечно, возрождение и устройство литовской государственности требовало времени. Потому, прибыв в Витебск, Наполеон снял шпагу и сообщил, что кампания 1812 года закончена. Возможно, что карта Европы выглядела бы совсем по-другому, если бы он сдержал своё слово…

Но тут возникли разногласия с поляками, горевшими желанием отомстить России за разделы Речи Посполитой и подавление их восстаний. Кроме того, они представляли себе Великое княжество Литовское только в составе Речи Посполитой. И поскольку поляки составляли костяк армии, Наполеон больше прислушивался к ним, а не к литвинам. Это вызывало разочарование в среде литовской шляхты, но Наполеону было тогда не до этих «мелочей».

В газете «Курьер Литовский» («Kurier Litewski») от 30 июля 1812 года автор статьи так описывал события того года в Пинском уезде, происходившие накануне вступления сюда французской армии: «Находясь в Пинске во время отступления неприятелей (русских) и будучи свидетелем истинно умилительных сцен, какие могли породить лишь великий акт возрождения Отечества и горячие чувства его истинных детей, я считаю, что передавая все подробности этих столь же доблестных, сколь и прекрасных событий, я нарисую приятную для моих соотечественников картину; быть может, она окажется даже достойной привлечь, хоть на один миг, внимание нашего Избавителя (так называли в Польше и Литве императора Наполеона), среди его великих и геройских подвигов.

Когда русское правительство приняло более решительные, чем когда-либо, меры для вывоза из Пинска значительных запасов продовольствия и других предметов военного обихода, в город был прислан член губернского присутствия, на обязанности коего лежало ускорить их вывоз и сжечь все остатки. Жители нашего уезда, догадавшись о приближении армии Избавителя, не дали людей для отправки по реке нагруженных барок и отказались поставить шесть тысяч подвод и восемьсот волов и коней под артиллерию. Они решительно объявили члену присутствия, что ни вывозить магазинов, ни жечь их не позволят, и взялись за оружие, какое у кого было. Собрали крестьян, вооружённых вилами и косами, окружили все магазины, расставили караулы и, ободряемые князем Карлом Любецким (в настоящее время делегат в Сейме), караулили, день и ночь не сходя с коней, и рассылали из своей среды разъезды во все стороны. Вскоре милостивое Провидение исполнило их предчувствия.

По истечении трёх дней такого неопределённого, выжидательного положения мы получили известие, что вспомогательные отряды армии Всемилостивейшего Императора Французов, бывшие под начальством князя Шварценберга, заняли Кобрин и что русские, отступая на всех пунктах, оставляют наши окрестности. Тогда общее сознание счастья ещё более возбудило наше воодушевление.

Не было никого, без различия положения, состояния и звания, кто бы остался в бездействии. Одни отправились к князю Шварценбергу с покорнейшей просьбой прислать хотя бы один эскадрон, другие охраняли русское казначейство, третьих послали в погоню за транспортом амуниции, который видели проходящим в нескольких милях от Пинска в количестве 18 возов; на другой же день он уже был доставлен в город. Некоторые же во главе с Твардовским, проникнув в обоз корпуса генерала Тормасова, без выстрела взяли в плен 80 солдат и двух офицеров. В то же время обыватель нашего уезда Фабиан Горнич занялся набором охотников, в 2 дня собрал их около тридцати человек, напал на проходивший обоз русского уланского полка, отбил его, и, найдя в нём мундиры и оружие, одел и вооружил свой отряд.

В это время к нам пришёл отряд венгерских гусар в количестве 40 человек. В полумиле от города он был встречен бегущими навстречу гражданами и простым народом. Гусары, удивлённые и растроганные таким воодушевлением, смущённые раздавшимися кликами восторга, разделяли с нами чувства счастья, выражая свою радость кликами: «Да здравствует Польское Отечество и его достойные сыны»… Затем венгерцы заняли караулы в городе и около магазинов, захватив наличность казначейства – 46 тысяч рублей ассигнациями и 4 тысячи серебром. В магазинах нашли два миллиона центнеров соли, около ста тысяч центнеров муки и сухарей и огромное количество фуража, несколько тысяч гарнцев водки и 480 волов. Офицер, командовавший прибывшим отрядом, послал рапорт князю Шварценбергу, донося о добыче и оценивая её более чем в 5 миллионов польских злотых. Бал, данный в этот день прибывшему отряду маршалом нашего уезда Скирмунтом, длившийся 6 часов, казался одним мгновением, потому что всеобщее счастье, восторг, весёлые клики, тосты за здравие нашего Всемилостивейшего Избавителя одушевляли гостей так, как этого не запомнят за 18 истекших лет.

На другой день по прибытии названного отряда венгерцев мы получили известие, что разъезд корпуса Тормасова, состоящий из улан и казаков, подошёл к Пинску на расстояние 4-х миль. Тотчас же бросились мы на коней, вооружившись кто чем мог, и в количестве 15-ти человек, выпросив у гусарского офицера ещё 14 нижних чинов, переправились через реку и через два часа настигли русских, готовых к бою (видимо, они были осторожны).

Но не помогла им ни сильная позиция (они держались в строю за плотиной), ни их почти вдвое превышавшая нас численность. Мы тотчас же атаковали их. Они были разбиты с первого же натиска, сразу потеряли нескольких человек и, преследуемые нами, укрылись за другой плотиной, где снова приготовились к бою. Но и на этот раз после нашего смелого нападения они были выбиты из позиции, изранены и бежали. Результатом этой стычки было 8 убитых улан и казаков, взято в плен 6 улан, 9 коней; кроме того, 17 раненых, которые, не имея сил далеко уйти, остались в ближайших деревнях.

С нашей стороны было ранено только двое: один унтер-офицер и один гусар, да и то легко. Узнав от пленных, что в расстоянии полутора миль стоят два эскадрона гусар, мы должны были вернуться в Пинск. В течение целой недели почти ежедневно происходили стычки с русскими. В одной из них попался нам в плен командовавший разъездом уланский офицер.

Затем, когда вследствие стратегических передвижений генерал граф Ренье во главе саксонского войска занял место стоянки князя Шварценберга и, передвинувшись к Слониму, отозвал гарнизон из Пинска, корпус Тормасова, подвигаясь к самому Слониму, выделил казаков для занятия Пинска. Последние в количестве нескольких десятков человек, будучи уверены, что в городе совершенно нет войска, вошли в него без всяких предосторожностей. Но мужество горожан, без различия пола и возраста, оказало им упорное сопротивление. С крыш, из окон, из садов градом посыпались пули; даже камни, куски железа и дерева, бросаемые с отчаянием, несли на улицах смерть казакам. Едва лишь пятая часть их нашла себе спасение в бегстве. Через несколько часов пришёл целый полк русских гусар, но граждане успели уже покинуть город и отправиться в Слоним к корпусу генерала графа Ренье. Таким образом, неприятель занял совершенно пустой город».

В то же время имеется свидетельство того, что в июле 1812 года в Пинске отряд русского полковника Жевахова разбил отряд французов и взял в качестве трофея пушку. Скорее всего, и вышеизложенное описание обороны города, и победа Жевахова над отрядом французов – это взгляд на одно и то же событие глазами очевидцев, находившихся по разные стороны.

Проживавшие в это время в Пинске и его уезде представители рода Дзиковицких несомненно оказались вовлечёнными в события.

2. ВОССТАНОВЛЕНИЕ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ НЕ СОСТОЯЛОСЬ. (1812 – 1830 годы)

…в отличие от немцев, испанцев, итальянцев

и прочих, поляки на войну с Россией шли весьма

охотно и были полны радужных надежд.

Рыжов В. А. «Польские войска в Русском

походе Наполеона 1812 года».

В это время на польских землях, захваченных по разделам Речи Посполитой Россией, а теперь освобождённых французами, шло государственное строительство. Но Бонапарт на освобождение литовских крестьян от власти панов так и не осмелился, наоборот, он приказал высылать команды для наказания мятежников. От крестьян же требовал рекрутов и денег на создаваемое литовское войско.

15 августа в Витебске Наполеон отмечал свой день рождения. «Властелина вселенной» осыпали комплиментами. На лучших зданиях вывешивались портреты императора с надписями на польском языке: «Вся твердь земная празднует: сегодня родился Тот, кто принизил горделивых и освободил слабых» и «Всемогущий справедливый Бог проявляется в Наполеоне».

На малой родине рода Дзиковицких 19 августа 1812 года в городе Пинске был принят «Акт присоединения к Генеральной конфедерации жителей Пинского повета». Вот его текст: «Мы, обыватели Запинского и Пинского уездов, получив от его светлости князя Шварценберга, главнокомандующего австрийскими вспомогательными войсками, Акт Генеральной конфедерации Варшавского Сейма, будучи проникнуты чувством святой любви к Родине, с полнейшей сердечной радостью присоединяемся к Генеральной конфедерации Варшавского Сейма.

Великие слова сказаны в этом Акте. Польское королевство восстановлено, и польский народ снова объединён в одно тело. Они возлагают на всех поляков непременную обязанность осуществить это и безгранично посвятить делу их жизнь и имущество. Ныне мы дети, возвращённые нашей Матери-Родине, мы спасены от ига неправого плена непобедимым оружием Величайшего Героя мира. В наших жилах течёт та же кровь, которая оживляла наших предков, победивших многие народы; в нас не угасло то же мужество, одухотворённые которым храбрые полки наших прадедов не отчаивались в судьбе родины в самые трудные времена.

Двадцатилетняя неволя нисколько не притупила в нас народного духа. На голос, побуждающий нас спасти Родину, мы спешили все. Мы несём весь пыл нашей души на соединение с жителями Варшавского герцогства для выполнения святейших предначертаний Генеральной конфедерации. Клянёмся Богу именем Великого Героя, святым именем Родины пред лицом Неба, всего мира, Европы и наших соотечественников: не отступать ни на шаг от святейших предначертаний Генеральной конфедерации, воспользоваться всеми средствами для выполнения общего дела воскресения нашего народа и всецело посвятить себя защите Родины.

Желая передать настоящий Акт Совету Генеральной конфедерации Варшавского Сейма, согласно пункту 5 Польской конфедерации избираем делегатами: князя Карла Любецкого, бывшего пинского маршала, и Яна Гжымалу-Любаньского, бывшего председателя Главного Суда Минской губернии, которые останутся в конфедерации и будут выразителями наших чувств и рвения наших сердец».

Великое княжество Литовское в считанные месяцы обзавелось 20-тысячной армией во главе с князем Ромуальдом Гедройцем. Литовская армия в конечном виде составилась из пяти пехотных и пяти кавалерийских полков, трёх егерских батальонов, а также жандармерии, национальной гвардии и особого татарского эскадрона Мустафы Мирзы Ахматовича.

Наполеон, уговариваемый поляками, которые понимали, что, пока Российская империя не признает отказа от ранее захваченных польско-литовских территорий, возрождения Речи Посполитой им не видать, принял непростое для себя решение о начале похода против Российской империи. Владелец несвижского замка князь Доминик-Иероним Радзивилл также вступил в армию Наполеона. В своих мемуарах, написанных позднее в ссылке на острове Святой Елены, Наполеон писал, что главные ошибки своей жизни он совершил именно в Витебске. А сама война из освободительной для польско-литовской шляхты превратилась в захватническую.

5-й армейский корпус Юзефа Понятовского вступил на территорию Российской империи около Гродно. В начале войны корпус насчитывал 34600 солдат и 74 орудия. Две русские армии отступили и замысел Наполеона разбить их поодиночке и закончить войну, провалился. Пришлось следовать вглубь Российской империи. Из-за плохого снабжения корпус Понятовского потерял около трети личного состава и до 29 июля (10 августа) оставался под Могилёвом, пополняя потери. 11 (23) августа 17-й пехотной дивизии 5-го корпуса было поручено прикрывать Могилёв и Минск и блокировать Бобруйскую крепость, а сам корпус продолжил наступление на Смоленск в составе правого крыла Великой армии. Силы французской армии, вынужденной выделять крупные части для гарнизонов на оккупированной территории, для охраны растянувшихся более чем на 600 километров коммуникаций и прикрытия флангов, быстро слабели. До Смоленска из всей Великой армии дошло не более 180 тысяч человек. Подавляющее численное превосходство сил Наполеоном было утрачено. Тем не менее он надеялся дать под стенами Смоленска генеральное сражение, чтобы, выиграв его, закончить войну.

Вся эта русская кампания стала трагической, но звёздной порой для генерала Понятовского. Под Смоленском он сражался так славно, что Наполеон вспоминал об этом и позже, когда находился в ссылке на острове Святой Елены. После Смоленской битвы император лично вручил воинам 5-го корпуса 88 орденов Почётного легиона. В этой битве Понятовский был тяжело контужен. Однако замысел Наполеона на прекращение кампании не осуществился. Обе русские армии после двухдневного сражения опять отошли от Смоленска на восток. Наполеон последовал за ними с твёрдым намерением быстро покончить с войной, разгромив русские армии на подступах к Москве.

Хотя путь французских войск, как оказалось, малороссийских территорий не касался, в здешних губерниях началось заметное оживление, поделившее местную интеллигенцию на два лагеря. Симпатии польской шляхты, естественно, были в большинстве на стороне Франции. Так, волынский помещик и писатель из Гальчина, Чайковский, даже организовал ополчение для помощи Наполеону. Однако в целом Украина осталась спокойной и киевским генерал-губернатором М. И. Кутузовым были только отправлены в российскую армию вспомогательные силы и ускорено проведение начавшихся ранее обширных работ по строительству и ремонту оборонительных сооружений в Киеве.

Семья Григория Стефановича Дзиковицкого оказалась в стороне от грандиозных событий, затронувших прямо и непосредственно всех его дальних и близких родственников, проживавших в Пинском уезде. И пока герцогство Варшавское истекало кровью и материально жертвовало на дело своего национального освобождения, польское население Волыни, Подолии, Киевщины продолжало в основном жить собственной жизнью, сочувствуя герцогству и Франции, но ограничиваясь поддержкой национального дела лишь отправлением отдельных добровольцев в польские легионы. Без какой-либо системы или организации.

По мере продвижения вглубь России Наполеон испытывал всё большие трудности. Местное население оказывало сопротивление, уничтожало фураж и продовольствие. Французская армия, оторванная от баз на сотни километров, стала таять на глазах: часть солдат оставляли для поддержания коммуникаций, другие дезертировали. Только 135 тысяч человек подошли 4 сентября (23 августа) к селу Бородино. Здесь новый главнокомандующий русской армией М. И. Кутузов решил дать главное сражение. Накануне Бородинской битвы Наполеон вынужден был послать свой предпоследний резерв – 10-тысячный отряд – на помощь блокированному партизанами гарнизону Витебска.

