С благодарностью Дмитрию Блохину, моему другу, и Анне Винокуровой, любимой матери, за то, что верили и продолжают верить.

Примечание автора: в тексте использованы тексты стихов и песен российских и иностранных авторов.

Эрнст Клечек

It's time to play the game…

Time to play the game!

У меня в ушах словно прозвучал голос Лемми Килмистера, открывающий знаменитую песню. И, наверное, это не случайно, потому что передо мной стоял человек, способный навести страху не хуже, чем хрипловатые раскаты звезды рока. Мисаки Харугивара, исполнительный член дисциплинарного комитета, которая ждёт меня у ворот школы с выражением удовольствия на лице. О, этот взгляд, который словно говорит мне:

I am the game, you don't wanna play me.

I am control, no way you can change me.

I am heavy debt, no way you can pay me.

I am the pain and I know you can't take me.

Я держу себя в руках, чтобы выиграть несколько заветных секунд, когда я смогу дёрнуть от неё в сторону школьного здания и скрыться в нём, избежав наказания за пятое опоздание на моём счету, которое бросит меня во власть дискома. На лице девушки играет улыбка, и она подзывает меня пальцем, пока я медленно преодолеваю те несколько метров, разделяющих нас. С холодным потом, пробегающим по спине, но с абсолютно безразличным выражением на лице. А в моих ушах всё ещё играет Motorhead.

Look over your shoulder, ready to run.

Like a good little bitch, from a smokin gun.

I am the game and I make the rules.

So move on out here and die like a fool.

Try to figure out what my moods gonna be.

Come on over sucker, why don't you ask me?

Don't you forget that the price you can pay

Cause I am the game and I want to play…

И в последний момент я совершаю рывок вперёд, чтобы вырваться из лап этой беспощадной девушки, заветная свобода уже мелькает чуть впереди…Но тут меня берут за воротник и резким движением осаживают! «Здравствуй, каторга…»

– Эрнст Клечек, ты опоздал в пятый раз за этот семестр, – раздаётся надо мной голос моего судьи. – Сейчас ты отправишься писать объяснительную, а чуть позже я жду тебя в кабинете Дисциплинарного Комитета для обсуждения твоей отработки.

– Jawohl, Frau Officer, – без особого энтузиазма отвечаю я, в шутку козыряя и поправляя форму. Что ж, местное отделение контроля за дисциплиной может гордиться своими псами. Меня конвоируют в учительскую, где передают на руки завучу, чтобы я выслушал короткую и не особо информативную лекцию о пользу дисциплины и о вреде опозданий, а также написал небольшое объяснение на тему сегодняшней провинности. Вообще, эта школа может похвастаться не только хорошим контролем за порядком, но и, всё-таки, гуманными лимитами на его нарушение. К примеру, за первые два опоздания даже не требуют написания сочинений о причинах, а до перспективы отработки есть целых 5 допустимых опозданий в семестре. С такими нормами обычные студенты не особо утруждаются по поводу этого. Наверное, дисциплина у японцев в крови. Как и протекционизм. Зуб даю, что обычному студенту могли бы сделать послабление даже на пятый раз. Или хотя бы не устраивать из этого показательное выступление. «Смотрите, какая я молодец, поймала переведённого студента за опозданием…» Можно ли считать предвзятое отношение за шовинизм? Без понятия, если честно.

Пока я писал что-то на счёт опоздания, не особо прикладывая к этому старание, было время поразмышлять о таких вещах в мире, как предвзятость и терпимость, а также о праве на власть. Дисциплинарный комитет официально был собранием учеников с крайне высокой успеваемостью и отсутствием нареканий со стороны учителей, которые были обязаны следить за порядком в школе. Но ведь они оставались такими же учениками, как и все. При том, что в школе студенты равны, кто-то всё равно ровнее. И даже не Студсовет, который скорее работал на благо студентов, а именно диском. И даже несмотря на то, что комитет всецело подчинялся уставу школы и пед-составу, они всё равно были выше прочих. С какого, меня интересует, перепуга?

