Алексей Тарасов
Дверь

Книга первая. ПОТОК

Я знаю только одно волшебство – это любовь. Это волшебство, которое связывает все воедино…

Шри Шри Рави Шанкар

Каждое утро он просыпался с одной мыслью: «Зачем мне это надо?»

Это был даже не вопрос, а, скорее, ощущение. Он не мог понять, зачем занимался тем, чем занимался, не видел цели…

Виктор

Вадим долго смотрел в окно. Мимо проносились легковые машины. Зеленые, синие черные, одна за одной, с бешеной скоростью. Автобус не ехал, он бессовестно медленно полз. Наверное, водитель уснул за рулем, и теперь транспорт катился сам, по инерции.

«Ну и что я скажу директору? – начал Вадим диалог с самим собой. – Скажу, что опоздал, потому что поезд не пошел… Нет, не пойдет, – тут же поправил он себя. – Скорее, я опоздал на него, а следующий, на который хватило денег, был через сутки. В дороге же бывает всякое».

Вадим не любил врать, а тем более, начинать с вранья первый день после отпуска. Второй, если быть точным. Так или иначе – вернуться вовремя он не успел.

Автобус тряхнуло, и Вадим качнулся в сторону. Сильнее сжав рукой поручень, он напряг ноги, чтобы удержать равновесие. Он успел полностью погрузиться в свои мысли и почти не замечал окружающего. Тело само сработало – на рефлексах, натренированных еще в армии. Чуть присев, развернулся в сторону кабины водителя, чтобы понять, что происходит.

Раздался треск выстрелов, хруст осыпающегося стекла и скрежет металла.

Пулемет. Это было даже не предположение. За какие-то доли секунды мозг узнал этот треск и сделал вывод

Видимо, сначала стреляли по передним колесам. Затем дали короткую очередь в кабину и дальше, щедро, по салону. Бедный новенький «Мерседес», длинный и неповоротливый, прошило насквозь вместе с многочисленными пассажирами, ехавшими кто куда в это раннее утро.

Людей отбрасывало от разлетавшихся в стеклянную крошку широких окон справа, они падали друг на друга. Пытаясь хоть что-то сделать, некоторые интуитивно разворачивались к выходу и, натыкаясь друг на друга, замирали, настигнутые выстрелами, даже не успев испугаться или понять, что происходит.

Вадим сел на пол как раз в тот момент, когда очередь прошла над его головой. Били по головам. Бежать, вообще двигаться в такой толпе было глупо и некуда. Мелкие осколки автомобильного стекла ударили в лицо, и он зажмурился. Кто-то тяжелый упал сверху и сразу засипел, закашлялся. Что-то теплое и вязкое полилось по шее за воротник, но Вадиму не было больно.

«Наверное, не моя кровь», – только и успел подумать он.

Придавленный хрипящим от боли соседом – полным пожилым мужиком, он лежал на полу в позе эмбриона. На какое-то время треск прекратился. Испуганные крики женщин, плач и вопли раненных заполняли салон автобуса, нарастая с каждой минутой. Почти все лежали на полу, кто-то остался сидеть на сиденьях, запрокинув назад голову. Позы были неестественны и нелепы. Один из пассажиров чуть не выпал в разбитое окно слева. Он так и повис, сложившись в проеме. Все было усыпано битым стеклом. Везде брызги и лужицы крови. Вадим попробовал высвободиться, но не смог, видимо, кроме мужика сверху лежал еще кто-то.

«Бл..ь. Только бы не добивали», – пронеслось в мозгу.

Снова заработал пулемет. Только теперь он бил по уровню пола. Треск нарастал, корежа метал, вырывая кусками пластик обшивки салона, возвращаясь обратно с конца автобуса. Вадим напрягся, он зачем-то нащупал лямку рюкзака и вцепился в него. Словно это могло его спасти. Он не испугался, не закричал, только стиснул зубы от обиды, что так беззащитен сейчас и весь его боевой опыт не поможет ни ему, ни тем, кто рядом. Придавленный телами двух человек, сделать он уже ничего не мог…

Виктор уставился в телевизор. На экране замелькали картинки. Изрешеченный пулями автобус, лужи крови на асфальте. Суетливо снующие туда-сюда медики и полицейские. Раненых уносили на носилках. Большие черные полиэтиленовые мешки с трупами.

Виктор увеличил звук. Голос диктора дрожал:

– …На данный момент жертвами этого бесчеловечного теракта стали шестнадцать человек, – диктор начинал кричать. – Еще десять в больницах, в тяжелом состоянии.

– Сделай потише, – сказала Марина. – Дашка проснется.

– Да погоди, ты, – отмахнулся он. – Важно!

– Эти ублюдки хладнокровно расстреляли из пулемета автобус с мирными, ничего не подозревавшими людьми, – диктор встал из-за своего стола и продолжал кричать так, что слюна вылетала изо рта крупными каплями, повисая на губах и подбородке. – Тридцать несчастных людей. Они даже детей добивали… – диктор разрыдался, по-женски всплеснув руками…

Виктор проснулся и рывком вскочил. Жена сквозь сон что-то недовольно пробурчала.

От увиденного во сне его еще трясло. Слишком реальна была сначала его смерть в теле некоего Вадима, а затем эмоциональная реакция диктора.

«Сразу нужно было понять, что сплю», – подумал он. На часах было около пяти утра. «Еще когда диктор истерить начал. Что-то никогда не видел, чтобы ведущий новостей из-за чего-либо так реагировал в реале. Хоть тридцать человек убили, хоть тридцать тысяч», – ухмыльнулся Виктор своим мыслям.

Надев футболку, он пошел в ванную. Там, не включая свет, закрыв дверь, он расположился на коврике. Прислонившись спиной к холодному кафелю стены, он сложил ноги по-турецки. Ванная была единственным местом в их двухкомнатной квартире, где он мог, закрывшись, полностью отключиться от окружающего. Теперь нужно было расслабиться. Ему было абсолютно ясно, зачем его разбудили на полтора часа раньше будильника, да еще таким сном. Это был «вызов», причем срочный.

Немного размяв кисти рук, он стал массировать лицо. Затем, «зацепившись» за ощущение расслабления и покоя, возникающее после массажа, он начал переносить это чувство на шею, грудь, спину и дальше по телу. На те участки, которые не удавалось расслабить сразу, Виктор воздействовал образом, представляя, что все его тело – это свежее тесто, которое месит пекарь. Через какое-то время зажатые, спазмированные мышцы размякли и словно обвисли.

Расслабившись и окончательно успокоившись после сна, он перенес все внимание внутрь себя. Какое-то время ощущения были непонятными. В этот момент лучше всего было просто дышать и ждать, концентрируясь на себе, своем дыхании и внутреннем Я.

«Душа и разум должны договориться перед выходом», – так называл он этот момент медитации.

Через какое-то время Виктор ощутил, что готов. Его понемногу тянуло вверх. Сейчас самым главным было просто плавно следовать этому мягкому устремлению и – ни в коем случае – не пытаться выйти из тела побыстрее.

Он вспомнил, как раньше, когда он только начинал практиковать выход, ему было тяжело именно в этот момент: он подолгу застревал, мучился, пытаясь выйти. Виктор невольно улыбнулся. Сейчас все было легко, но эта легкость пришла с опытом. Раз за разом он выходил из тела, постепенно сделав это состояние привычным для себя. Пришлось посвятить этому достаточно много времени.

Сначала он чуть поднялся над собой, как будто встал себе на плечи. Затем начал подниматься выше, оказался в квартире соседей этажом выше и почти сразу метнулся в сторону – сквозь стены на улицу. Виктор жил на пятом этаже пятнадцатиэтажного дома и подниматься вверх, проходя все эти перекрытия, ему не нравилось. Поэтому обычно он взлетал вдоль внешней стены дома.

Виктор мчался вверх вдоль кирпичной стены своего дома, как самолет, разгоняющийся по взлетке знакомого аэродрома. Вскоре он увидел крышу с антеннами, множеством каких-то проводов и кабелей, уходящих на крыши соседних домов, и огромное небо над ним. Над домом, подобно ауре, распространялось приятное свечение. Это была энергетика дома, точнее коллективная энергетика всех его жильцов. Сейчас он мог ее видеть, и Виктору нравился это свет, его спектр. Оттенки голубого и золотистого в «ауре» дома говорили о том, что большинство соседей – гармоничные, миролюбивые люди. Встречались и темные, коричневые оттенки – агрессии, зависти, обиды и злобы, но они растворялись в золотом и голубом свечении, которое само гармонизировало общий фон. В таком доме ссориться и обижаться хотелось меньше. Само здание успокаивало тех, кто был склонен к этому, либо они не могли здесь долго жить.

На секунду, окинув взглядом свой район, он замер. Солнце уже поднималось из-за горизонта, заливая алым и нежно-красным светом дома и дворы, улицы и проспекты Москвы.

«Если парить, то на рассвете!» – с радостью отметил он и тут же начал набирать скорость. Быстро разгоняясь до предела, Виктор стал подобен шаровой молнии.

Он мог видеть себя со стороны и был сейчас шаром, сгустком энергии, бешено прошившим тучи, местами тянувшиеся над землей. Вскоре он оказался в «коридоре», или тоннеле, как его еще называли, но это не был тоннель в привычном смысле. По крайней мере Виктор ощущал это место по-другому. Для него это было обширное пространство серого цвета из-за сумасшедшей скорости, с которой он летел, напоминавшее гигантский воздуховод без четких границ. Сейчас Виктор просто ждал, когда наконец преодолеет его.

Сам момент перехода из мира живых в потусторонний, как сам он называл, горний мир, ему не очень нравился. Но все компенсировалось первыми секундами пребывания там, по ту сторону «тоннеля».

Как только он вывалился туда, его захлестнул океан любви, радости и покоя. Он висел в космосе, окруженный мириадами звезд и ощущал всем своим естеством то огромное количество любви, которым до предела было заполнено это бесконечное пространство. Божественная энергия тут же окутывала вновь прибывшую душу, и от этого привычные чувства отключались. Это было настоящее цунами, только со знаком плюс. А еще он ощутил, что находится дома.

Когда Виктор только научился сюда попадать, этот прилив любви приводил к сильнейшей дезориентации и ему приходилось подолгу ждать, когда чувства адаптируются, и он сможет видеть и слышать, что происходит вокруг. Сейчас же, после большого количества путешествий на ту сторону, он приходил в себя куда быстрее.

Практически сразу Виктор услышал зов Зорана. Он последовал ему и вскоре увидел часовню. Небольшое ажурное здание из известняка в готическом стиле «парило» в космосе.

Виктор понял, что образ часовни выбран не случайно – это символ, аллегория, которая несла определенный смысл для его души.

«Скорее всего, задание будет особым. Может быть даже мне спустили его сверху, – подумал он. – Храм – символ контакта с божественным, а размер намекает на мою небольшую роль в этом задании, или наоборот, что поручено это будет только нам с наставником».

Виктор подлетел к массивной деревянной двери и уже схватился за огромную кованую ручку, как дверь вдруг распахнулась. Внутри царил полумрак, лишь из-под самого купола в центр зала спускался столб солнечного света, возле которого лицом к свету стоял наставник.

В своем странном одеянии больше всего сейчас он напоминал средневекового монаха. Лицо скрывал капюшон из ткани серебристого цвета.

– Приветствую тебя, учитель. Ты звал меня, Зоран? – сразу спросил Виктор.

Наставник медленно повернулся. Лица его почти не было видно из-за капюшона. Виктор видел лишь подбородок и спокойную, дружелюбную улыбку, которой Зоран чаще всего его встречал.

– Здравствуй, сынок. Подойди ближе, погрейся, – сказал Зоран и протянул руки к солнечному столбу.

Виктор последовал примеру наставника и погрузил руки в свет. Тут же по телу побежала приятная волна ощущений. Это был настоящий «энергетический коктейль». Его заправляли бодростью и силой.

– Набирайся, силы тебе скоро понадобятся, – будто между прочим заметил учитель.

Так они молча стояли какое-то время. Виктор наслаждался ощущением прилива сил, не замечая ничего вокруг. Слишком приятными были чувства, переполнявшие его.

Через короткое время наставник отошел в сторону от солнечной колонны и знаком показал Виктору следовать за ним.

– Не стоит злоупотреблять этим, – обронил Зоран.

Они вышли через небольшую дверь, находящуюся с другой стороны часовни, и оказались в узком коридоре, тускло освещенном факелами. Каменные стены были местами покрыты мхом и паутиной. Деревянная крыша также не выглядела новой, и местами виднелись звезды.

«Переход, – с интересом подумал Виктор. – Давненько им не пользовались».

Коридор закончился такой же старой дубовой дверью. Пройдя через нее Виктор неожиданно увидел, что стоит на вершине холма. Вниз спускалась узкая каменистая тропа.

Вскоре они с Зораном оказались в небольшом амфитеатре, похожем на аудиторию или лекционный зал, с той лишь разницей, что вместо стульев и столов стояли каменные скамьи.

Здесь уже пребывали некоторые души, не больше десятка. Зал был практически пуст.

Виктор с наставником поднялись по мраморным ступеням вверх и заняли места чуть правее от центра.

Слева от Виктора сидел какой-то здоровяк, он был на две головы выше Виктора и в полтора раза шире в плечах. Он казался немного смешным в темно-коричневом балахоне, нелепо обтягивающем его богатырскую фигуру. Борода и копна темно-коричневых волос дополняли образ и делали соседа очень похожим на медведя, зачем-то напялившего человеческую одежду.

Тем не менее, когда Виктор плюхнулся на скамью и, чуть не рассчитав, завалился на него, «Медведь» добродушно улыбнулся и учтиво отодвинулся. Виктор, прошептал одними губами:

– Извините, – а затем повернулся к наставнику. Но справа от Виктора уже сидел внушительных размеров бугай, также облаченный в балахон, только этот напоминал гориллу.

Виктор оглядел сидящих вокруг. Все они были очень разными, многие напоминали животных, кто-то вообще не был похож ни на одну из земных форм жизни. Раньше он в подобных местах не бывал.

– Ну и зачем я здесь? – спросил Виктор Зорана, которой оказался на ряд выше.

– Зачем звали? – улыбнулся наставник. – Сейчас все поймешь. Давай начнем по порядку. Сон свой понял?

– Не думал еще, – Виктор немного напрягся. Ему не нравилось, что вместо спокойного сна и пробуждения его выдернули сюда, еще и наставник начинает темнить, а собранные здесь души уж слишком разношерстны. – Понял только, что это вызов, и что таким сном вы меня поднять быстро хотели.

– Нет, сынок, – наставник улыбался, но улыбка его стала грустной. – Дело в том, что тебе показали самый вероятный вариант событий. Самый вероятный, конечно, если не вмешаться.

– То есть Вадим – не плод моего подсознания, а вполне себе реальный человек?

– Ну а иначе зачем точное имя, другие детали? Ты же почувствовал, насколько он другой?

– Вообще, да. Он проще что ли… – Виктор подбирал слова, – спокойнее и жестче.

– Мужественнее, – поправил наставник.

– Наверное. А здесь все-таки мы зачем? – вновь спросил Виктор, как вдруг собравшиеся загудели, заговорили громче, все вместе. Он посмотрел на трибуну. За ней стоял человек. Высокий, в светло-серебристых одеждах. В таком же балахоне, что и наставник, только капюшон был снят и не скрывал его молодое красивое лицо. Улыбаясь, он поприветствовал собравшихся жестом руки. В секунду шум смолк. Воцарилась полная тишина.

По реакции собравшихся Виктор понял, что перед ним Глава совета их сектора. Он видел его впервые – по крайней мере, за время своих «полетов» в этой жизни они не встречались.