Наполеон был так измотан долгим наступлением и дезориентирован, что сначала не поверил в серьёзность намерений Кутузова. Лишь увидев земляные работы русских, он понял, что час великой битвы настал. Через три дня произошло сражение. На поле боя артиллерия, столь любимая Наполеоном, полностью использовала свой потенциал. Недаром современники отмечали, что основная масса убитых и раненых была поражена артиллерийскими снарядами – ядрами, гранатами и картечью. Со стороны французов в бою участвовало 587 орудий, а со стороны русских 640 орудий.

В начале Бородинского сражения Понятовский получил приказ обойти левый фланг русской позиции по Старой Смоленской дороге и выйти к ней в тыл, но в районе Утицы встретил сопротивление 3-го пехотного корпуса генерала Н. И. Тучкова. Корпус оттеснил Тучкова, но не смог воспользоваться успехом. В этом бою поляки потеряли убитыми и ранеными 80 офицеров и около 2000 унтер-офицеров и рядовых. Тем не менее, в битве при селе Бородино Юзеф Понятовский в полной мере проявил свой военный талант и отвагу.

В сражении с обеих сторон погибло около 100 тысяч человек. В день Бородина, как ни упрашивали командиры, Наполеон так и не послал свою гвардию уничтожить остатки русской армии. «За тысячи километров от Парижа я не могу рисковать своим последним резервом» – отвечал он. Бородинская битва стала решающим сражением этой войны. Позднее Наполеон с горечью сказал, что для него бой при Бородине «был одним из тех, где необыкновенные усилия имели самые неудовлетворительные результаты».

Москва встретила Наполеона пожаром, а Россия отказалась подписать мирный договор. После занятия Москвы 5-й корпус действовал в авангарде. В Тарутинском сражении части корпуса стойко отражали атаки российских войск, потеряв 1300 человек убитыми, ранеными и пленными (в ходе боя погиб начальник штаба корпуса дивизионный генерал С. Фишер). В армии Наполеона начался голод, приближалась холодная зима. Затем, когда Наполеон решил уходить из Москвы, 13 (25) октября авангард 5-го корпуса вел бой с казаками под Медынью. Казаки отбросили Понятовского, лишив тем самым Наполеона последней возможности прорваться в Калугу, а польские солдаты из конного полка шевалежеров-улан Императорской Гвардии в одном из боёв спасли самого Наполеона, отбив его у казаков…

17 (29) октября во время рекогносцировки у Гжатска Понятовский был тяжело контужен в результате падения с лошади, и с 20 октября (1 ноября) корпусом фактически командовал генерал Ю. Зайончек, который успешно действовал в боях при Вязьме. Французская армия вынужденно отступала по уже разграбленной старой Смоленской дороге. Во время отступления Понятовский голодал и мёрз вместе со своими солдатами. Вспоминали, как он радовался, когда ему дали две печёные картошки. И если поляки и немцы просто мучались от морозов, то воинские части, состоявшие из итальянцев и испанцев, просто мучительно умирали. Их к концу похода физически не стало существовать. Наполеон рассчитывал, что в Смоленске, где находились склады с провизий и запасами, его армия перезимует. Однако город был настолько переполнен ранеными и заразными больными, а склады разграблены, что Наполеон был вынужден продолжить отступление. В Смоленске по приказу Наполеона 5-й корпус передал половину своей артиллерии 4-му корпусу Э. Богарне. 6 (18) ноября в Орше 5-й корпус имел в строю всего 1200 человек при 30 орудиях.

Долгий и мучительный путь бывшей Великой армии и входивших в неё польских корпусов Понятовского во время отступления погубил её практически полностью. Фактически существенной военной помощи император не дождался и от литовских полков. Литовский 3-й гвардейский легкоконный полк генерала Конопки 19 октября в бою под Слонимом был разбит генералом Чаплицем. Татарский эскадрон Ахматовича также сражался под началом Конопки. В плен попали сам генерал Конопка, 13 офицеров и 253 нижних чина. Отряд генерала Косецкого (3.500 человек), направленный из Минска к Новосверженю, 13 ноября был разбит русскими егерями. На следующий день остатки его были разгромлены у Койданова; в плен попали 2.000 человек. Остальные вернулись в Минск. 17-я пехотная дивизия 5-го корпуса в бою 9 (21) ноября не смогла удержать Борисов, в результате чего Великая армия попала в тяжёлое положение. В середине ноября подчинённые Наполеону войска Великого княжества насчитывали во всех подразделениях более 20.000 человек. Уставным языком команд и общения в них был польский.

Польская и литвинская шляхтичи, связывавшие надежду на восстановление отчизны с Францией и с успехами Наполеона, пережили трагическое разочарование; очистилось поле для тех, кто основывал те же надежды на Россию и на её императора Александра. Главой этой партии по-прежнему оставался князь Адам Чарторыйский, бывший царский министр. Как только военное счастье изменило Наполеону, князь попытался восстановить с Александром I переговоры, начатые в декабре 1806 года и продолжавшиеся при каждом обострении политического положения в Европе – в 1809 и в 1811 годах. 6 декабря 1812 года Чарторыйский писал царю: «Если Вы вступите в Польшу победителем, то вернётесь ли Вы к Вашим старым планам относительно этой страны? Покоряя страну, захотите ли Вы покорить сердца?».

В начале декабря Наполеон потребовал от Комиссии временного правительства Великого княжества Литовского объявить посполитое рушение и выставить на войну 30 тысяч шляхты. Но 30-тысячное ополчение было явно нереальным, и решили в первую очередь собрать 15 тысяч добровольцев. Но набрались в посполитое рушение всего лишь 500 человек.

18-й и 19-й литовские уланские полки прикрывали переправу императора через реку Березину. В боях на Березине 14—16 (26—28) ноября части корпуса Понятовского составляли около трети боеспособных сил Великой армии. Во время переправы по перегруженному мосту французская армия потерпела ужасающую катастрофу. Спасти её было невозможно. Остатки некогда Великой армии после катастрофы спешно отступали к городу Вильно.

Поляки и литвины, связывавшие надежду на восстановление отчизны с Францией и с успехами Наполеона, пережили трагическое разочарование; очистилось поле для тех, кто основывал те же надежды на Россию и на императора Александра. Главой этой партии по-прежнему оставался князь Адам Чарторыйский, бывший царский министр. Как только военное счастье изменило Наполеону, князь попытался восстановить с Александром переговоры, начатые в декабре 1806 года и продолжавшиеся при каждом обострении политического положения в Европе – в 1809 и в 1811 годах. 6 декабря 1812 года Чарторыйский писал царю: «Если Вы вступите в Польшу победителем, то вернётесь ли Вы к Вашим старым планам относительно этой страны? Покоряя страну, захотите ли Вы покорить сердца?».

Тем временем ударили сильные морозы. Весь путь от Березины до Вильно был покрыт окоченевшими трупами. «Перед Вильно, – вспоминал генерал Д. Хлаповский, – в течение одной ночи замёрзла целая бригада неаполитанцев». 8 декабря французы, измученные голодом и холодом, не подчиняясь более приказам командиров, наконец добрались до Вильно. Это была уже не армия, а многотысячная толпа мародёров, которые, ворвавшись в город, разграбили все магазины и склады с продовольствием. Затем они захватили ряд зданий и, закрывшись в них, стали ожидать, когда, наконец, можно будет бежать или сдаться в плен. Мюрат безуспешно пытался организовать оборону Вильно. Литовские 18-й и 19-й уланские полки, а также татарский эскадрон Ахматовича, от которого осталась лишь одна рота, участвовали в обороне вместе с французскими войсками. 10 декабря русские части стали обходить город, грозя окружением, и французы побежали.

К началу января 1813 года собравшиеся в Варшаве остатки 5-го корпуса Понятовского насчитывали 800 человек пехоты и 900 человек кавалерии. При этом удалось спасти почти всю артиллерию. Здесь, в Варшаве, была у Понятовского одна горестно-радостная минута. Адъютант доложил, что у ворот стоит толпа его солдат. Больного Понятовского вынесли во двор. Он увидел удивительную картину: рваные, босые, в лучшем случае в сапогах, перевязанных верёвками, стояли его боевые соратники. Все знамёна склонились к ногам командира. Все – до одного! – орлы (знаки воинских частей корпуса) были спасены. «Пойдём за тобой хоть до пекла!» – кричали солдаты-поляки. Понятовский, глядя на них, смеялся и плакал.

Только 30 декабря 1812 года по воззванию Совета министров Великого княжества Варшавского был объявлен набор всадников посполитого рушения с каждого 50-го дыма со всех территорий княжества, не занятых неприятелем. Эти всадники должны были пополнить прежние кавалерийские полки, но, вследствие плохого качества коней и неопытности наездников, оказалось невозможным использовать их в частях регулярной кавалерии. Частично они пополнили пехоту, а наиболее боеспособные стали основой полка «кракусов» (называвшемуся так по городу Кракову и его окрестностям). Весной 1813 года остатки 5-го корпуса были реорганизованы в 8-й армейский корпус Великой армии, включавший две пехотные дивизии и две кавалерийские бригады.

Польский полк «кракусов» не имел единообразного вооружения и обмундирования. Многие солдаты оставались в своей деревенской одежде – домотканых сукманах и овчинных шапках. Офицеры одевались в казачьем стиле в подобие чекменя и шароваров, а на голове носили конфедератки или мягкие шапки-«кракуски». С самого начала формирования полк «кракусов» получил отличное от других новобранцев обучение. Много внимания уделялось поворотливости и маневренности, казачьей манере ведения разведки, преследования и диверсий в тылах неприятеля. Изначально в полку не было трубачей, и вместо них использовались бунчужные, которые движениями бунчуков передавали все команды для движения и перестроений кавалеристам. Полк состоял из 4-х эскадронов по 220 всадников в каждом. Вместе с кирасирами 14-го полка «кракусы» составляли авангард генерала Уминьского в 8-м корпусе князя Понятовского.

Со срочно собранной новой армией Наполеон пытался остановить наступление русских в Европе, но счастье отвернулось от великого полководца. 1 января 1813 года русские войска перешли былую границу Российской империи, вступили в Европу и бывшие вассалы и союзники Наполеона стали один за другим уходить от императора. Только полякам оставалось одно – держаться за него из последних сил.

13 января 1813 года Адам Чарторыйский получил ответ на своё письмо к Александру I. Царь не отказывался от своих «любимых идей» о восстановлении Польши, но ссылался на те препятствия, с которыми должно, без сомнения, столкнуться его стремление к воссозданию Польши, «Положитесь на меня, – говорил он. И добавлял: – Всё, что предпримут поляки для содействия моим успехам, будет в то же время способствовать осуществлению их собственных надежд». Он требовал, чтобы Великое герцогство Варшавское заключило формальный союз с Россией и чтобы поляки доказали этим «перед лицом России и Европы, что они возложили на меня всё своё упование».

Кампания 1813 года началась для русских и пруссаков неудачно. В январе 1813 года Наполеон взял остатки литовских войск (6.000 человек, 2.000 лошадей) на французское содержание. Оставшиеся от татарского эскадрона Ахматовича 3 офицера и 15 рядовых были причислены к полку гвардейских польских улан Красинского, а в будущем литовские уланы влились в армию русского вассального Царства Польского.

Польское государство, основанное Наполеоном, не пережило гибели Великой армии. Поляки были не в силах защищать это государство именно потому, что бо́льшая часть национальных сил погибла во время разгрома наполеоновской армии в России, а небольшое количество, которое уцелело, должно было под предводительством Юзефа Понятовского следовать за французами в их отступлении. Поэтому Великое герцогство пало само собой. 18 февраля 1813 года русским стоило только появиться перед воротами Варшавы, чтобы вступить в неё. Остальные крепости старой Польши пали в течение 1813 года.

В начале июня, к большому удовольствию министра иностранных дел Австрии графа фон Меттерниха, стороны заключили перемирие, которое продлилось два месяца. Александр I в трактатах, подписанных с Пруссией в Калише и Бреславле, по-видимому, забыл о Польше, оказавшейся бесполезной или враждебной. Чарторыйский в своих письмах и во время свидания с царём 25 июня 1813 года снова защищал перед ним интересы соотечественников. Если армия Понятовского, уверял он, не соединилась с русскими, то лишь потому, что генералы Александра ничего не сделали для этого. «Когда хотят склонить на свою сторону какой-нибудь кавказский народец или какого-нибудь персидского хана, то гораздо больше хлопочут, чем теперь, когда нужно было привлечь к себе князя Понятовского и его армию; ему отказали в перемирии; позволили австрийцам перерезать линии его сообщений с Россией». Чарторыйский умолял царя не уступать Пруссии и Австрии ни пяди польской территории.

10 августа боевые действия были продолжены, а два дня спустя Австрия официально присоединилась к новой антифранцузской коалиции. В битве под Ганау был ранен последний прямой потомок владельцев Несвижского замка князь Доминик-Иероним Радзивилл. Он умер во Франции, оставив после себя дочь Стефанию. «В эпоху падения Наполеона его посланник Биньон за обедом осуждал «неаполитанского короля» Мюрата за то, что в критическую минуту он оставил своего патрона, которому всем обязан.

– «Я знаю короля неаполитанского, – возразил находившийся здесь Понятовский, – и вполне уверен, что только обязанности к своему народу заставили его идти по этой дороге. Преклоняюсь перед величием и могуществом императора, но если бы он потребовал от меня чего-нибудь противного интересам моего отечества, я отказал бы ему в послушании»» (Уманец Ф. М.).

Трактат между Австрией, Пруссией и Россией, подписанный в Теплице 9 сентября 1813 года, должен был положить конец надеждам Чарторыйского, так как предусматривал раздел Великого герцогства Варшавского между тремя державами.

16 октября 1813 года в Саксонии под городом Лейпцигом началась грандиозная, завершающая военную кампанию этого года, битва между 200-тысячной армией Наполеона и более чем 300-тысячной армией союзников, получившая название «Битва Народов». Армия Наполеона потеряла в тот день 30.000 человек, союзники – около 40.000. Подкрепления постоянно подходили к обеим воюющим сторонам. Под Лейпцигом небольшой отряд «кракусов» вместе с кирасирами состоял в эскорте князя Понятовского. Вечером 16 октября, в первый день «Битвы Народов», Понятовский получил звание маршала и оказался единственным иностранцем, которому маршальский жезл был дан из рук самого Наполеона.

Следующий день, 17 октября, прошёл в уборке раненых и подготовке к новому сражению. 18 октября сражение вспыхнуло с ещё большим ожесточением. Но силы были уже слишком неравны: объединённые армии русских, австрийцев, пруссаков и шведов насчитывали уже более 400.000 человек и вдвое превосходили по численности наполеоновскую, в чьих рядах сражались также поляки, саксонцы, итальянцы, бельгийцы и немцы Рейнского союза. К тому же в разгар битвы саксонская армия внезапно перешла в лагерь союзников и, мгновенно повернув пушки, стала стрелять по французам, в чьих рядах только что сражалась.

