Сергей Белокрыльцев
Звёздная Общага – 1

1. КЛУБНИЧНЫЙ АД И ДРУГИЕ

Уборочный четверг. Лифт раскрылся, выпуская уборщиков, Восту и Авьеру Мнише, на третий этаж Общаги. У них в карманах чистилы, причудливые слизняки, сиропно текучие и отдающие бронзой. Чистилы могут что-то пропустить. Для того Воста и катил перед собой тележку с инвентарём.

12-ую квартиру занимала Губная Помада Фанаберия, тощая краснокожая сволочь. Она снялась в сверхпопулярном сериале и культовом фильме, о чём без устали напоминала всем подряд. У Губной Помады раздутое мнение о себе и сдутое о большинстве окружающих, включая Восту с Авьерой. Конечно, Воста давно мог послать её куда подальше, а Авьера “подкрасить” артистке её вишнёво-красное личико, но по Статуту уборщики обязаны вести себя с жильцами вежливо и вызвездоны их терпеть.

Всего четырнадцать квартир. Семь Восте, семь Авьере. Кому достанется дальняя половина, с Фанаберией? Воста спрятал руки за спину и переложил чистилу из ладони в ладонь.

– Дерзай, моя рыжая любовь. – Воста показал кулаки.

– Дерзаю, Востик. Правый.

– Уверена? – Воста прищурился.

– Уверена, не томи.

Перестав щуриться и вздохнув, Воста разжал левый кулак, с чистилой.

– И чистила достаётся тебе! – Авьера похлопала в ладоши. – Радуйся возможности пообщаться с величайшей кинозвездой Фанаберией! А аплодирую я себе. За то, что не угадала.

– Зато твои “любимцы” на твоей половине, Дедлон и Свинота, – тут же вернул долг Воста. – Свинота опять позовёт фильм интересный вечером смотреть. Настойчиво позовёт…

– Будь на его месте ты, тоже бы настойчиво звал меня фильм смотреть, – заметила Авьера.

– Чуть не забыл, во второй новичок, некий Делец СЕ-38.

– Из-за которого кэп поднял тебя в пять утра? Этот старый ленивый козёл мог и сам слетать. Уборочный день же. И так забот по горло.

– Вот поэтому и разбудил в кромешную рань, что забот на целый день. С утра кэп собирался к Кранкену зачем-то и этому Мурно хотел показать на Дельце, как внушать ОПП… Прикинь, Мурно капитаном станет? Не понимаю, почему Фин выбрал этого кретина?

– Пути Фингоуза Угры неисповедимы… Мурно – третья попытка Фина найти себе замену. Уже двое отчалили восвояси, так что может и не станет Мурно капитаном.

– Очень на это надеюсь, – проникновенно сказал Воста, – иначе долго капитанствовать он не будет. Я его в комок сломаю.

– Ну да, ну да, – саркастически усмехнулась Авьера. – Если уж Помаду терпишь…

– Кэп попросил, вот и терплю, – нахмурился Воста и неуклюже сменил тему: – Ты гляди, как бы новенький тоже не начал звать на вечернюю киношку.

– Да ну тебя! – хохотнула Авьера. – Как он выглядит? Не воняет хоть как Дедлон?

– Да от него смердит как от падали! Выглядит как гибрид лазаньи и освежеванного осьминога. Весит с полтонны. И назойливо предлагает подписать контракт.

– Фу! – поморщилась Авьера, тут же рассмеялась и махнула рукой. – Врёшь ведь!

Она постучалась в первую квартиру и зашла в неё, а Воста отправился на свою половину, прокатив тележку с инвентарём до середины коридора.

В 14-ой обитал Безымянный, коренастый обладатель кривоватых чернокогтистых ног и рук, обросший коричневой шерстью, самый дикий и молчаливый жилец. Рост – метр с десятиной. Завидев кого-либо, Безымянный щерил чёрные жёсткие губы, оголял клыки, вызывающие уважение, и укатывался кучерявым шаром. Исключение – Авьера. Ей Безымянный симпатизировал и её слушался. У них даже появилась игра на Зелёном Лугу: Авьера швыряется в Безымянного увесистыми банапеловыми шишками, а Безымянный уворачивается от них. Воста не понимал, как можно бросаться в жильца шишками и заставлять приносить их, но, похоже, удовольствие от игры получали оба.

Квартира Безымянного пустовала. Дрыхнет, поди, в банапеловой роще после ночной охоты, либо катается по общажным коридорам, или забился в какой-нибудь тёмный угол, сидит там, невидимый, и наблюдает за происходящим. В квартиру Безымянный заявлялся редко, предпочитая спать где угодно, но не в постели. И как по расписанию пропускал завтраки, обеды и ужины, но иногда заглядывал на кухню, где Авьера угощала его чем-нибудь вкусненьким. Не всё же пойманными в роще зверьками давиться.

В 13-ой жил Кисель, охровая медуза с волосатой спиной. Хороший постоялец, тихий, спокойный, в аквариуме плавает. По настроению доставал дурными вопросами. Например, не тяжко ли ходить, просто или в одежде? И просил раздеться догола, доказывая, что так ходить куда легче, а плавать голышом совсем легко. Кэпа он постоянно звал к себе в аквариум, благо объём позволял. Воста ухмыльнулся. Фин, плавающий в аквариуме, вызывал ухмылку.

Интересно, по какому принципу кэп отбирает жильцов? Понятно, всем требуется помощь, определённые условия, которые Общага и создаёт. А как Фин понимает, что именно Кисель должен изменить свою судьбу и, быть может, повлиять на историю, развитие своего мира, а не разумные подмышки с планеты Лендодыр? Воста спрашивал об этом Фина, но тот заявил, что по Статуту об этом могут знать только капитаны и кандидаты в капитаны после сдачи всех экзаменов.

Стукнув на прощанье «коленкой» пальца по аквариумной стенке и послушав ответное бульканье нелюдимого сегодня Киселя, Воста покинул 13-ую квартиру и с брезгливым содроганием подошёл к 12-ой.

По требованию Губной Помады Воста и Авьера стучались стуком прислуги. Восту утомляла придурь оборзевшей кинодивы, но Фин хотел, чтобы её капризы удовлетворялись по мере сил и возможностей. Именно по мере. Как-то Помада пожелала розовый кадиллак у входа в Общагу и синеасфальтную дорогу, которая “ненавязчиво петляя”, уходила бы в Банапеловую рощу на запад, а возвращалась бы уже с востока. Фингоуз как мог объяснил взбалмошной актрисе, что никто из экипажа Общаги не обучен дорожному строительству, что бесхозные кадиллаки большая редкость, а купить машину – денег нет. У Фина были деньги, но деньги, скопленные на старость, а не на подарок Фанаберии. В конце концов, кэп как обычно сослался на Статут. Высокая и тощая Помада накрыла толстенького и низкорослого Фингоуза презрительным взглядом, как сетью, отпила огуречного рассола из бокала и скрылась в спальне, закрывшись на медную защёлку.

– Доброго, Фанаберия! – дружелюбно поздоровался Воста.

Губная Помада стояла у камина, который никогда не зажигался, так как был бутафорским. Из декольте тёмно-синего платья выглядывали верха приплюснутых клубничных грудей, усыпанных комедонами, как веснушками. Волосы отливали медной зеленью. На каминной полке оливел бокал с огуречным рассолом.

Фанаберия холодно смотрела на Восту нефтяными озёрами глаз.

– Доброго, – сухо сказала она. Её тон вразрез сказанному ничего доброго не предвещал, а предвещал он нервотрёпку. – Слуга номер один, ты постучался два-три, а надо два-два.

– Два-три – стук экипажа Общаги. Вы сами говорили стучаться два-три.

– Когда говорила? – В голосе Помады зазвенела сталь. – Я спрашиваю, когда? Со вчерашнего дня два-три – стук капитана, прислужный – два-два. Я уведомила об этом капитана, он должен был передать. И я уверена, передал, – на то он и капитан – а ты, слуга номер один, попросту забыл и теперь упорствуешь, настаивая на своей иллюзорной правоте.

Воста промолчал. Ему хотелось как можно скорее убраться и выйти прочь. Он выгреб чистил из кармана и бросил их на пол. Существа моментально расползлись по комнате. Перемещались они необычайно быстро, поглощали пыль, сор, поедали пятна, а после возвращались на исходную.

Фанаберия, прихватив бокал с рассолом, ушла в спальню телевизионить.

Закончив, чистилы сползлись к ногам Восты. Он собрал слизняков и вошёл в Помадины альковы. Телеящик транслировал “Вокруг кино”, любимую передачу актрисы. Телевидение – очередная загадка Общаги. Телевизор показывал передачи, соответствующие миру жильца. Самой Губной Помады, вроде как популярной, по её же словам, актрисы, в “Вокруг кино” никогда не было. В противном случае, все бы об этом знали.

– Камин прочистил? – чванливо спросила актриса.

– Да.

Требование вычищать бутафорский камин особенно раздражало Восту. Вселившись в квартиру, Губная Помада первым делом потребовала камин. Фингоуз выдолбил в стене нишу, обклеил её панелями “под камень”, пенопластовыми кирпичами, оградил пластиковой решёткой, насыпал поролоновых дров и приставил деревянную кочергу. Для наглядности кэп извазюкал нутро сажей, но сажу съели чистилы.

Обычно общажные квартиры подстраивались под жильцов. Комнаты обрастали мебелью и разной утварью, создавая привычную для постояльца атмосферу. Но Общага решила, что Фанаберия вполне проживёт и без камина. Капитану Угры пришлось сделать камин самому, иначе настырная кинозвезда не отлипала. Даже ссылка на Статут не помогла.

Фальшивый камин выглядел очень натурально. Правда, дымоход отсутствовал. Губная Помада не могла не понимать этого, но упорно делала вид, что камин настоящий. И в уборочный день донимала «прислугу» прочисткой несуществующего дымохода. И Воста заверял, что прочистил, протерев сплошной потолок ниши мокрой тряпкой. Его так и подмывало написать на нём “Дымоход”. Воста хотел бы посмотреть, как Помада разжигает пенопластовые дрова в камине, обшитом пластиком, но камин актриса не разжигала из-за капитанского запрета. Фингоуз Угры запрещал разводить огонь в Общаге. Чиркали зажигалками, жгли спички и курили в табамике на Зелёном лугу. Так что фальшивый камин служил Фанаберии разве что символом удовлетворения её помадных капризов.

Черноокая мадам, оставив дверь в спальню открытой, вернулась в гостиную. Она облокотилась о каминную полку, завела одну свою цыплячью ногу за другую и изящно-показными движениями взболтала рассол, устремив взор на настенную картину, трёхпалубную яхту в открытом море. На палубах гулял народ, такой же краснокожий, как и Губная Помада.

– И не вздумай копаться в бельевом шкафу! – крикливо сказала кинодива. – Вообще нигде не копайся! Брось чистил и не двигайся, пока они не закончат уборку! Ты зачем почти незаметно прикрыл за собой дверь? Ты что задумал, грязный извращенец?! Немедленно открой, чтоб я видела, чем ты там занимаешься! Помни, я снялась в “Пальмовой расчёске”, в культовом фильме! В культовом! В сериале “Тела и тёлки” я тоже снималась, а это популярный сериал!

Рытьё в Фанаберином белье – сомнительное удовольствие. Воста отвёл дверь.

– Попросите кэпа, и у вас будет прибираться только Авьера.