«Почему он так молод? Почему не умудренный опытом старец?» – подумал Виктор и тут же мысленно получил ответ наставника: «Это метафора. Он достиг огромного роста за несколько последних жизней и стал Главой совета сектора. Этим он подбадривает молодые души, здесь присутствующие, и говорит им, что они также способны на многое».

– Приветствую вас, братья и сестры. Мое имя – Публиус.

Души одобрительно зашумели.

Виктор почувствовал, что теряет нить происходящего. Пока он пребывал здесь, на Земле прошло два часа. Он даже чувствовал, как затекли его ноги, как ныло уставшее от однообразной позы тело. Наставник понимал, что скоро проснутся Даша и Марина, и Виктор не узнает главного. Поэтому все дальнейшее Виктор видел схематично

Публиус тут же взмахнул рукой. На сцене появилась карта. Замелькали различные местности, города Земли. Причем после каждого региона он указывал на какую-либо душу.

«Задания раздает», – понял Виктор.

Затем докладчик метнул ему какой-то листок, который тут же оказался у Виктора в руках, несмотря на то, что сидел он довольно далеко. Виктор увидел изображенную на старой пожелтевшей бумаге географическую карту Кавказа, а точнее Дагестана. Глава указал на него вновь. Виктор утвердительно кивнул, чтобы показать, что согласен, а затем подписался внизу листка. Перо само оказалось в руке. Это действие по смыслу напоминало подписание контракта или дополнительного соглашения к нему.

После этого наставник положил Виктору руку на плечо, и они оказались снова среди звезд.

«Зона убытия», – сразу узнал Виктор место рядом с вратами.

– Почему опять скачками-то? – завелся он. – То медленно, то опять рывками какими-то.

– А потому, что ты не можешь в этой своей жизни целыми днями медитировать, – с жаром включился наставник.

– Тебе еще жить, собственно. Нужно, семьей заниматься, работать. Ты же кайф ловишь от всего потустороннего. Вот я что могу тебе показать, что успеваю – показываю. Да не злись, ты же все понял.

– Да, – сразу скис Виктор. – Цель ясна. Дагестан.

– Точнее, Хасавюрт, – перебил учитель.

– Сон – возможный теракт?

– В точку, – подтвердил наставник.

– Сиять лучше через день? – продолжал Виктор.

– Можешь раза два в неделю. Времени хватает. Да не кисни. Справимся быстро, нам посерьезнее что-нибудь подкинут, – весело подмигнул наставник.

– Ага, Третью Мировую останавливать, – сострил Виктор. – Ладно, давай. До встречи.

Они обнялись. Виктор развернулся и тут же пулей нырнул сквозь врата в тоннель. Пока он спускался, услышал, как проснулась и заплакала Дашка. Как встала Марина и позвала его. Виктор быстро спускался вниз, скользя по серебряной нити, связывающей душу с телом. Порвать ее было нельзя до смерти, а растягивать можно до бесконечности. По молодости Виктор экспериментировал с нитью достаточно часто и убедился в этом на опыте.

Когда Марина позвала его в третий раз, он уже встал, чуть не упав из-за затекших ног. Ударившись в темноте о стену головой, открыл дверь и, раздраженно щуря глаза от света, вышел из ванной.

Следующей ночью наставник пришел к нему во сне.

Виктор стоял посреди сада в деревне у деда. Того самого, из своих детских воспоминаний. Он хорошо его помнил, потому что в деревне у деда и бабки ему очень нравилось. Старый яблоне-вишневый сад, наполненный запахом фруктов, ягод и мяты. Там было спокойно и тихо. Когда Виктор попадал в этот сад, он всегда оказывался в атмосфере всеобъемлющей, вселенской любви к себе. В детстве он почти каждое лето проводил у бабушки с дедом. Там ему всегда были рады.

Виктор стоял посреди этого сада, смотрел в звездное августовское небо и наслаждался тишиной, запахом свежей листвы и ночью. Он радовался саду и понимал, что этого сада давно уже нет, его продали вместе с домом через год после смерти деда, бабушка умерла за три года до этого. Виктор смотрел на звезды и понимал, что все это ему снится.

Вскоре рядом появился наставник.

– Привет, сынок, – услышал Виктор и обернулся.

Одетый в белый широкий плащ с капюшоном в лунном свете стоял Зоран.

– О! За мной Ку-клукс-клан пожаловал?

Наставник улыбнулся и снял капюшон.

– Я ценю твою веселость, но хочу сказать сразу – ты отнесись серьезнее к нашему заданию. Это не просто шанс. Это вызов как для тебя, так и для этого мира, – произнес торжественно наставник.

– Не понял? Что за мессианство такое? – удивился Виктор.

– Ты, пойми, если мы с тобой начинаем серьезно практиковать «излучение» энергии любви и «трансляцию» этой энергии через места силы, то своими действиями ты приведешь в движение целый комплекс сил и энергий в этом мире, и мир начнет меняться. Чем серьезнее ты, молодой самовлюбленный балбес, к этому отнесешься, тем больше реальных жизней мы вместе сможем спасти, тем сильнее изменится вселенная.

– С сиянием понятно, а вот с местами силы? – перебил Виктор. – Ты мне даже не рассказывал про это!

– Это следующий шаг, скоро узнаешь. Пока я прошу тебя максимально серьезно отнестись к своим полетам и выходам из тела, – наставник говорил властно и уверенно, весь его облик сиял в лунном свете, и вся природа, деревья и сад словно откликались на его слова. Ветер усилился, по небу понеслись редкие обрывки облаков, местами скрывавшие сияние звезд. Виктор напрягся и пристально посмотрел на наставника, слушая его очень внимательно.

– Старайся, но перегружаться и зацикливаться также нельзя. Весь секрет в том, что каждому своему делу нужно отдаваться полностью, но ничему без остатка, – наставник продолжал свою речь. – На работе в своих бесконечных командировках не думай о своих полетах и своей второй, скрытой жизни. На работе – работай! Ищи клиентов, налаживай с ними отношения. Ты работаешь в достаточно гармоничной организации и, продавая медицинское оборудование, помогаешь людям лечиться и укреплять здоровье, – глаза наставника сияли, усилившийся ветер трепал его седые волосы. Ветви старых деревьев качались и оглушительно скрипели. Виктор был заворожен увиденным, и слова наставника проникали вглубь сознания, растворяясь в нем.

– Дома полностью отдавайся семье и ребенку, помни, что другого детства у твоей дочери не будет! Ну а когда сияешь – сияй! Забудь обо всем и открой свое сердце! В конечном итоге мы все живем ради того, чтобы испытать любовь в тех или иных формах!

Вдруг все стихло. Сад замер. Небо вновь оказалось чистым. На востоке появилась тонкая, едва различимая полоска зарождавшейся зари. Виктор сделал шаг навстречу наставнику. Тот улыбнулся. Вдруг все исчезло. Будильник. Заиграла знакомая мелодия телефона.

– Спасибо за сад, – спросонья пробормотал Виктор.

– Сад? Какой сад? – спросила Марина, позевывая.

Виктор улыбнулся и поцеловал ее.

– Сад деда приснился. Помнишь, я тебе рассказывал?

Анна

Каре светлых волос обрамляло ее немного бледное, без морщин, лицо. Маленький, чуть вздернутый нос, темно-голубые глаза и рот, всегда готовый улыбнуться. Она выглядела лет на пять-семь моложе своего возраста. Всегда тонко шутила, свободно говорила на четырех языках.

Такой Виктор узнал свою двоюродную сестру, когда ей было уже сорок пять. Раньше они не имели возможности общаться, поскольку она жила очень далеко.

Анна родилась в Амурской области, в Благовещенске. Из всех мест, в которых она жила, этот город запомнила меньше всего. Воспоминаний детства было немного. Часто было холодно, шел снег. Она жила с бабушкой, которая не чаяла в ней души – часто играла с ней и много читала. Еще она хорошо помнила бабушкин дом – тогда он казался огромным – большую русскую печь, черного в белых пятнах кота Мурлыку, старую развесистую яблоню у крыльца, корову Зорьку.

Другое сильное воспоминание из детства – как она плакала по ночам, скучая по родителям.

С двух до семи лет Анна жила с бабушкой. Ее молодые родители сначала учились в институтах, затем, перебравшись во Владивосток, поступили в аспирантуру, там у них родился еще один ребенок – сын. Аню забрали к себе только перед самой школой, когда Диме исполнилось два года. Аня сначала очень злилась на брата за то, что он жил с родителями, а она нет; потом, когда ее забрали, простила его. Он был совсем маленьким и все равно еще ничего не понимал.

Во Владивостоке Анна закончила школу, получила первое высшее образование на факультете иностранных языков, встретила своего мужа Николая. У них родилась дочь. Затем наступили тяжелые времена: страна развалилась и Дальний Восток стал ей совсем не нужен, точнее, новой власти было не до него. Тогда Николай предложил переехать в Китай.

Они прожили в Китае три года, за которые Анна родила еще одну дочь и успела выучить китайский. Но хорошей работы они найти не могли, а с бизнесом не ладилось. Сказался отличный даже не от русского, а от европейского вообще менталитет китайцев. Иногда Анне казалось, что китайцы и не люди вовсе, а представители инопланетной цивилизации, случайно оказавшиеся на Земле, настолько отличались их привычки, традиции, поведение. Но несомненным плюсом для Анны стало то, что она увлеклась ушу, медитацией, различными оздоровительными практиками и прониклась культурой Востока.

В конце концов Николай нашел достойную работу, но для этого пришлось вновь вернуться во Владивосток, где его взяли на кафедру химии. Жалование было мизерным, но он смог продолжать заниматься наукой. Через два года он выиграл международный конкурс и заключил контракт. Новое место работы находилось в Японии. Они вновь переехали – в Йокогаму. Снова жизнь Анны кардинально изменилась Легче было только из-за того, что они с мужем знали японский и уровень жизни у них был теперь гораздо выше, чем в России или в Китае.

Анна радовалась за мужа: он работал химиком в крупной корпорации, но сама не могла устроится на хорошую работу. Приходилось довольствоваться случайными переводами и небольшими деньгами, поскольку русская диаспора была маленькой и заказов найти удавалось немного.

В это время Анна впервые столкнулась с депрессией. Муж пропадал на работе, дома она была только с детьми, друзей и тем более родственников у них здесь не было. Даже созванивались с родными редко – переговоры стоили дорого. В какой-то момент Анна почувствовала себя в вакууме. Конечно, у нее была квартира, хоть и служебная, предоставленная работодателем мужу, но она могла считать этот дом своим. Дети учились в японской школе и свободно общались со сверстниками, у мужа на работе все было хорошо и начальство ценило его. В Японии существует особая корпоративная культура общения. Считалось обязательным после работы проводить время вместе с коллективом. Всем отделом сотрудники ходили в кино, караоке, бары. Компании специально выделяют на эти мероприятия достаточно большие деньги и отказываться от их посещения не принято. Нельзя тем самым показать неуважение. Совместный отдых сплачивал коллектив, сотрудники становились не только друзьями, они становились настоящей семьей. Эффективность и работоспособность росла.

Николай уходил утром, а возвращался около десяти вечера, иногда в двенадцать. Анне временами казалось, будто она уперлась в невидимую стену. Она вдруг осознала, что у нее нет цели в жизни, а просто растить детей и ждать дома мужа Анна уже не могла.

Эти мысли боролись в ней с любовью к семье и чувством долга. Ей казалось, что она, вроде бы, не одинока, но одна, окружающим словно не до нее, и она так и просидит в четырех стенах все свои лучшие годы. А может они уже давно прошли, а она их просто не заметила.

С каждым днем ей становилось все тяжелее прятать за улыбкой грусть, смеяться вместе с мужем и детьми, когда так хотелось заплакать. Она не могла сказать, что ей хочется в Россию. Она любила свою родину, но время, проведенное там, нельзя было назвать ни счастливым, ни лучшим в жизни.

С родителями и братом Анна поддерживала отношения, но близкими их назвать было сложно, хотя она их искренне любила. Может, сказалось то огромное расстояние, которое разделяло их, может, просто не сложилось из-за детских переживаний.

Вскоре у нее нарушился сон, она стала худеть, пришлось обратиться к врачу, но от прописанного снотворного лучше не становилось.

Помог случай. Одна знакомая рекомендовала ее как переводчика для одной фирмы, и вскоре Анне поступил крупный заказ. Ей предстояло перевести несколько книг. Заказчиком выступала Протестантская церковь, точнее, издательство, в котором местное отделение церкви решило их напечатать. Сначала ее попросили перевести на японский с английского, а через пару месяцев и на русский. Потом были еще заказы.

Через некоторое время Анну вместе с семьей пригласили на торжественный вечер, посвященный презентации серии книг, среди которых были и те, что переводила она. На празднике было несколько русскоязычных семей, выходцев из бывшего Советского Союза. Вечер прошел легко и весело, они много общались, к Анне многие подходили и благодарили за ее участие. Атмосфера единения, общей радости и одного общего, такого хорошего и такого нужного для всех дела захлестнула ее и, точно бальзам, пролилась на душу. Так спокойно, радостно и хорошо она давно себя не чувствовала. Вернувшись домой, они с мужем еще долго смеялись, вспоминая вечер, обсуждая, делясь впечатлениями о новых знакомых и том месте, где они побывали.

Николай был так рад, что у Анны снова загорелись радостным огоньком глаза. Он вновь узнавал в своей жене ту девушку, с которой встретился во Владивостоке.

Незаметно Анна все чаще и чаще стала общаться с членами протестантской церкви в Йокогаме, как русскоязычными, так и местными. Все они оказались милыми, искренними, готовыми всегда прийти на помощь людьми. Постепенно Анна все больше окуналась в жизнь церкви и, все больше отогреваясь, искренне уверовала. Это не знакомое ранее чувство, родившееся в ней здесь, в Японии, переполнило ее.

Сначала было похоже на то, что внутри нее, где-то в области сердца открыли кран или забил родник, только вместо воды сердце переполняла любовь и тихая спокойная радость. Любовь к Богу переходила в любовь к окружающим и ко всему миру вокруг. Наконец она обрела то, что так долго искала. Она будто бы вновь родилась. И эта новая жизнь для нее стала другой, наполненной смыслом, радостью и любовью. Теперь Анна совсем по-другому смотрела на свои заботы по дому. Даже в повседневной рутине она нашла удовлетворение, реализуя через мелкие домашние дела свою любовь к мужу и детям, а через них, свою любовь к Богу.

У нее прибавилось работы и друзей. Дни больше не тянулись уныло и однообразно. Они были заполнены радостью, общением и трудом, стремительно пролетая.

Через несколько месяцев она забеременела и в положенный срок родила сына Василия, который стал для нее символом окончательного преодоления кризиса и внутреннего, духовного возрождения.

Виктор

С детства Виктор чувствовал и видел не так, как все. В одно время ему казалось, что он ненормальный. Но природа наградила его крепкой психикой, а Бог – терпимыми и внимательными родителями. Поэтому Виктор не свихнулся, когда ночью ему периодически стали являться умершие родственники, и не загремел в психушку, когда стал рассказывать об увиденном родителям.

Сначала они относились к рассказам сына, как к плодам разыгравшейся фантазии пятилетнего ребенка, но, когда Витя начал упоминать о деталях и вещах, о которых не мог ничего знать, и стал передавать родителям советы от умерших прабабушки и прадедушки, те не на шутку испугались за сына.