В ночь с 18 на 19 октября император приказал отступать из Лейпцига. Отступление продолжалось и весь день 19 октября. Прикрывали отход маршалы Макдональд и Понятовский. Было велено взорвать за собой мост через реку Вайсе-Эльстер, но, по ошибке, сапёры сделали это слишком рано. На уже занятом союзниками берегу осталось более 28.000 солдат во главе с обоими маршалами. Макдональд едва избежал смерти, вплавь перебравшись через реку. Понятовский, пробывший маршалом всего два дня, был ранен. Не желая сдаваться, он попытался верхом переплыть Эльстер, но утонул. Ему было 50 лет. И в бою, и в момент смерти Понятовский был всё в той же самой казачьей бурке, которую начал носить в 1794 году, будучи атаманом пропольского казачьего полка «Верная дружина». Так, в расцвете лет, на чужой территории и защищая чужие интересы, погиб этот мужественный, бешено популярный среди своего народа человек. Прах Понятовского в 1814 году был перенесён в Варшаву, а в 1819 в Вавель.

Бывшие литовские пехотные 18-й, 20-й и 21-й полки, составившие гарнизон последней сражавшейся польской крепости Модлин, численностью около 5.000 человек, выдерживали осаду 50-тысячного российского корпуса до 25 декабря 1813 года. Польские войска в походе 1814 года упорно шли под знаменем Наполеона. Последним делом «кракусов-эклереров» была оборона Парижа 30 марта. Кроме них в Париже сражались 3 роты польской пешей артиллерии капитанов Валевского, Буяльского и Пьентки. Польская артиллерия защищала Политехническую школу. Генерал Пац со шволежерами гвардии сражался у Ла Вилет. В предместье Бельвилль полк «кракусов-эклереров» сражался в арьергарде до самого конца боя. Последний пушечный выстрел союзников был нацелен именно на «кракусов».

Уже после большой всеевропейской войны происходило интенсивное заселение Бердичева ремесленниками-евреями, что привело к широкому развитию в местечке ремесла и торговли. Благодаря этому роль главного экономического центра местной жизни из Махновки начала переходить к Бердичеву, лежавшему в то время за пределами Махновского уезда. В связи с большим значением оптовой торговли, Бердичев был наполнен многочисленными легальными и нелегальными складами, и требуется указать, что город в XIX веке стал одним из главных контрабандистских центров в Восточной Европе. Поэтому понятно, что действительным средоточием всей экономической и общественной жизни Махновского, как и других прилегающих уездов Волынской губернии, являлся именно Бердичев.

9 марта 1814 года супруги Григорий и Домицелия Дзиковицкие крестили своего второго ребёнка, но первого наследника мужского пола – сына Яна. Родился он, видимо, 6 марта, и там же, где и первый ребёнок – в селе Мшанец. Обряд состоялся там же, где и предыдущий – в уездном центре местечке Махновка, в римско-католическом костёле. Причём, в метрике новорожденного было отмечено дворянское достоинство обоих родителей. Могилёвская римско-католическая духовная консистория выдала позже копию метрики следующего содержания: «1814 года марта 9-го дня окрещён младенец Иван исправляющим должность викария при Махновском римско-католическом костёле ксёндзом Иваном Скульским – дворян Григория и Домицелии с фамилии Вышинских, Дзиковицких – законных супругов, в селе Мшанцы рождённый».

Составляя 11 апреля 1814 года в Фонтенбло акт своего отречения от императорского престола, Наполеон приказал включить следующую статью в пользу своих поляков: свободное возвращение на родину «с оружием и обозами в качестве свидетельства об их достохвальных заслугах», а также сохранение знаков отличия и пенсий, присвоенных этим знакам отличия.

Отдельные части Великого княжества Литовского, как и поляки, также воевали под знамёнами императора до самого отречения Наполеона, оставив осаждённый Гамбург уже по приказу короля Людовика XVIII. После поражения Наполеона многие его бывшие польские и литовские легионеры, которые, конечно же, были в основном пассионариями, поскольку добровольно вступали на военную службу ради возрождения своей родины, уже не вернулись в своё отечество и рассеялись по Европе и Америке, частью отойдя от политической деятельности, а частью приняв активное участие в общественной жизни приютивших их стран. Однако много было и вернувшихся домой.

Император Александр I всё чаще и чаще выказывал знаки уважения и симпатии к польским войскам. На одно из писем Костюшко он ответил герою битвы при Мацеёвицах: «Я надеюсь осуществить возрождение вашего храброго и почтенного народа […]. Я взял на себя эту священную обязанность […]. Ещё немного, и поляки посредством благоразумной политики вернут себе родину и имя». Генералу Домбровскому, главе и вдохновителю знаменитых «легионов», просившему разрешения вернуться в Польшу с уцелевшим остатком этих удальцов, он ответил, что они вступят туда одновременно с русскими войсками. Их главнокомандующим он назначил своего брата Константина. Этому последнему русский император приказал представить себе в Сен-Дени депутацию, посланную от 12 польских генералов и 600 польских офицеров.

Александр I удовлетворил все их ходатайства: создание «армии Варшавского герцогства»; сохранение каждым полком своего мундира и наименования; сохранение за каждым военнослужащим его чина; помощь деньгами, припасами и фуражом. Он изъявил согласие на образование в Париже Комитета из шести польских генералов, которые должны были работать над реорганизацией этих войск, и на отправку трёх других генералов в Лондон, в Берлин и в Австрию для переговоров о возвращении на родину пленных поляков. Александр соглашался на снятие секвестра в Польше и в России с имений магнатов, служивших при Наполеоне.

Великий князь Константин, поставленный царём главнокомандующим над польскими войсками, ранее участвовал в больших сражениях: в швейцарском походе Суворова, в битве под Аустерлицем и в тяжёлых кампаниях 1813 и 1814 годов. Не менее отца любил он все мелочи казарменной жизни и страдал страстью к военным смотрам – «парадоманией». Хотя он и был учеником знаменитого теоретика и историка наполеоновских войн Жомини, но остался по сути капралом. Получив от царя повеление организовать сначала польскую, а позже и литовскую армии, Константин предался этому делу всей душой, вносил в него серьёзные технические познания, терпеливый и упорный труд, вставал летом в 5, а зимою в 6 часов утра. Но успеху дела мешало его излишнее пристрастие к мелочам и недалёкий ум.

Восстановленные таким образом польские войска на своём пути к востоку через Нанси посетили в этом городе часовню Бон Секур, где покоятся останки короля Станислава Лещинского, и оставили там надпись, прославлявшую великодушие Александра I. Литовский 21-й конно-егерский полк Игнатия Монюшко также вошёл в состав нового польского войска. С согласия Александра I вернувшимся на родину польским солдатам наполеоновских войск под командованием генерала Винцента Красинского была устроена торжественная встреча.

Но у поляков, несмотря на явное благоволение к ним со стороны русского императора, оставались претензии, проистекавшие из различия русской и польской психологии, воспитанных веками прежней раздельной жизни: у одних рабской, у других вольной. «Всё, что является правилом, формой, законом, – писал Чарторыйский в 1814 году Александру I о великом князе Константине, – поносится и осмеивается […]. Он хочет во что бы то ни стало ввести в армии палочные удары и приговорил вчера солдата к этому наказанию, вопреки единодушным представлениям комитета». Между тем солдаты, которых великий князь наказывал палками, служили в армиях Французской республики и Наполеона. За неудачное учение Константин наносил кровные оскорбления офицерам и генералам. Для выросшего из дворни московитского дворянства это было естественным, для гордого шляхтича, воспитанного поколениями гордых предков-воинов – недопустимо. Из-за последнего отличия шляхетства в России укоренилось даже особое понятие – «польский гонор», что примерно можно перевести на общепонятный язык как характеристику человека «заносчивого», «высокомерного», «не считающего равными себе других людей». А сегодня можно было бы обозначить «польский гонор» и так: «Ишь, возомнил о себе! Уж и плюнуть на него нельзя!». Вскоре число офицерских отставок и солдатских побегов увеличилось. Офицеры и унтер-офицеры кончали самоубийством.

Не лучше, впрочем, относился он и к штатским, призывая к себе и распекая войтов и бургомистров, сажая под арест бургомистра города Варшавы; наказывая палками мещанина, обвиняемого в укрывательстве вора. Но наряду с грубостью у Константина бывали проблески рыцарского великодушия. Однажды, оскорбив офицеров, он раскаялся, взял обратно свои слова и в качестве удовлетворения предложил дуэль.

В сентябре 1814 года – и вновь с санкции императора – состоялось торжественное погребение тела князя Юзефа Понятовского в присутствии русских и польских войск, а затем многочисленные богослужения его памяти по всей стране. Александр поддержал также инициативу установить памятник этому национальному герою, воевавшему на стороне Наполеона и последовательно отвергавшему сотрудничество с Россией. Атмосфера, в которой поляки ожидали быстрого восстановления собственного государства, передалась даже Тадеушу Костюшко, который в письме к Александру заявил о готовности сотрудничать с ним. Ответ, полученный от императора, возбуждал ещё бо́льшие надежды: «Я надеюсь возродить мужественный и достойный народ, к которому ты принадлежишь […]. Пройдёт немного времени, и поляки восстановят свою родину и своё имя» (Роснер А.).

С октября 1814 по июнь 1815 года в Вене заседал конгресс представителей европейских государств. Победители должны были решить судьбу Европы и вопрос о дальнейшей судьбе польских земель. Ранее император России Александр I время от времени давал некоторые обещания полякам, стремясь завоевать у них симпатию. В том числе он намекал на возможность восстановления территории Речи Посполитой в границах 1772 года и предоставления Польше особого автономного статуса, поляки же в обмен должны были согласиться на признание русского императора своим наследственным королём.

Александр не дождался подписания Венских трактатов и уже 30 апреля объявил Островскому, председателю варшавского Сената, об образовании «Королевства Польского» и о даровании конституции. Однако вопрос о Польше был решён 3 мая 1815 года в Вене иначе. Ранее захваченные Россией польские земли, в том числе и земли Правобережной Украины (которую поляки называли Русью) и Литвы, оставались отныне в её составе в разряде российских внутренних губерний. Остальные же польские земли вновь оказались поделёнными между Россией, Пруссией и Австрией, причём бо́льшая часть герцогства Варшавского с самой Варшавой перешла под названием Королевства (или Царства) Польского под скипетр российского государя. Было создано независимое государство «Вольный город Краков», патронировавшееся тремя державами, принявшими участие в разделе Польши (Россией, Австрией и Пруссией). Идею превращения Кракова и Торуни в вольные города подал российский император Александр I. Но Торунь всё же передали Пруссии, а вот Кракову повезло больше – вместе с окрестными территориями 18 октября 1815 года он получил статус «вольной республики».

Будучи автономным в вопросах внутренней политики, Краков, тем не менее, не мог осуществлять внешнюю политику – она находилась в прерогативе государств-попечителей, которые сохраняли возможность контроля над ситуацией в «вольном городе» и через участие в его органах управления. Законодательная власть в Кракове принадлежала Собранию представителей, а исполнительную осуществлял Сенат из 12 человек. В состав Сената входили не только делегаты от Собрания представителей и Ягеллонского университета – авторитетнейшего в Восточной Европе учебного заведения, но и уполномоченные от трёх государств-попечителей – России, Австрии и Пруссии. Со своим университетом Краковская республика оставалась как бы цитаделью национальной литературы, языка, мысли, национальных упований. Председатель Сената хотя по конституции Кракова и не обладал единоличной властью, но в действительности сосредоточил в своих руках достаточно большие полномочия и обладал реальными рычагами влияния на городское управление. На этой должности был утверждён Станислав Водзицкий, прежде занимавший пост префекта департамента Кракова. Его кандидатуру лоббировал обладавший определённым влиянием на польскую политику Адам-Ежи Чарторыйский – бывший министр иностранных дел Российской империи. Земли, отошедшие к Пруссии, получили название Великого княжества Познанского. Австрия получила Малую Польшу (Западную Галицию) без Кракова и Восточную Галицию.

За пять месяцев до официального раздела Польши, 25 мая, в воззвании к полякам Александр уже объявил им о создании Королевства Польского и о введении конституции. Тогда поляки русской части Польши были охвачены столь глубоким всеобщим чувством признательности к императору Александру, что старик Костюшко 10 июня 1815 года написал из Вены императору, предлагая «посвятить остаток дней своих службе Его Величества». Однако здесь же Костюшко напоминает государю его обещание раздвинуть границы Польши до Двины и Днепра и даровать конституцию не только Польше, но и Литве.

Три дня спустя в письме к Чарторыйскому старый воин начинает делать оговорки по поводу «маленького клочка территории», носящего громкое название «Королевства Польского»; он требует возврата восточных воеводств, беспокоится по поводу русского вмешательства в польскую администрацию. Теперь Т. Костюшко отказывается вступить в русскую службу потому, что предыдущее письмо оставлено без последствий, а он, Костюшко, «не желает действовать без гарантий для своей страны и не хочет увлекаться пустыми надеждами» (Уманец Ф. М.). Несмотря на это, он прибавляет: «Я сохраню до самой смерти чувство справедливой благодарности к государю за то, что он воскресил имя Польши».

Таким образом, надежды тысяч и тысяч поляков, участвовавших в наполеоновских войнах исключительно ради восстановления независимого польского государства в границах 1772 года, оказались несбыточными. Как же отнеслись сами поляки к происшедшему? На этот вопрос недвусмысленно отвечает письмо председателя Временного управления герцогства Варшавского Ланского, которое он направил Александру I: «Всемилостивейший государь! Вменяю в обязанность донести, что манифест о восстановлении Польского королевства под скипетром России не произвёл такого впечатления, какого ожидать бы можно от народа более чувствительного. Причиною есть следующее. Всеобщее желание, чтобы быть Польше владением отдельным и в том же пространстве, в каком было оно прежде разделения» (Уманец Ф. М.).

20 июня 1815 года гражданские и военные власти Польши были приглашены сначала в Варшавский Замок, а затем в собор святого Яна, где были прочитаны отречение короля саксонского от великогерцогской короны (деликатное внимание к польской лояльности) и манифест Александра о конституции. По конституции император России являлся одновременно наследственным королём Польши. Для управления Польшей царь назначал своего наместника, при котором состоял Государственный Совет, обладающий административными функциями. Наместнику подчинялись министерства. Королевству Польскому предоставлялось право иметь свою армию.