Закончив с изящной словесностью, мне предстояло отправиться в класс. Тоже развлечение не из лучших. Мало того, что среди японцев я, немец, явно выделяюсь, так ещё и эта потрясающая атмосфера коллективизма – весь класс будет смотреть на меня, пока я буду идти от двери до парты в идеальной гробовой тишине. Ладно, минута прохода по доске, как говорят пираты, а потом хоть в омут с головой.

Я стучусь, открываю дверь и проговариваю стандартное извинение с просьбой впустить меня. В звенящем молчании учитель кивает мне, и я решаю придать этой сцене немного картинного пафоса, раз уж мне всё равно нечего терять. Громко стуча каблуками, нарочито медленно и с оттяжкой, я иду к своей парте, свысока разглядывая публику. Учитель явно испытывает недовольство по этому поводу, но прервать эту божественную тишину он не решается, ведь тогда придётся вступить со мной в диалог, а это ниже его гордости.

Растянув сцену на максимальное время, я, наконец, сажусь за парту и достаю из сумки учебники. Идёт алгебра, к которой я не питаю ни капли интереса. Учитель откашливается и продолжает урок со своими скучнейшими объяснениями.

В обеденный перерыв мне придётся тащиться в кабинет местных полицаев. В противном случае они придут за мной сами после уроков. А мне всё же хотелось сохранить остатки свободоволия хотя бы в своих глазах. Школа живёт своей будничной жизнью, а на дворе май. Солнце заглядывает в окна, у которых кучкуются студенты, из классов доносятся голоса и разговоры, которые моё ухо не сильно хочет улавливать, хотя и прекрасно понимает. И всё же, этот мир, даже после года проживания в этой стране, кажется чужим и немного агрессивным. Всегда есть чувство, что они и я живём в разных мирах, которые даже пересекаться не очень любят, не то что жить в симбиозе.

Снова дверь, ничем не отличимая от остальных, кроме таблички, снова стук, снова просьба разрешения войти. Комната выглядит светлой и аккуратной, из парт собрано подобие круглого стола, хотя в данном случае уместно слово «прямоугольник», несколько шкафов вдоль стен и пара дискомовцев, не особо обременённых делами. «Как и любая власть, которая обеспокоена лишь поддержанием себя самой…» Однако тут же находится и мой личный карающий офицер в лице всё той же Харугивары-сан.

– Арестант номер 4859 прибыл для каторжных работ, – беспечно рапортую я, встав перед ней по струнке. На её лице проскальзывает явная злоба, но ничего не поделать. «Хотела получить меня тёпленьким, теперь терпи…»

– Эрнст Клечек, – по её голосу слышно, что она едва сдерживается.

– Эрнст Клечек-сан, – поправляю я. – Мы ведь не хотим показаться в неуставных отношениях, – я издеваюсь над ней в присутствии, как видно, её кохаев, что доставляет мне садистское удовольствие. – Чего желает Frau Officer, почистить ей сапоги зубной щёткой?

– Да как ты смеешь, гайдзин! – срывается девушка.

– Ого! Мы перешли на оскорбления по национальному признаку?! – улыбаюсь я. – Что может быть лучшим проявлением терпимости к иностранцам, чем шовинизм, правда? – я интересуюсь уже у младших членов комитета. – И это в лице людей, которые должны отвечать за порядок и поддержание мира.

– Ах ты…!!! – Харугивара-сан уже кипит от бешенства. – Да я вынесу тебя на обсуждение!

– Воля Ваша, Frau Officer, только не забудьте упомянуть, что Вы проявили неуважение к иностранцу на национальной почве. Я помогу Вам, если что. А вот эти прекрасные хранители порядка будут отличными свидетелями. Чьи же показания, как не их, будут самыми точными?

Она понимает, что дальнейшее пререкание точно поставит её положение под угрозу, и садится обратно на своё место. Я разглядываю её с интересом учёного, препарирующего лягушку.