Как-то раз отец даже устроил Вите экзамен, пытаясь найти в рассказах мальчика какие-то слабые места. Но после того, как Витя в мельчайших деталях рассказал о том, как отец чуть не утонул и как его спас дед, а потом отцу долго снился один и тот же сон, в котором дед бежит по бесконечно длинному деревянному помосту и не успевает его спасти, родители убедились, что их сын обладает определенными способностями. Отец сам забыл об этой истории, поскольку произошла она в раннем детстве и память заблокировала воспоминания о шоковой ситуации. Он даже маме о ней никогда не рассказывал.

Родители сразу же строго-настрого запретили сыну распространяться о своих необычных способностях. Особенно следила за этим мама. Практически каждый день она напоминала сыну о том, чтобы он ни с кем не разговаривал на потусторонние темы и вел себя как все. Его даже наказывали, если он забывался и чем-либо в играх или общении выдавал себя. Родители переживали и боялись, что воспитатели, а позже педагоги, сочтут сына сумасшедшим, или над ним будут издеваться сверстники.

Но Витя и сам все прекрасно понимал. Повышенное внимание родителей к необычным способностям сына постепенно сформировало в нем определенную замкнутость, закрытость. Постоянно ему приходилось контролировать свои слова и поведение, думать о возможной реакции окружающих. Самое главное качество, которое ему прививали с детства, – самоконтроль – с одной стороны формировало его волю, а с другой – делало его жизнь намного сложнее.

После, вспоминая свое детство, он часто ловил себя на мысли, что больше всего был похож на разведчика. Такой маленький Штирлиц, старающийся быть как все, скрывавший от окружающих свою непохожесть, свою вторую «потустороннюю» жизнь.

Он нелегко входил в новый коллектив, заводил друзей, или просто знакомился. Ему всегда было сложно сделать первый шаг, начать общение. Поэтому частенько он играл один, и ему не было скучно. Неосознанно стараясь отгородиться от возможного внимания со стороны окружающих, он занимал себя сам, и одиночество формировало в нем самодостаточность. Кроме того, его обособленность и, как следствие, почти отсутствие влияния улицы, а точнее сверстников на этой улице, привело к формированию нестандартного мышления, богатого воображения и фантазии, что во многом способствовало в дальнейшем еще большему развитию дара.

Но с самого детства Витя тяготился своими способностями и относился к ним как к «клейму», не дающему ему жить нормальной жизнью обычного человека. Он страдал, но не мог себя переделать. Несколько раз ему снился один и тот же сон.

Лето, яркое солнце, на небе ни тучки, он во дворе хочет поиграть с другими детьми, но они избегают его. Он что-то говорит им, улыбается, старается быть приветливым, но они все, как один, отворачиваются, спешат уйти. Они все его знают, потому что живут в его дворе, но никто не хочет с ним играть. Вдруг одна девочка – соседка из его подъезда – соглашается поиграть, но к ней тут же подбегает парень. Он чуть старше Вити и живет в доме напротив. Он быстро берет девочку за руку и уводит, четко и громко, чтобы слышал Витя, произнося лишь одну фразу:

– Пойдем, пусть он и дальше остается в своем тесном мирке!

Витя всегда просыпался после этих слов, и всегда его охватывал липкий, холодный страх – страх одиночества.

– Нет! Этого не будет! – твердил он сам себе, пытаясь успокоиться. – Этого не будет!

Постепенно Витя научился пользоваться своими способностями скрыто, не выдавая себя, ни с кем об этом не разговаривая.

Витя ощущал себя тем самым гадким утенком из сказки. Почему-то он знал, что способен на большее. Знал, что когда-нибудь по-настоящему раскроется и станет самим собой.

Закончив школу, Виктор отправился в Омск – поступать в Медицинскую академию. Он решил, что, став врачом, сможет использовать свои способности на благо людям. Кроме того, он рассчитывал, вырвавшись из привычной среды, начать, наконец-то, жить так, как он хочет. Время, проведенное в школе, не принесло ему счастья, и он надеялся получить свое в академии.

Поначалу родители были против и не хотели отпускать сына из родного Нижневартовска, но Витя был настойчив и всегда находил нужные слова. Дольше всего сопротивлялась мама, но и она, в конце концов, поняла, что у сына нет особых перспектив в родном городе.

Витя отправился поступать в Омскую медицинскую академию вместе с другом Мишкой. Тот тоже хотел стать врачом. Последний год они усиленно готовились к поступлению. Именно Мишка уговорил друга поступать на стоматологический факультет. Парни часто мечтали, как уедут в другой город и заживут новой, взрослой, жизнью, будут хозяевами сами себе.

Но Мишка завалил химию, а Витя выдержал все экзамены и был зачислен на факультет стоматологии. Мишке пришлось вернуться домой, а Витя остался один в незнакомом городе.

«Ну и ладно, – думал он. – Пусть так. Новый город – жизнь с чистого листа».

Виктор старался быть максимально общительным и веселым. Он специально поселился в общежитии, хотя родители предлагали ему снять квартиру. Он захотел изменить себя и начал с самого для себя тяжелого. Каждый день ему приходилось знакомиться с огромным, по сравнению с его прошлой жизнью, числом людей. Он еле успевал запоминать имена новых знакомых. Поначалу Виктору было тяжело, он стеснялся, тянуло снова замкнуться в себе, но постепенно, постоянно находясь на виду, контролируя себя, стараясь преодолеть свою скованность, он стал вдруг замечать, что ему начинает это нравиться. Понемногу он стал получать удовольствие от общения. Постепенно количество перешло в качество. Его манера держаться, шутки, смех – все стало более естественным. Виктор даже стал ловить на себе взгляды сокурсниц, чего раньше с ним никогда не было. Он понял, что находиться на правильном пути.

«Гадкий утенок становится лебедем!» – повторял он все чаще.

Постепенно Виктор обзавелся большим количеством друзей, не только в меде, но и в располагавшихся неподалеку политехе и автодорожном институте. Он был вхож в несколько абсолютно разных компаний, и в каждой его принимали за своего, в каждой он находил что-то интересное для себя. Ему нравилось общаться с разными людьми, он, словно губка, впитывал те качества и навыки, которых ему не доставало. Даже в одну не самую хорошую компанию вписался. Причем, чтобы занять в ней свое место, ему приходилось частенько драться, что в свою очередь вылилось в увлечение армейским рукопашным боем.

В меде круг его общения был более интеллектуальным и для того, чтобы соответствовать уровню, помимо учебы приходилось много читать, потому что именно книги и, пожалуй, шахматы сближали его с одногруппниками.

В общежитии несколько человек проявляли интерес к эзотерике. Виктор и с ними очень быстро нашел общий язык

Кифа

Свеча давно погасла, и в келье стало темно. Огонек лампады, мерно подрагивая, освещал лики икон, чуть рассеивая мрак. Схимонах Кифа стоял на коленях и молился, посматривая то на дрожащее пламя, то на образы Христа и Богородицы, тускло освещенные этим слабым огоньком и от этого казавшиеся еще более реальными, почти живыми. Он молился, раз за разом повторяя одни и те же имена…

Тело его было сейчас здесь, в келье, но мыслями он был далеко. Такое часто с ним бывало. Молясь он вдруг чувствовал, как начинало петь сердце. Он испытывал огромный прилив любви. Он будто парил над монастырем, и любовь щедрыми потоками проливалась на монастырь и братию, на мирян, живущих в деревне неподалеку от монастыря, даже на их скот. Он любил каждую живую душу в этот момент, и с каждым желал поделиться той благодатью, которая заполняла его сердце. Он мысленно обнимал лес, реку, поля и летел дальше, дальше во все стороны, испытывая щемящее, безразмерное, вселенское чувство любви к родной стране и всему мирозданию.

Так он молился по несколько часов, почти каждую ночь, словно по спирали поднимаясь все выше и выше, усиливая поток любви, исходящий из сердца. Он молился и благодать, царящая в его душе, щедро заполняла все вокруг.

По щекам текли слезы, но душа его, тронутая той красотой, той гармонией окружающего мира, которая раз за разом ему открывалась во время молитвы, сияла улыбкой. Он молился, благодаря Господа, за то, что тот дал ему возможность познать эту великую тайну бытия. Больше всего он боялся при мысли, что когда-то мог пройти мимо этого чуда. И чаще всего просил Создателя об одном – чтобы Господь даровал каждому жителю земли возможность испытать эту безграничную божественную любовь, которую Кифа чувствовал в своем сердце. Ведь если каждый, хотя бы на долю секунды, почувствует, поймет, насколько велика любовь творца ко всему живому, не станет больше места для ненависти и страха. Тогда каждый сможет внутренним зрением увидеть красоту этого мира и красоту собственную. Ту красоту, которую видел сейчас Кифа. Он ощущал себя пускай маленькой, но частицей мироздания, маленьким цветным камушком в потрясающе красивой мозаике этого мира, а значит частицей Божьего замысла. Он молился, поднимаясь все выше и выше…

Жизнь монаха кажется однообразной. Она состоит из молитв, послушаний, церковных служб, а также сна и еды в небольшом количестве – вот все внешнее ее проявление. Но многие люди делают в своей жизни такой выбор – становятся монахами.

Монахи всю свою жизнь заняты одним важным делом – постоянной молитвой, ходатайствуя перед Творцом за всех живущих людей и весь мир. В этом их сверхзадача и служение Всевышнему, в этом их предназначение, а все остальные занятия и дела необходимы для поддержания этого бесконечного потока обращений.

Схиму монах Кифа принял восемь лет назад, в возрасте сорока трех лет. В монастырь же пришел, когда ему исполнилось тридцать семь.

Иван Остроухов – так звали его в той старой жизни, о которой он успел забыть, а точнее, полностью перестал отождествлять себя с прошлым своим именем, поступками и привычками. Слишком велик был контраст между тем, каким он был, и кем стал сейчас.

Лишь иногда во сне Кифа видел, что он все еще Иван и не стал монахом, живет как прежде, утопая в своих грехах. В эти моменты Кифа вскакивал со своего скромного ложа, расстеленного прямо на полу в келье, начинал молиться, обливаясь слезами, и горячо благодарил Бога за то, что он дал ему шанс спасти свою душу и молиться за спасение других.

Кифа помнил тот день, когда он впервые пришел в обитель. Тогда это решение было спонтанным. Он скрывался от властей и врагов после очередного дела. За несколько недель промотав и пропив те деньги, которые украл вместе с подельниками, он неожиданно для себя, еще не до конца протрезвевший, оказался у монастырских ворот.

В голове тогда была одна мысль: «Здесь меня искать точно не будут».

Воровство было основным промыслом жизни для Ивана. Он не был «в законе», но авторитет в своей среде имел. С семьей не сложилось – где-то под Москвой жила его бывшая жена Ольга, с которой они прожили вместе около года. Но тогда, в начале девяностых, ему пришлось бежать, оставив жену. Она была уже беременна, но он лишь потом случайно узнал об этом. В пьяной драке в кабаке он убил одного и ранил другого бандита – чеченца.

С женой они не были расписаны, он быстро отправил ее к матери в Подольск, а сам бежал из Твери, пообещав вернуться за ней через год–полтора, когда эта история забудется, да так и не сдержал своего слова.

Дальше жизнь его совсем покатилась под горку. Где бы он не оказался, трудности и неудачи преследовали его, проблемы нарастали снежным комом, он несся к неминуемому концу.

Несколько раз его чуть не взяли во время или сразу после ограблений, но он чудом уходил от погони.

Когда в 95-ом во второй раз оказался в тюрьме, Иван приготовился к смерти. Он знал, что по старым счетам придется платить, и внутренне был готов к этому, слишком утомили его последние годы жизни. Он не желал смерти, но и жизнь свою почти не ценил.

Его пытались убить трижды и трижды Бог отводил. Его резали, душили, избивали до полусмерти, но он все равно каким-то чудом выкарабкивался и выживал.

Тогда Иван не понимал почему, да он особенно и не думал об этом. Каждый раз, перед тем, как потерять сознание, он думал одно и то же: «Ну вот! Наконец, это все закончится!»

Он не боялся смерти, в эти моменты он искренне ее желал, потому что слишком устал от той своей жизни, но зато потом, в тюремной больнице, жить хотелось очень. Что-то внутри него из последних сил цеплялось за жизнь, боролось за каждый вздох, каждую минуту бытия.

Перед освобождением ему снова повезло. Братва подкупила охрану, его выпустили на три дня раньше срока, и Иван разминулся с теми, кто так страстно желал встречи с ним.

Находясь на свободе, он вновь бежал. Ему нельзя было расслабляться, поскольку его враги отличались завидным упорством.

Он снова воровал, переезжая из города в город. Однажды, после очередного запоя, которые случались с ним все чаще и чаще, в похмельном бреду, он увидел Богородицу. Лик был светел и ярок, но печален. Дева держала на руках младенца. Она плакала о судьбе Ивана. Младенец же, напротив, улыбался, он манил его к себе.

Что-то знакомое было в этом образе. Лицом дева очень напоминала ему кого-то, он никак не мог вспомнить кого, а потом понял. Это было лицо Ольги…

В тот день Иван, проснувшись, впервые не захотел нажраться, да и похмелье как-то сразу прошло. Ни головных болей, ни ломоты во всем теле не было. Решение оформилось в голове само собой. Словно вспышка молнии, озарившая на секунду ночную тьму, возникшая мысль вдруг указала реальный и, пожалуй, единственный нетрагический выход из ситуации.

Посидев на диване минут десять, обдумывая сон и озаривший его замысел, примеряя его к себе, он неожиданно для себя осознал, что это действительно то, чего он желает, что нужно ему на самом деле. Он решил поехать в ближайший монастырь.

Дальше он встал и быстро, будто за ним снова гнались, принялся за дело. Он собрал деньги – все, что оставались у него с последнего дела. Свои немногочисленные вещи быстро отдал соседке по коммуналке. Затем отвез деньги священнику, служившему в небольшой церкви на окраине города, попросив помолиться за его грешную душу. Священник, словно почувствовав природу денег, сначала воспротивился и не хотел брать, но когда услышал, что Иван просит благословения отправиться в монастырь послушником, принял их, сказав, что передаст все на нужды недавно организованного рядом с ними детского приюта. Затем батюшка благословил Ивана.

Сто пятьдесят километров от церкви до монастыря Иван прошел пешком, повторяя единственную молитву, которую буквально вбила в него бабка, – «Отче наш».

Он упросил взять его трудником в монастырь. Через полтора года жизни в обители очень медленно, сам не замечая изменений, Иван стал другим человеком. Постоянный физический труд, простая монастырская пища, аскетичные условия и приобщение к религиозной жизни постепенно преобразили его.

Первые месяцы было очень тяжело. Постоянно хотелось выпить, разные мысли лезли в голову, особенно о том, как можно было обокрасть монастырь, ведь в храме, да и в административном здании было достаточно ценных вещей.

Сначала он искренне расстраивался и считал, что он неисправим, что быть вором – его судьба, а потом стал замечать, что мысли эти будто бы и не его собственные, а приходят со стороны, словно кто-то нашептывает их ему в минуты слабости, особенно, когда хотелось выпить или курить.

Он действительно испугался и обратился за советом к старцу Алипе. Этот иеромонах – весь его образ, манера говорить и вести себя с окружающими – с первой встречи в монастыре произвел на Ивана неизгладимое впечатление.

Именно так он и представлял себе монаха, а еще почему-то появилось ощущение, что он очень давно знает Алипу, хотя видел его впервые. Да и Алипа сразу расположился к новому труднику, всегда тепло приветствовал его при встрече.

И в этот раз, когда Иван обратился за советом, он внимательно выслушал его путанный, несвязный рассказ и соображения о том, что с ним происходит. Немного подумав, Алипа сказал:

– В этом нет ничего необычного, друг мой. Если ты хочешь стать монахом, то должен быть готов, к тому, что эта борьба в твоей душе, в твоем сознании, в твоем сердце продолжится и будет постепенно нарастать.