Была принесена присяга пока только провозглашённой, но не выработанной конституции и «королю». Белый орёл и национальные польские цвета были водружены повсюду. Был отслужен молебен со включением молитвы salvum fac imperatorem et regem. ([Боже,] храни императора и короля. – латынь). Затем на равнине у предместья Воли был произведён большой смотр польским войскам, которые при криках «Да здравствует наш король Александр!» также принесли присягу. В общем, поляки могли быть признательны царю: он даровал им автономию, конституцию, национальную армию под национальным знаменем, национальное просвещение в Варшавском, Виленском и Краковском университетах.

«Александра I, въезжавшего в Варшаву в ноябре 1815 года, встречали торжественно. Он быстро завоевал симпатии салонов, появляясь на организованных в его честь многочисленных встречах и балах. По отзыву Фишеровой, император был «всегда любезен […]. Он произносит столько комплиментов, что их невозможно запомнить. Я даже заметила, что когда он находится в Варшаве, стрелка барометра веселья поднимается вверх». В таких случаях Александр часто облачался в польский мундир, перепоясанный лентой ордена Белого Орла, и этим неизменно приводил в восторг патриотически настроенных дам. Княжна Изабелла Чарторыйская, будучи уже в преклонных летах, писала: «Показалось сном, что существует Польша, польский король в мундире и национальных цветах. Слёзы выступили из глаз – у меня есть родина, я оставляю её своим детям».

Убедившись, что ни Речь Посполитая, ни Великое княжество Литовское не будут восстановлены союзниками по антинаполеоновской коалиции, с 1815 года бывший русский сенатор Михал-Клеофас Огинский перебрался жить во Флоренцию. Он получил известность и остался в истории как композитор благодаря написанным им полонезам, отличавшимся оригинальностью и характерностью. Самый известный из них называют «Полонезом Огинского», хотя сам автор назвал его «Прощанье с Родиной».

Стремясь чем-то возместить полякам за свои невыполненные обещания, Александр I не только предоставил широкую автономию Королевству Польскому, но и всячески уделял внимание и выказывал своё расположение к полякам. Однако это не могло возместить им утерянные надежды. Разуверившись в возможности реального восстановления Речи Посполитой в границах 1772 года, поляки в Варшаве всё чаще стали вступать в конфликты с русской администрацией и её сторонниками в польском обществе.

Надеясь сблизить русских и поляков путём заключения браков между ними, Александр I убедил польскую (точнее литовскую) княгиню Радзивилл выйти замуж за русского генерала А. И. Чернышёва. Но затем, находясь в Петербурге, княгиня спросила государя:

– Ваше Величество, может ли женщина развестись с мужем, который ежедневно понемногу её убивает?

– Конечно, – ответил император.

– Так вот, государь, Чернышёв морит меня скукой! – сообщила княгиня и после этого преспокойно отправилась в Варшаву.

В то время, когда эпицентр польско-русских конфликтов находился в Королевстве Польском, шляхта бывших литовских земель, ставших российскими губерниями Западного и Юго-Западного краёв, продолжала считать себя насильно отделённой частью единой шляхты Речи Посполитой, и события в Королевстве Польском находили самый заинтересованный и сочувственный отклик в Литве и на Руси. Правда, не у всех хватало материальных возможностей хоть чем-то проявить такое сочувствие. А кое-кто старался просто выжить в новых условиях бытия и как-то приспособиться к ним. Общественное мнение, отражавшее точку зрения старой шляхты, неприязненно воспринимало растущее число новых российских чиновников из числа бывшей польско-литовской шляхты.

27 ноября 1815 года император даровал Королевству долгожданную конституцию. 12 декабря конституция была обнародована. Форма государственного устройства, в теории вводимая ею, укрепила убеждение в добрых намерениях Александра и в том, что Польша видится теперь чуть ли не независимым государством. Конституция считалась самой либеральной в Европе, несмотря на то, что она определяла значительные прерогативы самодержца. Российский император при вступлении на престол всякий раз должен был короноваться польским королём, что соответствовало монархическим традициям поляков. Значительные общественные группы получили право избирать и быть избранными. Расширил свои полномочия Сейм – в числе прочих он получил право принимать бюджет, за что безрезультатно боролся во времена герцогства Варшавского. Конституция гарантировала гражданские свободы (в том числе слова и печати); в гражданских и военных учреждениях занимать должности могли только поляки. «Назначение на высшие посты только соотечественников и лишение такого права иноземцев придавало стране чисто национальное обличье», – утверждала Виридианна Фишерова. Назначения на министерские должности подтвердили, что правительство будет в руках поляков, а «их испытанный патриотизм и безупречное прошлое позволяли связывать с ними определённые надежды, и народ мог только рукоплескать выбору Александра». Среди вновь назначенных были хорошо известные полякам Станислав-Костка Потоцкий, Тадеуш Мостовский, Тадеуш Матушевич, Юзеф Вельгорский, Томаш Вавжецкий, Игнацы Соболевский. Эту идиллическую картину несколько нарушала неконституционная должность императорского комиссара при правительстве, которую занял Николай Новосильцов, ярый противник автономии Королевства. Во главе армии встал великий князь Константин Павлович, брат императора, который своим поведением и импульсивностью производил на поляков отталкивающее впечатление. Наконец, Адам Чарторыйский, человек самостоятельный и независимый, не был назначен наместником вопреки всем прогнозам. Этот пост неожиданно занял Юзеф Зайончек, генерал, известный своим патриотизмом, но слывший карьеристом и фигурантом Константина и Александра, слишком ревностным исполнителем их указаний.

Большое впечатление вызвали и декларации Александра – туманные, но понятные по смыслу – о присоединении к Королевству так называемых западных губерний Российской империи. Создание Литовского корпуса, указы, предписывающие завершить все судебные дела в Литве и урегулировать проблему долгов петербургской казне, порождали веру в то, что «надежда скорого объединения с братьями» (Юлиан Урсын Немцович) реальна и расширенное Королевство будет достойным наследником прежней Речи Посполитой. Лояльность к новому государству и признание Королевства своим облегчало и то обстоятельство, что многие деятели времён герцогства Варшавского нашли своё место в новой обстановке и очень быстро сменили свои симпатии с пронаполеоновских на проалександровские. С новым государством отождествляла себя не только политическая верхушка, а может быть, в первую очередь, многочисленные чиновники (Роснер А.).

* * *

Идиллия отношений между императором России и польским обществом в 1815 году весьма сильно потускнела у же в 1816 году. Через год «после Венского конгресса в Варшаве состоялись народные торжества по случаю «восстановления Королевства Польского». Обнародование документов, присяга нового правительства, благодарственные молебны, наконец, новый герб Королевства, впрочем, принятый враждебно («орёл чистый, белый, распятый на груди чёрного двуглавого чудовища»), сопровождались балами, театральными постановками, иллюминацией. Многочисленные поэтические сочинения, панегирики в честь Александра немногим отличались от подобных творений времён Наполеона. Воплощая в себе обычаи и литературную традицию эпохи, они в то же время отчасти передавали и чувства тех, кто искренне верил в возрождение собственной государственности. Некоторые политики явно перебрали по части пресмыкательства и крайней степени лояльности, подтверждением чего стал общественный бойкот в отношении Томаша Вавжецкого, который руководил июньскими торжествами 1816 года и произнёс излишне верноподданническую речь. Осмеянию подверглись и стихи Марчина Мольского, страдавшие тем же недостатком.

Особую позицию занимал в то время Костюшко. Разочаровавшись в решениях Венского конгресса и отказываясь в этих условиях от сотрудничества с Александром, он писал Адаму Чарторыйскому: «Мы должны быть благодарны императору за воскрешение исчезнувшего уже столь славного для нас польского имени. Но само имя ещё не нация, а лишь только населённое пространство земли»» (Роснер А.).

Столкнувшись с нерыцарским поведением российского императора, давшим, но не сдержавшим данное им слово о восстановлении Речи Посполитой в прежних до 1772 года границах, поляки вскоре были не только глубоко разочарованы, но и прониклись презрением к своим завоевателям. Для польского шляхетства, определявшего национальный характер и моральный климат в обществе, соблюдение данного слова являлось едва ли не важнейшим обязательством и признаком благородности. Шляхта в начале XIX века продолжала жить по правилам, столетиями выработанным в её среде, придерживаясь в отношениях между собой так называемого «рыцарского кодекса поведения», ревностно соблюдая его в малейших проявлениях общественной жизни. Нарушение правил этого кодекса наносило непоправимый ущерб виновному в этом.

В 1816 году, несмотря на все ранее пройденные процедуры, всю шляхту опять обязали представить в казённые палаты губерний сведения, доказывающие её права шляхетство. Часть мелкой шляхты или земян, ранее ухитрившихся доказать своё шляхетское происхождение, была переведена в «русское дворянство», остальные же – в «вольных людей» или, по российскому правовому статусу, в сельской местности в однодворцы, а в городах и местечках – в мещане. Таким образом, русская власть, стремясь стать популярной в глазах польско-литовской шляхты, одновременно возбуждала у неё крайнее неудовольствие собою, сходное с презрением к выскочке, требующем подтверждений в благородстве от шляхтича со многими поколениями предков, сам не имея того, что требует. В Речи Посполитой такое было бы просто немыслимо. Напротив, там существовала горделивая поговорка: «шляхтич на загроде равен воеводе»!

В первой половине XIX века на землях бывшей Речи Посполитой, вошедших в состав Российской империи, даже после всех директивных «расшляхтований» прежнего польско-литовского благородного сословия, бывшая шляхта, включённая в состав «российского дворянства», вместе с пришлыми русскими помещиками всё ещё составляла более 8% населения. Этим, вероятно, в сочетании с огромным числом «расшляхтованных», сохранявших свои прежние привычки и традиции, объясняется стойкий аристократизм, вжившийся буквально во все слои польского общества. Этот аристократизм поляков в России осознавался с отчётливым привкусом сложной смеси эмоций – от пренебрежения и шовинизма до подсознательной зависти вековечного раба к свободному человеку. Польский аристократизм пережил даже глобальные социальные потрясения начала и середины XX века. Заметно потускнел он лишь позднее – под давящим прессом коммунистического режима. Ф. М. Уманец в XIX веке отмечал: «в отказе Костюшки вступить в русскую службу уже заключается сознание собственного превосходства. Подобное же чувство очень скоро после присоединения образовалось в массе польского народа».

На комиссию, проводившую ревизию 1816 года, была возложена обязанность рассмотреть права лиц, называвших себя шляхтой, с точки зрения наличия записи о них в шляхетских ревизских сказках 1795 года. Из рассмотрения была исключена шляхта, получившая подтверждение Дворянских Депутатских собраний, и ожидавшая подтверждения в Герольдии Сената. Право утверждения в шляхетском звании Сенат передал губернаторам.

Ещё в 1811 году, после проведения ревизии, был разработан указ от 29 марта 1812 года, по которому шляхетское звание признавалась только за теми, за кем оно уже было утверждено.

Как было установлено в результате «разборов шляхты», по ревизии 1811, а затем и 1816 годов в местечке Белозёрке Кременецкого повета значился проживающим Ницепор (Никифор) Максимиллианович Перхорович Дзиковицкий вместе с женой Региной и сыновьями-близнецами. Никифор был потомственным униатским священником, родился 9 февраля 1771 года и умер не ранее 1818 года. Его дети Григорий и Фёдор родились 24 января 1794 года и тогда же были занесены в метрическую книгу церкви села Подлис Ковельского уезда. Но теперь они числятся в составе шляхты Кременецкого уезда. С 10 июня 1812 года (как сообщает формулярный список от 1 февраля 1818 года) Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий, сын бывшего униатского священника Никифора Максимиллиановича и его жены Регины, по окончании наук вступил в службу писцом в канцелярию начальника Контрольных таможен в Волынской губернии. За уничтожением управления контроля с 30 июня 1815 года Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий остался вне службы. Но с этого времени он занимался приведением в порядок письменных дел и сдачей их в ведение начальника Радзивилловского таможенного округа в Волынской губернии (на границе с Австрией).

13 октября 1815 года Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий был определён по делам канцелярии волынского гражданского губернатора. 31 декабря 1815 года Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий произведён в низший классный чин – коллежского регистратора. По прошению 22 февраля 1816 года Григорий Перхорович Дзиковицкий был уволен со службы, после чего находился в Радзивилловской пограничной таможне «при письменных делах». В это время в его формулярном списке даются такие примечания: происходит из дворян, селений и крестьян не имеет. Под судом и в штрафах не был, в военных походах участия не принимал. Способен к продолжению статской службы и достоин к повышению чина (Государственный архив Житомирской области. Фонд 146, оп. 2059).

Ф. М. Уманец констатировал: «В то время, когда Россия энергически отставала, присоединённое к России королевство Польское быстро продвигалось вперёд. Мы могли заставить Польшу бояться, но заставить уважать себя не могли. Конечно, народ более благоразумный, нежели поляки, умел бы так устроить дело, что, оставаясь при сознании собственного превосходства, он не допустил бы до разрыва с Россией. Немцы и финляндцы точно также сознают своё превосходство, но они избегают крайне натянутых положений. Поляки же, со старым легкомыслием, тотчас создали конституционную оппозицию и, не измерив своих сил, пошли на неравную борьбу. Польские министры сделались ответственны за непопулярность России. Началась травля польских министров по адресу русского правительства. С своей стороны, польские министры и вообще сторонники России при Александре I, вместо того, чтобы в борьбе с оппозицией искать нравственную точку опоры, должны были «пугать» ею поляков. Но страх никогда не создаёт приверженцев. Оппозиция с каждым днём всё более и более входила в моду. Преданность России (искренняя или основанная на расчёте) в глазах польского общества становилась синонимом отсталости, трусости или чего-нибудь ещё худшего. Когда умер наместник Зайончек, никто даже из самых близких его друзей, боясь скандала, не решился сказать надгробное слово.

Несколько слов о коренных русских людях, посланных в Варшаву представлять интересы русско-польского союза. Поляки просили великого князя Михаила Павловича, но, по династическим соображениям, надо было послать цесаревича Константина Павловича. Он приехал сюда не только с предубеждением против конституции, но и чувствуя себя несколько униженным тем обстоятельством, что принуждён действовать в конституционном государстве.

Цесаревич обучал польские войска «по-русски». Пошли в ход палки и брань. И эта бестолковая воинственность сменила наполеоновские походы! Своими дерзостями на каждом смотру цесаревич растил недовольство в офицерах и был едва ли не главной причиной, почему польские офицеры спешили принять участие в тайных обществах и заговорах.

Другою страстью цесаревича были знаки внешнего чинопочитания. Варшавские школьники скоро это заметили и вменяли себе в особенное удовольствие не снять шапки при встрече с великим князем. Аресты, гневные бури (цесаревич кричал тогда: «Я вам задам конституцию!»), затем освобождение и новая история в том же роде».