– Какая ещё Авьера? – сварливо спросила Помада.

– Моя жена.

– А, слуга под номером два? Ну что же… – Губная Помада смочила губы рассолом. – Если не хочешь убираться у меня, то… ты убираться и будешь. Отныне и присно убираться в моей квартире будешь ты и только ты, слуга под номером один. Я обязательно поговорю об этом с капитаном.

“Вот уж верно, держи язык взаперти”, – с досадой подумал Воста. В дверь постучали. Он выглянул из спальни. Фин пожаловал? Не рановато для обхода?

– Войдите, – мрачно произнесла Помада, будто приготовилась снять мерку с незваного гостя.

Незваным гостем оказался новичок из 2-ой, Делец СЕ-38. Он совсем не вонял, весил гораздо меньше пяти центнеров и уж точно не походил на освежеванного осьминога-лазанью. Это был плюгавенький человечек в сером костюме, при галстуке, и весь какой-то замученный. Его бледная кожа болезненно отдавала сине-фиолетовым, словно человечка недавно старательно перетягивали жгутом, проверяя на живучесть. Ещё вошедший отличался пупырчатой головой, сходной размерами и формой с коробкой из-под тостера.

В руке он держал жёлтый как дынная глазурь дипломат. “Знакомиться пришёл? – подумал Воста. – Дурак. Видимо, в ОПП не врубился…”. И приготовился к худшему. Худшее не подвело.

– Моё имя Делец СЕ-38, – бодро начал сине-фиолетовый плюгач. – Отныне я ваш сосед. А вы Фанаберия, сальдо открыто!

Губная Помада окатила Дельца таким взглядом, словно чан со льдом высыпала, но тот не стушевался.

– Вижу, вы женщина пьющая, – заметил он бокал с огуречным рассолом. – Едва минул завтрак, а вы к обеду готовы! Хи-хи!

Помадно-блёсточное лицо застыло, коричнево-красные губы тонко сжались, в антрацитовых глазах опасно заголубели искры. Роковая стерва, не сводя взгляда с незваного гостя, медленно поднесла бокал ко рту, медленно отпила и медленно поставила бокал на каминную полку. А легкомысленный Делец СЕ-38 болтал без умолку:

– Молва о вашей любви к спиртному дошла и до моей планеты, представляете? И вот я здесь и принёс я вам… Ой-ой-ой, что я вам принёс, авизо, акцепты, акцизы!

Носитель пупырчатой коробки-головы положил на стол свой жёлтый дипломат, откинул крышку и вынул бутылку коньяка. Бутылкой той Делец заманчиво помахал перед Губной Помадой, как машут конфетой перед ребёнком, чтобы тот слушался.

– Великолепнейший коньяк “Луновой”! Какой аромат, какой вкус, банковская гарантия, безналичный расчёт! Ах, какой аромат и вкус! – Делец поднёс карамельное горло к губам, быстро лизнул его, прижал к ноздрям и вдохнул запах стекла. – Сорок градусов, каждый – произведение искусства, фондовая биржа! Каждый глоток – цветочный нектар, товарная биржа! Стопки у меня есть. Но сначала, – Делец вернул бутылку в дипломат и вместо неё показал тонкую пачку бланков, – подпишем контракт. Здесь, здесь, здесь, а потом и здесь, и здесь, и здесь.

Голубые искры потухли, как тухнут фары. Губная Помада оживилась и потеплела.

– Контракт на киносъёмки? – жадно спросила актриса, прижав сочно-красные руки к клубничной груди.

– Можно, – не растерялся Делец. – Вы только найдите режиссёра, который собирается снять фильм и снять вас в этом фильме, чеки, чеки, чеки!

Бездонная чернота глаз Губной Помады снова поголубела.

– Тогда какой контракт ты предлагаешь? – напряжённо поинтересовалась Фанаберия.

– На вашу субстанцию… – Делец СЕ-38 замялся, коснувшись самой пикантной части контракта, – …сущность, если угодно, сферу, концентрат.

– Воооооон!!

Делец СЕ-38 аж присел от неожиданности и просительно пролепетал:

– Здесь и здесь… подписать бы.

– Под-пи-сааать?! – задыхаясь от ярости, прохрипела Губная Помада.

Прихватив дипломат, Делец пятился к двери и жалостливо умолял:

– Я сам могу разыскать режиссёра, ничего страшного. Обозначим это дополнительным пунктом, придётся доплатить. Взаимовыгодные условия – залог здоровых рыночных отношений!

– Это режиссёры ищут меня, тупица, а не я их, дубина сине-фиолетовая! Я всем отказываю, олух! Всем, мадула гранулированная! Выметайся отсюда вместе со своим вонючим коньяком, тварина недоношенная!!

– Кажется, я что-то напутал, на грани банкротства, на грани, – быстро пробормотал Делец и проворно выскочил в коридор, вежливо прикрыв дверь.

Разъярённая Губная Помада махом допила огуречный рассол и закрыла совершенно поголубевшие глаза.

– Гнида парашная, падла казематная, – шипела она, – паскуда подлая.

Воста юркнул за штору, якобы протереть окно, и там, согнувшись в три погибели, беззвучно давился смехом.

В первой жил мустонец с непроизносимым именем. Авьера окрестила его Облаком. Ну как жил? Скорее находился. Скоплением сиреневого дыма под потолком постоянно парит. И только. Чистилам здесь поживиться нечем, разве пыли поглотать.

Авьера постучалась во вторую, к новичку. Она ощущала лёгкое любопытство, не более. На каких только чудиков не насмотрелась за полгода общажной службы. Кэп же старался не допускать появления опасных созданий в Общаге, заставляя новеньких проходить курс Основ Правильного Поведения.

На диване сидело хиленькое созданьице гуманоидного типа. Худенькое тельце, коротенькие ножки, длинные приподнятые руки. Кожа неприятная, то ли синяя, то ли фиолетовая, как у покойника. Голова-куб, усеянная пупырышками, держится на тонкой, как ужёнок, шее. Волосы серые, прилизанные, зачёсаны направо. Возле мармеладно-жёлтый дипломат.

Это тщедушное чудо вскочило с дивана, скользнуло мимо Авьеры, захлопнуло дверь и обернулось, ненавязчиво загородив выход.

– Здравствуй, Делец СЕ-38, – мирно сказала уборщица. – Меня зовут Авьера Мнише, я пришла прибраться у тебя.

– Здравствуй, здравствуй, – произнес Делец. – Я был бы не прочь кое-что с тобой сделать.

– Что? – невинно поинтересовалась Авьера.

«Вроде обычный псих, ничего ненормального», – подумала она, оглядывая комнату. Чистилам пыль слизать, и всё. Неудивительно. Этот тип только-только заселился. Авьера бросила слизняков на пол.

– Пустяки. – Делец СЕ-38 покосился на “слизней” и пояснил: – Всего-то заключим контракт. Тут подпишем, там проштампуем, ничего особенного. Коньячком сбрызнем. Накатим по стопочке, а то и по две. Сейчас всё будет!

Фразы Делец произносил быстро, отрывисто. Он деловито раскрыл дипломат и вынул тонкую пачку листов.

– Здесь всё расписано, – затараторил Делец, доставая ручку. – Ты ставь подпись. Здесь, здесь, здесь, а потом и здесь, и здесь, и здесь. Не стой просто так, не трать моё время! Я ужасно деловой. Я нарасхват! Все так и норовят заключить со мной контракты. Исподтишка стараются заключить, нахрапом, наскоком, из-за угла нападают, в упор! Но я вырос среди контрактов, питаюсь ими, я создан для них. Если угодно, я контрактное божество! Расписывайся да поживее! Ну?! Здесь, здесь, здесь и здесь, и здесь, и здесь. Можешь не читать, доверься мне. Я не новичок в этом бизнесе.

Авьера с любопытством наблюдала за Дельцом. Подписывать она, естественно, ничего не собиралась.

– Здесь любые договора не имеют никакой силы, – сказала она. – Мы же в Общаге.

Делец СЕ-38 думал ровно секунду.

– Мы составим договор, – сказал он ровно через секунду, – по которому договора, скреплённые между нами и коньяком омытые, станут действительны. Коньячок-то любишь?

– Угомонись. Чистилы почти закончили, я скоро уйду.

– Ты убираешься у меня без предварительного письменного соглашения? У меня?! – раскрыл рот Делец, выронил один лист, но тут же подхватил его. – Нельзя быть такой доверчивой! Невозможно быть такой доверчивой! Это… это невероятно, непостижимо! Непрактично! Ты не можешь ручаться за все возможные последствия уборки у меня!

– Не волнуйся, чистилы твоего не тронут.

Делец на цыпочках, прижав лапки к груди и сгорбившись, подошёл к Авьере и замер. Нервно пошевелил пальцами и задумчиво посмотрел на уборщицу снизу верх.

– А если я на тебя в суд подам? – задушевно предложил он.

«Забавный малый», – подумала развеселившаяся Авьера.

– В какой суд, ты чего? Мы в Общаге, на Зелёном лугу. Вокруг банапеловая роща. Здесь нет никакого суда. Кого судить? Банапелы? Ку-ку что ли?

– А ты представь, на мгновение представь, что я подам на тебя в суд потому, что ты плохо у меня убралась, да к тому же украла пять колец с аметистами, дорогущее колье и зубочистку.

– Дорогой, уважаемый Делец, зачем мне красть кольца с зубочисткой? И на мою уборку не жалуются. Мои чистилы в порядке. Полотенца и бельё свежие, в ванной всё есть.

– А я подам, кредиты, заёмы, ссуды! Ещё как подам! – подпрыгнул тщедушный Делец. – И отсужу у тебя все деньги! Все-все-все! Контракта-то нема, вот и подам, не сомневайся! Была бы договорённость – не подал бы. Нет договорённости – подаю. Заранее бы выплатила неустойку, сумму которой мы бы оговорили в контракте. Проще ведь без затяжного судебного разбирательства и публичных скандалов, согласись? Жмём руки? – И, потирая ручонки, быстро проговорил, как заклинание: – Здесь, здесь, здесь, и здесь, и здесь, и здесь. Не сможешь расплатиться, отдашь свой экстракт. Отдашь мне Га, отдашь мне Ал, отдашь мне Па и даже Шу.

Делец захихикал. “Да что он несёт?” – изумилась Авьера.

– Дорогой Делец СЕ-38…

– Да? – живо откликнулся он. – Ты решилась, ты согласна, задолженности, закладные, долговые расписки?

Авьера хотела сказать, что если дорогой Делец не отстанет от неё, она даст полное основание подать на неё, за избиение, в суд, который может и есть где-то в банапеловой роще, если долго идти в одном направлении. Но тут её осенило.

– Дорогой, уважаемый Делец, а я знаю, кто захочет заключить контракт с тобой.

– Кто? – навострил уши Делец.

– Двенадцатая квартира, Фанаберия. – Авьера скромно улыбнулась и потупила глаза. – Но я ничего не говорила. Пусть это будет нашей тайной.

– Разумеется, тайной! – довольно воскликнул Делец, возвращая бланки в жёлтый дипломат. – Служебная! Коммерческая! Военная! Государственная! Я не выдам твоего секрета, ты не выдашь моего! Ты мне, я тебе. Взаимовыгодные условия. Агентура, шпионаж. Торговые сети! Сейфы недорого! Продам гараж! Срочно!