– Борьба с чем? – не понял Иван.

– С Дьяволом, – просто ответил Алипа и, видя удивление трудника, добавил, – А ты думал, что все это сказки? Ты ступаешь на опасный путь, путь воина христова, а врагов десятки и сотни тысяч – бесов, которым будет приказано ежесекундно искушать, пытаясь сокрушить тебя и таких, как ты. Так что подумай, действительно ли ты хочешь такой судьбы? Только представь: перед тобой будет целое море бесов, а позади весь этот несчастный мир, и, как в песне поется, нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.

Алипа немного помолчал, а затем с улыбкой подмигнул и добавил:

– Особенно, учитывая твое боевое прошлое.

Иван был поражен. Никому в монастыре он не рассказывал о своей судьбе, боясь того, что его сразу выгонят. Никаких наколок на видимых частях тела у него не было, да и за поведением своим он следил. Ему казалось, что ни жестом, ни словом – ничем он не выдал своего воровского нутра.

Старец же говорил с ним так, будто знал о нем все.

– А за душу убиенного тобой молиться тебе всю жизнь придется, – продолжил старец серьезным голосом, – а то, что иноверец он, так это ничего. Господь всех любит и всех привечает.

Иван был ошеломлен. Побледнев, он молча попросил благословения и вышел из кельи Алипы.

Через год жизни в монастыре, избавившись даже от мыслей о том, чтобы выпить или закурить, Иван решил открыться настоятелю. Конечно, он страшился, что тот выгонит из обители, но сердце подсказывало, что дальше молчать нельзя. Он все честно рассказал и просил о том, чтобы когда-нибудь в будущем ему позволили стать монахом.

Отец наместник Филарет, к удивлению Ивана, не только не прогнал его прочь, а достаточно долго проговорил с ним, несмотря на свою занятость, и дал много дельных советов для жизни в монастыре, как бытовой, так и духовной. Лишь в конце, посуровев и смерив Ивана своим тяжелым, буравящим взглядом, спросил:

– Не от тюрьмы ли бежишь к нам или от знакомых своих старых?

– Нет, отче! – искренне и твердо ответил Иван.

– Смотри, тут тебе иногда в стократ хуже тюрьмы будет. Я прослежу! – погрозил он пальцем и, благословив, отослал продолжать работу.

Темные волосы, черные с обильной проседью борода и усы, морщинистое лицо, веки, чуть припухшие от постоянного недосыпания, белки больших небесно-голубых глаз с красными, как будто трещинки, прожилками – так сейчас выглядел схимонах Кифа. Ни во внешнем облике, ни во внутреннем его состоянии не было больше ничего общего с тем человеком, который четырнадцать лет назад пришел в обитель. Настолько жизнь в монастыре изменила и перестроила все его существо.

Иногда, обычно около трех утра, его будто кто-то будил, и тогда, даже если лег час или два назад, Кифа вставал и начинал молиться.

Он давно уже понял, что судьба, беспощадно бившая и мотавшая его всю его икчемную жизнь, пощадила Ивана лишь потому, что Иван должен был превратиться в Кифу, а Господу были угодны его молитвы, и именно они дают ему шанс на спасение.

Молясь, он всегда начинал поминать про себя того убитого им чеченца, тех, кого ранил, у кого украл, всех тех, кому причинил вред и принес зло. Затем он молился за свою бывшую жену и сына, почему-то Кифа был уверен, что где-то далеко живет его сын, не видевший его ни разу, но от этого не перестающий быть его сыном – его плотью и кровью.

После принимался он молить Бога за Святую церковь, Патриарха и весь священный чин, за руководство страны, за братию и всех, кто населял монастырь, а также всех людей, живущих в России, затем он молился за всех православных христиан и далее – за всех людей, нуждавшихся в помощи.

Часто, когда он молился, перед глазами возникали образы плачущих детей и горящей иконы. Тогда Кифа, страдая, чувствуя их боль и страх, ощущая, что где-то в огромном мире в эти минуты свершается злодеяние, обращенное против слабых, удесятерял свои усилия и продолжал молиться усерднее, наполняя молитву всей своей любовью, всей своей горячей верой и состраданием, искренней заботой и желанием помочь.

Исполненный благоговейного страха, он просил Господа обратить внимание на страждущих и волей своей, вмешавшись в дела земные, облегчить их судьбу. Так он продолжал усердно молить Творца до тех пор, пока на душе не становилось спокойно и слезы умиления не начинали течь по щекам. Тогда сердце его наполнялось благостной спокойной и светлой радостью, он понимал, что Господь услышал его, и с этими детьми теперь все будет в порядке. Он продолжал молиться и вновь видел страждущих, гонимых, невинно убиенных, и вновь с большим усердием становился на колени. И вновь все эти лица, искаженные болью и страданием, проплывали перед его внутренним взором уже умиротворенные, утешенные, находясь в безопасности, – больше ничего им не угрожало.

Те же, кто погиб, немедленно возносились наверх, за пределы различаемого взором Кифы. А он, молясь и вновь слыша отклик в сердце, в душе своей, заново наполнялся радостью и любовью.

Часто Кифа, страшась, что он впал в прелесть, обращался к своему духовнику Алипе, но тот раз за разом наставлял свое духовное чадо продолжать свое молитвенное правило, стараться не отступать от него. Он говорил, что ему, через его внутренний взор указывают именно на тех, кто больше всего сейчас нуждается в молитвенной помощи, и именно в этом задача Кифы – не пропустить ни одного, за всех помолиться. Что это не только дар, но и громадная ответственность.

Точно и мягко Алипа, подбирал нужные слова, верные примеры и выдержки из святого писания, как раньше Иван подбирал нужные отмычки к замку. Наставляя, Алипа укреплял его терпение и волю.

Духовник научил как не поддаться гордыне и не впасть в настоящую прелесть, как идти осторожно и твердо по духовному пути, избегая бесовских ловушек, с изобилием встречавшихся в жизни каждого монаха.

Маленькая узкая комната больше похожа на заставленный коридор. Множество икон на стенах украшали восточный угол кельи. Ровно горит огонек лампады перед образом Казанской Божьей Матери. Вдоль одной стены, почти во всю ее длину, поместился старый книжный шкаф, напротив него, вдоль другой – небольшой стол и топчан – лежанка монаха. Шкаф и топчан разделяло метра полтора свободного пространства. Две других противоположных стены почти полностью занимали окно и дверной проем. Дверь открывалась не до конца – мешал шкаф, поэтому полному человеку было бы затруднительно попасть в келью. Личных вещей немного, все они на своих местах, в комнате чисто и опрятно.

Пять утра. Кифа на коленях перед образами. Глаза прикрыты, губы шепчут молитву.

Через час он встанет и пойдет в храм. Идти недалеко – около пяти минут по прямой, через всю территорию монастыря, на окраине которого находилось небольшое здание, где он жил.

Затем будет служба, трапеза, послушание – сейчас у него одно дело – заготовка дров. Он и еще два монаха будут заниматься подготовкой монастыря к зиме. Дров нужно много, монастырь разросся за последние десять лет, угля уже не хватает. Братия увеличилась, а зимы здесь холодные.Газ к монастырю все никак не подведут, а может быть, не подведут никогда. Слишком дорогое удовольствие.

Работа была тяжелой, но он справлялся, никогда не роптал, даже внутренне. Радовался тому, что помогает монастырю и всей братии, радовался напряженному, тяжелому труду, принимая его как унижение гордыни, так учили его старшие братья, так учил его духовник.

Затем Кифа разделит обеденную трапезу с братией и вновь будет работать в лесу. Вечером – служба, скромный ужин и вновь молитва до самого сна или вместо него.

Так или почти так проходил каждый день его пребывания в монастыре. Кифа нес свой крест, свою службу и искренне был счастлив, особенно в те моменты, когда слышал, чувствовал отклик в сердце на свои молитвы.

Он не просто верил, а чувствовал, что Всевышний слышит его скромные мольбы, поскольку не раз с ним и с ближними происходили необычные вещи, настоящие чудеса, как сказали бы об этом миряне. Божья воля – говорили монахи.

Однажды духовник Кифы иеромонах Алипа, выходя из храма после службы, почувствовал резкую боль за грудиной, отчего-то стало трудно дышать, вдруг потемнело в глазах. Не успев сойти с белых, истертых ногами многих и многих прихожан, каменных ступеней храма, он упал. Подбежавшие монахи тут же отнесли его в трапезную – ближайшее к храму здание – и там, испуганные, положили его прямо на стол. Сердце Алипы остановилось. Трудно описать охватившие братию ужас и печаль. Алипа пользовался всеобщей любовью и уважением.

Кифу, стоящего рядом со столом, обуяло настоящее отчаяние, он очень страшился потерять друга и столь опытного духовного наставника. Монахи плакали. Даже отец-настоятель, отвернувшись, сдавленно рыдал, закрыв лицо руками. Вдруг в трапезную вбежал запыхавшийся старец Никодим, который три года назад дал обет безмолвия и ушел в дальний скит. В монастыре он появлялся только по большим праздникам и для исповеди. Жил в небольшой избе в лесу, в семи километрах севернее обители. .

Появление старца было столь неожиданным, что некоторые даже ахнули. По внешнему виду старца было понятно, что весь путь от своей ветхой избушки до монастыря он пробежал. Борода была всклокочена, он тяжело дышал, крупные капли пота выступили на лбу и шее. Глаза горели той ярой силой, которой наполняется человек в минуты смертельной опасности или тяжелых испытаний. Он быстро и энергично продвигался к столу сквозь толпу монахов, расталкивая и с силой отпихивая всех, кто оказывался у него на пути. Затем он вцепился костлявыми, но еще крепкими руками в плечо Кифы и рывком развернул его к себе. Кифу трясло, он все еще сдавлено рыдал, издавая какие-то звуки, больше похожие то ли на волчий вой, то ли на лай собаки.

Никодим разлепил ссохшиеся на жаре губы и, хрипя и задыхаясь, произнес:

– Ты, молись о нем, – он практически ткнул Кифу в бездыханное, синеющее тело Алипы, – сейчас особо!

Затем старец, развернувшись к образам, бухнулся на пол, на колени, потянув за собой Кифу, и принялся усердно молиться. Все, включая отца основателя, последовали столь горячему примеру. На какое-то время в трапезной установилась почти полная тишина. Около пятидесяти монахов на коленях молились за спасение Алипы. Кифа молился так истово, как только умел, все его естество, все его душевные силы – все сейчас не кричит, а вопиет к Господу, умоляя об одном.

Время словно остановилось. Тяжелая, вязкая, душная тишина прочно установилась в трапезной. Кифа вдруг уловил своим внутренним видением, что молитвы всех пятидесяти монахов, словно золотые нити, сплелись в тугой канат, который, как мощный луч прожектора ударил куда-то вверх и одновременно оттуда, сверху, в Алипу.

Через минуту Алипа вздохнул. Кто-то рядом с Никодимом радостно вскочил, но старец резко дернул монаха вниз, безмолвно призвав продолжить молитву.

Через час Алипа открыл глаза и его, аккуратно подняв со стола, отнесли в келью.

Радостный Никодим, встав с колен, улыбаясь, трижды поцеловал все еще плачущего Кифу, затем настоятеля, обнял тех, кто стоял рядом, поклонился остальной братии, трижды перекрестился и вышел вон.

Через семь дней произошло еще два события. Алипа поправился и смог выходить из кельи, чему вся братия была несказанно рада. Он присутствовал на исповеди, на которую не пришел Никодим. Чувствуя неладное отец настоятель послал вечером к нему двух монахов. К полуночи, обливаясь слезами, они принесли его окоченевшее тело.

После случившегося некоторые монахи стали поговаривать, что прозорливый старец указал им на Кифу, как на своего будущего преемника. Все стали смотреть на него с особым уважением, и авторитет Кифы среди братии сильно вырос.

То и дело монахи стали искать с ним встречи, задавали различные вопросы на разные темы, как духовные, так и земные. Кифа очень стеснялся и избегал встреч, пока Алипа его не успокоил:

– Никодим, действительно, не просто так пришел. Он тебе так путь духовный указал. Быть тебе старцем, сынок. Жаль, я не увижу.

Кифа часто думал об Ольге, о том, что бросил ее беременной, оставив без защиты и поддержки в самый тяжелый период для женщины.

«Ведь что значит беременность для мужчины, – думал монах, – если она запланирована, а не случайна? Беременность значит, что женщина не просто любит тебя, она доверяется тебе полностью, доверяет себя в самый беззащитный период своей жизни, когда носит под сердцем дитя и, конечно, доверяет жизнь будущего потомства. Это значит, что она полностью вверяет тебе свою жизнь и судьбу, и даже больше. Значит, из всех окружавших ее мужчин она выбрала тебя, потому что считала самым достойным и сильным. А ты обманул свою женщину, нарушил закон природы, предав самого близкого человека, нарушил закон Божий! Не того человека выбрала она себе в мужья…»

В такие минуты Кифа впадал в уныние, терзаясь муками совести и невозможностью ничего исправить в своем прошлом. Что он мог теперь? Находясь за тысячи километров от Ольги и своего чада, не имея никакого права вмешиваться в их жизнь.

«Ведь где-то ходит этот человек – моя плоть и кровь, мой ребенок, а я даже имени его не знаю!» – с горечью сокрушался он.

Кифа вновь и вновь молился за Ольгу и ребенка. Молитва была единственным способом как-то исправить содеянное, загладить вину перед ними, помочь. Он молился за них, не надеясь, что Господь простит ему этот грех, прося лишь о том, чтобы создатель милостью своей не обделил их, о том, чтобы Богородица укрыла их от бед, а Николай чудотворец помог вырасти и выучиться отроку, которому в этом году должно было исполниться четырнадцать лет.

Виктор

«Самый первый раз. Когда же я вышел из тела самый первый раз?» – Виктор ехал ночью, возвращаясь домой в Москву из Калуги, где настраивал два новых томографа в центральной городской больнице. Работа была достаточно сложной. Кроме установки много времени ушло на то, чтобы научить персонал больницы ими пользоваться. До этого в клинике стояли старенькие японские аппараты. Новая же техника была из Германии и сильно отличалась.

«Да, это было в Омске. Когда меня избили вечером», – ночная трасса была свободна и лишь изредка попадались автомобили в попутном или встречном направлении. На автомате он читал белые буквы на синих придорожных знаках и вновь погрузился в воспоминания…

…Он шел домой после тренировки. Осенью быстро темнело, и в половине девятого вечера, да еще и во дворе без фонарей, уже было очень темно. Лишь благодаря свету из окон можно было хоть как-то разобрать дорогу. Он шел не смотрел по сторонам, слушал плеер, его ударили сзади по голове. Палкой или обрезком трубы. Он отключился не сразу. Падая, Витя успел кувыркнуться, уронив сумку, и встать на ноги лицом к нападавшим. Два каких-то гопника довольно скалились, предчувствуя легкую добычу. Витя даже сделал шаг вперед, встав в стойку, но тут все поплыло перед глазами, но он успел еще ощутить лицом жесткость мокрых опавших листьев, перед тем как отключился.

Удар был очень сильным, и, возможно, он бы погиб, если бы на него не наткнулся сосед – врач скорой помощи, который как раз возвращался домой после смены. Он буквально споткнулся о тело Виктора. Но самое интересное, что Витя видел в этот момент и Ивана Андреевича, жившего двумя этажами выше в его подъезде, и себя со стороны. Витя висел над своим телом и наблюдал за тем, как та связь, которая была между телом и душой, то, что называют «серебряной нитью», становилась все тоньше и слабее. Он не переживал, ему даже не было страшно. Он был спокоен, умиротворен и наблюдал за происходящим с отрешенностью.