После эпохи бурных перемен и войн, потрясших всю Европу, в духовной жизни общества разных государств проявилась тоска по средневековому рыцарскому идеалу и единению на основе христианских ценностей. Это выразилось в появлении пласта культуры, воспевавшего средневековые идеалы и ценности. Это духовное направление получило название «романтизма» и обозначилось прежде всего в литературе. В Англии наиболее ярким его представителем был Вальтер Скотт, во Франции – Виктор Гюго и Александр Дюма, в Германии – Стефан Цвейг, в Польше – Генрик Сенкевич, Адам Мицкевич и много других писателей, поэтов и философов. Поляков и литвинов толкало в объятия «романтизма» чувство гордости за рыцарское прошлое их родины, которое они воспевали в своих произведениях, и чувство несогласия с её нынешним униженным состоянием.

До самой смерти императора Александра I обстановка в Королевстве Польском была более или менее спокойной. Куда напряжённее были дела в Вильно, где начали действовать тайные организации «филоманов» и «филаретов», в работе которых активно участвовал знаменитый поэт Адам Мицкевич.

В 1817—1818 годах проходила очередная волна «разбора шляхты» в присоединённых к России западных и юго-западных губерниях. Юридическое положение польской шляхты в Российской империи долгое время не было определено. И вообще было непонятно: эта шляхта для подданных Российской империи соотечественники или иностранцы? Этот вопрос частично был разрешён только в 1817 году. «Государственный Совет представил государю, что, так как дворянское достоинство русскими подданными приобретается не иначе, как заслугами, то и иностранцы, присягнувшие на подданство России и просящие о причислении в русское дворянство, по дипломам этих государей, не иначе могут быть причисляемы, как за заслуги российскому государю и государству» (Романович-Славятинский А.).

27 октября 1817 года в Пинске паны Якуб, Пётр и Анджей Онуфриевичи Дзиковицкие, сыновья старшего брата Григория Стефановича, составили завещание на полученные ими ранее земли в Малых и Больших Дзиковичах от двоюродного деда Яна Владиславовича Дзиковицкого, в пользу панов Мартина Анджеевича Дзиковицкого и Мацея Якубовича Серницкого.

Но Дзиковицкие, жившие в Махновском уезде Волынской губернии, зная о принятом Минским Дворянским Депутатским собранием решении в отношении Дзиковицких, на руки никаких документов не получили, довольствуясь тем дворянством, которое было за ними на тот момент признано. Да им было тогда и не до этого: они собирались завести нового ребёнка.

Известно, что в это время в Пинском повете в околицах Дзиковичи Великие и Малые имелся землевладелец Теодор Анджеевич, который владел землями совместно со своими братьями Игнацием и Иваном. Братья относились к Дому Костюковичей рода Дзиковицких. О детях последнего из братьев рассказ ещё будет ниже. В том числе и в связи с доказательствами их принадлежности к шляхетству.

В связи с очередным «разбором шляхты» появилось на свет свидетельство от 18 октября 1817 года, данное в Пинске двенадцатью шляхтичами и «гражданами» Минской губернии Пинского повета, владеющими привилегированными землями в районе Больших и Малых Дзиковичей. Все они являлись отпрысками разных Домов и линий рода Дзиковицких и остались на землях «дедичных», когда другие разошлись искать свою фортуну в соседних краях. Среди других нуждавшихся в подтверждении шляхетства Дзиковицких, эти свидетели клятвенно подтвердили принадлежность к их общему шляхетскому роду семейства бывшего ксёндза Перхоровича Дзиковицкого, проживающего в это время в Волынской губернии.

В заявлении ксёндз писал, что прошло уже два века, как их предок Афанасий Перхорович Дзиковицкий выехал «из грунтов дедичных», расположенных в околицах Дзиковичей. Факты, подкрепляющие доказательства своего шляхетского происхождения, Перхоровичи Дзиковицкие в 1818 году представили в Минское Дворянское Депутатское собрание в качестве дополнения к общим документам рода от 1804 года.

На основании представленных документов и свидетельств Перхоровичи Дзиковицкие добились от Волынского губернского Дворянского Депутатского собрания, на территории которого они ныне проживали, получения 2 июля 1818 года «Вывода родовитости шляхетской». В этот же день бывший ксёндз Кременецкого повета Волынской губернии Никифор Перхорович Дзиковицкий подал прошение на имя императора Александра Павловича, в котором указывал на древнее происхождение рода Дзиковицких и, основываясь на этом, просил признать его сыновей в дворянстве и дать указание Волынскому Дворянскому Депутатскому собранию о внесении их в дворянскую родословную книгу губернии. Прошение своё ксёндз написал по-польски. Видимо, он не владел русским языком.

По определению Волынского Дворянского Депутатского собрания, «состоявшемуся 1818 года за №79, признан в дворянстве Никифор Максимиллианов сын Дзиковицкого Перхоровича с сыновьями Григорием и Фёдором для внесения в шестую часть родословной книги. Документы, вошедшие в состав сего определения, получены из собрания ксёндзом Ницепором Перхоровичем Дзиковицким» (Государственный архив Житомирской области. Фонд 146, оп. 2059).

А в семье Григория Стефановича 1 сентября 1818 года в Махновском костёле был крещён третий ребёнок – сын Илья. В метрике всё так же, как и при рождении первых, уверенно было записано о сословном статусе родителей – «дворяне Григорий и Домицелия с фамилии Вышинских». И так же было указано место жительства семьи – село Мшанец.

30 июня 1819 года Фёдор Никифорович Дзиковицкий из Перхоровичей Дзиковицких, окончив изучение наук в институте, при бывшем Виленском лицее учреждённом, вступил в службу в нижний земский суд Речицкого повета (уезда) Витебской губернии землемером. 14 июля 1819 года он был произведён в чин коллежского регистратора. Это был самый младший, начальный чин XIV класса. Нижний земский суд был судом лишь по имени. Он состоял под председательством земского исправника или капитана из 2 или 3 заседателей, в зависимости от обширности уезда… Нижний земский суд был административным органом. А землемер – это техник, снимающий на план земельные угодья и вообще части земной поверхности. В межевых законах установлены следующие должности землемеров: в губерниях и областях – губернские и областные землемеры, которые заведуют губернской чертёжной и входят в состав губернского правления на правах членов, помощники их (в некоторых губернских городах); уездные землемеры – по одному на каждый уезд.

Следует иметь ввиду, что время тогда само по себе будоражило горячие умы и пламенные сердца. Во всём мире происходили волнения и революции, сообщения о которых волновали неравнодушных к судьбам отечества. Так, в начале 1820 года вспыхнула революция в Испании, затем последовали революции в Неаполе, Португалии, в далёких Бразилии и Сан-Доминго. Но эти же события заставляли и русские власти быть более осторожными в предоставлении свобод и вольностей покорённым полякам. Когда в 1820 году Александр I приехал в Варшаву на заседание Сейма, ему пришлось уступить давлению Новосильцова и великого князя Константина и практически покончить с конституционной системой правления в Королевстве, что ещё больше оттолкнуло поляков от России.

Необузданный нрав великого князя Константина несколько смягчился, когда после развода с первой супругой, принцессой Кобургской, он 12 мая 1820 года женился на Иоанне Грудзинской, принадлежавшей к старинной шляхетской польской фамилии. Свадьба, состоявшаяся два месяца спустя после развода, была совершена почти тайком в часовне замка. Но слухи о ней тотчас распространились по городу, и при выходе из дворца новобрачные увидели толпу народа, осыпавшую их приветствиями и благословениями. Из-за пылкой страсти к польской красавице великий князь добровольно отказался от своих прав на наследование императорской короны в случае смерти бездетного Александра I. В то же время, общественное мнение как в России, так и в Королевстве Польском отнеслось к этому браку с осуждением. Иоанна Грудзинская, морганатическая, законная супруга великого князя, получившая вскоре титул княгини Лович, приобрела на него огромное влияние; это был «лев, укрощённый голубкою». Она иногда говорила ему: «Константин, надо сначала подумать, а потом действовать; ты же поступаешь как раз наоборот». Великий князь Константин был самым покладистым мужем. Княгиня Лович знала о своём влиянии, и своим влиянием она пользовалась в интересах отчизны, так же, как, разумеется, и в интересах мужа. Но она не могла, однако, изменить настолько нрав последнего, чтобы его привычки не остались важным препятствием для правильного осуществления конституции.

«В этой трудной атмосфере на политической сцене Королевства появилось молодое поколение, не отягощённое комплексом катастрофы разделов и не склонное к компромиссам, не желающее – в отличие от поколения эпохи Просвещения – примириться с потерей независимости. Молодые поляки сильно ощущали горечь российской неволи» (Роснер А.).

История относительно кратковременной политической автономии Кракова сопровождалась противоборством соперничающих «партий», представлявших интересы аристократии и «третьего сословия». Станислав Водзицкий, возглавивший Сенат, выражал интересы именно аристократических кругов. Монархически настроенные краковские аристократы рассчитывали, что город рано или поздно войдёт в состав Королевства Польского. Эту позицию не разделяли представители «третьего сословия» – краковских предпринимателей и интеллигенции, в том числе и руководители Ягеллонского университета, пользовавшиеся большим авторитетом в городе. Напомним, что Ягеллонский университет, древнейший в Польше, был основан ещё в 1364 году и всегда рассматривался как один из символов польской национальной идентичности.

Для либералов, представлявших интересы «третьего сословия», более предпочтительным будущим города казалось сохранение им статуса демократической республики с дальнейшим укреплением автономии. Однако, несмотря на декларируемые демократические позиции, либералы тесно сотрудничали с Пруссией, которая была заинтересована в торговле с Краковом и рассчитывала через поддержку либеральной «партии» оказывать влияние на политику городской власти. Стремясь ограничить своих соперников из Собрания представителей в реальном влиянии на городскую политику, председатель Сената Краковской республики Водзицкий взял практику обращаться к российскому императору за поддержкой. Эта позиция Водзицкого привела к росту общественного недовольства его деятельностью на посту руководителя Сената. В 1820 году прошла массовая демонстрация студентов Ягеллонского университета, что ухудшило отношения между университетским руководством и председателем Сената.

После 1820 года позиции тех, для кого спасение политических свобод было равносильно сохранению национального бытия, пришли в противоречие с противоположными взглядами. Александр даровал Королевству конституцию, но не хотел и не мог допустить, чтобы она претворялась в жизнь. «В 1821 году читатели „Курьера варшавского“, просматривая объявления, могли обнаружить информацию о том, что можно приобрести по подписке гипсовые бюсты известных национальных героев, пользующихся признанием людей. Среди них „очень похожий бюст Тадеуша Костюшко“ и изваяние Александра I „в стиле античной скульптуры“. Костюшко давно занимал в памяти народа положенное ему место, а вот не просчитались ли молодые ваятели, подыскивая клиентов для своих творений, что кто-то купит бюст императора Александра? Кажется всё же, что они прекрасно чувствовали общественные настроения» (Роснер А.).

В 1821 году власти Краковской республики раскрыли деятельность нелегальной студенческой организации «Белый орел», после чего Водзицкий лично обратился к государствам – попечителям и добился ограничения университетской автономии. Этим он рассчитывал избавиться от опасного конкурента – ректора университета Валенты Литвинского. Но такой демарш против университета – гордости Кракова – способствовал лишь окончательной дискредитации Водзицкого и его политического курса в глазах подавляющего большинства жителей города.

В 1821 году в Королевстве Польском возникла самая значительная из прежде существовавших польских тайных организаций – Патриотическое общество. Его целью было подготовить восстание за освобождение Польши на основе конституции 3 мая 1791 года. Литва и Правобережная Украина (Русь) также оказалась в сфере деятельности общества. Именно с 1821—1822 годов состояние польской народности на территориях Руси и Литвы вплоть до восстания становилось хуже год от года. Оскар Авейде свидетельствовал: «Конституционная жизнь соседнего Царства, в котором был и столь желанный шляхтой Сейм, и исключительно польский официальный язык, и народная армия, равным образом производили сильное и неоспоримое влияние на жителей Литвы и Руси. Самая система управления в этих провинциях, как было сказано, помогала развитию упомянутых влияний. Но вообще можно сказать с полной справедливостью, что весь этот период времени до 1831 года был относительно временем наилучшего благосостояния, каким только пользовались эти несчастные провинции от падения Польши до настоящего времени».

31 декабря 1822 года Фёдор Никифорович Перхорович Дзиковицкий, продолжая занимать должность землемера, был произведён в следующий (XII класса) чин – губернского секретаря.

В семье Григория Стефановича Дзиковицкого в селении Мшанец появился четвёртый ребёнок – сын Антоний. 17 января 1823 года он был крещён в Махновском костёле Липовецко-Махновского деканата Луцко-Житомирской римско-католической духовной консистории, о чём сохранилась запись (Государственный архив Житомирской области. Метрические книги Махновского костёла).

В начале 1823 года установились связи польского Патриотического общества с руководителями одного из двух центров декабристского заговора в России – «Южного общества». Бердичев был важным средоточием польского национального движения. Тут располагался один из центров польского тайного Патриотического общества.

14 октября 1823 года Фёдор Никифорович Дзиковицкий переведён из землемеров в уездном городе Динабурге Белорусско-Витебской губернии в Луцкий уезд Волынской губернии на ту же должность.

В 1824 году правительством России был издан очередной закон, направленный на сокращение численности польско-литовской шляхты. Отныне шляхтичи, не имевшие крестьян, но занимающиеся торговлей, должны были записываться в купцы и брать свидетельства торгующих мещан. 12 ноября 1824 года в Минское дворянское депутатское собрание были представлены дополнительные документы, подтверждающие шляхетское происхождение Стефана Владиславовича Дзиковицкого, продолжавшего проживать в Пинском уезде вместе со старшим из сыновей и его детьми Якубом, Петром и Анджеем.

Стефан Владиславович Дзиковицкий прожил долгую жизнь и умер после 1824 года уже не в том государстве, в котором родился. И было ему тогда за 90 лет.

Году примерно в 1825 Григорий Никифорович Дзиковицкий был уже женат.

В декабре 1825 года «Северное общество» декабристов выступило с попыткой революционным нажимом на власть ввести в России конституционное правление. В 1825 году со смертью Александра I надежды поляков на восстановление Речи Посполитой окончательно рухнули. Пользуясь непопулярностью великого князя Николая Павловича в армии, лидеры декабристов агитировали за его брата Константина Павловича. Для привлечения симпатий политически неграмотной и монархически настроенной солдатской массы, офицеры-декабристы использовали лозунг: «Да здравствует Константин и его жена Конституция!». Однако «Северное общество» было разгромлено в Петербурге при неудачной попытке восстания, а в январе 1826 года на Украине был разбит восставший Черниговский полк, что означало конец «Южного общества». Многие декабристы оказались в ссылке на каторжные работы в Сибири. Однако Патриотическое общество сохранилось, хотя было полностью ликвидировано на территории Руси и сильно пострадало в Королевстве.