Делец СЕ-38 со стремительностью форели покинул квартиру. Довольная Авьера прыснула. Она давно хотела поквитаться с Губной Помадой за её скотонравие. Делец со своей договорной одержимостью и экстрактами подвернулся весьма кстати. Натравить его на кинокозу – офигеная задумка! Молодец, умная девочка! Конечно, жестоко так поступать с бедным Дельцом, но… переживёт.

Бедолага вернулся через пару минут с таким видом, будто стоило ему ступить за порог, как перед ним разверзся клубнично-комедонный ад.

– Уже? – удивилась Авьера. – Ну как всё обернулось, дорогой Делец, успешно?

Дорогой молча прошёл в спальню. Авьера хихикнула. Больше Делец СЕ-38 к ней не приставал.

Следующая квартира Свинотки. Настоящее имя Жип Лоникюл. Раньше он хоть поднимался с кровати и ходил, а нынче зажирел, осалел и окончательно запаршивел. Больше всего на свете Свинота любил есть. Он беспрестанно жевал и плакался, что ему постоянно снятся вожделенные, нахально вкусные, соблазнительно разнообразные деликатесы. От этого он по ночам просыпался и снова жрал. Всё бы ничего, но месяца за полтора до Общаги у Свиноты, тогда ещё просто Жипы Лоникюла, склонного к полноте, появился необычный дар. Стоило ему подумать о еде, как она тут же появлялась перед ним. Так Жип Лоникюл обрёл своё трагическое счастье.

Если бы не привычка ныть, он был бы в сущности неплохим парнем весом в двести жирных кило, провонявших потом. Неприятно, конечно, но привыкнуть можно. Вот к свинскому нытью Авьера привыкнуть не могла. Ей тут же становилось тоскливо и скучно. Свинке жизненно необходимо сбросить вес, заставить себя разрабатывать мышцы и соблюдать диету, но свинострания предпочитал ныть и жрать. Насильно сажать хрюна с его поросячьим даром на диету бессмысленно. Всё зависело только от него, только он сам мог себе помочь.

Лежит грудой мешков сала, накрытых простынями, и уминает багет с шоколадным кремом.

– Привет! – добродушно поздоровался Свинорез и помахал надкусанной булкой. Полез в тумбочку, оторвал от рулона полотенце и вытер со вздутого от переедания лоснящегося лица шоколадные разводы, смешанные с потом. Потел Свинота почти всегда.

– Привет, хрюн, – приветливо сказала Авьера и открыла окно. Квартиру наполнял спёртый дух.

Женщина бессильно посмотрела на багет, зажатый в пальцах-сардельках гипертолстяка.

– Свиноляндия, ты ведь понимаешь, что тебе надо соблюдать диету, но, похоже, не осознаёшь этого.

Несмотря на нытьё и запах пота, от которого, казалось, густел воздух, Авьера искренне жалела Свиноту.

– Я пробовал садиться на диету, ты же знаешь, Ави. Но чем больше я терплю, тем больше хочу кушать. И вот…

Свинота обиженно выпятил губу, капризно посмотрел на Авьеру и откусил от багета. Авьера бы ела эту булку целый день, и не съела бы, а для Свиноты это так, лёгкий перекусон.

– Что нам с тобой делать, глупый ты хрюн? Мне, Восте, кэпу? Мы хотим, чтобы ты поправился и хоть немного похудел. Наверняка ты здесь именно поэтому.

Свинота приоткрыл рот, точно хотел что-то сказать, показывая зубы и язык в пережёванной хлебно-шоколадной массе, смоченной слюной. Да, полгода в Общаге прошли не зря. И не такое видала Авьера, закалённая уборщица. Тупо поглядев на девушку блеклыми, водянистыми глазками, Свинота откусил от багета, да с таким умиротворённым видом, будто жратва решала все его проблемы, будто чем больше съедалось булок, тем больше худелось. Авьера вздохнула.

– Ты понимаешь, что можешь умереть от ожирения, а, хрюшка?

Свинота уверенно замотал головой. Щёки его потряслись.

– Ави, ты преувеличиваешь! Я поправился, но это нормально. Все люди периодами худеют и толстеют. Ни у кого нет постоянного веса. А у меня с детства проблемы с обменом веществ. Врачи прописали таблетки, но я съел все таблетки разом. И чуть не умер. И знаешь, трудно соблюдать диету, когда можешь создавать всякие вкусные штуки.

Свинота, доев багетную жопку, как бы в подтверждение создал пластиковый контейнер с килограммом чизкейка, политого персиковым вареньем. К контейнеру прилагалась большая ложка с нарисованным счастливым лицом. Свинорез с хрустом сорвал плёнку, открыл контейнер и погрузил счастливое лицо в мороженое.

– Хочешь? – предложил он.

– Нет, спасибо.

– Я тогда сам съем, – ничуть не огорчился хрюн.

– Слушай, Свинка, ведь твой дар появился незадолго до того, как ты попал к нам?

– Угум… агам… – промычал Свинота с набитым ртом. Он оторвал от рулона бумажное полотенце и принялся обтирать лицо, лоснящееся от жира и пота. – Ну да! У нас такое происходит. Одна тётка вдруг научилась летать и стала царицей воздуха. Какой-то заунывный дедок научился рисовать клёвые картины, типа сюр, но у него опухоль мозга, и он скоро умрёт. Вот и разменивает считанные дни на картины. Как у меня появился дар, так Воста и забрал меня в Общагу… где-то через месяц. Вот же свезло! Я люблю поесть, а тут ещё получил умение создавать еду из ничего. Ешь сколько влезет! Я вообще перестал из дома выходить. А зачем? Ави, я как сюда прилетел, ходить невмоготу стало. Может, тут притяжение сильнее, как думаешь? Хорошо, Воста в кровати дырку пробил. Удобно очень.

– Хрюн, а вернуться домой ты не хочешь?

– Не-а, не хочу. А чего там делать? Думал поначалу народ бесплатно кормить, но я не люблю, когда вокруг меня народ толпится, особенно голодающий. Предпочитаю одиночество. Я, наверно, интроверт. Да и меня никто даром не кормил, работать приходилось. Если уж я могу получать еду из ниоткуда, то я один и буду её есть.

Авьера собрала чистил с пола. Ничего не оставили? Бывает, пропускают, бывает, с чем-то справиться не могут. Тогда в ход идут собственные силы и чистящие средства.

– Давай, дорогой хрюн, пошла я. И постарайся есть поменьше.

– Послушай… может… ну…

– Что «может, ну»? – мягко подбодрила Авьера.

– Придёшь после ужина? – выпалил Свин. – Телек посмотрим, поиграем. У меня гонки есть, рпг, шутеры. Стрелялки любишь? Я обожаю их!

– Хрюн, милый…

– Ави, я в курсе, что ты замужем. Просто приходи… как друг. Мне скучно.

– Вот сбросишь хотя бы двадцать кило, я буду приходить к тебе. Иногда.

В глазках Свиноты заблестели слёзы и скатились по крутым щекам. Ныть хрюн всегда начинал неожиданно.

– Это потому что я жирный? Я батут, набитый студнем, холодец под покрывалом, да? – Свинота судорожно всхлипывал, слёзы потекли ручьём. Маленькие, туповатые глазки, не мигая, пялились на Авьеру.

Женщина, подавив раздражение, села на стул у изголовья Свиноты и принялась успокаивать этого большого, глупого, очень толстого и очень больного ребёнка.

Завершив уборку в седьмой, Авьера вышла в коридор и увидела Восту.

– Признавайся, жёнушка, ты додумалась натравить Дельца на Помаду? – незамедлительно накинулся супруг.

– СЕ сам виноват. Набросился на меня со своими контрактами, как козёл на траву.

– Ты бы видела Помаду! – восхищённо воскликнул Воста. – Краснокожая верещала как припадочная! Я чуть смехом не подавился. Услышь Помада, что слуга смеётся над ней, её бы в клочья разорвало от злости. Она уверена, что Делец нарочно дразнил её.

– Помада уверена, что все нарочно дразнят её, иначе чего бы ей всех презирать?

– Ну а у тебя как? Свинорез подкатывал к тебе, а?

– Перестань, – Авьера ткнула кулаком в мужнино плечо. – Он не подкатывает. Свинке не хватает воли, чтобы похудеть. Ему хочется отвлечься, чем-то занять мозги, вот он и зовёт скоротать вечер.

– А ты?

– Что я?

– Тебе жаль его?

– Конечно, жаль. Дар его – проклятие для него. Раньше он ходить мог, а теперь с постели подняться не может. Я проведу с ним вечер, если он сбросит вес.

– Вряд ли. Хотел бы – давно похудел бы.

– Как знать, Востик, как знать, не зря ведь он здесь. И если Свинорез похудеет, то я проведу с ним вечер…

– Проводи.

– А может и несколько вечеров проведу…

– Да хоть ночей, если рехнулась. Ладно, сегодня-то вечером чем займёмся?

– Погоди-ка погоди, милый. Значит, я рехнулась, а тебе всё равно?

– Да плевать! – Воста деланно отвернулся от жены.

И зря, потому что едва не схлопотал мокрым мопом по лицу, которым Авьера вытирала пол у Мёна Жё, каменного масюканца, разбившего банку с мёдом. Увернувшись от липкой ветоши, Воста, дурачась, выкрутил швабру из рук Авьеры, отскочил назад, выкрикнул: “Хххэ!” и встал в боевую стойку: левую руку, сжатую в кулак, выставил по диагонали перед собой, а руку с орудием для мытья полов отвёл назад. В воздухе запахло мёдом.

Швабра во что-то упёрлась. Авьера хихикнула. Воста обернулся. И увидел общажного капитана Фингоуза Угры и его ученика кадета Гоку Мурно. Мокрый, смоченный в сладком моп уткнулся в капитанский живот, в пуговицу-защёлку мшистого кителя. Воста поспешно вернул швабру в тележечную стойку. На кителе зловеще темнело пятно. От капитана пахло мёдом.

– Прости, Фин, – виновато сказал Воста. – Я не знал, что ты появишься именно сейчас.

Угры сумрачно посмотрел на подчинённого и не менее сумрачно посмотрел на замаранный перед кителя.

– Ещё бы ты знал, – процедил он сквозь зубы, – что я появлюсь именно сейчас, когда ты махнёшь своей чёртовой шваброй чуть ли мне не в харю.

– Похоже, кадет, возникли сложности, – обратился он к Гоку Мурно. – Обход постояльцев отменяется. Сейчас проштудируем Статут, а вечером Воста покажет тебе, как преодолевать сложности и стирать китель. Тщательно и с любовью. Идём, кадет.

– Да, капитан, идемте, – поддакнул Гоку и неодобрительно покосился на уборщиков.

Кэп и кадет вернулись в лифт и уехали вниз, а Авьера ободряюще похлопала мужа по плечу:

– Вот тебе и занятие на вечер, Востик. Тщательно и с любовью, понял?

2. ИЗДЕРЖКИ КАПИТАНСТВА

Фингоуз Угры стал капитаном два года назад и с тех пор узнал об Общаге почти ничего. Не особо и стремился. До него командовала 43-летняя Шнирка Гуллинна по прозвищу Соколиха, крупная и статная женщина с темпераментом валькирии. При 190-сантиметровом росте и весе в 104 кило назвать её толстой или мужеподобной язык не поворачивался, благодаря чудесными формам, округлым и полным именно настолько, чтобы оставаться формами. Волосы каштановые, глаза колокольчиковые, нос стрейзандский, губы полные, подбородок выступает.