Тем осенним вечером Иван Андреевич спас ему жизнь. Он вызвал скорую и вынес его из темного двора к дороге. Там у дороги у Вити остановилось сердце, и сосед продолжал делать ему непрямой массаж и искусственное дыхание до самого приезда неотложки.

Виктор обалдело смотрел за происходящим, ничего не понимая. Но он четко все видел и слышал. Все, что шептал не на шутку перепуганный Иван Андреевич, и те немногие люди, которые остановились на дороге, заметив мужика, делающего искусственное дыхание молодому парню прямо на асфальте под фонарем, все, о чем говорили примчавшиеся врачи. Это сюрреалистичное зрелище закончилось, только когда его тело погрузили в скорую. Там его «втянуло» обратно, и Витя уже ничего не видел и не слышал до того момента, пока не очнулся в реанимации.

Потом были три недели больницы и два месяца реабилитации. Чудом удалось избежать академического отпуска. Очень помогли друзья, одногруппники, преподаватели. Он быстро смог нагнать пропущенный материал и сдал все долги до конца семестра. Вскоре жизнь полностью вошла в привычное русло. Прошли головные боли и приступы головокружения. Витя снова стал заниматься боевым самбо. Только гопники эти ему так и не попались больше, хотя их лица он запомнил хорошо и пару раз даже пытался искать их вместе с друзьями.

После произошедшего Витя серьезно увлекся выходом из тела. Он хотел снова испытать эту легкость и безмятежность, которую ощутил во время своего первого, случайного опыта, но подвергать свою жизнь такой опасности он больше не хотел. Пережитые ощущения пробудили в нем острое желание узнать больше о той, другой, внетелесной жизни.

Он долго думал над тем, как ему вновь выйти из тела. Конечно, много читал о внетелесных путешествиях разного рода. Но на практике овладеть этой техникой оказалось не так легко. Среди его круга общения не было людей, настолько компетентных в данной области, чтобы с ними можно было советоваться. Те книги, которые попадались по данной теме, видимо, были написаны людьми, либо не имевшими такого опыта вообще, либо не желавшими давать четких инструкций и советов по выходу. Виктор привык все свои изотерические опыты ставить на себе, надеясь лишь на свои врожденные способности, да те немногие книги, посвященные эзотерике, в которых давались четкие объяснения и техники.

На протяжении полугода каждый день перед сном Витя пытался освоить «выход из тела», но толку было мало. Он почти отчаялся, но вдруг, в гостях у своего одногруппника Васи Федорова, наткнулся на книгу Майкла Ньютона. Витя смотрел на стеллаж с книгами и среди многих корешков видел только ее, будто бы все другие книги были фоном для этой. Руки сами потянулись к ней. Бегло пролистав и прочитав аннотацию, он понял – это именно то, что надо.

Автор книги – психолог-гипнолог – рассказывал о своем более чем двадцатилетнем опыте работы. Майкл Ньютон работал со своими пациентами по особой методике: погружая их в состояние гипноза, он помогал им вспомнить себя и свои ощущения во время нахождения в утробе матери. Эти переживания помогали его пациентам решить многие проблемы со здоровьем, характером, эмоциональной сферой. Книга представляла собой стенограммы сеансов Ньютона. Вопросы, которые задавал доктор своим пациентам во время гипноза, и их ответы. Не было ни толкования, ни выводов, автор вообще ни на чем не настаивал. Это была книга ученого, который столкнулся с областью непознанного и просто описывал свои наблюдения, делился своим опытом работы.

Как-то раз случайно Ньютон погрузил пациента в его воспоминания глубже, и тот вспомнил, что было с ним до рождения. То есть свое пребывание на том свете. Описания пациента были очень красочны и интересны, Ньютон заинтересовался. Он вновь и вновь погружал своих пациентов на уровень до рождения, и оказалось, что многие, почти все, видят примерно одно и то же. Его пациенты вспоминали свои предыдущие жизни, видели те места и области, в которых пребывали после смерти, и то, как они готовились к следующим своим воплощениям. И главное для Виктора – те ощущения, которые описывали пациенты Ньютона во время выхода из тела после смерти или перед вхождением в тело во время беременности, были точно такими же, какие испытал сам Виктор.

Витя нашел все книги этого автора, прочитал их, а затем решил найти тех психологов, которые работали бы по методике Ньютона, либо в том же направлении, в Омске. Таких в городе было трое. Виктор нашел их через интернет. Желание у него было одно – испытать выход из тела еще раз. В двух местах ему отказали. В одном даже достаточно жестко, сказав что-то вроде: «Мы тут серьезными проблемами занимаемся, а тебя, по сути, туризм интересует!»

Последний номер телефона оказался счастливым для Виктора. Его согласилась принять Алла Минякина, врач-психолог, прошедшая стажировку в Германии у ученицы Ньютона.

Алла назначила сеанс через неделю. Раньше все ее время было занято другими людьми. Витя еле дождался своего сеанса. В назначенное время он приехал по адресу, который ему назвала Алла – она принимала у себя дома. Психолог оказалась миловидной добродушной женщиной лет сорока, ничем не напоминавшей тех психологов, с которыми Виктор успел пообщаться в детстве, когда родители, столкнувшись с необычными способностями сына, пытались проверить его душевное здоровье.

Одна из комнат ее квартиры была специально отведена для приема. Виктору сразу здесь понравилось. Пара стеллажей с пестрыми рядами разноцветных книжных корешков, небольшой письменный стол с двумя удобными деревянными стульями, пара картин с пейзажами Омска на стенах и кушетка, застеленная красно-синим пледом. Бирюзовые, немного выцветшие обои, дорогие сердцу хозяйки безделушки, привезенные их разных стран, цветы на подоконнике, книги – все это было подобрано с любовью, создавало приятное спокойное настроение. В такой уютной, домашней обстановке было легко расслабиться.

После стандартного опроса, позволяющего составить психологический портрет Виктора, они быстро разговорились на общие темы, а затем Алла вкратце описала сам метод. Она пояснила, что будет стараться много говорить, чтобы от обилия информации было перегружено его левое полушарие, отвечающее за восприятие вербальной информации. Тогда правое полушарие, ответственное в том числе за восприятие образов, связь с подсознанием, а также, как считала Алла, контролирующее сверхспособности человека, станет более активным. Как следствие, это позволит Виктору передвигаться вне тела.

– Если тебе это будет нужно, то ты даже можешь оказаться по ту сторону, если тебе разрешат, конечно, – сказала Алла.

– Кто разрешит? – спросил он.

– Наставник или наставники, – улыбнулась она. – Ангелы-хранители. У каждого они есть. Люди все разные. В моей практике, а я занимаюсь этим около десяти лет, не раз бывали случаи, когда у некоторых пациентов ничего не получалось. Причем поначалу все, вроде бы, шло как надо. Но потом словно кто-то мешал. В этих случаях, видимо, психика не подготовлена к подобным переживаниям, или человек должен по-другому справиться с проблемой. Тогда я советую своим пациентам искать другие методы для решения своих задач.

– А какие проблемы можно решить вашим методом? – не понял Виктор.

– Ну, это ты пришел ко мне чисто из туристических соображений, – пошутила Алла, – а девяносто девять процентов пациентов приходят с реальными проблемами: фантомные боли неизвестного происхождения, длительные нарушения сна, отсутствие понимания смысла жизни, желание понять причины тех, или иных событий, постоянно преследующих их по жизни, личный рост. Очень разные задачи… Кстати, если что-то пойдет не так, ты должен будешь быстро выйти из этого состояния.

Алла договорилась с Виктором о некоторых условных сигналах – кодовых фразах, используемых во время гипноза, позволяющих ему плавно прейти в себя. Она говорила медленно, мягко, но четко, чуть улыбаясь уголками рта. Постоянно приводя какие-то примеры из своей практики, она рассказывала о своем методе и постепенно его убаюкивала. Витя начал ловить себя на том, что вот-вот зевнет. Алла, словно почувствовав это, предложила ему прилечь.

Удобно расположившись на кушетке, он медленно погружался в полутрансовое состояние под контролем Аллы. Ее бархатный, убаюкивающий голос наполнял его покоем и уводил все дальше от этой комнаты в ее доме, все дальше и дальше от Омска. Затем она включила негромкую, чтобы не потревожить, музыку, тягучую и плавную, скорее всего, индийскую. Эта медитативная музыка усилила эффект расслабления, помогла еще глубже погрузиться в себя. Он неожиданно почувствовал, как внутри него что-то открывается. Это сложно было описать словами, но он сразу ощутил, что сейчас мысленно находится на уровне подсознания, мощной древней, древнее, чем сознание, структуре, контролирующей все процессы жизнедеятельности тела и многое другое в его жизни. Он ощутил небольшое раздражение и сообщил о своих догадках и чувствах Алле. Та попросила его выполнить несколько дыхательных упражнений и тем самым снять напряжение. Вскоре Виктор был готов продолжать свой путь вглубь себя.

Сначала он представлял те картины, которые она описывала: различные места, виды природы и события, но затем она попросила Виктора оказаться в том месте, которое поможет ему попасть туда, где сейчас ему нужно быть. Он увидел какое-то древнее сооружение, напоминающее Стоунхендж. Валуны были немного по-другому расположены, и сама композиция и цвет громадных плит были другими. Расположение сложнее, а цвет синим.

Древние, истертые ветром, дождем и снегом камни причудливо расположились, словно огромные, застывшие в танце великаны.

Его тянуло туда, в самый центр этого невесть кем и для чего созданного сооружения, и как только он оказался там, то ощутил внутреннее успокоение и наполняющую его силу.

Виски немного пульсировали, стало трудно дышать, и он сказал об этом. Алла помогла ему расслабиться, подсказывая что нужно сделать и в этот раз, затем они продолжили свое путешествие.

Медленно он рассказывал о своих ощущениях и о том, что с ним происходило.

Постепенно его начинало тянуть ввысь. Алла посоветовала не сопротивляться этому влечению.

– Я начинаю ускоряться, – возбужденно заговорил Виктор.

– Это нормально, – успокаивала она его своим певучим, бархатным голосом. – Посмотри на себя. Ты прежний?

– Нет. Уже нет, – слова вылетали из него быстро и отрывисто, голос стал уверенным и твердым, – В смысле, это я – личность моя, но не в теле. Я – шар золотистого цвета. И я начинаю нестись с бешеной скоростью куда-то вдаль, сквозь небосвод. Я в тоннеле.

Его начинало немного трясти от тех мощных вибраций, что он испытывал.

– Спокойнее, успокойся, медленнее, – спокойно говорила Алла.

– Я не могу медленнее. Не хочу! Мне нравится эта бешеная скорость. У меня все получается. Я, – Виктор замялся, пытаясь подобрать слова, – снова на свободе! Ничто не сдерживает меня здесь, на Земле, это просто невозможно для меня .

Какое-то время он несся сквозь серую мглу «тоннеля».

– Я вижу свет, я несусь к нему и он быстро растет, – сказал Виктор. – Но зачем, зачем мне говорят, что не надо сейчас?

– Кто говорит? – спокойно поинтересовалась Алла.

– Он. Тоже шар, но оттенки золотистого немного другие, с багрянцем. Он отделился от света и зовет меня, манит в сторону.

– Куда? – -поинтересовалась Алла.

Виктор замолчал, отвлеченный своим новым спутником.

– Что ты чувствуешь по поводу этого нового шара? – Алла вновь обозначила свое присутствие.

– Мне спокойно. Думаю, от него не стоит ждать ничего плохого. Как будто мы с ним давно знакомы. Такое чувство. Он попросил остановиться, и теперь мы вновь летим вниз. Хотя нет, мы уже с ним вместе внизу, у темного валуна, недалеко от центра того места, с которого я начал полет.

– Как вы выглядите? – спросила Алла.

Спокойное лицо Виктора то расплывалось в улыбке, то замирало в тревожной гримасе. Он был напряжен, глаза то и дело подрагивали под закрытыми веками.

– Он просит запомнить это место, чем-то оно очень важно для меня, точнее, будет важным впоследствии, – Виктор пропустил вопрос, он был увлечен своим новым собеседником, они обменивались мыслями, а не говорили. И это новое общение было приятным и интересным.

– Спроси его, кто он? – попросила Алла, пытаясь понять, с кем они все же имеют дело.

– Наставник, – ответил Виктор, выдохнув.

Виктор встречался с Аллой еще несколько раз с интервалом в две-три недели. Постепенно их общение стало дружеским. Имея во многом схожие взгляды на жизнь, увлеченные одной темой, они быстро нашли общий язык. Алла посоветовала несколько хороших книг разных авторов по эзотерике и психологии. Она старалась передать Виктору самые важные знания, свой опыт перемещений вне тела, накопленный за многие годы, и Виктор оказался хорошим учеником, он схватывал новую информацию очень быстро, на одном дыхании читал книги. На третьем сеансе наставник сказал Виктору, что теперь он может выходить из тела самостоятельно.

Виктор искренне поблагодарил Аллу за ту бесценную помощь, которую она ему оказала. За то недолгое время, что они были знакомы, они успели подружиться и договорились созваниваться, обмениваясь новым опытом и интересными книгами.

Каждый день Виктор старался уделять время медитации. Если в течение дня не было подходящего момента, то он медитировал перед сном. Примерно раз в неделю он старался «летать». Сначала у него не получалось выходить из тела быстро, он долго настраивался и расслаблялся. Затем, с опытом, получалось выходить все быстрее и быстрее.

Первое время все его путешествия ограничивались встречами с наставником, во время которых тот разговаривал с ним и давал советы, редко – конкретные техники.

Затем они вместе летали в разные области Земли. Чаще всего это были укромные уголки, далекие от жилья человека. То Виктор оказывался в горах, на просторной террасе, то возле огромного валуна, давным-давно принесенного ледником на равнину, то на лесной поляне. Он никак не мог понять, зачем наставник показывает эти места, но ощущения, испытываемые здесь, всегда были потрясающими.

Виктор наполнялся умиротворением, блаженством, чуждым городскому жителю покоем и, одновременно, силой, бодростью. После этих путешествий он неизменно чувствовал прилив физических и душевных сил, ощущал себя цельным, уравновешенным.

Он пытался узнать у наставника, с чем связано такое действие этих мест, но учитель уходил от ответа, лишь намекая на то, что Виктору нужно запоминать дорогу, поскольку вскоре он будет путешествовать сюда один.

Постепенно Виктор привык и перестал задаваться вопросами о своих ощущениях, связанных с этими местами. Он завел дневник, где кратко, но точно описывал свои видения, места и дорогу к ним. Он столкнулся с тем, что какими бы яркими ни были его переживания и образы, которые он видел, через какое-то время они все равно стирались из памяти, и нужно было описывать их сразу после «полета». Алла всегда записывала свои сеансы на диктофон, а запись потом отдавала пациенту. Теперь он понял зачем она это делала.