Николая I в народе не любили и прозвали Солдафоном, Сапогом и даже Палкиным. Николай Павлович, младший из братьев, в отличие от старшего брата Александра, категорически не любил поляков с детства и считал их национальные чувства «химерой». И из этого, конечно, должны были в скором времени последовать закономерные последствия.

Уже в самом начале царствования, в 1826 году, по воле Николая было специально открыто Третье отделение при Тайной Канцелярии, которое призвано было присматривать и контролировать брожение умов. То есть, если иносказательно, царь учредил государственную полицию, «ВЧК-НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ» нашего времени.

В 1826 году над университетом в Краковской республике был установлен кураторский контроль, а руководить кураторами назначили генерала Юзефа Залусского, который приступил к «чисткам» университета от либерально настроенной профессуры. Вместе с тем, деятельность Залусского на этом посту не следует оценивать однозначно – он не только увольнял неблагонадежных профессоров, но и приглашал на работу преподавателей из других городов, а также открыл в Кракове Технический институт.

В 1826 году умер наместник королевства Польского старый Зайончек и великий князь Константин объединил в своих руках обе должности – и наместника, и главнокомандующего. Сверх того, новый «король» Николай I поручил ему начальствование над русскими военными силами в «восьми воеводствах» – в литовских и украинских землях. Первая из этих мер могла заставить поляков опасаться ещё более сурового режима; вторая была способна заставить их поверить в присоединение «восьми воеводств».

При новом императоре, изначально ненавидевшем поляков и их шляхту, ничего хорошего ожидать не приходилось. И действительно, уже вскоре, указом от 8 июня 1826 Николай I установил «порядок перевода в иное сословие людей, необоснованно отнёсенных к чиншевой шляхте». Указом 18 июня 1826 года было объявлено, что шляхтичами могут считаться только те особы, которые были записаны в это сословие до 1795 года, что для рода Дзиковицких вообще было нереально, так как территория Пинского повета отошла к Российской империи лишь после подавления восстания Тадеуша Костюшко в 1795 году. Таким образом, персонально благодаря Солдафону на троне (именно такое прозвище получил этот император) Николаю Павловичу многие Дзиковицкие были выписаны из состава шляхты.

В 1826 году в Луцком уезде Волынской губернии в семье Григория Перхоровича Дзиковицкого родилась дочь Аделаида. А в селе Мшанцы Махновского уезда в это время проживал уже 12-летний Ян, сын Григория и Домицелии Дзиковицких. Подросток вёл жизнь простую, практически ничем не отличавшуюся от жизни соседних крестьян. Единственное, что его кардинально разнило с соседями – это чувство внутреннего высокородства, проистекавшего из сознания того, что его предки были «благородным шляхетством». Это, однако, ничуть не мешало ему участвовать в сельских развлечениях, которые разнообразили повседневную жизнь деревенской молодёжи.

Стремясь одновременно и к ослаблению влияния на местную жизнь на землях Киевского генерал-губернаторства польских панов-землевладельцев, и к повышению своего авторитета в качестве заступников среди крестьян, правительство Солдафона на троне старалось взять под своё наблюдение отношения между теми и другими. Всё более активно вмешиваясь в дела по так называемым «злоупотреблениям помещичьей властью», правительство Солдафона на троне 6 сентября 1826 года издало рескрипт, согласно которому оно хотело «без огласки прекращать всякие беспорядки и излишества и злоупотребления в образе управления помещичьими крестьянами». Однако, особых перемен во взаимоотношениях панов и их подданных не произошло.

В 1827 году в Краковской республике Станислав Водзицкий проиграл очередные выборы на должность председателя Сената. На этот пост был избран Юзеф Никорович, занимавший до этого должность председателя апелляционного суда и считавшийся выразителем интересов «третьего сословия» и человеком либеральных взглядов. Такой поворот событий не мог удовлетворить консервативную элиту Кракова, в результате чего «аристократы» покинули заседание Сената. В начинающийся политический кризис вмешались представители государств-попечителей, которые распорядились оставить Станислава Водзицкого на посту председателя Сената, а Собрание представителей распустили. Так был нанесён первый удар по реальной автономии Краковской республики.

В 1828 году в Краковской республике по инициативе российских дипломатов был создан Эпурационный комитет в составе самого Станислава Водзицкого и ещё троих пророссийских сенаторов. Водзицкий при поддержке России делал всё возможное для отстранения либерально настроенных политиков, включая и профессоров Ягеллонского университета, от участия в управлении «вольным городом». Такая политика Водзицкого вполне удовлетворяла интересам Российской империи, стремившейся установить более плотный контроль над Краковом. В Петербурге прекрасно понимали, что если Краков не попадёт в российскую сферу влияния, то рано или поздно окажется либо под управлением Пруссии, либо в составе Австрии.

Конец 1820-х – начало 1830-х годов принесли пополнение в семьях различных Домов и ветвей рода Дзиковицких. Так, в Пинском повете проживал представитель рода по имени Яков (неизвестного автору Дома), родившийся не позднее 1827 года. В 1827 году у младшего из трёх братьев из Дома Костюковичей фамилии Дзиковицких – Яна (Ивана) Анджеевича – родился первый сын, названный Николаем. В том же 1827 году, когда Фёдор Никифорович Перхорович Дзиковицкий получил чин коллежского секретаря, в семье его брата Григория появилась вторая дочь – Мария. Опять же в 1827 году в семье Ивана Ивановича Дзиковицкого родился старший сын Николай, крещённый, как и отец, по римско-католическому обряду. Деда новорожденного, как и отца, тоже звали Иваном Ивановичем. После прадеда Ивана вглубь веков по восходящей шли Самуил, Фёдор, Трофим, Гриц, Кирилл и, наконец, Костюк. То есть основатель Дома Костюковичей в роду Дзиковицких. В 1828 году в семье Григория Никифоровича Перхоровича Дзиковицкого родился сын Феофил-Феодор-Эдмунд. В 1829 году в семье Григория Никифоровича Перхоровича Дзиковицкого родился второй сын – Ириней-Владислав-Мечислав.

К концу 1820-х годов молодые поляки уже не тешили себя надеждой на монаршее снисхождение к их разделённой родине. Оставалась единственная надежда – только на самих себя. И 15 декабря 1828 года в Польше восемь подхорунжих под руководством инструктора муштры Петра Высоцкого организовали тайное общество под названием «Военный союз», занявшееся непосредственной подготовкой к восстанию. Основную его численность составляли польские офицеры, невоенная шляхта, участники прежних нелегальных обществ. «Военный союз» стал впоследствии ударной силой следующего польского восстания.

11 мая 1829 года, Николай Первый был коронован ещё и на Королевство Польское в Варшаве. Состоялась официальная процедура в Сенаторском зале Королевского замка. То есть, теперь Солдафон уселся ещё и на польский королевский трон. Это не обещало ничего хорошего.

6 апреля 1829 года в Минское Дворянское Депутатское собрание Григорием Стефановичем Дзиковицким были представлены документы, подтверждающие его принадлежность вместе с детьми к числу отпрысков рода Дзиковицких. Однако он сильно опоздал – документы рода вместе с генеалогической таблицей, в которой его имя оказалось вычеркнутым, уже ушли в Санкт-Петербург на утверждение Герольдии.

1 декабря 1829 года в селе Мшанцы было прилюдно объявлено о предстоящем назавтра венчании в Махновском костёле 18-летней старшей дочери Григория и Домицелии Дзиковицких и её жениха Симона Томашевича Домбровского. На церемонию приглашались все родственники и друзья. 1 декабря при свидетелях Казимире Вижаньском и Марианне, жене Томаша Вижаньского, венчание состоялось. С этого времени дочь Яна покинула родительский дом и переехала в семью мужа.

Незадолго до Ноябрьского восстания в семье Григория и Домицелии Дзиковицких родилась дочь, ставшая пятым ребёнком в семье, а 31 января 1830 года в Махновском костёле она была крещена и наречёна именем Бригида. В этом же году в Махновке была открыта одноклассная церковно-приходская школа. Несмотря на её наличие, а также открытое ранее, в 1820-х годах, дворянское уездное училище, дети семьи Григория Стефановича и Домицелии не имели возможности их посещать: приходскую школу потому, что были католиками, а дворянское училище из-за выведения их отца из шляхетского достоинства по недавним указам Солдафона на троне от 8-го и от 18-го июня 1826 года. Кроме того, после постановления от 11 июля 1828 года и указа от 14 апреля 1830 года шляхтичи, не предоставившие доказательств своего благородного происхождения, должны были быть записаны в мещане или государственные крестьяне. Это отныне относилось и к Григорию Стефановичу Дзиковицкому.

В 1830 году, когда Янеку Дзиковицкому, сыну Григория и Домицелии Дзиковицких, исполнилось 16 лет и он достиг гражданского совершеннолетия, в Российской империи начались народные волнения, оставившие след в записях историков. Так, 3 июня взбунтовались в Севастополе матросы, солдаты и «прочие гражданского звания люди». Потом начались вооружённые «холерные бунты» военных поселян, выступления саратовского и тамбовского крестьянства. Летом этого приметного года не знала спокойствия и Европа – вспыхнули революции в Албании, Бельгии, Ирландии, Испании, Италии и Швейцарии.

Оскар Авейде писал: «Заговоры дореволюционные, их состав, число, сила, влияние и деятельность росли и увеличивались, с одной стороны, после стеснения и нарушения правительством конституции, по мере образования оппозиции законной и незаконной и по мере проявления и увеличения неудовольствия жителей, как в Царстве, так и в провинциях. Эти-то заговоры произвели восстание 1830 и 1831 годов». Под конец своей жизни Григорий Стефанович стал свидетелем нового восстания поляков, в составе которых основным, движущим ядром была шляхта, но, хотя бы по причине возраста, он не мог уже играть в событиях, связанных с восстанием, получившем позднее название Ноябрьского, никакой роли.

3. НОЯБРЬСКОЕ ВОССТАНИЕ. (1830—1835 годы)

Я лучше буду повстанцем, чем рабом.

Цитата из фильма «Суфражистка».

Сильнейшим потрясением для всей бывшей польской шляхты стали события, произошедшие в ноябре 1830 года в Варшаве. В сущности, великий князь Константин добросовестно потрудился над созданием польской армии, которая и послужила делу польского восстания. Он так близко принимал к сердцу свою роль защитника польской территории, что против русской крепости Тирасполя вооружил Бобруйск. За этот необыкновенный польский патриотизм поляки должны были бы обожать Константина. Но он вместо этого возбудил ненависть мелочным деспотизмом, постоянным вмешательством в гражданское управление, подчёркнутым презрением к конституции.

В 1830 году во Франции произошла Июльская революция, дом Бурбонов был свергнут, власть получил Орлеанский дом. Бельгийская революция в Нидерландах привела к отделению Южных провинций и созданию Бельгии. Жандарм Европы русский царь Николай I решил подавить революцию в Бельгии. Польская армия должна была принять участие в походе вместе с русскими войсками. Это послужило толчком к выступлению поляков против «российского императора и польского короля».

В ноябре 1830 года в Варшаве вспыхнуло давно готовившееся восстание, получившее название Ноябрьское.

В северных широтах в ноябре ночь наступает рано. В 6 часов вечера 29 ноября (17-го по русскому старому стилю) 1830 года Высоцкий, возглавлявший тайный кружок в созданной великим князем Константином школе подпрапорщиков, сказал: «Братья, час свободы пробил!». Заговорщики ему ответили криками «Да здравствует Польша!». Он прибавил, что русские уже начали резню в городе и что надо торопиться. В то же время польские пехотные полки потихоньку вооружались в казармах, а студенты – в Лазенковском лесу. Высоцкий со 150 подпрапорщиками напал на казарму гвардейских улан, между тем как 14 заговорщиков побежали к Бельведеру, где находился великий князь Константин. Сообщники отпёрли им решётки, окружавшие дворец. В ту самую минуту, когда они готовились захватить великого князя, обер-полицеймейстер Любовицкий, пришедший к князю с рапортом, поднял тревогу, но упал, проколотый штыками. Константин – в халате – успел убежать и спрятался в каком-то тайнике. Заговорщики не посмели проникнуть к княгине Лович, но убили генерала Жандра. Таким образом, удар, занесённый над Бельведером, не попал в цель. В то же время Высоцкий потерпел неудачу у казармы улан. Вскоре к нему в подкрепление пришли 2.000 студентов и толпа рабочих. Дорогой он приказал перебить польских генералов Гауке, Новицкого, Трембицкого и других, виновных в верности присяге, данной русскому царю и польскому королю Николаю.

Русские полки могли бы подавить восстание в самом начале, но, отрезанные в своих казармах, не получая никаких известий и никаких приказаний от великого князя, солдаты бездействовали. С теми из них, кто отважился выйти на улицу, завязался бой. Большинство польских полков ещё сдерживалось своими командирами. Один из них, Жимирский, даже увлёк за собой гвардейских конных егерей, защищал во главе их Краковское предместье Варшавы, а потом двинулся вслед за великим князем, которому удалось бежать за город. Ночью Константин призвал к себе русские полки, и в два часа утра Варшава была совершенно от них свободна. Княгиня Лович также последовала за мужем. Во время этих критических событий Константин держал себя странно. Когда ему обещали верную победу над мятежниками, он вдруг сказал: «Вы можете ошибиться: польские войска – лучшие в Европе, и ничто, ручаюсь, не в силах противостоять солдатам, мною воспитанным». Ему предложили взять город обратно – последовал ответ ещё более странный: «Не желаю вмешиваться в эту польскую драку». На его взгляд, дело должно было быть улажено между Польшей и её королем, то есть императором Николаем, в частном порядке.

Переворот был совершён красными, то есть радикальным крылом польской оппозиции; они не сумели предотвратить крайностей. Русские генералы были все пощажёны, но шесть польских генералов были убиты как предатели Польши.

Когда в Королевстве Польском вспыхнуло народное восстание, подъём национального движения начался и в Кракове. Сначала «вольный город» превратился в основной центр внешней поддержки восставших в Королевстве Польском, а затем восстание распространилось и на Краков. Молодые радикалы во главе с Яцеком Гудрайчиком арестовали Станислава Водзицкого и заставили его покинуть Краков. В город вернулись многие прежде покинувшие его либералы.