Шнирку Гуллинну не интересовала история и нужды Общаги. Вольная соколихина душа не терпела домоседства. Шнирка сама отправлялась в миры за жильцами, а не посылала уборщиков, как предпочитал Фин, использующий возможности Общаги для личного обогащения. Ещё 50-летний, 175-сантиметровый и 77-килограммовый Фингоуз решил, что валькирия Шнирка та самая, одна-единственная. И после сдачи капзаменов признался наставнице в любви. Валькирия ответила взаимностью и в тот же день навсегда покинула АВС-28. Завершив семилетнее капитанство, она вернулась в родной мир и там частенько ввязывалась во всякие авантюры. Единожды в месяц новоявленный капитан навещал любимую великаншу. Несколько дней они проводили вместе. Надолго оставлять Общагу кэп не мог.

Шестиэтажная АВС-28 начиналась с подземного яруса, где находились: серверная, машиление, подвал с сердцевиной и хлыщерянами-сторожами, архив и кандейка. Там жил и работал Кранкен Гаус, техник. Первый этаж занимали спортзал, комнаты отдыха, учебасс, склады, кухня, морозкамеры. Кухней и продуктовыми хранилищами заведовала Авьера Мнише. Второй этаж – экипажные квартиры. В одной жили Авьера с Востой. Остальные пустовали. Далее три этажа для постояльцев. Общага заселяла только третий. Остальные держала запертыми. На шестом этаже располагались: капитанская квартира и рубка со Связной Стеной. Через неё Общага давала указания.

Подвальная сердцевина отслеживала состояние Общаги, обеспечивала ручное управление ею. Защищалась титановым колпаком и выглядела как округлый пульт управления с экранчиками, кнопками, рычажками, гнёздами и непонятной символикой. Сердцевину окольцовывала медная полоса с сотней светодиодов. 48 из них горели зелёным, 52 – красным.

Изначально зелёным горели 90 светодиода. Потом кто-то из общажных техников напортачил и что-то сломалось. Успешность упала до 75 процентов. И периодически продолжала падать. Виновный, испугавшись Погибели, сбежал, прихватив анализатор для сердцевины и книги с техническим описанием АВС-28. Без анализатора не запускалась сердцевина. Без техкниг серверная и машиление для любого спеца тёмный лес, а действовать наугад, имея дело с Общагой, влияющей на судьбы Вселенной, никому не хотелось.

Когда Шнирка Гуллинна стала капитаном, Общага заселяла жильцами все три этажа, отведённые для них, а экипаж состоял из десяти человек. График смен: сутки через трое. Техник, живущий в кандейке, можно сказать, вкалывал ежедневно, а можно и не сказать. К приходу Фингоуза успешность упала до 51 процента, Общага закрыла два этажа, а команду сократила до четырёх человек. Поэтому главная задача техника: Отыскать причины поломки и восстановить успешность. Но без техкниг сделать это невозможно, каким бы гением техник не был. А Кранкен Гаус им точно не был.

АВС-28, Общагу, давным-давно построила неизвестная раса. На стенах и других поверхностях встречается их маркировка: закрашенная красным рогатая голова. АВС ищет ключевые личности, могущие повлиять на историю. Избранные живут в Общаге, пока с ними не происходит нужная перемена или их не осеняет нужной идеей. Недавно Воста привёз Стоуша, изобретателя родом с планеты Хукума. Стоушу нужно довести до ума элиста, для чего ему не хватало времени, которое Общага и предоставила. Она посчитала изобретение важным и помогла хукумцу. Для чего конкретно неизвестные создали столь сложную, имеющую невесть какие возможности систему, обслуживаемую искусственным интеллектом, какие именно цели преследовала – загадка. В бортовых журналах об этом ничего не сказано, архивные документы написаны на неизвестном языке, расшифровать самописцы не получалось.

В капитанской каюте хранился Статут, свод законов АВС-28. Он тоже написан на неизвестном языке, но понятном благодаря необычным свойствам Общаги, таким как телевидение и обстановка, соответствующие менталитету жильца. Только непонятно, почему Общага не давала знание архивного языка. Постояльцам и экипажу предписывалось соблюдать Основы Правильного Поведения. Внушать ОПП новичкам – обязанность капитана. За нарушение ОПП могли отправить на Погибель.

Кранкен Гаус с утра не покидал кандейку, не покидал и койку. Смежив глаза и закинув руки за голову, технарь слушал музыку и думал. Уши скрывались под чёрными дисками наушников. На груди синела шайба плеера.

Тишина наполняла кандейку. Наушники отлично пленили звук. Без них скрежещущий, протестующий против всего (даже против приличного звучания и здравого смысла) панк-рок с драчово-напильным вокалом вырвался бы на свободу и мощной волной оглушил Фина. Тот как раз подходил к кандейке. Наденьте наушники на голову профессора консерватории, врубите сборник панк-братьев Гауса и выкрутите громкость на полную. Профессор испытает культурный шок. Кранкен Гаус утверждал: Настоящий панк-рок, то есть тот, который нравится ему, стимулирует мыслительную деятельность.

– Успешность упала, – сказал Фин с порога.

Никакой реакции. Гаус как лежал в наушниках, с закрытыми глазами, так и продолжал лежать в наушниках, с закрытыми глазами.

Угры подошёл к койке и дал технику щелчка в лоб.

Задумавшийся-задремавший Кранкен вздрогнул, открыл глаза и увидел нависшего над ним хмурного кэпа. При этом кэп шевелил губами, будто что-то говорил.

– А? – спросил Кранкен и догадался снять наушники.

– …ебил, оглохнешь скоро, – услышал техник окончание Финовой фразы.

– А? – снова переспросил Кранкен и сменил «лежу» на «сижу». Всё-таки перед ним капитан стоял.

– Хуйна! – обозлился Угры.

Кранкен зевнул.

– Тарелку с супом опрокинул? – добродушно поинтересовался техник, заметив мокрое пятно на кителе.

– Кастрюлю, – огрызнулся Фин.

– Так нечего из кастрюли хлебать, надо в тарелку наливать, – так же добродушно заметил технарь.

– Успешность упала на процент, – повторил кэп.

– Вчера, – согласился Гаус и включил электрочайник.

– Вчера упала до 48 процентов, – уточнил Фин. – А я проверял пять минут назад. Она упала ещё на процент. Происходит коллапс мышления Общаги – ты валяешься. На Погибель захотелось? Могу устроить. Статут в помощь. Неизвестно, что сейчас происходит в общажной башке, а игнорировать её решения я не имею права, если успешность выше 25 процентов. Остаётся надеяться, что АВС не станет подкидывать нам всяких маньяков в качестве жильцов. Мне умирать рано, а вернуться к нормальной жизни никогда не поздно. Это тебе, панку долбанутому, на всё насрать, а меня ждёт Шнирка, скромные сбережения и беззаботная старость.

Гаус перестал разглядывать серебристый ободок на чайнике и внимательно посмотрел на Фина.

– А что мне делать? – спросил он. – Без техдокументации копаться в серверной и машилении глупо. В серверной-то я разобрался немного, в общих чертах, а вот в машилении… Последние копанья там стоили трёх процентов успешности. Хорошо, Общага вернула два из них.

Фин промолчал. Кранкен продолжил:

– Нужен ключ к архивному языку. В архивах есть какие-то книги с чертежами, возможно, копии пропавших. Я старался сверяться чисто по схемам, но это всё равно как ориентироваться по картам Луны, составленными лунатиками.

– Так ты расшифровывай, Кранкен, расшифровывай! Успешность-то падает!

– Дешифровальную программу пишу, тут думать надо. Уже пятый раз переписываю. Я не полиглот, не полилингв и даже не билингв, а простой программист.

– Вот именно. Утром заглядывал, ты валялся, сейчас ты опять валялся! Не устал сны программировать? – вспылил Фингоуз. – Ты понимаешь, что будет, если Общага сдохнет? Знаешь, что будет?

– Не знаю, – честно сказал Гаус, наливая себе чай.

– А я знаю, Кранкен! Мы здесь застрянем. Все! Навсегда. Скайбуты-то тоже выйдут из строя.

– Естественно выйдут, – спокойно сказал Кранкен. – Зачем говорить об очевидных вещах? Я здесь поболее твоего. Привык. Мне терять нечего.

Кранкен обладал превосходно развитой способностью выбешивать самыми, казалось бы, простыми фразами.

– А Общагу мы бросить не можем. Или… – Фингоуз задумался и убеждённо заключил: – Не можем.

– Забавное ощущение, да? – ухмыльнулся Кранкен. – Словно Общага держит нас на цепи и по своему хотению то удлиняет её, то на кулак наматывает.

– Лучше скажи, умник, может, расшифровкой самописцев займёшься, если язык архива не одолеть?

– Шифр самописцов основан на языке архива. Это сказал я, умник…

– Над программой много ещё работать?

– Нет, больше думать надо, – сказал Гаус, преспокойно возвращаясь к койке.

Кэп взбесился окончательно. Он выбил кружку с чаем из руки техника и заорал:

– Дуй в архив! Чтобы сегодня программу доделал!

– Я и собирался в архив! – заорал в ответ Кранкен, который как всякий нормальный человек тут же делал страшную рожу и начинал вопить, если у него выбивали кружку с горячим.

– Койку архивировать собрался?!

– Забрать плеер собрался!

– Да?.. Ну… эта… – Фингоуз смущённо поднял кружку. – Ты иди, Кранкен, иди, а чайку я тебе принесу. Погоди… Есть что послушать? Только нормальное, а не твои грязные завывания… Я про музыку.

Фингоуз, конечно, больше переживал за свои денежные накопления в Пизюлинском банке. Если Общага загнётся, скайбуты выйдут из строя, как и токобои, и ещё много чего. Плакала тогда счастливая обеспеченная старость. Её заменит старость изолированная, ограниченная Общагой, Зелёным Лугом, банапеловой рощей, супругами Мнише и технарём. С годами они свихнутся, перестанут узнавать друг друга, перессорятся и начнут враждовать. Гауса он убьёт первым… И любимой великанши не увидит. Естественно не увидит. Тьфу! А этому Кранкену на всё плевать.

Кадет Гоку Мурно сидел в учебассе. На рукаве белел шеврон с вооружённым винтовкой кузнечиком. При появлении настоящего капитана будущий капитан вскочил и вытянул руки по швам. «Неужели Общага снова ошиблась? – подумал Фингоуз. – Ведь Гоку полный кретин. Хотя чего говорить при такой низкой успешности? Она, может, и сама теперь думает, как кретинша. И кретинов же набирает, своих проталкивает… А если с жильцами начнётся катавасия? Укажет на какого-нибудь, а тот маньяком-эксгибиционистом окажется. Возьмёт и вырежет всех подчистую, причиндалами деловито потряхивая. Наглядная иллюстрация к ОПП, будьте любезны».

– Вольно, – устало сказал Фин. – Сколько раз повторять, Гоку, я не настоящий капитан. Не надо при моём появлении вскакивать и тем более орать “Смирно!”. Ты своим воплем Заросшего Очкарика едва на тот свет не спровадил, помнишь? Он к нам психоразвалиной прибыл, после нервного срыва подлечиться. Идёт мимо, пережитое старается забыть, а тут ты как гаркнешь: “Смирно!”. Он чуть в штаны не наложил и крылья не отрастил. Или рога. Даже у меня сердечко ёкнуло. А от Очкарика, между прочим, спасение целой планеты зависело. Кадет, ты своим воплем бездумным чуть целую планету не укокошил.