Шаман

Мелкий, похожий на крупу, октябрьский снег засыпал тайгу. В этом году зима пришла на две с половиной недели позже, чем обычно. Мир менялся, и Шаман это чувствовал как никто другой. Он шел по неглубоким еще сугробам, прикрывавшим мох, на осенних лыжах, которые сделал сам. Без них в это время по тайге не пройти, где в снег провалишься, а где в мох по колено уйдешь. Легкие же, сделанные им еще года два назад из отколотых по слою, специально выбранных и подготовленных двух плах, выточенных и вытесанных до толщины не более сантиметра, были необычайно прочны и легки в использовании. Передвигаясь быстро и привычно, он читал приметы леса. Где прошел какой зверь, где гнездуется птица, а где бывал человек. Он уходил на север, к побережью моря Лаптевых. Там в небольшом домишке, выстроенном им около десяти лет назад, он решил провести эту зиму. Сейчас Шаман ощущал, что ему для освоения новых практик необходим океан, и северные моря подходили для этого как нельзя лучше…

Пробираясь между огромным елей и сосен, он думал о своем имени – Петр, которым его уже давно никто не называл. Все, кто к нему обращались звали его Шаман".

Глядя на него, сложно было понять, сколько ему лет. На вид – шестьдесят-семьдесят, да и то из-за поседевших местами усов и окладистой бороды. Но сейчас, в 2011 году, ему исполнилось уже сто семь лет. Шаман не думал о своем возрасте. Зная, как поддерживать жизненные силы своего организма и лечить различные болезни, он ощущал себя гораздо моложе своих лет. Кроме того, в его жизни были цели, и они увлекали его, делая пребывание в тайге интересным и наполненным событиями.

Больше всего он был похож на таежного охотника. Все его нехитрые пожитки умещались в старом, потрепанном и выцветшем рюкзаке. Был у него спиннинг с набором блесен, выменянный прошлым летом на двадцать соболей. И ружье – двустволка, которое он носил, скорее, для того, чтобы больше походить на охотника, да и на всякий случай. Стрелял он из него метко, но нечасто. Для охоты не использовал. Чаще ловил зверя силками. Если был очень голоден, а времени ловить не было, просил у Великой Тайги разрешения и, подманив зверя, убивал ножом. И всегда что-то делал взамен, чем-то восполняя эту потерю для леса.

Когда в тридцать четвертом его – начальника геолого-разведывательной партии – хотели арестовать по доносу, он, недолго думая, бежал в тайгу. Помог ему тогда друг – однокашник Мишка Епифанцев, предупредив буквально за десять минут до того, как энкавэдэшники пришли за ним в общежитие, куда он только вчера вернулся после окончания осенней разведки. Тогда так же шел снег, а он бежал в тайгу в надетых наспех чужих вещах. Все, что успел схватить, – партбилет, паспорт, нож, буханку хлеба и две банки тушенки.

Неделю он уходил через самые дебри от погони, путая следы. Тогда быстро покрывающаяся снегом тайга казалась ему мертвенно-промерзшей, враждебной и совсем чужой. Реки встали уже, а значит скоро и лед станет крепким, по нему можно будет ездить, как по дороге. Он уходил дальше от рек в самую глушь. Тайга тогда спасла его, но и чуть не отобрала жизнь. Выжить без оружия, припасов, навыков жизни в лесу в этих местах невозможно. Его спас случай. На него, еле живого, набрел остяк, охотившийся на пушного зверя. Он оттащил полумертвого Петра в свою юрту, выходил и месяц еще кормил, пока тот не восстановился после трех недель, проведенных в лесу без огня и пищи.

Так, в тридцать лет Петр начал новую жизнь с нуля. Все его знания и опыт оказались не то чтобы ненужными, но не совсем подходящими для его нового образа жизни. Конечно, он многое уже умел, отработав четыре года в Сибири. Он часто подолгу ходил в тайге, но уходил подготовленный, всегда с оружием, запасом еды и не один.

Сейчас он полностью осознал насколько беззащитен без ружья, спичек, топора и многого-многого другого, что давала цивилизация в лице государства. Он чудом выжил, но дальнейшая перспектива была крайне неясной.

Его спаситель охотник, зайдя в русский станок для обмена пушнины на патроны и другие необходимые вещи, узнал, что сейчас во всех станках власти ищут какого-то русского начальника Петра Мартынова и что укрывших его ждет расстрел. Он решил обезопасить себя и Петра, и как только понял, что Петр может идти, отвел его к своему сородичу, жившему в ста двадцати километрах севернее.

О том, что в этом районе вообще были люди, Петр не знал. Оказалось, что охотник привел его к шаману. Советская власть шаманов не жаловала – им приходилось уходить максимально далеко от населенных мест, но вместе с тем не дальше того расстояния, когда их еще могли найти сородичи в случае нужды. С шаманом Петр и прожил до конца зимы, а потом и всю весну, и все лето.

Сейчас, пробираясь к своему домику на побережье, Петр думал, как это странно – только в тридцать лет действительно начать жить, проснуться…

Виктор

Как-то раз, еще студентом, Виктор зашел в книжный магазин и его вдруг потянуло к одной из полок, где стояли новинки. Он смотрел на полки и среди всего многообразия разноцветных обложек вновь, как тогда с книгой Ньютона, видел только одну книжку – небольшую, в обложке нежно-голубого цвета с изображенным на ней сердцем. Это была книга Клауса Дж. Джоула «Посланник». Его как будто током ударило. Такое было с ним впервые. Точнее, ощущения были похожими, но горазда более сильными, особенно почти физический удар током. Он понял, что книга очень важна, купил ее и прочел за два дня.

Книга не была художественной, написанная местами путано, она производила странное впечатление, но во время чтения Виктор был счастлив. Чем дальше он читал, тем больше ощущал радость и блаженство. Когда он закончил чтение, то вдруг осознал, что даже если бы не прочитал все эзотерические книги, которые ему попадались прежде и которые советовала Алла, а прочел только эту, этого было бы достаточно. Информация, которую несла эта маленькая книжка в мягком переплете, была равнозначна знаниям, изложенным во многих и многих томах.

«Выброси все книги, оставь ее одну – и этого хватит», – удивленно думал Виктор.

В конце книги подробно излагалась одна простая техника – раскрытия сердечной чакры и использования энергии любви. Оказалось, любовь можно использовать практически.

Виктор всегда относился к любви как к эмоции, чувству, которое можно испытывать к девушке, матери, отцу, родине, наконец. Чувству важному, но к обычной жизни не имеющему особого отношения. Конечно, любовь для него была мощным побуждающим фактором, благодаря которому он совершал те или иные поступки, но в этом смысле она имела отношение к его жизни, как, например, душа имеет отношение к телу. То есть, как что-то нематериальное, то, что нельзя потрогать, то, существование чего многими даже ставится под вопрос.

Иными словами, Виктор, конечно, признавал наличие любви, поскольку испытывал ее в своей жизни не раз, но не видел в этой эмоции никакого практического применения. Так же он не до конца понимал смысл слов из Библии: «Бог есть любовь». Эта фраза постоянно всплывала в его памяти последнее время. Он мог понять, что любой верующий любит Бога, но в чем тогда природа Божества? Как может Богом быть то чувство, которое ты сам испытываешь по отношению к Богу, и не только к нему?

Здесь не работала ни логика, ни какие-то привычные схемы восприятия действительности.

В «Посланнике» говорилось о том, что каждый человек обладает неограниченным, бесконечным запасом любви. Любовь, с точки зрения Джоула, была не эмоцией, а энергией, с помощью которой было сотворено все сущее и которая обладала своим собственным сознанием. То есть ее нельзя использовать во вред себе или окружающим, ею нельзя управлять, но ею можно пользоваться, открывая, как кран, чакру и запуская поток любви, чтобы наполнить свою жизнь и мир вокруг. Помимо способа «раскрытия сердца» в книге было много примеров использования этой, как утверждалось, мощнейшей энергии, а также описание побочных эффектов и возможных проблем, связанных с ее частым использованием.

Впереди были выходные. Никаких особых планов у Виктора не было. Недавно он поддался на уговоры родителей и снял квартиру, съехав из общежития. Преодолев все свои комплексы в общении, Виктор устал от постоянного, даже ночью, шума и слишком частых попоек. Поэтому первое время получал удовольствие от уединения на выходных в своем новом жилье.

В субботу вечером, переделав свои обычные домашние дела, он попробовал «открыть сердце». Первый его эксперимент касался еды. Витя налил в стакан молоко, отпил немного – обычный вкус молока, купленного в магазине, ничего особенного. Оставив стакан на кухонном столе, он пошел в комнату и лег на диван. Расслабившись, обратил внимание вглубь себя, в область солнечного сплетения. Виктор представлял, как будто вместо грудной клетки у него закрытое ставнями окно. Он медленно открывает ставни, впуская яркий луч солнечного света. Луч становился все больше и больше, и вот уже все окно – мощный прожектор. Он направил этот луч прожектора на стакан молока, представляя, как солнечный свет наполняет его до краев, пока не возникло ощущение, что стакан сейчас разорвет.

После молока Витя стал «наполнять» любовью квартиру, весь дом. В груди появилось странное ощущение физического напряжения, расширения грудной клетки и, одновременно с этим, чувство умиротворяющей радости. Незаметно для себя Витя уснул.

Проснулся он часа через два. Хотелось пить. Он зашел на кухню, увидел стакан молока.

Не задумываясь, начал пить и вдруг ощутил, что никогда прежде не пил такого вкусного молока. Это было неожиданно, поскольку он успел забыть о своем эксперименте. Даже парное молоко, которое он очень любил, не могло сравниться с этим. Вкус был более насыщенным, будто его усилили во много раз. Допив стакан до конца, Витя даже улыбнулся. По всему телу приятной теплой волной разлилось блаженство, его охватила тихая радость, и тут он вспомнил свои опыты. Ему стало интересно.

«Ладно, допустим, с молоком я придумал, внушил себе. Нужно проверить это как-то по-другому… Животные не подойдут, – улыбнулся он своим мыслям, – перейдем к опытам на людях!»

Практически весь следующий день он занимался «посыланием» любви. Для себя Виктор назвал этот процесс «сиянием». На что он только не сиял. Он отправлял любовь родителям, наполнял своих друзей, одногруппников в университете, соседей, предстоящие дела, будущие экзамены – все, что только мог придумать. Дело было не в том, что его удивил опыт с молоком. Он был счастлив, когда сиял. Каждая клеточка его существа пела. Ощущения были потрясающими, и именно они заставляли его сиять еще и еще. К вечеру он устал, не физически, а эмоционально. Решив немного отдохнуть, уснул на четырнадцать часов.

Утром он проспал. Позавтракав второпях, помчался в университет. Приключения начались уже по дороге. Когда Виктор зашел в автобус, возле него вдруг скопилось очень много девушек. Точнее, все девушки, которые в этот момент ехали в автобусе почему-то стали буквально толпиться на задней площадке вокруг него. Виктор был очень удивлен, раньше такого сногсшибательного впечатления он не производил ни на кого. Причем девушки делали все неосознанно, им вдруг всем понадобилось находиться на задней площадке, выходить именно через заднюю дверь. Вскоре там уже началась небольшая давка, несмотря на то, что две других двери «Икаруса» были свободны. Девушки случайно задевали Виктора, наступали ему на ноги, невзначай касались руками, смущенно улыбаясь. Он постоянно ощущал восхищенные взгляды. Они пытались оттеснить друг друга чтобы приблизиться к нему. Витя даже растерялся и какое-то время не знал, что делать.

Немного помятым Виктор выскочил из автобуса на две остановки раньше, поскольку ему вдруг показалось, что он сходит с ума. Происходящее не укладывалось в его обычные рамки представлений о жизни.

«Все! Сушите весла, сливайте воду… Приехали! – думал он, торопясь на пару. – Досиялся! Кукушку снесло! Говорила мне мама, что не нужно во все это лезть!»

Второй парой в понедельник была ортопедия. Практические занятия их группы вела замдекана Ольга Дмитриевна Рицкевич. Красивая, но очень строгая, авторитарная дама, не выносившая опозданий, расхлябанности и отсутствия интереса к своему предмету.

Виктор забежал в кабинет после Рицкевич. Вся группа вопросительно смотрела на него.

«Ну, сейчас начнется – пошел вон!» – вспомнил Виктор свое последнее опоздание месяц назад.

– Я это, – промямлил он, – автобус опоздал.

– Ничего страшного, Витя, садись, – мило улыбнулась Рицкевич, легко взмахнув рукой.

Витя чуть не крякнул от удивления. Сев на свое место, он обратил внимание, что все одногруппники смотрят на него. Девушки, мило улыбаясь, перешептывались. Парни просто смотрели, не мигая. Витя даже бегло осмотрел себя, не расстегнута ли ширинка, не одет ли второпях наизнанку медицинский халат. Он пригладил волосы. Вроде бы все было в порядке.

Ольга Дмитриевна начала опрос. Но и опрос проходил не как обычно. До этого дня Рицкевич спрашивала Витю дважды в течении двух месяцев. Но сейчас, прерывая практически каждого отвечающего, она постоянно интересовалась его мнением по тем или иным вопросам, затем стала задавать вопросы только ему, причем, несмотря на то, что он к этой паре не готовился, спрашивала она именно то, что он знал. Все само собой складывалось удачно. Все вокруг, как заколдованные, ловили каждое его слово, улыбались ему, поддерживали. Кончилось тем, что Мишка Иванов, ботаник, презиравший всех, кто учился хуже него, пару раз дружески похлопал Витю по плечу, выразив тем самым одобрение, чем еще больше сбил его с толку.

Так же прошли и все следующие занятия в тот день. Когда Виктор возвращался домой, на лестничной площадке его буквально атаковал сосед из квартиры напротив. Ранее этот хмурый субъект ничего кроме «Здрасьте» не произносил. Даже этого приветствия Виктор удостаивался через раз. Он не знал, как его зовут, хотя жили они на одной площадке уже пару недель. С другими жильцами Витя успел познакомиться в первые дни.

Сегодня же Виктору горячо жали руку, опять же похлопывали по плечу. Сосед вдруг начал долго и пространно рассказывать о себе, посетовал, что живут рядом, а друг к другу не заходят. Виктор еле отвязался от него, пообещав, что когда-нибудь они обязательно встретятся, выпьют и как следует поговорят за жизнь.

– Виктор Иванович меня зовут, – кричал с лестничной площадки сосед, когда Витя скрылся в своей квартире. – Ты заходи в любое время. Посидим, выпьем, тезка!

У Виктора чуть истерика не началась. Виктор Иванович стал последней каплей.

«Не может же мне все это казаться! Такое впечатление, что всех как магнитом тянет ко мне!» – думал Виктор. Он вдруг вспомнил, что о чем-то подобном писал Джоул. Скинув ботинки и не раздеваясь, он схватил книгу с полки и начал листать, пытаясь отыскать то место, где об этом упоминалось. Вскоре Виктор успокоился. Джоул описывал, что когда он только начал осваивать посылание любви, то с ним происходили подобные происшествия. Из-за дефицита любви люди, находящиеся вокруг, начинают невольно тянутся к человеку, излучающему эту благодатную энергию. В обычной жизни сердце очень редко «открывается»: в периоды влюбленности, отношений с детьми. Поэтому все находятся в состоянии нехватки любви и так реагируют на тех, кто этой любовью наполнен. Джоул писал, что, если продолжать посылать любовь, этот побочный эффект вскоре пройдет, также он предостерегал от попыток манипулирования людьми, особенно с целью обретения легкого секса или каких-то выгод в ущерб другим. Он утверждал, что любовь – это разумная энергия и действует она во благо всем и всему сущему. Для любви все существа одинаково важны, все равнозначны. Вместе с любовью можно двигаться, лишь находясь в гармонии со всем окружающим.

«Значит за выходные я так переполнился любовью, что весь этот концерт – побочка,» – с облегчением констатировал он.

Виктор решил это проверить, продолжив сиять, наполняя своих однокурсниц, знакомых и незнакомых девушек. Но на следующий день никаких неожиданных реакций со стороны девушек и женщин не было вообще. Они относились к нему доброжелательно, но не более того.