Одним из последствий отступления великого князя из Варшавы было то, что революция за сутки распространилась по всему королевству. На другой день после Ноябрьского восстания 1830 года польская армия состояла из 23.800 пехотинцев, 6.800 кавалеристов при 108 артиллерийских орудиях. Правительство развило лихорадочную активность: оно призвало старослужащих, объявило набор рекрутов, зачисляло в полки поляков, перебегавших из австрийских, прусских и русских земель, поощряло образование вольных партизанских кавалерийских отрядов, равно как и отрядов косиньеров, которые после первых побед должны были обменять свои косы на ружья, захваченные у неприятеля.

Князь Константин, окружённый польскими войсками, готовыми его покинуть, и русскими полками, деморализованными и голодными, сам находился в большой опасности. Он поспешил принять уполномоченных административного совета, отказался что-либо обещать от имени брата, но согласился отослать от себя польские полки, обязался не призывать войск Литовского корпуса и перейти через Вислу с тем войском, которое у него было под рукой, с условием, чтобы его не тревожили во время отступления и снабдили съестными припасами. Встречая во время отступления польских солдат, спешивших присоединиться к восставшей армии, великий князь Константин приказывал им построиться, производил мелочный осмотр, рекомендовал не забывать его добрых советов, повторяя беспрестанно: «Это мои дети; ведь это я обучал их военным приёмам». Офицерам он говорил: «Я более поляк, чем все вы. Я женат на польке. Я так долго говорил на вашем языке, что с трудом изъясняюсь теперь по-русски».

После Вислы был перейдён и Буг.

В это время в Варшаве генерал Хлопицкий, поставив в вину советникам революционного правительства их пустые разглагольствования, насилия революционных клубов, недисциплинированность армии, объявил Совет восстания распущенным и собственной властью провозгласил себя диктатором. Хлопицкий был в то время очень популярен и среди красных, и среди белых, ибо первые воображали, что он поведёт беспощадную войну, а вторые верили, что он добьётся примирения Польши с её королём. Хлопицкий постарался успокоить Австрию и Пруссию, обязавшись уважать их границы. Депутатов Любецкого и Езерского он послал в Петербург для переговоров. Если не считать требования «восьми воеводств» (воссоединения с Польшей ранее отторгнутых литовско-русских земель), данные им инструкции были довольно умеренны: послы должны были ходатайствовать перед королём Николаем о соблюдении конституции, о свободе и гласности заседаний Сейма, о вотировании налогов палатами и об охране королевства исключительно польскими войсками.

Чего можно было ожидать от Николая, совершенно бескомпромиссного и не склонного договариваться? 15 декабря, после парада, он объявил своим войскам о «преступлении» поляков, прибавив, однако: «Когда вы выступите против поляков, не забывайте, что вы – братья одной крови». Он отдал приказ фельдмаршалу Дибичу о мобилизации русской армии. 17 декабря Николай обратился к полякам с воззванием, в котором клеймил «гнусное посягательство».

Когда эти факты стали известны в Варшаве, они возбудили сильное раздражение в революционных клубах. Адам Чарторыйский счёл своим долгом встать во главе депутации только что созванного Сейма и потребовал объяснений у Хлопицкого. Последний высокомерно отказал, заявив, что намерен «управлять именем конституционного короля». Оскорблённый Сейм отнял диктатуру у Хлопицкого, затем, ввиду протестов народа и армии, возвратил её, но назначил ему в качестве помощников двух комиссаров. Зато Хлопицкий добился приостановки заседаний Сейма.

В польской столице уже вовсю полыхала война, а лучший полководец Николая I граф И. Ф. Паскевич-Эриванский хворал в Тифлисе. 16 декабря 1830 года фельдмаршалу доставили письмо. Вице-канцлер Карл Васильевич Нессельроде сообщал, что государь «решился задавить гнусный мятеж в Польше».

В Петербурге послы Любецкий и Езерский были приняты сначала канцлером Нессельроде, который высмеял столь неразумное в данный момент требование «восьми воеводств». Когда депутаты были допущены к императору, он повторил им то, что говорилось в воззвании от 17 декабря. Его манифест к русскому народу от 24 декабря, в котором он клеймил подданных, «осмелившихся диктовать условия своему законному государю», окончательно лишил депутатов всякой надежды.

Перед Польшей вставал тот же вопрос, что и перед Францией: желательно ли остановить революцию, ограничившись отстаиванием конституции, или же довести её до крайности, бросившись в войну с могучей Россией, а потом с Австрией и Пруссией? В Варшаве не могло образоваться умеренное правительство. Красные, то есть партия действия, находившаяся в сношениях с Лаффитом и с франко-польским комитетом в Париже, насчитывала в Сейме две трети голосов.

Когда были получены первые известия о неудаче переговоров в Петербурге, Сейм возобновил свои заседания. Хлопицкий нарисовал мрачную картину общего положения и призрачность надежд на Европу; он видел спасение только в примирении с Николаем: «Он – ваш король, вы ему присягали». Сейм вторично отнял диктатуру у Хлопицкого и хотел оставить ему командование армией, но Хлопицкий ответил, что намерен служить только простым солдатом. Тогда 20 января 1831 года общее командование было поручено князю Радзивиллу, человеку престарелому и не имевшему никакого военного опыта.

Затем депутат Роман Солтык предложил объявить Николая и его наследников лишёнными польского престола и освободить от присяги на верность не только поляков в королевстве, но и их «братьев» в восьми литовско-русских воеводствах. Сверх того, он предложил объявить войну Австрии и Пруссии и не складывать оружия до победы или до полной гибели. Чрезмерность этих предложений на первых порах испугала собрание. Но 25 января 1831 года, когда приехал Езерский и подтвердил, что Николай дарует полякам лишь одно прощение, послышались крики возмущения; в одну минуту был составлен и единогласно принят членами Сейма, начиная с председателя Сената Чарторыйского, акт о низложении Николая с польского трона.

Режим военной диктатуры был заменён национальным правительством (Жонд Народовый) во главе с князем Адамом-Ежи Чарторыйским, крупным магнатом и политическим деятелем. В планах повстанческого правительства предусматривалось восстановление Речи Посполитой и получение ею государственной независимости. В книге писателя и историка С. Кеневича «Лелевель», посвящённой этому известному деятелю того времени, также вошедшему в состав повстанческого правительства, говорилось: «Люди, родившиеся, как и сам Лелевель, ещё во времена старой Речи Посполитой, люди, которые целью своей жизни считали уничтожение преступного раздела Польши, такие люди, естественно, представляли себе Польшу в её границах до раздела. Каждое стремление к „неполной“ Польше они расценивали как пагубный компромисс; Чарторыйского осуждали именно за то, что в дипломатических переговорах он ограничивал требования территорией королевства, созданного Венским конгрессом. Лозунг границ 1772 года был, таким образом, общим для всей польской эмиграции, этот лозунг признавал и Лелевель: „Всякое уменьшение древних границ следует оценивать как ущемление интересов нации, нарушение её независимости“, – подчёркивал он».

Восстание быстро распространилось на землях не только Королевства Польского, но и в губерниях бывшей Речи Посполитой, включённых ныне в состав собственно России – в Литве и на Руси. В январе 1831 года русская армия под командованием Ивана Дибича-Забалканского начала боевые действия. Стоит отметить, что польская армия, полная патриотизма, была вполне боеспособна. Её высшее офицерство прошло отличную школу Наполеона. Затем многие офицеры и солдаты прошли школу русской армии. Однако она была слишком малочисленна и довольно слабо вооружена в сравнении с русской армией. При этом Варшава не получила помощи Запада, как надеялась. Ни Франция, которая ещё не пришла в себя после наполеоновских войн и революции, ни Англия, ни Австрия или Пруссия (боявшиеся распространения восстания на их территорию) не оказали активной поддержки Польше. К тому же в подчинённом Пруссии Великом княжестве Познанском положение поляков было вообще очень шатким и ухудшалось с каждым годом. Пруссия проигнорировала все условия автономии Великого княжества Познанского и развернула политику беспощадной германизации уже с начала 1830-х годов.

Когда начались военные действия Королевстве Польском, русский главнокомандующий Дибич пригласил великого князя Константина принять в них участие. Но тот, при виде русской кавалерии, отброшенной польскими уланами, не мог удержаться, захлопал в ладоши и воскликнул: «Браво, дети мои! Польские солдаты – первые солдаты в мире». Великий князь так радовался неудачам Дибича, напевая под его окнами «Еще Польска не сгинела», что фельдмаршал попросил императора отозвать из его армии великого князя. Тем не менее, Константин был поражён в самое сердце тем, что он называл «неблагодарностью поляков».

В январе 1831 года фельдмаршал Дибич прибыл в Белосток, где располагалась главная квартира русской армии. В приказе по войскам он заявил: «Русский штык докажет полякам, что их измена столь же бессильна, сколь и преступна». Зима позволяла русским переправляться через реки по льду. 5 февраля 1831 года, зная, что приготовления поляков далеко не закончены, крупные силы царских войск под командованием Дибича (около 115 тысяч человек) пятью колоннами вступили в Королевство Польское для подавления восстания. Повстанцы оказали мужественное сопротивление, но численность польской армии не превышала 55 тысяч человек, причём они были разбросаны по всему краю. Дибич решил идти прямо на Варшаву.

Русские генералы Розен и Пален слишком увлеклись преследованием, и польский главнокомандующий Радзивилл надеялся разбить порознь эти две русские дивизии, заманив их в леса и болота Грохова.

19 февраля началась первая битва при Грохове. Пален выступил раньше Розена, не нашёл достаточно места, чтобы развернуть свои войска, и на его глазах они были обстреляны сорока пушками польского генерала Шембека, потеряли два знамени и две батареи. Получив подкрепления, Пален заставил отступить поляков, но не смог отбить у них ольховую рощу, служившую им как бы плацдармом. 20-го бой возобновился; Розен также потерпел поражение при атаке ольховой рощи, потеряв 2.000 человек. Дибич, поспешивший на место боя, был того мнения, что надо подождать подхода корпуса Шаховского.

24 февраля русские взяли Бялоленку; 25-го Круковецкий отнял её обратно. Русские с ожесточением атаковали ольховую рощу. Хлопицкий был серьёзно ранен, и это лишило оборону общего руководства. Русская артиллерия совершенно подавляла польскую числом орудий и скорострельностью. Затем русская кавалерия массой обрушилась на польские позиции, но была встречена в упор огнём пехоты и атакована с фланга Кицким. Здесь был совершенно уничтожен русский кирасирский полк имени принца Альберта. Но эта блестящая защита обеспечила полякам лишь отступление к укреплениям Праги. Они оставили на месте боя 10.000 человек, а русские 8.000. Битва была, быть может, проиграна поляками, но они с честью померялись силами с цветом императорских войск. Они могли снова восстановить силы в Варшаве, в то время как русские стояли бивуаками под открытым небом в суровую зиму, нуждаясь в припасах и умирая от разразившейся холеры.

Так как польский главнокомандующий князь Радзивилл обнаружил полнейшее отсутствие всяких военных талантов, Сейм заменил его Скржинецким, который объявил, что спасёт национальную честь, «так как устроит великую могилу для русской армии». Тем не менее, он вернулся к политике Хлопицкого и попробовал начать переговоры с Дибичем.

26 февраля русская пехота силой заняла Прагу и разместилась там. Дибич не делал попытки ни перейти Вислу, ни даже сжечь большой мост: он ожидал предложений капитуляции. Но так как их не последовало, фельдмаршал решил расположиться на зимние квартиры. Он приказал войскам отступить и разместил их по окрестным деревням. В это время Сейм под влиянием революционных клубов решил пропагандировать восстание в соседних областях. С этой целью он послал корпус Дверницкого в Подолию и на Волынь, а корпус Серавского – в Люблинское воеводство.

В марте 1831 года польская армия имела в наличии 57.924 человека пехоты, 18.272 регулярной кавалерии, 3.000 волонтеров – всего 79.000 человек с 158 орудиями. Русские с самого начала могли выставить в поле 86.000 человек пехоты, 28.000 человек кавалерии, в общем 114.000 солдат при 356 орудиях, не считая гарнизонов и крепостной артиллерии. В марте и апреле поляки наступали на Вавр, Дембе-Вельке, Игане.

Из трёх губерний Руси наиболее сильным восстание было на территории, прилежащей к Королевству – на Волыни. Возглавил его на Бердичевщине и вообще в губернии местный помещик Карл Ружицкий. Шляхта околиц Бердичева и Махновки приняла активное участие в восстании, хотя, как отмечал участник этого восстания М. Чайковский, далеко не все шли в ряды повстанцев с охотой, а больше из страха перед общественным мнением шляхетского сословия. В Ноябрьском восстании принял участие, в частности, Томаш Падура (1801—1871), польский поэт-романтик так называемой «украинской школы», музыкант-торбанист и композитор-песенник, родившийся в шляхетской семье. Падуру считают автором польско-украинской песни Hej Sokoly (Эй, соколы) о казачестве Украины. И хотя он родился в одном месте, умер в другом, но похоронен почему-то был в Махновке. По свидетельству Михала Чайковского, накануне восстания между польскими шляхтичами и русскими офицерами (в Бердичеве в это время размещался штаб Охтырского гусарского полка) сложились дружеские отношения – они ездили один к другому в гости, обменивались литературой.

Поначалу повстанцы здесь действовали успешно и даже разгромили российский отряд вблизи Чуднова, однако вскоре, около села Жеребки, потерпели поражение. Вообще, восстание на литовских и украинских землях сильно ослабляло то, что участие в нём приняли почти исключительно шляхта и католическое духовенство. Народ же в массе своей остался в стороне. Крестьяне, основное население, будучи настроены в целом враждебно к помещикам-полякам и будучи, в отличие от них, приверженцами православия, не только не поддержали восставших, но даже следили за своими панами, сообщая обо всём подозрительном властям.

В апреле 1831 года на помощь повстанцам юго-западных губерний был направлен 5-тысячный корпус широко известного в тогдашней Польше генерала Дверницкого. Это был тот самый Дверницкий, которому Наполеон, вторгшийся в Россию, собственноручно прицепил крест и на кого сам царь Александр I на смотре побеждённых польских полков в Варшаве приказал надеть свой плащ, любимец простых солдат, с которыми он на биваках выпивал стопку водки. Дверницкий ранее входил в Патриотическое общество и был в числе руководителей Ноябрьского восстания.

Выступив на Волынь, генерал прошёл туда с боями через Сточко, Пулавы, Новое Село. Здесь он стал рассылать воззвания, листовки и прокламации, призывая крестьянское население к восстанию, но никто за оружие не брался. Крестьянам было мало услышать слово «свобода». Поколениями воспитанные в рабстве, они не знали, что материального им даст эта свобода, и отсиживались по домам, в то время, как Дверницкий в ярости называл их прирождёнными холопами. У него, шляхтича, была иная психология, нежели у среднего мужика.