– Так точно!

“Форменный идиот”, – вздохнул Фин.

– Вы старший по чину, – заметил кадет.

Угры подумалось, что Гоку Мурно самое тупорылое создание из тех, что бывали в Общаге. А может даже и из тех, что не бывали.

– Я считаюсь капитаном Общаги, верно. Но капитан – не моё звание. Это условность, пойми, обозначение старшего в Общаге.

– Но ваш китель с капитанскими нашивками.

– Мне хочется ходить в кителе с капитанскими нашивками, вот я и хожу в кителе с капитанскими нашивками, тем более я и пришил эти нашивки. Знаешь, кем я работал до Общаги? Дворником. А здесь капитаном стал, как бы. И не надо вскакивать, как ненормальный, при моём появлении. Воста и Авьера называют меня на «ты». И ты называй меня на «ты». Экипаж из квартета состоит, а мы ещё выкать будем. Забудь свои кадетские замашки. Здесь нет устава, а есть Статут, что, впрочем, одно и то же.

– Так точно! – бодро воскликнул Гоку. – Устав и Статут одно и то же.

«Да неужто Общага не ошиблась? Ведь заклюзамены скоро. А если сдаст? А этот сдаст, – с испугом подумал Фингоуз. Ему честолюбие не позволяло оставить после себя это дерево. – Он ведь всё здесь вверх тормашками перевернёт со своими кадетскими приблудами, если Воста с Авьерой его не пришлёпнут, но не пришлёпнут. Статут с Погибелью обяжут. Не нравится мне этот старательный юноша, ох, не нравится… Есть, есть одна идейка, но надо предупредить остальных».

– К экзаменам готовишься?

– Готовлюсь, капитан. По ракетостроению, психологии…

– Погоди-погоди, кадет, какое ракетостроение? Вот психологию знать надо. Ты, как капитан будущий, обязан знать Статут, уметь ладить с командой и находить общий язык с жильцами. Про ракетостроение забудь.

– В кадетской школе…

Юнец целиком состоял из отборного дуба.

– К чёрту кадетскую школу вместе со всеми кадетами. Завтра оставляю тебя за старшего. Нужно обтяпать кое-какие делишки на Монью. Слыхал о Монью?

– Никак нет.

– Завтра я лечу на эту планету. Да и откуда тебе слыхать о Монью? Вы едва ракеты-то научились строить… Основные положения разъяснил, права, обязанности… Статут ты, говоришь, вызубрил. За месяц-то должен. Справишься вместо меня один день Общагой поуправлять?

– Так точно, капитан! – усердно вскричал кадет.

– Да перестанешь ты орать или нет? – поморщился Фингоуз и снял китель. – Ну-ка, примерь.

– Китель? – обомлел кадет.

– Оставить! – рявкнул бывший дворник, ныне капитан.

Гоку просунул руки в рукава и расправил плечи. Кадет был гораздо выше капитана. Обшлага едва доходили до запястий, полы едва прикрывали зад. Фин зачем-то одёрнул пиджак и отступил назад.

– Капитан, китель вроде тесноват мне.

– Самую капельку, – ухмыльнулся Фингоуз, – ну ничего, ничего, кадет. Разносишь, растянешь, будет как влитой. Не сразу, конечно, со временем. Мне ведь этот китель от Шнирки достался. А та, знаешь, какая здоровенная! Ух! Валькирия! Бой-баба! У неё сиськи весят, как моя нога. Героиня северных галактик, знаменитая в созвездии Пегаса воительница. С её плеч китель мне великоват, конечно, был поначалу. Ну, посмотри на меня. Ну, колобок же, совершеннейший колобок! – Фингоуз рассмеялся. – Я в рукавах путался, иногда наступал на них. А потом ничего, китель в самую пору стал. Или я подрос, став капитаном, или китель усох.

Воста, насвистывая, шёл в спортзал, немного размяться и провести несколько раундов с компьютерным противником, оттачивая удар шести пальцев. Авьера старалась овладеть этим приёмом, но ей удар не давался. Только кончики пальцев о макивару отбивала зазря. Однако если упёртая супруга напустила на себя блажь постичь удар шести пальцев, она его постигнет. Видя её мучения, Воста принялся тренировать удар втайне от жены. Мол, ты стараешься-стараешься, а мне удар дался легко.

Навстречу шёл Гоку, почему-то в Фингоузовском кителе. Китель Угры на этой дылде, как шмотки карла на обычном человеке, но крендель вышагивал, задрав нос.

– Рядовой Мнише, раз-два, стой!

Воста перестал свистеть и остановился.

– Гоку, а чего ты китель Фина напялил? – без всякой насмешки спросил он. – Выглядишь в нём чучундрой.

Гоку задрожал губами. Из его глаз на Восту смотрели устав военно-космического флота и кадетский опыт. Мысль умело пряталась.

– Па-апрашу обращаться к старшему смены по установленной Статутом форме! – звонко выкрикнул Гоку трепещущим от негодования голосом.

Воста впервые слышал, что в Статуте обозначена специальная форма обращения к… старшему смены?! Хотя он Статут скорее просматривал в поисках картинок, чем читал. Фин, конечно, вчера предупредил о предстоящем испытании кадета, но зачем так глумиться? В тесном кителе длинный и тощий Мурно походил на дьявольского клоуна.

– Ты бы китель снял, а то на обсоса похож, – честно сказал Воста.

Моложавое лицо Гоку приобрело устрашающий бордовый цвет. Кадет заскрежетал зубами и… кувырнулся назад, мелькнув подошвами начищенных сапог. Коричневый ком взъерошенной шерсти, сбив Мурно, стремглав покатился дальше. Воста успел отойти. Он с уважением относился к Безымянному, особенно когда тот становился подобием шара для боулинга, несущегося по дорожке.

– Ах, – нежно и тихо произнёс кадет, хлопнувшись затылком об пол.

Приподнявшись на локте, он мутно посмотрел на Восту.

– Кто это был?

– Это был Безымянный, – охотно пояснил Воста, подавая руку. – Он вроде инопланетной кошки, гуляющей сама по себе.

– Что ещё за кошка? – поднимаясь, пробормотал Гоку.

– Откуда тебе знать? Ты и сам с другой планеты.

– Некогда мне знакомиться с кошками. Сразу по прибытии в Общагу я принялся штудировать устав, астрономию, ракетостроение и другие науки.

“Да, чтобы стать капитаном, нужно иметь семь пядей во лбу”, – с уважением подумал Воста.

– Слушай внимательно, рядовой Мнише. По приказу капитана Угры я доставил его на планету Монью. Слыхал о такой планете, рядовой? Нет? А я слышал.

– Фин надолго улетел?

– Он приказал вернуться за ним в условленное место в 20-00 по общажному времени сегодня вечером. Сказал, мне, как неопытному члену, лететь одному нельзя. Ты и рядовая Мнише, вы летите со мной. Старшим смены остаётся рядовой техник Гаус. Ждём ровно час. Если капитан Угры не явится, возвращаемся без него. И я становлюсь капитаном, минуя заклюзамены. Так написано в Статуе. Всё ясно?

“И он поверил в этот бред? – Воста с сомнением посмотрел на кадета. – Мне вот непонятно, зачем нам-то лететь, если проверка на вшивость у него?”

– Так и сказал, бросить его и возвращаться в Общагу?

– Именно так.

– И тебя ничего не смутило?

– Смутило. Сначала предпринимаются поиски пропавшего члена экипажа, Статут, часть вторая, параграф 17. Я подумал, что капитан Угры подвергает меня моральному испытанию. Он хочет узнать, насколько мои действия будут правомерны в данной ситуации. В любом случае его приказы не обсуждаются. Он наш непосредственный командир. В 19-30 ты и рядовая Мнише должны быть в ангаре. Вопросы есть?

– А…

– Вопросов нет. Выполняй.

Гоку с самодовольной физией отправился на кухню передать распоряжения капитана рядовой Мнише. Лично.

К 19-30 Воста и Авьера прибыли в ангар, скайбутную стоянку. Гоку был уже там. Кранкену пришлось развозить ужин вместо Авьеры, чем технарь остался крайне недоволен. Он считал работу кухарки ниже своего достоинства, о чём с удовольствием сообщил Авьере. Та с не меньшим удовольствием стукнула его поварёшкой по лбу. Технарь, потирая лоб, заявил, что не хочет связываться с тупой вздорной бабой и от безысходности покатил тележку с едой.

Гоку занял кресло пилота. Ангарный купол раскрылся, обнажая синюю небесную мякоть. Машина, трёхмоторно загудев, взлетела. Набрала высоту в сорок метров, исчезла и материализовалась в серо-розовом небе Монью над жёлто-коричневой степью. Вдалеке геометрически чернел город. Гоку посадил лётную машину неподалёку от его окраины.

– От скайбута отходить не более чем на девять с половиной метров, – строго сказал кадет. – У капитана Угры на возвращение час и пять минут.

Дул холодный порывистый ветер. Вокруг унылый пустырь. Воста и Авьера от нечего делать обошли скайбут по кругу.

– Холодно как! Чёртов ветер продувает… – поёжилась Авьера. – Пойду-ка я обратно.

Но дверца скайбута не поддавалась.

– Гоку, открывай! – Авьера забарабанила по красному корпусу. – Заморозить нас хочешь?

Машина мелко завибрировала и загудела. Гоку опустил щиток в боковом окошке и омерзительно рассмеялся. Так смеются обкурившиеся ослы.

– Обратно лечу только я, недоумки! Вы составите компанию своему капитану-недомерку! Надо же оставить мне целую Общагу! С помощью неё я стану адмиралом Вселенной! Ха-ха-ха! А с одним техником я справлюсь. И всех постояльцев поубиваю, чтоб не мешались! Счастья вам, идиоты, удачи! Ха-ха-ха!

Скайбут, взмыл, дал дёру к облачному скоплению и пропал. Воста проводил небесную лодку скучающим взглядом и вздохнул:

– Уже третий… Последнее время чутьё подводит кэпа. А сталкиваться с Кранкеном я бы этому Мурно не советовал.

– Точно, – хихикнула Авьера. – После того как Кран огрёб поварёшкой, он стал каким-то нервным… Но как же холодно! Какой злючий ветер. Хоть бы куртку дал, а потом бросил. Что за кадеты пошли такие невоспитанные?

– Ага, – хмыкнул Воста. – Нам ещё рыгаловку эту “Ржём с конём” искать.

Город встретил трущобами. Воняющий тухлятиной ветер подгонял в спину. Низкие плоскокрышные хибарки. Шалаши из железных листовин. Кирпичные двухэтажки, щербатые стены, рисунки углём и мелом, пропитанные сексуальной неудовлетворённостью. Провалы разбитых окон со стеклянными зубами. Почерневшее тряпьё, клочья целлофановых пакетов, бумажные обрывки. Просевший асфальт, покрытый трещинами, как шрамами. Луна, ночное солнце дурной желтизны, будто открыли жестянку с некачественным воском, освещало бедные улицы бледным светом.

И никого.

– Где теперь эту пивнуху искать? – посетовал Воста, осматриваясь на третьем перекрёстке. – Где теперь ржать с конём?

– Те двое не знают?