Моряк

Спокойно и плавно, будто стараясь не потревожить одинокую фигуру на песчаном пляже, морские волны одна за другой набегали на берег.

Раннее утро. Далеко позади сидящего на песке человека из-за гор поднималось солнце. Его еще не было видно, но именно там забрезжил свет, и именно оттуда отступала, бросая ранее захваченное, царица-ночь.

Он смотрел в воду, на шуршащий песок и мелкую гальку, стараясь успокоить кипевшее в нем раздражение. Вот уже семь ночей он не мог заниматься своими практиками, даже не зная из-за кого.

Чтобы немного отвлечься, он стал думать о прошлом и будущем этого берега, этого края. Прошлое он мог видеть и знал досконально, поскольку последних три жизни рождался и умирал в этих краях, а будущее… Здесь, как говорится, могли быть варианты.

«Как же мне вычислить этого светляка-чародея? – думал Моряк. – Ведь наверняка какой-то любитель. Может быть даже талантливый, но самоучка! Начитался книжек ньюэджевских, приходит после работы домой и от нечего делать лезет, куда лезть не следует. Ноги ему оторвать!»

Сдерживать гнев совсем не получалось.

Неделю он не мог заниматься своим делом – тем, для чего, как он считал, пришел в этот мир.

Моряк – глава древнего ордена чернокнижников – был одним из самых могущественных темных магов Европы. Он входил в состав правления крупной транснациональной корпорации, но деньги и власть для него давно уже были просто набором инструментов, необходимых для реализации своих целей. Он не считал свой официальный пост и свои материальные возможности достижением и относился к ним очень спокойно. Тем более, что своим успехом он во многом был обязан ордену.

«Поднимающие мертвых» – так они себя называли, но было и другое название тайного братства – «Мертвая Голова».

Орден появился около семи веков назад, во времена мрачного средневековья, после окончания в Европе войны римско-католической церкви с катарами.

Церковь катаров, «Чистых» или «Совершенных», достаточно быстро развивалась и, успев распространится на землях современной Франции и северной Италии, невольно начала конкурировать с Папским Престолом. Катары верили в абсолютное добро и зло, переселение душ и считали себя истинными последователями Христа. Они не принимали власть Престола, считая католическую церковь организацией, узурпировавшей власть в христианском мире, извратившей сами основы веры и погрязшей в грехе. Стремление Папы вмешиваться во все политические процессы Европы, аккумулирование огромных материальных ценностей как отказ от заповедей Христа – освобождение от богатства, по мнению катар, свидетельствовало о том, что Папский Престол служил уже не Христу, не Богу, а князю этого мира.

Катары не взимали тяжелых налогов со своих последователей, что очень быстро привлекло к ним феодалов. Они терпимо относились к плотским радостям, ограничивая лишь служителей церкви – совершенных. Только монахи в этой церкви следовали всем обетам и постам, ограничивали себя почти во всем, ведя праведный и бедный образ жизни. Мирянам же следовало соблюдать основные заповеди, приходить в церковь на службы и в праздники, жертвовать небольшую, посильную лепту на содержание монастырей и храмов. Когда влияние катаров распространилось на значительную часть Франции и север современной Италии, Папа Римский объявил войну.

Папа Иннокентий III специально для борьбы с катарами, которых он объявил еретиками, учредил Святую Инквизицию, а затем начал Альбигойский крестовый поход (1209–1229) – первый европейский крестовый поход, направленный против христиан.

Более миллиона человек погибло в той войне. Вспыхнули костры инквизиции, сжигались еретики и заподозренные в связях с ними, запрещенные книги, опустошались целые города, земли были объяты пламенем. Папа страстно желал очистить огнем все земли от этой скверны и искренне считал этот способ лишения жизни самым гуманным, ведь во время сожжения не проливалась кровь. Сжигалось все: если инквизиторы находили могилы еретиков, то им предписывалось вырыть останки и сжечь их, а пепел развеять.

Война шла с переменным успехом. Войска крестоносцев то захватывали новые земли, то отступали из охваченных восстанием городов и деревень. Суды инквизиции переезжали из города в город, устраивали массовые казни, иногда сжигая по двести–триста человек в одном только поселении. Причем не так было важно, действительно ли осужденный принадлежал к церкви катаров. Хватало случайного доноса, лживого свидетельства, подозрения самого судьи. Целью было только одно – посеять страх, отвратить оставшихся в живых от веры катар, чтобы каждый понимал, что желание оставаться катаром может стоить жизни. Катары оказывали отчаянное сопротивление. Сплотившись вокруг местных феодалов, они образовали национальное освободительное движение. Особенно ожесточенная борьба развернулась на юго-западном побережье Франции – землях королевства Арагон.

В одно время катары даже стали одерживать верх, но в 1226 году, подстрекаемый Папой, в борьбу вмешался Людовик VIII, жаждавший установить полный контроль над этими землями. После смерти отца дело продолжил Людовик IX.

Еще одной причиной поражения катар стало то, что они не могли брать в руки оружие – оно считалось воплощением зла. Сражаться, убивая врагов, могли лишь профессиональные войны. Поэтому катарам приходилось привлекать наемников и переманивать на свою сторону крупных и мелких феодалов.

Вскоре исход войны был предрешен, хотя отдельные восстания вспыхивали еще вплоть до 1255 года, но сила их была несоизмеримо меньше и никаких результатов это не принесло. Последний оплот катар крепость Монсегюр пала 16 марта 1244 года. В этот день около двухсот монахов и монахинь и двадцать мирян, добровольно пожелавших к ним присоединиться, были сожжены на костре.

Катары никогда больше не смогли проповедовать свою веру открыто и жить легально. Даже тайные проповедники, объявлявшиеся в разных уголках Франции и Италии, выслеживались агентами инквизиции, наводнившими Европу, и безжалостно уничтожались.

Папа проявил редкое упорство в борьбе и смог переманить на свою сторону ведущих монархов Европы, что и обеспечило победу в той войне.

Анна

– Я не знаю, что меня ждет, но в одном я уверена: моя судьба – Иисус Христос! Господь наш. Мой путь – служение ему, и церковь – лучший способ для этого служения. Я люблю его и каждый день чувствую, как купаюсь в его любви, – Анна говорило это тихо, но уверенно. Глаза ее поблескивали, отражая огонь камина. – Знаешь, одно время меня мучил вопрос: почему в нашей церкви поклоняются Христу, в других церквях, например, в православной, кроме него почитают различных святых?

– Ну, православие у славян пришло на смену язычеству, а точнее многобожию. Сложно было разом всех привести к единобожию, вот церковь попыталась через святых привести славян к истинной вере, – подумав, ответил Виктор.

Они разговаривали, сидя у камина, на даче Виктора. Анна прилетела в Москву вчера, в пятницу. В понедельник должна была лететь по делам протестантской миссии в Казахстан. Марина предложила вместе провести выходные на даче, отдохнуть, отпраздновать приезд Анны.

Всю субботу они гуляли, наслаждаясь солнечной теплой погодой, озером, находившимся в десяти минутах ходьбы от их поселка, шашлыками. А вечером, не сразу угомонив Дашку, много разговаривали, рассказывая о новых событиях, изменениях в жизни. Анна прилетала в Москву всегда транзитом, не чаще одного-двух раз в год, поэтому поговорить было о чем. К полуночи Марина отправилась спать, а Виктор и Анна продолжили свою беседу, перешедшую в религиозную плоскость.

– Я думала над этим долго, пока однажды мне не приснился сон. Я считаю его божественным откровением, для меня то, что мне так дали ответ, – большая честь. Господь снизошел до меня благодатью своей.

Анна невольно улыбнулась, вспоминая:

– Там, во сне, я видела холм, поросший зеленью: кустарником и свежей сочной травой, а на вершине стоял храм, наша церковь, к подножию которого вела широкая мраморная лестница. Белая колокольня, большой серебряный крест на ней и лестница из белого мрамора – эта картина в моей памяти останется на всю жизнь…

Виктор видел, как от Анны стала исходить энергия, приятного золотистого цвета и излучение началось именно в тот момент, когда она предалась воспоминаниям. Он даже невольно пододвинулся чуть ближе к ней. От нее струилась настоящая благодать, покой и бесконечная, безмерная любовь, он был почти загипнотизирован этой энергией, и в сознании сам собой возник образ той церкви, о которой рассказывала Анна. Она говорила, и он в этот же момент видел эту картину.

– Серебряный крест сиял, отражая лучи солнца. Вернее, сначала я думала, что это светит солнце, но потом увидела, что свет исходит от образа Спасителя нашего. Иисус парил над церковью, а затем он заговорил со мной. Губы его были неподвижны, в спокойной улыбке, но в моей голове звучал его голос. Я не могу выразить словами ту радость, ту любовь, которую чувствовала тогда, могу лишь передать общий смысл слов. Мне было сказано: «Каждый выбирает из какой реки ему пить!» И в этот момент я увидела, что двери церкви распахнуты и из нее вышли Богородица и несколько старцев, думаю, это были святые. По лестнице тут же хлынули потоки хрустально чистой, родниковой воды, а там, внизу, на первых ступенях, появились люди, их становилось все больше и больше: мужчины и женщины, старики и дети – там были все, и все они испытывали жажду! – она ненадолго замолчала, посмотрела на Виктора нежно, вздохнула и продолжила:

– Богородица набирала воду в кувшины и передавала ее святым, а те отдавали ее людям. Христос зачерпнул в большую чашу воды и, приблизив меня к себе, протянул ее мне. Я с благодарностью приняла. «Ты выбираешь пить из моих рук!» – услышала я его голос. Тогда я поняла, что если пьешь из рук Христа, то вода к тебе приходит почти из самого потока. Чем меньше посредников, тем энергия чище!

Виктор

– В последнее время ты делаешь значительные успехи, – произнес наставник, обнимая его.

Виктор вновь вышел из тела и встретил своего наставника.

– Ты имеешь в виду сияние? – спросил он.

– Нет, родной, выпиливание лобзиком, – улыбнулся Зоран. – Конечно, сияние. Теперь ты готов к большему.

– В смысле?

– Помнишь те места, в которых мы оказывались с тобой в самом начале, я еще говорил тебе запоминать дорогу к ним?

– Да, конечно. Как это связанно с любовью? Там когда-то были храмы или что-то подобное? – Виктор пытался понять, к чему ведет Зоран.

– Сынок, ты часто торопишься. Иногда это хорошо, а иногда плохо. Дело не в том, что было в этих местах. Дело в том, что эти места, назовем их места силы – узловые точки энергетической системы земли, и через них можно работать с планетой и всей вселенной.

Виктор замер в ожидании. Он ловил каждое слово учителя, ощущая, что сейчас ему откроют что-то действительно важное.

– Ты уже почувствовал, что можешь сделать в одиночку, – продолжал наставник. – У тебя есть способности к этому занятию, и эффект от твоей работы очевиден, но теперь представь, что, работая через место силы, ты сможешь увеличить объем посылаемой энергии. Входя в одно место силы, любовь может выходить из каждого места силы этого мира и всей вселенной, и в каждой точке появится ровно такой объем энергии, который ты смог послать.

– То есть я увеличиваю свой объем на количество равное количеству этих мест? – уточнил Виктор.

– Да, а иногда этот процесс превращается не в сумму сил, а в произведение этих сил, если уж ты заговорил математическими терминами.

– Как ксерокс? Я моментально размножу свою любовь…

– На десятки тысяч равнозначных копий – порций любви, – закончил его мысль наставник. – Примитивно, но по смыслу верно. И еще одно, самое главное – вся эта любовь соберется в один мощный поток, словно множество ручейков сливаются вместе, образуя реку. Представляешь, насколько это будет мощная энергия? А теперь представь, что будет, если хотя бы два или три человека будут делать то же, что и ты – посылать любовь, да еще и через место силы. А если они хотя бы иногда моменты их сияния будут совпадать?

– Возникнет мультипликационный эффект. Они должны усилить друг друга в сотни раз! – восхитился Виктор.

– А иногда и в сотни тысяч раз, – подтвердил наставник. – Не находишь, что тогда у вашей планеты появляются шансы на более радужные перспективы нежели сейчас?

– Когда я могу приступать? – с нетерпением спросил Виктор.

– Хоть сейчас, – спокойно ответил Зоран.

– Меры предосторожности?

– Я подскажу по ходу. Первые несколько раз буду рядом с тобой. Не бойся. Главное – помнить, что все хорошо в меру и не следует подсаживаться на это, заменяя этим свою реальную жизнь. Все эти путешествия, это сияние – вторая, скрытая от других часть жизни, но всего лишь часть. Она не заменит тебе реальной твоей жизни, и не должна выходить на первое место. Помни, ты не монах где-нибудь в тибетском храме. Ты обычный человек, и у тебя обычная, нормальная человеческая жизнь. Этим ты важен и ценен.

– Спасибо, я так понял, вам нужны посредственности!

– Не в этом смысле, – улыбнулся наставник. – Нужен человек с внутренним миром монаха, с таким же устремлением души, но с внешней жизнью обычного жителя мегаполиса, вовлеченного во все социальные процессы города, страны. Твой опыт может быть очень ценен!

– Для кого? – спросил Виктор, но наставник не ответил.

Все объяснилось через несколько дней, когда Виктору приснился еще один странный сон…

Он сидел на песчаном берегу моря. Теплые волны с нарастающим шелестом набегали на берег, расслабляя и успокаивая. Солнце светило ярко, но не вошло еще в зенит и жарко не было.

Виктор оглянулся. Прибрежные холмы, поросшие тропической зеленью, огромный пляж, бирюзово-голубая вода моря – эти места не были ему знакомы, но очень нравились. Он сидел и смотрел вдаль, улыбаясь, щурясь от яркого солнца. Руки его утопали в теплом, еще не успевшем раскалиться песке и это было приятно.

Чуть вдалеке на мелководье плескались люди. Мужчины, женщины, дети стояли по пояс в воде, брызгались, забавлялись, во что-то играя. Всем было весело и радостно здесь жить, и вибрации этого счастья окутывали Виктора. Ему было хорошо и спокойно, поэтому он улыбался, созерцая.

Вдруг все изменилось. На горизонте появился огромный аппарат, который плыл по воде. Никогда и нигде Виктор не видел такой конструкции.

Два огромных кольца были соединены между собой и вращались с ужасным скрежетом, образуя нечто, отдаленно напоминающее глобус. Осью этой конструкции был огромный цилиндр, остающийся неподвижным во время движения колец. В цилиндре виднелись разноцветные иллюминаторы.

Аппарат стремительно двигался и вскоре оказался рядом с группой людей. Многие поспешили на берег. Виктор встал, он был напряжен. Слишком гнетущее впечатление производило это устройство. Кроме ужасного скрежета и металлического повизгивания, кольца, вращаясь, производили огромные волны. Эти волны накрывали людей с головой, опрокидывали их, не давая подняться. Началась паника, безмятежный только что пляж окутала мерзкая атмосфера животного ужаса и предчувствие приближающейся смерти.

Особенно жалко было детей – не умея плавать, многие камнем шли на дно. Взрослые не могли им помочь – слишком велики были волны.

– Он же всех утопит! – с обидой и набирающей силу яростью кричал Виктор. – Какого черта?!

Он проснулся в поту. Руки были сжаты в кулаки. Подушка – в стороне, одеяло – скомкано.

«Что бы это значило?» – думал он, вставая. Сон еще не отпустил, и Виктор нервничал, сердце билось часто. Ему захотелось пить. Дойдя до кухни и осушив стакан воды, скорее машинально, чем осознанно, он включил телевизор. Как раз начались новости. Встревоженно молоденькая ведущая рассказывала об обострении ситуации вокруг Северной Кореи. Далее шел сюжет. Огромный корабль, несущий на своей богатырской палубе множество самолетов, медленно заходил в бухту.