Повсюду ходили слухи, что на Волынь из Подолии пробивается со своим отрядом знаменитый разбойник и бунтарь Устим Кармелюк. Однако он не дошёл – его поймали и сослали в Сибирь, а отряд его разбежался.

В этом же апреле корпус Дверницкого стал над рекой Стырь недалеко от Берестечка, как раз напротив русского корпуса Ридигера. Значительная часть окрестной шляхты влилась в войско Дверницкого. Но, несмотря на её приток, силы были неравны – русские превосходили поляков втрое. Польский генерал издал прокламацию о ликвидации крепостничества. Это прибавило ему сил за счёт местных хлопцев из числа тех, кого должны были забрать в рекруты, но ещё не успели. Однако такая помощь оказалась не слишком значительной.

Смяв корпус Ридигера, Дверницкий перешёл Стырь, направляясь на Кременец, а в Берестечко прислал гарнизон – кавалерийский полк под командованием капитана Белевского. 27 апреля, когда Дверницкий неожиданно узнал, что от Волочиска против него идёт корпус царского генерала Рота, который мог зайти в тыл польскому войску и ударить с территории Австрии, он издал приказ об отступлении корпуса в Галицию. На австрийской границе всех польских офицеров австрийские власти, разоружив, арестовали, а рядовых солдат выдали в качестве пленных русским. Таким образом, до восточных границ Волынской губернии, где располагался Махновский уезд с жившим в его пределах семейством Григория Дзиковицкого, корпус генерала так и не дошёл.

В конце апреля фельдмаршал И. Ф. Паскевич, направленный на подавление восстания, выехал в Польшу. Русская гвардия под начальством Бистрома и великого князя Михаила была расположена между Бугом и Наревом, в деревнях вокруг Остроленки. Полякам надо было помешать Дибичу соединиться с ней. Для этого Скржинецкий послал 8.000 человек остановить и задержать фельдмаршала; а сам с 40.000 тайком перешёл через Буг и расположился в Сероцке. Великий князь и Бистром, очень встревоженные, поспешили отступить; поляки заняли Остроленку и преследовали русских по направлению к Белостоку. 15 мая русская гвардия и корпус Дибича соединились и смогли выставить против 40.000 поляков 70.000 русских войск. Русские вернулись к Остроленке, вновь захватили этот город и начали переправляться через Нарев. Чтобы помешать им, Скржинецкий дал 26 мая кровавое сражение, но должен был уступить превосходству артиллерии и отошёл сначала к Пултуску, а потом к Варшаве. Польские войска при Остроленке потеряли более 8 тысяч человек. Между тем, когда уже затихало восстание в Подолии и на Волыни, первые польские победы повлекли за собой восстание в Литве. Но генералы Хлаповский, Гелгуд и Дембинский, посланные для поддержки этого восстания, не успев захватить Вильно, вскоре должны были отойти.

Николай I был очень недоволен Дибичем, обещавшим вступить в Варшаву ещё в конце февраля. 9 июня граф Орлов был послан к фельдмаршалу с предложением подать в отставку. «Я сделаю это завтра», – ответил фельдмаршал. Но на другой день он скончался от холеры. Его преемником был назначен Паскевич-Эриванский.

В расстроенном душевном состоянии великий князь Константин также легко стал жертвой холеры, которая сопутствовала русской армии. На пути в Петербург он должен был остановиться в Витебске, где и скончался 27 июня 1831 года. Его последние слова, обращённые к княгине Лович, были: «Скажи императору, что, умирая, я заклинаю его простить поляков».

В июле 1831 года в русских войсках насчитывалось более 86.000 человек. То был момент, когда обе враждебные армии почти сравнялись численно. И, однако, всё то, что осталось от польской армии, сформированной Наполеоном и великим князем, растворилось в массе рекрутов, правда, храбрых, но не прошедших военной подготовки, тогда как русские имели под знамёнами почти исключительно испытанные войска. Помимо того, в продолжение всей войны русские сохраняли двойное превосходство в кавалерии и тройное в артиллерии.

Неспешно, основательно и наверняка Паскевич обложил Варшаву, отрезав город от остальных повстанческих сил. 15 августа в Варшаве произошло выступление народных низов, недовольных неудачами польских войск и повстанцев и требовавших смены польского повстанческого правительства и всеобщего вооружения народа. Но повстанческое правительство отказалось выдать всем оружие, которого и без того крайне не хватало, и распустило Патриотическое общество. Князь Чарторыйский, потеряв веру в успех восстания, выехал в Париж, где впоследствии его дом – «Отель Лямбер» – стал центром шляхетско-аристократической эмиграции.

Польский главнокомандующий Круковецкий, испуганный создавшимся положением, сделал попытку завязать тайные переговоры с Паскевичем. Последний предложил полякам амнистию и некоторые гарантии на будущее время; но о «восьми воеводствах», составлявших территории Великого княжества Литовского и Руси (Правобережной Украины), не могло быть и речи, и амнистия не должна была распространяться на литовских повстанцев, в которых царь Солдафон видел просто взбунтовавшихся русских подданных, не достойных ни малейшего снисхождения. Эти предложения были сообщены польскому правительству и с негодованием отвергнуты. Круковецкий ответил фельдмаршалу, что поляки «взялись за оружие для завоевания независимости в тех границах, которые некогда отделяли их от России». Таким образом, несмотря на угрозу явного поражения и потери самой Варшавы поляки не отказывались от своего принципиального требования возвращения Литвы и Руси.

19 августа русская армия расположилась в нескольких милях от Варшавы и стала готовиться к последнему штурму. В сентябре общая цифра польских войск, сильно уменьшившаяся после первых боев, поднялась до 80.821 человека. Это был максимум того, что могло выставить государство, имевшее 4 миллиона жителей, в борьбе против империи с 60-миллионным населением. Наконец, ни один из польских главнокомандующих не мог сравниться как стратег если не с Дибичем, то, во всяком случае, с Паскевичем, нанёсшим последний удар польскому делу.

Альбин Иванович Дзиковицкий (из Дома Костюковичей от общего с Григорием Стефановичем Дзиковицким рода Домановичей) родился 19 августа смутного 1831 года, когда уже подходило к концу Ноябрьское восстание, и был вторым сыном в семье Яна Анджеевича Дзиковицкого, дворянина Волынской губернии, признанного таковым в 1804 году и потому внесённого в 6-ю часть дворянской родословной книги. Альбин был, естественно, крещён по римско-католическому обряду (РГИА в г. С-Петербурге. Фонд 1405, оп. 48, д. 5303).

6 сентября на рассвете русская артиллерия открыла страшный огонь по передовым редутам. Русская армия (свыше 70 тысяч), намного превосходившая численностью (39 тысяч) и вооружённостью польские войска, начала штурм Варшавы. Перед боями князь Паскевич приказал солдатам оставить ранцы на местах ночлега и облачиться в парадную форму «для лучшего отличия в пылу боя от неприятельских войск». Бой был кровопролитным.

Передовые редуты были взяты в штыки русской пехотой, так же как Раковец и другие деревни. Деревня Воля была почти окружена. Польский генерал Совинский, защищавший её, на требование сдаться ответил русским: «Одно из ваших ядер оторвало мне ногу под Бородиным, и я более не в состоянии сделать ни одного шага назад». Когда деревня была взята приступом, бой продолжался в церкви; Совинский был убит у подножия алтаря; Высоцкий, будучи ранен, сорвал зубами повязки, наложенные на раны хирургами.

Вылазка, произведённая защитниками второй линии и города под начальством Дембинского и Круковецкого, потерпела неудачу; русские уже сильно окопались в укреплениях бывшей первой польской линии. Всю ночь с 6 на 7 сентября русская артиллерия бомбардировала вторую линию; польская артиллерия, которой не хватало зарядов, отвечала с перерывами.

7 сентября двести пушечных жерл гремели против городских укреплений; польская артиллерия едва отвечала. Русская армия, построившись тремя колоннами, начала приступ, причём гвардия и кавалерия оставались в резерве. Штыковая контратака, руководимая генералом Уминским, была отбита русской картечью. В 4 часа утра русские, имея впереди барабанщиков и полковые оркестры, разом атаковали все внешние укрепления и взяли их в штыки. Ничто больше не защищало Варшаву, кроме низкой ограды, походившей на простую таможенную заставу для взимания городских ввозных пошлин.

8 сентября в 5 часов русские заняли посты, арсеналы и склады. В 19-ю годовщину Бородинского сражения Варшава пала. В 10 часов фельдмаршал Паскевич торжественно вступил в город. Он написал царю: «Варшава у ног вашего величества».

Польша потерпела поражение. Не было больше ни королевства, ни армии. Политическое творение Александра и то, что сделал для польской армии великий князь Константин, – всё это было одинаково уничтожено. Официально русские потери – свыше 10 тысяч человек, польские – около 11 тысяч. Паскевич в бою был контужен. Паскевич сделался героем, светлейшим князем Варшавским и препроводил в Москву, в Оружейную палату, богатые трофеи – знамёна, королевский трон, дворцовый флаг, а также «ковчег с покойницей конституцией». Остатки польской армии отступили к Полоцку. В сентябре 1831 года последние польские отряды вышли в Австрию и Пруссию, где сложили оружие. Гарнизоны Модлина и Замостья капитулировали в октябре. Таким образом, Королевство Польское усмирили.

В сентябре 1831 года в Краков вошли русские войска под командованием генерала Ф. В. Ридигера. Корпус Ридигера оставался в Кракове на протяжении двух месяцев, разгромив остатки польских повстанцев. Ноябрьское восстание и последовавшая длительная война против повстанцев способствовали дальнейшему ужесточению политики Российской и Австрийской империй в отношении Краковской республики. В Санкт-Петербурге разочаровались в краковской элите, которая во время восстания оказывала поддержку повстанцам. Учитывая, что к этому времени между Россией, Пруссией и Австрией уже существовали союзнические отношения, были произведены корректировки и в распределении сфер влияния трёх государств. Российская империя уступала приоритет в контроле над Краковской республикой Австрии.

После поражения Польши Николай I приступил к жёсткой антипольской политике. Варшавский университет потерял свой юридический факультет. Национальная библиотека, основу которой составляли книжные фонды старинной Академии Замойской, была перевезена в Петербург. В монастыре босых кармелитов в Пинске хранились богатый архив и библиотека, имевшая 190 книг. В 1832 году, после закрытия монастыря, в его библиотеке нашли древнюю рукопись «История города Пинска», которая была написана на старопольском языке, предположительно в XVII веке. К сожалению, рукопись вскоре пропала. Это – одна из неразгаданных тайн истории города.

Польскую конституцию ликвидировали. Паскевич стал генерал-губернатором Королевства Польского и начал проводить русификацию западных губерний Российской империи. Польская армия была распущена, а её солдаты и офицеры небольшими группками распределены по русским полкам. Охрана королевства была поручена общим силам империи. Вся русская государственная организация – система налогов, судопроизводство, денежная система – были мало-помалу введены и в королевстве. Польские ордена уцелели только как русские ордена и раздавались теперь наиболее преданным слугам самодержавия. Вместо памятника, который должны были поставить Юзефу Понятовскому, был поставлен памятник Паскевичу, который в силу известных причин далеко не пользовался любовью поляков.

В Королевстве Польском ценой крови и изгнания многих тысяч участников восстания в эмиграцию воцарились «уважение, а иногда и панический страх», воплощённые прежде всего в образе фельдмаршала. Поводились меры по уменьшению влияния католического духовенства и польских землевладельцев в западнорусских областях.

25 сентября 1831 года, после полудня, в семье Григория Стефановича и Домицелии Дзиковицких в Мшанцах родился ребёнок – шестой и последний. Через два дня мальчик был окрещён в Махновском костёле и получил имя Юзеф. Восприемниками при этом были Марцин Безовский и вдова Марианна Любецкая.

В период Ноябрьского восстания 1830 – 1831 годов Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий находился в статской службе, но был признан участником «польских походов». Видимо, он исполнял какие-то обязанности при русских войсках. Стал кавалером орденов Святой Анны 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени, награждён серебряной медалью «за польские походы».

После подавления восстания была проведена реформа управления Польшей. Упразднялись Сейм и Государственный Совет, министерства были заменены комиссиями, польская армия была упразднена. Особое внимание правительства было теперь направлено против польского шляхетства, которое явилось основным источником кадров прошедшего восстания. Чрезвычайно многочисленное, очень национальное и независимое по духу и мировоззрению, оно было для Николая I той силой, которую во что бы то ни стало следовало сокрушить, раздавить, подчинить и заставить быть такой же послушной и безропотной массой, какой было большинство российского дворянства. После подавления Ноябрьского восстания был создан «Особый комитет по делам западных губерний» – то есть тех «восьми воеводств», которые польские повстанцы хотели бы воссоединить с Королевством Польским.

Одним из мероприятий, рекомендованных этим комитетом, было возобновление «разборов шляхты». Был принят указ Николая I от 19 октября 1831 года «О проверке документов о дворянском происхождении…”. Он был прямо направлен против польского шляхетства, бывшего стержнем тогдашнего польского общества, его идеологом и поставщиком наиболее активных кадров.

Правительством была поставлена задача деклассировать как можно большую часть многочисленного польского шляхетства, в подавляющем большинстве настроенного крайне патриотично и националистически, настроенного резко негативно против поработившей его страну Российской империи. Все, кто называл себя шляхтой, должны были предоставить соответствующие документы. В тот же день был издан закон «О разборе шляхты в Западных губерниях и об упорядочении такого рода людей». По этому закону шляхетское сословие бывшего Великого княжества Литовского было разделено на три категории: «дворян» и специально созданные сословия «однодворцев Западных губерний» (в сельской местности) и «граждан Западных губерний» (в городах). Русский историк XIX века А. Романович-Славятинский писал по этому поводу: «Не раньше, как проученное горьким опытом восстания 1831 года, правительство поняло свою ошибку и кончило тем, с чего должно было начать – проверкой прав шляхты на дворянство, результатом которой было разжалование её из дворян в однодворцы и мещане».

Дворянами отныне признавались только те, за кем это звание было утверждено Герольдией. Оба вновь созданных сословия, весь этот многочисленный слой, тогда же был объявлен «неблагородным» и обязан был выплачивать налоги и нести повинности. На однодворцев распространялась рекрутская повинность, а граждане имели возможность её избегнуть, заплатив 1.000 рублей.

Процедура проверки была доверена Дворянским Депутатским собраниям и предводителям дворянства. Результаты заносились в специальные Актовые книги. В дальнейшем эти книги велись и проверялись специально создаваемыми комиссиями из чиновников. Это было связано с большим количеством фальшивых документов, предоставляемых шляхтой, поскольку оригинальные были ими утрачены в периоды войн, разделов территорий и ликвидации монастырей, где обычно хранились семейные архивы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.