Метрах в десяти перед ними из подъезда вышла парочка волосатых коричневокожих типов в потрёпанной одежонке и преградила путь. Ещё двое появились слева. И двое вышли из кустов справа, чуть позади. Выглядели типы зловеще. Зловещности придавали доски, утыканные гвоздями, и цепи, намотанные на булыганы. Кто-то, пользуясь лунным озарением, похоронно поблёскивал лезвием ножа.

Воста выхватил токобой.

Удар кастетом в затылок свалил Авьеру. Воста рефлекторно отпрыгнул и выстрелил в подкравшегося с тыла бандита. Жёлтый сгусток, вырвавшийся из тонкого ствола токобоя, попал в грудь. Головореза скрутило, как от резкой и невыносимой боли. Он упал и затих. Воста огляделся на предмет дополнительных сюрпризов. Окружившая их шестёрка типов никак не отреагировала, будто чего-то ждала. Это особенно нервировало.

– Ты как? – спросил Воста, не сводя глаз с вооружённых бандитов.

Авьера сморщилась от боли, поглаживая затылок.

– Готовить смогу, – пробормотала она.

В воздухе коротко свистнуло, и в плечо Авьеры впилась стрела. Она, едва успевшая встать на колено, охнула и села.

– Пиздец, – прошипела Авьера от жгучей боли.

– А теперь? – с издевкой крикнул голос.

Бледно-синяя двухэтажка.

– Детки, не вздумайте стрелять в меня. Ведь не попадёте, а я, делать нечего, всажу в милую головку твоей подружки стальную стрелу. Мозги набекрень. Я целился ей в башку, но промахнулся. Однако теперь учту поправку на ветер. Хорош гадать, из какого окна я держу на мушке ваши беззащитные тела. Бросайте пистолетики!.. Ну! Считаю до двух. Один…

Воста сдвинул регулятор на минималку и швырнул токобой на землю. Авьера бросать оружие не торопилась. В этом ей помог проворный дрищ с рыжими патлами. Он врезал Авьере ногой по почкам, обхватил её за шею и повалил навзничь, заодно вывернув руку с пистолетом. Второй бандит омотал Восте ноги цепью и дёрнул на себя. Уборщик потерял равновесие. Его принялись охаживать ногами.

– Хватит, хватит, довольно! – сказал насмешливый голос. – Всё же он пристрелил моего должника. Парень нехило задолжал бабла. И я ему говорю, вот видишь этих двоих? Подкрадись и попробуй вырубить обоих, и я прощу долг. А он возьми и поведись. И ведь, сука, подкрался. Мораль: не ебите мне мозги.

Из тени густокронного дерева перед бледно-синей двухэтажкой вышел высокий здоровяк в кожанке, лысый и улыбчивый. Его шею утеплял шарф. В руке он держал арбалет.

– Я соврал! – воскликнул здоровяк. – Я прятался не в окне, а за деревом. Га-га!

Он остановился в нескольких шагах от уборщиков.

– Ценностей у нас нет, – сказал избитый Воста, сидя в пыли и вытирая кровь с губы.

– Встали бы, – снисходительно разрешил лысый, махнув арбалетом, – а то неудобно как-то.

Воста поднялся, заняв более выигрышную позицию. Но Авьера вставать не спешила. Улыбка исчезла с лица лысого арбалетчика, словно ветер сорвал. Его взгляд околючился. Здоровяк покачал головой. Он чем-то напоминал варана. Чем-то неуловимым.

– Поднимайся, красотка, а то важное застудишь, – грубо повторил лысый.

Авьера не шелохнулась.

– Не вынуждай на крайние меры. О твоём же здоровье пекусь, дурочка.

Тогда Авьера поднялась. Она сомкнула пальцы на древке стрелы, торчащей из плеча. И, дёрнув щекой от боли, вырвала и отбросила стрелу, как гадливую пакость.

– Спасибо за такую опеку, – процедила она.

Здоровяк секунду пялился на неё, а потом разгоготался.

– Га-га-га! А твоя подружка-то крутая, ваще крутая! А вот ты, чувак, что-то подкис. Ну ничего, сейчас взбодришься. Кандибобер!

Кандибобером оказался рыжий дрищ, забравший токобои. Загребущей оплеухой он свалил Авьеру. От удара у неё зазвенело в ушах, а мир расплылся на пятна. Если бы не спарринги с Востой, было бы гораздо хуже.

– Да не её, тупица! – рассердился предводитель и нетерпеливо махнул арбалетом. – А его! Мы же отрабатывали этот сценарий!

Бандюга пожал плечами и двинул Восте в челюсть. Воста слегка отвёл голову и смазал удар. Для вида схватился за челюсть и пошатнулся. Авьера, скривившись, прижимала ладонь к глазу.

– Ты как? – спросил Воста, «придя в себя» от удара.

Авьера отняла руку. Скула нарядилась тёмно-фиолетовым синяком. Подбитый глаз прищурился, хитро и задорно.

– Твою жену проткнули стрелой, – прошипела она, – дали ей ногой в спину, подбили глаз, а ты спрашиваешь: как ты? Да лучше всех, блядь!

– Ого, да вы голубки! – воскликнул арбалетчик. – Два любящих пурпурных сердца! Зачем ссориться, друзья, любовь и ненависть держат путь рука об руку! И простите за доставленные неудобства. Я просто не люблю, когда меня не понимают. Это коробит. И я теряю терпение. Ах да, забыл представиться. Меня зовут Помойный Красавчик, а вас, голубки?

– Я слуга номер один, – сказал Воста, – она слуга номер два.

– Дайте-ка подумать, – Помойный Красавчик потёр подбородок. – Откуда вы, слуги, и чьи вы слуги?

– С неба свалились.

– Остряк, остряк. – Красавчик поджал нижнюю губу и критически осмотрел пришельцев.

– Где ваша тачка, слуги? До ближайшего городка шуровать и шуровать. Да и вы слишком легко одеты. Я, знаете, люблю тачки. Я просто обожаю тачки! Особенно если в них спрятано что-то ценное. Но у меня нет ни одной тачки. А мне позарез нужна тачка, чтобы добраться наконец до вашего задрипанного городишки и показать местным, кто тут главный, сечёшь, чувак? Говори, где тачка с товаром? Моё терпение на исходе.

– Какая тачка? – непонимающе поморгал Воста. – Строительная?

– Смотрю, ты под стать своей подружке… Уважуха, ребятки, вам. Но какими бы вы крутыми не были, я, блядь, выбью из вас всё дерьмо, если вы не скажете, где эта ебучая тачка с товаром. Чтобы сподвигнуть вас на понимание происходящего, сообщу важную новость. Один из ваших засранцев слил вас по всем статьям. Сейчас он попивает пивко под бдительным присмотром моего кореша. Я-то был уверен, он мозги запудрить хочет, ан нет, не хотел. Наша встреча состоялась.

– Вы нас с кем-то перепутали, – сказал Воста. – У нас нет тачки и товара.

– Как хочешь, упёртый мудак, – с досадой сказал Красавчик. – Кандибобер!

Подошёл рыжий и зарядил пощёчину Авьере. На этот раз она, хоть и с трудом, но устояла.

– Да не её, тупица! – взмахнул арбалетом Помойный. – Вернёмся на базу, я заставлю тебя вызубрить все чёртовы сценарии! Отработаешь на дочках.

– По мне и одного сценария достаточно, – проворчал бандит. Видать, задела дочерняя тема. – Поймали, ограбили, избили, убили, на съедение псам бродячим бросили. Как обычно. Чего выкобениваться и башку какими-то сценариями забивать? А что касательно моих дочурок, то кого я тогда буду избивать, насиловать? Кто будет платья на продажу шить?

Увлёкшись брюзжанием, головорез неосмотрительно встал между Востой и наведённым на него арбалетом. Уборщик присел и плечом врезался в грудь Кандибобера, толкнув его на Красавчика. Кандибобер исказился в лице и выгнулся дугой. Это Красавчик в суматохе нажал спусковой крючок и выпустил стрелу в любящего папашу. Воста, помня, что арбалет многозарядный, обогнул заваливающегося на Красавчика рыжего дрища и ухватил стрелковое оружие как раз тогда, когда лысый здоровяк высвободил его из-под обмякшего Кандибобера. Ещё Красавчик опробовал хук в исполнении Восты.

Всё заняло считанные секунды. Никто из оставшихся грабителей не успел вякнуть, как арбалет их главаря оказался в руках пойманных.

– Так, погань трущобная, слушайте сюда! – крикнул Воста. – Теперь мы здесь главные. Бросайте кистени, шестопёры…

– Чего бросать? – испуганно спросили из кучки костоломов.

– Короче, бросайте свои «мотыги» и валите отсюда. Все валите из города. Теперь мы здесь главные, уяснили? А ваш… духовный наставник ответит сполна.

Громилы не стали спорить. Побросав орудия труда, они побрели прочь. Восте послышалось, как один сказал: “Теперь работу придётся искать, а где?”.

Рыжий Кандибобер, любящий отец, распластался на животе и плакал. Стрела, раздробив кость, вошла в таз. Хребет почти не ощущался. Услышав шаги, раненый дрищ застонал громче и жалостливее. К нему подошла избитая им Авьера.

– Пощадите, – заныл он, икая от страха и боли, – у меня две дочурки. Я им на образование коплю… Не оставляйте их сиротками… Вокруг столько плохих людей, а они такие дове-ер-ик!-чивые.

Авьера обломала древко, торчащее из рыжего, и перевалила бандита на спину.

– ААА!! – заорал Кандибобер. Остаток стрелы под его весом вдавился в тело и ещё глубже вгрызся в кость.

– Больно? – заботливо спросила Авьера. Примериваясь, она поместила стопу между ног рыжего.

– Даааааа!! – отчаянно проорал бандит.

– Нет, – с улыбкой покачала головой Авьера, – больно будет сейчас.

И с размаху врезала Кандибоберу по яйцам. По трущобам разнесся душераздирающий вопль. Воста отвернулся. Нервы не выдержали.

– Убьёте? – тоскливо спросил очнувшийся Красавчик без былой насмешливости.

– Конечно, – сказал Воста и пустил стрелу ему в глаз.

Неприметная забегаловка «Ржём с конём» выглядела, как ржавая крупица среди ржавых крупиц. Обшарпанное здание, затасканное временем, среди таких же побитых годами домишек. Пройдя извилистым коридором, который, видимо, свёл с ума не одного пьяницу, Мнише попали в просторный зал, пол которого обивала мятая сталь, а на полу стояли и ходили чернично-молочные гуманоиды и какие-то существа с розовыми округлыми лицами, горбатыми панцирями и зеленоватыми мохнатыми лапами.

Вон и капитан Угры собственной персоной. Напротив кэпа сидел один из розоволиких. Справа сидел мужик, выглядящий как один из помойной банды Красавчика: длинные волосы, коричневая кожа, поношенная одежда. У мужика была невыразительная до отстранённости физиономия и немигающий взгляд.

– Вы действительно убили Помойного Красавчика?! – изумилось розовое лицо, вперившись махонькими глазками в арбалет.

– Ну, не знаю, – сказал Воста. – Если для местных всаженная в мозг стальная стрела – верная смерть, то убили.

– А ты держишь слово, капитан! – восхитилось розовое лицо.

– Обращайся, – ответствовал кэп, принимая пухленький бархатный мешочек, скромно звякнувший содержимым.