– Я так понимаю, Вы не в настроении говорить о моих делах, так может мне и не нужна никакая отработка? – размышляю вслух я.

– Даже не думай. Уж я-то постараюсь, чтобы ты научился уважать правила, – шипит девушка.

– А я считаю, что у Вас может быть личный интерес в моём наказании, поэтому подаю прошение, чтобы сменить мне тюремщика.

– Ах ты наглая, зарвавшаяся европейская рожа, – скрежещет она.

– Я требую, чтобы это было записано в протоколе – член дискома оскорбляет студента, – я киваю парочке, что всё ещё слушает нас. – Я имею право на защиту.

– Только посмей ещё раз открыть рот, и я тебя! – взбешённая девушка в бессилии орёт на меня, когда входная дверь открывается, а на пороге оказывается один из учителей.

– О! Вы очень вовремя, Сейджи-сенсей, у меня есть вопросы по поводу отношения к студентам в Дисциплинарном Комитете, – обращаюсь я к мужчине лет сорока. Это наш преподаватель японской литературы. Один из немногих учителей, с которым у меня хорошие отношения, и кто относится ко мне непредвзято. В конце концов, мне повезло.

– Да уж, я слышу, что тут не всё в порядке, Эрнст-кун, – он заходит и обстоятельно смотрит на всех присутствующих. – Может быть кто-то хочет объяснить, что происходит?

– Да, я охотно дам свои показания. О том, как исполнительные члены Комитета относятся к иностранцам, а также, я подозреваю, страдают дедовщиной по отношению к своим кохаям, которые боятся своих сенпаев.

– Я бы хотел выслушать всех присутствующих, – дипломатично проговорил учитель. – Но, раз ты первым вызвался, то давай начнём с тебя.

Он расположился за столом, выстроив нас напротив, и мы по очереди стали описывать произошедшее. Сейджи-сенсей был явным гуманитарием, как по складу ума, так и по виду. Он был высок для японца, довольно худ и суховат, на носу он постоянно носил очки в тонкой оправе, а говорил немного тише, чем остальные, но достаточно громко, чтобы его слышали. Это заставляло как бы прислушиваться к его словам и создавать тишину, пока он говорит. Он всегда носил светло-серый костюм в идеальном состоянии и походил в нём на профессора какого-нибудь университета. Его любовь к литературе была просто безгранична, и на её почве мы и сблизились. Помимо своей основной работы, он был куратором литературного клуба, в котором состоял и я. И, хотя он никогда не демонстрировал ко мне особого расположения или симпатии, мои отношения с ним были заметно теплее, чем с остальными учителями.

Выслушивая нас, он всё больше хмурился и становился мрачнее. Было видно, что скандал явно не разрешится так просто, как хотелось бы нам всем. Конечно, моя доля вины в нём была, как подстрекателя, но образ благородного дискомовца, который защищает порядок в школе непредвзято и справедливо, был испачкан довольно сильно и без моего участия. В конце концов, учитель вздохнул и посмотрел на часы.

– Я обязательно вынесу этот вопрос на обсуждение с другими учителями, – проговорил он. – И не оставлю без внимания ни проступки обычных студентов, ни явные нарушения членов Дисциплинарного Комитета. После занятий я жду в учительской тебя, Эрнст-кун, и тебя, Харугивара-сан. Сейчас же отправляйтесь в классы, перерыв скоро закончится.

Мы могли только принять всё к сведению и, попрощавшись, разойтись. Однако, у меня была небольшая надежда, что в этом противостоянии я имею шансы хотя бы на небольшой успех.

Последним уроком на сегодня была биология. Признаться, если бы у меня спросили о моих предпочтениях между литературой и биологией, то выбор был бы сложным. Устройство живой природы, организмов, их отношений и связей, на редкость интересное поле для изучения. Социум, как и природа, живёт по определённым законам, которые требуют соблюдения. И, если кто-то начинает нарушать эти законы, то следует закономерная реакция. К примеру, если клетки иммунитета начинают атаковать здоровые клетки собственного организма, это называется аутоиммунным заболеванием и требует лечения. Знакомая ситуация, да?