Виктор чуть не подавился водой. Он друг вновь почувствовал этот ужас, пережитый им во сне.

«Атомный авианосец «Нимиц» ВМФ США прибыл к берегам Южной Кореи для участия в международных учениях, что в свою очередь вызвало настоящую истерику северокорейского руководства. Все чаще со стороны Северной Кореи звучат заявления о том, что капиталистические страны во главе с США провоцируют начало войны…» – говорил за кадром корреспондент.

«Все понятно, – подумал Виктор. – Дальше можете не объяснять».

Шаман

Через месяц Петр спросил шамана, почему он ему помогает? Шаман внимательно посмотрел на него, а потом медленно, на ломаном русском, изобиловавшим устаревшими, еще старорежимными словечками, начал рассказывать о жизни Петра, его семье, детстве и юношестве, о том, как его увлекли идеалы революции и он, сын священника, вступил в партию. Рассказывал шаман долго и подробно о таких сокровенных вещах, которыми Петр ни с кем не делился.

«Может, когда я в бреду валялся в юрте охотника, наболтал чего? – подумал тогда Петр. – Но чтобы так подробно и образно!»

Они грелись в юрте у костра. Пляшущие языки пламени отбрасывали тени на старое, морщинистое с тонкими седыми усами и редкой бородкой лицо шамана, придавая ему величественность.

– У тебя на теле и… – шаман замолчал, подбирая русские слова, – …вокруг него зримы мне знаки. Ты шаман. Можешь им стать. И Мать Тайга просила помочь тебе. Нужен ей, знать. Поэтому помог.

Затем шаман рассказал о будущем, сказал, что Петр сейчас на развилке своей судьбы стоит. Перед ним всего две дороги: одна – вернуться к русским и так или иначе найти скорую смерть; другая – стать шаманом и навсегда остаться здесь.

Шаман закурил тонкую деревянную трубку, часто выпуская белый табачный дымок. Его морщины немного расправились, он одними уголками губ сказал:

– Если сам, а не по нужде, выберешь второй путь, то обретешь больше, чем потеряешь.

Шаман говорил редко, с большими паузами. Когда Петр начинал его расспрашивать, тот чаще молчал. Почти никогда его слова не были ответом на вопрос, но всегда оказывались очень важными для Петра. Привыкнуть к этому было тяжело, но за месяц совместной жизни он приспособился, и тем удивительнее был для него этот короткий диалог. Поэтому, воспользовавшись моментом, Петр решил вновь спросить:

– Так мне и жить в тайге без людей что ли?

Шаман несколько раз затянулся, медленно выдыхая и внимательно глядя в дым, а через минуту-две сказал:

– На седьмую годину война большая придет в твой дом, многие и многие погибнут, много огня вижу, дома в огне, и мертвые, мертвые везде. Много, очень много врагов и злые среди них, как демоны. На восьмой год можешь выйти из тайги и отправиться на ту войну, если хочешь родичам помочь. Назовешься именем своим, будешь знать, что сказать. Про тебя забудут. Воины будут нужны. Тогда выйдешь, но потом, после конца войны, вернуться должен. Если раньше выйдешь или не вернешься – только смерть твою вижу, больше ничего. Если вернешься , то после десяти годин здесь сам научишься понимать, когда лучше уйти к людям, а когда в тайге жить. Но помни: ты – Петр – умер, теперь нет у тебя имени, Шаман родился. Тайга – твой дом!

Долго Петр обдумывал сказанное шаманом. Мысли текли медленно и угрюмо как широкая равнинная река сухой осенью. Он никак не мог понять, почему все это происходит с ним и почему именно это странное занятие, якобы, уготовано именно ему. Пару раз он пытался пристать с ворохом своих вопросов к шаману, но тот либо молчал, либо уходил, знаком показывая не преследовать его. Один раз перед сном обронил лишь что-то в том духе, что на все вопросы Петр может сам найти ответы.

Три дня Петр думал, пока просто не представил, что встает и идет в ближайший русский станок, километрах в трехстах от юрты шамана. В ту же минуту им овладел животный, нечеловеческий ужас. Он кожей почувствовал, что за этим его правда ждет смерть. В сознании поплыли образы. Он видел, как, оставшись в станке до весны, он обживается с местными, но летом за ним по реке приплывают несколько сотрудников НКВД, везут в районный центр, затем дальше, потом – допросы, издевательства и пытки. Последнее, что он видит – как он ползает по грязному полу камеры с переломанными ногами, корчась от дикой боли и умоляя его больше не бить.

Видение пропало. Он никогда не был впечатлительным. Пережил в юности ужасы гражданской войны, многое уже видел и побывать успел в различных ситуациях, но такого с ним никогда не происходило. Видение было таким четким и реалистичным, что он почувствовал запекшуюся кровь на губах и шершавый, неровный и липкий пол изолятора.

Придя в себя, он представил, что остался в тайге с шаманом. Вскоре перед глазами вновь поплыли картины, но теперь внутри стало спокойно и радостно. Он ощутил освежающие порывы ветра и смесь из пряных запахов хвои, валежника, мха, травы – запах тайги. Он видел, как проносились облака над головой, как вставало и садилось солнце, как быстро бежали дни, а он постепенно становился собой. Не тем Петром Мартыновым, которым он привык себя ощущать, а тем, кем является от рождения, тем, кем хочет видеть его Создатель – человеком, способным видеть сквозь пространство и время, знающим язык природы и умеющим разговаривать со стихиями, человеком, обладающим огромной духовной и физической силой, безмерными, неограниченными знаниями и способным передать эти знания людям, способным помочь им, но, вместе с тем, способным защитить Тайгу от тех, кто ей может повредить. С этого момента в нем что-то изменилось, он сам еще не до конца осознал это изменение, но четко почувствовал его.

Следующим утром он сказал:

– Ладно, я решил. Остаюсь. Что дальше?

Шаман посмотрел на него исподлобья своим колючим взглядом:

– Просто живи. Тайга всему научит. Сегодня пойдем в лес, тут недалеко, я покажу.

Виктор

Две недели Виктор сиял каждый вечер. Когда семья ложилась спать, он садился медитировать. Обычно тратил на это минут двадцать–тридцать, не больше. Он выходил из тела и перемещался в ближайшее место силы. Иногда его тянуло в какое-то особенное место и тогда он следовал зову. Раскрывая сердце, он наполнял через места силы весь регион. Сначала Виктор сиял на лидеров Северной и Южной Кореи, затем на правительство и военное руководство. Он верил, что люди, наполненные, окруженные любовью, удержат обе страны от войны. После любовь начинала идти сама. Виктор не пугался того, что сейчас поток любви не подчиняется его воле. Он знал, что поток просто выбирает наиболее гармоничные пути решения данной проблемы. Виктор мог видеть, куда идет любовь. Он смотрел, как отдельные души неизвестных ему людей наполнялись любовью. Видимо, они могли сыграть свою роль в дальнейшем сближении этих стран и прекращении противостояния.

Любовь шла к детям, жившим в разных частях обеих Корей. Они, как понял Виктор, могли продолжить процесс примирения двух стран в будущем.

Общая стратегия действий потока сводилась к тому, что посредством наполнения различных людей – лидеров в настоящем и будущем, а также отдельных групп людей – ведомых – необходимо было запустить постепенный процесс объединения разрозненных некогда частей в единое государство. Только их бескровное воссоединение могло положить конец этому постоянному напряжению и затушить тлеющий костер войны.

Спустя две недели Виктор почувствовал, что хватит, больше наполнять пока было не нужно.

…Он летел сквозь звездную бесконечность и наслаждался. Пребывание здесь само по себе было удовольствием. Он парил в образе огромного филина, подлетая все ближе и ближе к светящейся площадке, куда его тянуло. Он чувствовал, что предстояла важная встреча. Постепенно очертания этого места становились отчетливыми. Виктор узнал площадь Святого Марка в Венеции, которую обрамляли прекрасные каменные здания, хорошо различимые в свете луны. В центре площади стояла одинокая фигура.

Виктор приземлился рядом, но не очень близко от незнакомца, сразу приняв свой обычный облик.

Мужчина, стоявший к нему спиной, был облачен во все черное. Он выставил правую ногу вперед так, что лунный свет отражался от пряжки на ботфорте; легким и грациозным движением правой руки он дотронулся до своей широкополой шляпы, увенчанной серо-белыми перьями, в знак приветствия.

– Я ждал тебя! – улыбнулся незнакомец одними губами, выражение холодных голубых глаз почти не изменилось. Старинный наряд был ему очень к лицу.

– Я здесь, – спокойно произнес Виктор. Сейчас он уже понимал, что перед ним представитель темных.

– Я – Мориц, – представился незнакомец.

– Мне ровно совершенно, – хмуро ответил Виктор. – Нам детей не крестить.

Мориц криво улыбнулся:

– Это точно! А ты грубиян, малыш!

– С вами по-другому не получается, – ответил Виктор сухо.

– А ты попробуй, – Мориц подошел ближе, поправив шляпу и чуть прищурившись. – Может, что и получится.

– Без контактов, – отстранился Виктор.

– Побаиваетесь, милостивый государь, – Мориц отступил вправо и начал обходить его сбоку.

– Не то чтобы, – Виктор повернулся к нему лицом и стал медленно двигаться, сохраняя расстояние между ними. – Опасаюсь, испачкаешь.

Две фигуры, темная и светлая, в центре прямоугольной площади, вымощенной серым камнем, двигались по кругу, глядя друг другу в глаза. Движения их были взаимосвязаны, словно в танце. Как только темная приближалась, светлая отходила в сторону. Постепенно движения ускорялись, становились резче.

Виктор напрягся.

– Зачем звал? – Спросил он.

– Всего лишь поинтересоваться, долго ты еще будешь нам палки в колеса вставлять?

Мориц начал меняться, становясь больше, выше. Голос его изменился, стал ниже.

– Ты о чем?

– Не прикидывайся! – Мориц говорил резко. – Посылы твои…

«Ага, работает!» – про себя улыбнулся Виктор.

– Какие? Что-то не пойму…Черты лица Морица вытягивались, становились звериными, волчьими. Он продолжал расти. Одежда на нем кое-где уже лопалась, расходилась по швам от наливающихся силой звериных мышц. Широкополая шляпа нелепо смотрелась на косматой морде оборотня.

– Не притворяйся! – почти рычал он. – Думаешь, сможешь нас остановить? Чуть-чуть замедлишь, только и всего, а потом мы сметем всех и тебя в том числе. Ты знаешь, что бывает с паровым котлом, если пар не спускать? Он взорвется! Ты вносишь дисбаланс в отлаженную систему и не понимаешь, мальчишка, с какими силами начинаешь играть! Дорасти сначала надо. Ты думаешь: «Наполню любовью регион – остановлю насилие». Глупости! Рванет, еще сильнее, только в другом месте.

Мориц попытался схватить Виктора за плечо, но тот уклонился. Они продолжали кружить в центре залитой серебристым светом площади.

– Дисбаланс! – расхохотался Виктор. – Как в общей зоне, в аду, вообще может быть какой-то баланс?! Иди молодым рассказывай свои сказки, черный. Я не мальчишка! А по поводу Сияния…

Мориц поморщился от этого слова и Виктор это заметил.

– Сиял, сияю и буду СИЯТЬ! – Виктор отрывисто выкрикивал слова, вколачивая, словно гвозди, каждое в Морица. – В том воля Всевышнего, ибо ОН есть Любовь!

Они остановились. Мориц спиной к зданиям, Виктор – к воде.

– Много ты знаешь, – рассержено продолжал Мориц. Он поднял правую руку вверх и немедленно из окружающих зданий начали выбегать черные фигуры. Все больше и больше, в военных костюмах разных эпох. Они встали позади Морица, образовав широкую шеренгу.

– Будешь упорствовать – пеняй на себя! – улыбнулся Мориц своими волчьими губами, обнажая желтоватые клыки. – Никаких тебе путешествий!

– Не страшно! – Взорвался Виктор.– Не боюсь! – пошел он на Морица.

Вдруг кто-то остановил его, уверенно положив руку на правое плечо. Виктора сразу обдало теплом и спокойствием.

«Наставник», – тут же понял он.

– Ты же говорил: «Только поговорю». А сам угрожать начал. – спокойно произнес Зоран, обращаясь к Морицу.

– Вот не послушает, тогда и пугать начнем. А это что? Даже не угрозы… – развел тот звериные лапы в стороны.

Виктор улыбнулся. За спиной наставника к пристани подошли три гондолы, из которых вышли двадцать душ в светлых доспехах. Они молча выстроились по бокам Виктора и наставника, образовав белую шеренгу.

– Если он будет продолжать, начнется война! – громко прорычал Мориц.

За его спиной одобрительно закричали темные.

– Ваш выбор, – так же спокойно ответил наставник, крепко держа Виктора за плечи. – Но начнете ее вы, и вам отвечать. Мы готовы к любому развитию событий!

Наставник резко рванулся вверх вместе с Виктором.

Улетели они быстро. Кто-то из темных дернулся было за ними, но их заблокировали светлые. Что было дальше, Виктор не видел. Практически сразу они оказались у подножья горы в летней беседке, окруженной небольшими южными деревьями.

Виктор сидел и смотрел перед собой.

– Не переживай. Они даже не знают, кто ты такой, и где географически находишься. Он поэтому и пытался схватить тебя, чтобы хоть что-то считать,. – как ни в чем не бывало говорил Наставник. – Кстати, молодец, что не дал себя схватить.

– А по поводу войны – это правда? – спросил Виктор.

– Посмотрим. Одно могу сказать тебе точно. Ты – молодец! Сияешь всего-то лет пять, а уже такое внимание темных. Это должно тебе льстить!

Виктор улыбнулся.

– С Украиной, Кавказом продолжай в том же духе. Скоро я покажу тебе одно место силы, оно связано с Северной Америкой. Можешь через него наполнять любовью руководство США. Через уже знакомые тебе места продолжай работать с другими столицами – Лондон, Брюссель, Берлин.

– Как я пойму, когда и какое место лучше выбирать?

– Просто доверяй себе. Когда будешь выходить, тебя будет тянуть в сторону. Именно в этом направлении и находится нужное место. А дальше лети, пока не почувствуешь, что нашел его.

Шаман

Каждое утро после плотного завтрака они уходили от юрты шамана на юг, километра на полтора. Там на небольшой полянке у причудливо переплетенных трех сосен Шаман останавливался и подолгу стоял без движения, лишь иногда издавая странные гортанные звуки, напоминающие клекот сокола. Сначала Петр не понимал, зачем они сюда ходят. Шаман не говорил, да и на вопросы в течение дня не отвечал. Он вообще перестал с ним разговаривать, даже в юрте. Так они и стояли – когда до полудня, а когда и дольше, потом уходили назад. Единственное, что понял Петр, – если стоять в безветренную погоду, стараясь совсем не двигаться, становится не так холодно. Организм, окруженный тонким слоем прогретого телом воздуха, не мерзнет. Главное совсем не шевелиться, чтобы не нарушать теплый слой.

К пятому дню Петр совсем уже перестал обращать внимание на мороз, перестал думать, мысли куда-то исчезли сами собой. Абсолютное молчание и отсутствие каких-либо событий ввели его в какое-то странное состояние. Чувства обострились, особенно зрение и слух. Он вдруг поймал себя на ощущении, что мерно покачивается взад-вперед, ровно в таком же ритме, как покачивался шаман, в этот момент издавший очередной то ли хрип, то ли клекот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.