Розовое личико приложило ладони к груди, поклонилось и поспешило уйти, шагая тремя зеленоватыми двухколенными ногами. Воста и Авьера уставились на длинноволосого и кэпа. Кэп недоумённо посмотрел на уборщиков, потом на длинноволосого и усмехнулся.

– А, этот, – сказал Фин и толкнул длинноволосого.

Коричневый скатился со скамьи на стальной пол. Жизнь била в нём таким же фонтаном, как в раздавленной мухе. На упавшего никто не обратил ровным счётом никакого внимания.

Воста и Авьера подсели к кэпу. Воста положил арбалет на столешницу. Авьера покосилась на мертвеца и сощурила второй глаз.

– Как я понимаю, это был кореш Красавчика… – начала она.

– Ого! Кто это тебя так измордовал, девочка моя? – воскликнул кэп с непонятным довольством. Причиной для радости могло быть содержимое мешочка, согревающее потную ладонь сквозь синий бархат.

– Один тип из банды Помойного Красавчика, – с нажимом произнесла Авьера. – Оба ныне покойники.

– Бедная девочка, – сочувственно произнёс капитан и потянулся рукой к Авьере. – Дай я тебя утешу.

Авьера увернулась от настырной лапы, полной утешения.

– Скажи-ка, милый, – процедила «девочка», поглаживая простреленное плечо вывернутой руки, – что за розоволикий уродец обрадовался смерти Красавчика и передал деньги за него почему-то не нам?

– Мой знакомый, – сказал кэп, – старшина этого района Пизюлины. Пару недель назад я улаживал здесь дела с банком. Ну и к старшине наведался по старой дружбе. Он и поведал, что местный щенкодав берега попутал, поверив в свою крутость.

– Звать щенкодава Помойный Красавчик, – мрачно вставил Воста.

– Ну да. Я и согласился помочь по доброте душевной.

– Да-а? – саркастично протянула Авьера. – А твой розоволикий старшина по доброте душевной вознаградил тебя туго набитым кошельком.

– Я смекнул что к чему и разобрался в ситуации. – Фин храбро проигнорировал Авьеру. – Ну и дал парням Помойного наводку, выдав себя за члена хюинской банды из соседнего городка, ещё поганее этого. У них тут, знаете ли, торговля наркотой процветает. Вот я им и говорю, тогда-то и там-то будут проходить двоё хюинцев. Они приехали на машине с товаром, а больше ничего не знаю. А сейчас сижу, да как вспомню! Вы же как раз можете тем же путём и в то же время идти! Вот я старый осёл! Памяти ни на грош не осталось. Как я за вас распереживался-то! Ни есть, ни пить не мог!

Подтверждая слова Фина, перед ним стояли: шесть кружек в разводах пены, пустая бутылка, две рюмки и миска, полная обглоданных костей.

– Итак, – заключила Авьера, – ты не сказал Гоку, что решил испытать его морально, и отправил с ним нас. И не сказал нам, что решил с помощью нас избавить Пизюлину от нескольких ублюдков и подзаработать на этом. Я всё верно поняла, кэп?

– Теперь понятно, зачем мы полетели с кадетом, – задумчиво протянул Воста.

– Можно? – Авьера кивнула на седьмую кружку, полную пива.

– Конечно, конечно, угощайся, Авьершука! – суетливо проговорил Фин, пододвинув ей кружку. – Чего спрашивать-то? Для тебя ничего не жалко!

– Спасибо, милый.

Авьера привстала, взяла кружку и неторопливо вылила янтарную жидкость на капитанскую плешь. Фин не сопротивлялся. Авьера погладила мокрую плешивую голову Угры. Облитый пивом капитан выглядел нелепо и жалко.

– Когда-нибудь, Фин, – с кобровой нежностью прошептала Авьера, – в одну из ночей я навещу тебя. Ты будешь крепко спать, а я прижму твоё лицо подушкой. И ты уже никогда не проснёшься, никогда-никогда.

– Ты, конечно, человек хороший, – осуждающе сказал Воста, – но иногда поступаешь как редкостное чмо.

Мнише поднялись из-за стола.

– Эй, вы куда? Обиделись? Да синяки, это ерунда! Медкапсула залатает! Авьерушка, радость моя, будешь как новая! Лет на пять омолодеешь, сахарная!

Уборщики заняли столик подальше от кэпа, который, правда, тут же к ним подошёл, обтирая голову салфетками, мимоходом стащенными с чьего-то стола. Он положил кошель на край столешницы.

– Ну, это… – начал Фин тернистый путь к извинениям, – я ведь разузнал всё сперва. У вас токобои, а у них огнестрела нет. Вы наверняка легко с ними справились.

– У одного был арбалет, кэп, – Авьера ткнула пальцем в окровавленное плечо.

– Как-то об арбалетах я и не подумал, – признался Фин. – Ну правильно, они же не огнестрел, вот и не подумал.

– Дебил ты, капитан, – сказала Авьера. – В жопе у тебя детство до сих пор играет. Мы выкрутились, верно. Повезло. И если бы не везение, то арбалетная стрела торчала бы не из глазницы Красавчика, а из наших с Востой. Медкапсула умеет оживлять трупы?

– Не умеет, – согласился капитан. – Так ведь это того… не торчат у вас стрелы из глазниц. А я-то, старый осёл, думал, за меня порадуетесь! Скажете гордо, вот капитан у нас выдумщик! И кадета проверил, и район от банды избавил. А вы про стрелы в глазницах… Вы, прямо скажу, пессимисты.

– Я рада за тебя, кэп, – мрачно произнесла Авьера. – Так рада, что аж плечо кровоточит и рука болит. Синяками от радости покрываюсь.

– Ну ладно, хватит уж. Самому стыдно.

– Это тебе сейчас стыдно, мудило ты перловое, а завтра с тебя как с сала вода.

Воста рассказал, как кадет угнал скайбут.

– Неспроста я сомневался в нём, неспроста. – Кэп удовлетворённо крякнул. – С гнильцой оказался кадет. Ты смотри-ка, догадался о моральном испытании, а всё равно поступил, как урод… Видать, судьба у него такая. А ведь месяц притворялся таким старательным, преданным, в самые глаза собачонкой заглядывал, хвостиком меня обвиливал. Умело притворялся, умело. Ну и чёрт с ним. Погибель ему судья. Статут он читал, о наказании был, как говорится, уведомлён. А ведь из него мог бы получиться отменный аферюга, но не судьба. А теперь по пивку! Я угощаю.

Авьера выразительно посмотрела на кэпа.

– Тридцать процентов, – тут же сообразил Фин. – Я ведь за всем стою.

– Тридцать так тридцать, – подозрительно легко согласилась Авьера и протянула руку. Фин, чуя неладное, пожал её не очень уверенно. – Так уж и быть, тридцать процентов тебе, а остаточек нам.

– А… – Фин хлопнул ладонью по краю стола.

Но кошелька там уже не было.

– Тридцать, тридцать, – усмехнулась Авьера и подкинула кошель в ладони.

Выпив пива и зайдя в ближайшую подворотню, троица с помощью джиордина, карманного телепортатора, настроенного на АВС-28, вернулась в Общагу.

Уборщики Мнише и капитан Угры материализовались в капитанской рубке, которую как раз пыжился открыть Гоку Мурно. Кадет безуспешно ковырял замок ключами, связку которых Фингоуз отдал ему на сохранение. Неудавшегося захватчика прошиб пот, он натужно сипел, но упорно подбирал ключ. Всего на железном кольце имелось шестнадцать бронзовых колечек по два ключа. И каждый выглядел настолько причудливо и настолько отличался от других, что складывалось впечатление, что это были ключи от эпох, морей, капусты, сокровищницы, спальни принцессы, холодильника, желудка, лебедя, но никак не от капитанской рубки. Связку ключей Фингоуз приобрёл у старьевщика всё в той же Пизюлине и торжественно вручил своему коварному заму под видом ключей от Общаги.

И теперь обречённый Гоку безуспешно перебирал ключи. Сжалившись над ним, Фингоуз открыл дверь в капитанскую рубку изнутри и во всей своей грозной красе предстал перед обалдевшим кадетом, который собственноручно оставил его и уборщиков на планете Монью в твёрдой уверенности, что у них нет ни малейшего шанса покинуть её поверхность.

Кадета за предательство высадили на Погибели сроком на две недели. Насколько знал капитан Угры, столь долго никто не выживал. Идеально дикая планета, покрытая превосходно непролазными лесами, кишмя кишащими замечательными плотоядными тварями. К слову, провести три дня на Погибели довелось и Авьере, когда она спутала диеты жильцов. Погибельная фауна была знакома ей до боли. Один её представитель едва не отгрыз ей руку, а другой перепутал её голову с леденцом.

В назначенный срок кадет к условному месту не явился. Непродолжительные поиски результатов предсказуемо не принесли. Новых рекордов по выживаемости кадет Гоку Мурно поставить не смог.

3. ОТКРОВЕНИЕ ДЛЯ ВОСТЫ

Обычно Стоуш просыпался к восьми, а сейчас проснулся за два часа до завтрака. Как и все хукумцы, он походил на гармонный чехол с парой ног, парой рук и головой величиной с арбуз. Грязно-коричневое лицо изрыто ямочками и бугорками. Стоуш – изобретатель, но тягомотный и урывочный. Его постоянно отвлекали: жена и двое детей, работа продавцом в магазине жевательного стекла и вторая работа третьеразрядным мойщиком домашних животных (разрешено мыть питомцев до 108 кило, и только травоядных).

Стоуш, погребённый семейным бытом, охваченный жевательным стеклом и окружённый немытым зверьём, мечтал побыть наедине с самим собой месяца этак с два и довести электронного логиста, своё изобретение, до ума. Элист – ситуационный анализатор, и должен подсказывать наиболее подходящие для конкретного индивидуума решения. Он и подсказывал, но почему-то неподходящие. Изобретатель понимал, что где-то просчитался, а вот где, не понимал. Тесты и ручная переборка ничего не давали. Электронный логист отказывался рассуждать логично и равнодушным механическим голосом советовал нечто несуразное. Врачу, к которому обратился гражданин с простывшим горлом, он рекомендовал застрелить больного, причём обязательно в присутствии родных и близких. Безработному докеру с 15-летним стажем логист предложил поступить в балетное подземелье (школа на Хукуме) для детей не старше семи лет.

В редкие часы свободы Стоуш запирался в сарае за домом и корпел над элистом. Но редких часов отчаянно не хватало. Почти никакого продвижения. Изобретателя разрывало между семьёй и своим полусобранным детищем. Играя с детьми, Стоуш думал о детище, а когда вправлял мозги детищу, то в его собственную голову самым назойливым образом лезла семья. У изобретателя понемногу съезжала крыша. Он называл элиста женой, а жену логистом. И не где-то, а в постели. Жена, не вникавшая в сарайные дела мужа, знать не знала, кто такой этот логист. А теперь не знала, что и думать о муже. Ладно, назвал бы какой-нибудь приглянувшейся официанткой, пусть даже той смазливой продавщицей из шино-блинной, но не логистом же! Не логисткой, а именно логистом! Это гораздо хуже, чем просто измена. Двойная жизнь никому не проходит даром, и отношения с женой накалялись. Стоуш любил и обожал семью, но любил и обожал своё изобретение он не меньше.

Он уже изготовился сойти с ума, но угодил под машину. Задумавшись о внутренностях своего детища, изобретатель неторопливо переходил дорогу и был сбит вылетевшей из-за угла легковушкой. Стремительно описав короткую дугу, Стоуш пал. В больницу его доставили в коматозном состоянии. Растерянный и подавленный дух изобретателя стоял у больничной койки, на которой лежало его тело. И не знал, что делать. По вечерам его физическую оболочку, подключённую к аппаратам жизнеобеспечения, навещали жена и дети. Они разговаривали с едва дышащим телом или молчали, рассевшись вокруг на пластиковых стульях. Жена смахивала слезинки, дети испуганно смотрели. Стоушу очень хотелось вернуться к жизни, пусть хлопотной и тяжкой, раздвоенной и сумбурной, но жизни. Третьим вечером жена пришла одна, без детей. Голосом, твёрдым и неумолимым, она сообщила телу супруга, что заглянула в сарай, увидела электронного логиста, прочитала записи о нём и всё поняла. Потом, тем же твёрдым и неумолимым голосом, жена сказала, что сожгла записи, а элиста, с которым Стоуш кропотливо возился семь лет, разбила молотом возмездия. Вдребезги. Семья важнее, подумай о детях и т. д.

Вот тут Стоушу возвращаться к жизни расхотелось. В ярости он завопил и замахнулся на аппарат жизнеобеспечения не потому, что хотел сжечь все мосты к выздоровлению, но затем, что аппарат был первым, что подвернулось под руку после жены, которую Стоуш любил и не бил. Однако вопить и драться могут только счастливые обладатели бренного тела, а Стоуш таковым не был.

Крик получился немой. Кулак прошёл через аппарат, как сквозь желе, а заодно и через стену, тоже как сквозь желе. Призрак изобретателя, подхваченный инерцией, выпал с третьего этажа и шмякнулся на клумбу, не умяв ни единой травинки. Внезапно перед цветочной грядкой остановился прохожий и уставился на рассевшегося призрака, чему тот очень удивился. До сего момента его никто не замечал. Это был Воста, принявший облик хукумца. В Общаге Стоушу вернулась телесность (авээсное влияние), и изобретатель получил сколько угодно тишины и покоя для обдумывания своего проекта.

Стоуша, наконец, осенило, почему логист отказывался мыслить логически. Два часа изобретатель, максимально сконцентрировавшись, развивал возникшую догадку. Но тут посудно задребезжала тележка с завтраками. В дверь постучали и открыли её.

– Здравствуй, Стоуш, – сказала Авьера. – Как и просил, блинчики со стекловатой.

Блинчики со стекловатой в Общаге больше никто не ел. Делец СЕ-38 с удовольствием кушал картон, чернила и драгоценные камни. Чем дороже камень, тем вкуснее. Двухголовый мыслитель РедеИри из десятой, головы которого постоянно спорили между собой, забрызгивая друг друга слюной, питался скальными породами и пил тёплую ртуть, разбавленную молоком. Не чурался и мрамора, предпочитая розовый. На чернокаменного масюканца из седьмой поглядывал с нездоровой интимностью, облизываясь ярко-красными языками. Однако капитан Угры дал понять, что поедание жильцов жильцами, равно как жильцов экипажем, экипажа жильцами и экипажа экипажем в Общаге запрещено Статутом Общаги. Нарушители будут наказаны. В данном случае вечной ссылкой на Погибель.

– Сама ешь блины со стекловатой, землянка! – весело проорал Стоуш и в радостном припадке чмокнул землянку в щёку, крепко обнял, отстранил, поцеловал в другую щёку и окончательно отпустил. У Авьеры сложилось впечатление, что её обнял чехол от гармони, а целовала немытая картофелина, фактуру которой поразительно напоминала голова хукумца.

– Ух! – выдохнула ошалевшая Авьера. – Ты это чего?

– Я покидаю Общагу! Немедленно! Хукума ждёт меня! Я хочу видеть своих детей! Хочу жену и создать нового элиста! Первый был паршивым электрочучелом, но со вторым всё будет иначе. Я, конечно, соскучился по семье, но разрешил проблему! Первый элист убит моей женой, а скучать по мёртвым глупо. Будущее за элистом вторым!

– Выходит, милый Стоуш, полтора месяца безделья не прошли впустую – тебя озарила долгожданная идея. Но о решении покинуть Общагу ты должен сообщить капитану.

– Так в чём же дело? – волнительно вскричал Стоуш. – Веди меня к нему!

– Капитана сейчас нет. Он с утра пораньше улетел куда-то. Обдумай всё хорошенько, может, упустил чего. Кэп вернётся – заглянет к тебе.

– Тогда давай сюда блинчики со стекловатой, землянка! И почему ты не любишь блинчики со стекловатой, землянка? Они просто объедение, особенно если добавить стальных опилок, чтобы глотку насквозь продрало. Ты ведь не забыла про опилки?

– Не забыла, приятного аппетита. А у меня от стекловаты в горле першит, вот и не ем её.

Авьера открыла кастрюльку с румяными блинными конвертами, густо усыпанными витками мелкой стальной стружки, которая в кастрюльном полумраке напоминала сплющенных мёртвых улиток.

Воста трусцой возвращался с утренней пробежки к блестящим в лучах солнца щавельным стенам АВС-28. Пробежаться по росистой траве в освежающей прохладе туманного утра, среди желтокорых и тонкоствольных банапел – лучшей разминки Воста не знал. Он находился в отличной физической форме. Ему нравилось быть в отличной физической форме. У Общаги однако Восту поджидал Фингоуз. Капитан Угры сунул большие пальцы за портупейную пряжку и стоял, расставив ноги, с видом крайне самодовольным. Интересно, что заставило теплолюбивого Фина выползти наружу в такую рань?

– Вот ты и дождался, Воста, – многообещающе начал кэп. – Уверен я, ты в тайне мечтал об этом. Все полгода службы тайно мечтал об этом. Ждал этого и к этому стремился.

Воста с недоумением поглядел на Фина. К чему он мог стремиться, кроме выполнения своих обязанностей, в которые входила не только чистка помещений, а вообще всё, где требовалось его участие. Требовалось или нет, решал кэп. Обычно требовалось. Авьера тоже числилась уборщицей, но к тому же заведовала на кухне.

– И к чему я стремился?

– Занять моё место, – выдал Фингоуз.

– Нет, не стремился, – подумав, сказал Воста.

– С чего ты взял, что не стремился занять моё место? – воззрился на него Фингоуз с весёлым изумлением в карих глазах. – Не чьё-нибудь а моё, капитана Общаги! Плох тот уборщик, который не хочет стать капитаном. Вот скажи, почему ты не стремился занять моё место?

– Ну… – Трудно говорить о том, что действительно редко занимает голову. – Такая должность – слишком сложно для меня, слишком ответственно. Это ведь много чего знать надо… ракетостроение там… учитывать любую мелочь, понимать, кто именно должен стать постояльцем, кто сможет измениться и сможет изменить свой мир к лучшему. Нет, кэп, тут мозги под стать твоим нужны. А я больше люблю в виртуальном тире из токобоя пошмалять или там в спортзале с Авьерой в спарринге схлестнуться.

– Далось вам всем это треклятое ракетостроение! И не надо этого, этого не надо!

– Чего этого? С Авьерой схлёстываться?

– Да хоть все кости друг другу переломайте! Медкапсула исправит. Нудить не надо, Воста! Не стремился он… Уж тебя я за полгода изучил, ты себе цену знаешь, а потому… – Фингоуз прочистил горло и парадным голосом сказал: – Слушай сюда, уборщик Мнише! Официально назначаю тебя своим преемником. Когда я навсегда покину АВС-28, ты станешь новым общажным капитаном… Ну и харя у тебя! Ха-ха! Радуйся, Общага выбрала тебя! Я горжусь тобой, уборщик! И ты гордись.

Но гордиться Восте почему-то не хотелось. Он был огорошен и наивно надеялся, что кэп разыгрывает, хотя на него это было бы совершенно не похоже. Быть капитаном Общаги, по сути, влиять на судьбы жителей разных миров по всей Вселенной. С первых дней он уважал капитана Угры, несущего на себе столь непомерный груз ответственности. Не каждому такое по плечу. Это ведь сколько думать надо, все последствия учесть… Нет, не его ума должность. Тут любая соринка, в ноздрю залетевшая, может роковой оказаться. Вот какого-нибудь подонка вроде Красавчика шваркнуть, тут проще, хотя иной раз сам насилу уцелеешь. И никакой тебе ответственности, только за Авьеру переживаешь, если с ней на пару работаешь. Ну, она ему самому фору даст. Бывает, чуть зазеваешься на татами, так отмудохает… Даром, что мужем ей прихожусь. Был бы братом, вообще бы убила.

– Погоди, – вдруг дошло до Восты, – ты сказал, выбрала Общага? Это как понимать?

– А вот так и понимай! – Кэп сиял, как взрыв сверхновой на расстоянии в пять световых лет. – Думаешь, я такой умный? Всё просчитываю? Не-е. – Фингоуз состроил по-гасконски хитрую рожу. – Здорово я придумал, да? А я, между прочим, поделился с тобой самой сокровенной тайной капитанов. И у тебя, между прочим, теперь и выбора-то нет, кроме как приступить к обучению на капитана. Да у тебя изначально не было никакого выбора. Выбор за нас делает Общага, а мы исполняем её волю.

– Я ни хрена не понимаю, о чем ты говоришь.

– А тут и понимать нечего! Пошли со мной, покажу тебе святая святых.

Происходило что-то из ряда вон выходящее.

У лифта они встретили Авьеру с тележкой, полной завтраков. Кэп предупредил: “Авьерушка, для жильцов я улетел. Когда вернусь, не сказал. И куда улетел, тоже не сказал”. Выпустив девушку на третьем, они поднялись на шестой этаж, капитанский: с капитанской каютой, капитанской рубкой и наверняка с чем-то ещё капитанским, о чём Воста не знал (капитанские надувные Шнирки?). Здесь он оказался впервые. Доступ на шестой этаж имелся только у кэпа и кандидата в капитаны, сдавшего экзамены.

Раньше Угры можно было гарантировано застать на кухне. Обедал кэп неизменно в час дня, а ужинал неизменно в семь вечера. Завтракал у себя в каюте, обычно кнедликами и кофе с мятными пряниками (и самодовольно выкуривал сигару). Но с появлением в Общаге Губной Помады капитан стал неуловим и пронырлив. Охочая до скандалов примадонна, поняв, где легко и неизбежно подлавливался кэп, поджидала его на кухне, чтобы с удовольствием нажаловаться на нерадивых слуг. В предверии капитана она с тщательным старанием придиралась к Авьере, занятой приготовлением еды. Впрочем, Авьера на актрису не отвлекалась. Явилась – пускай, не жалко. Знай себе, посыпала метеоритным порошком олово, кипящее в тигле, и поглядывала, чтобы не подгорел какой-нибудь омлет по-луньдуски с фиолтком вместо желтка. Управляться со стряпнёй помогали кулинарги, механизмы, похожие на крупную зелёную саранчу. Иначе Авьера давно бы свихнулась, готовя каждому отдельные блюда по три раза в день. Фингоуз, мечтающий выслушивать натянутые жалобы Фанаберии так же, как лишиться глаза, отныне прокрадывался на кухню в разные часы, а еду уносил на свой капитанский этаж и ел там в недосягаемом одиночестве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.