Собрав свои вещи в сумку, я направился в учительскую. Там меня уже ожидал Сейджи-сенсей и моя главная противница. Также присутствовал глава Дисциплинарного комитета и несколько его членов. Вид у всех был крайне серьёзный. А вот у меня наоборот настроение улучшилось. Терять мне было совсем нечего, кроме головы, а значит, и хуже уже быть не могло. Только лучше.

– Что ж, вот все и в сборе, – начал учитель, окинув нас серьёзным взглядом. – Очень неприятно, что у нас возникают такие проблемы и, соответственно, этот разговор, но все мы люди и все совершаем ошибки. Конечно, опоздания – это нарушение устава школы, но они ни в коей мере не дают право членам Комитета унижать или предвзято относится к остальным студентам. И тем более пытаться притеснять их из-за их национальности. Вы все – студенты этой школы. И все изначально равны друг перед другом. Дисциплинарный комитет призван сохранять порядок, а не разжигать розни, тем более такие грязные и отвратительные. Вы понимаете это, Харугивара-сан?

– Да, – тихо пробубнила девушка. Её пыл и гнев куда-то делся, и теперь эта гроза опоздавших выглядела не страшнее, чем овечка.

– Как студенты могут уважать Вас, если Вы сами ведёте себя неуважительно по отношению к ним? Это непозволительное поведение для члена Комитета. Поэтому Вы будете исключены из его рядов без возможности вернуться. Это решение совета учителей. Также, в назидание, Вы будете отбывать наказание за грубые нарушения в работе Комитета. Вам ясно?

– Да…

– Это хорошо, – учитель смотрел на нас пристально и крайне серьёзно. Мне было приятно слушать его речь, но я понимал, что это лишь половина разговора, и сейчас дело дойдёт до меня. – Между тем, нарушение правил школы и опоздания – это проступок, который влечёт за собой наказания. Так что Ваша, Клечек-сан, отработка остаётся в силе. Это понятно?

– Да, – спокойно отозвался я. Ничего удивительного, кроме того, как мягко со мной обошлись, я не видел.

– И я надеюсь, – перешёл к финалу сенсей. – Что Дисциплинарный комитет подойдёт к вопросу поддержания порядка более тщательно. В том числе и среди собственных людей. В противном случае доверие к нему будет утрачено, что вызовет соответствующую реакцию. Вам это ясно?

– Да, сенсей, – сдержанно ответил глава. Я успел оценить его за время выслушивания этой речи. Это был третьекурсник, которого я бы назвал сильным. По нему было видно, что он вполне может держать себя в руках даже в такой момент, когда его подчинённые так накосячили. И надо полагать, что он не испытывает ни малейшей жалости по отношению к девушке, которую выставили вон. Хотя его принципы вызывали у меня сомнения, поскольку он допустил её работу под своим началом. Но то, что такую неприкрытую угрозу своей репутации он встретил ледяным спокойствием, пусть хотя бы и внешнем, наводило на мысль, что нервы у него крепкие.

Закончив с этой процедурой, сенсей отпустил нас по своим делам. Я был доволен. При том, что я ничего не потерял, я получил небольшую сатисфакцию и гарантию, что эта стерва больше никогда не дорвётся до карательного аппарата власти, а это, видит Бог, огромная победа. Задерживать меня более никто не стал, и я направился в комнату литературного клуба, скромное убранство которой радовало глаз и развеивало тоску. Ещё более приятным было то, что сюда я мог не стучаться.

В залитой светом комнате царила мягкая тишина и спокойствие. Это разительно отличалось от тишины на уроках или во время моих проходов в класс. Тут была уютная тишина. Она мягким покрывалом оборачивала тебя, укутывала и согревала. В воздухе витает тонкий запах бумаги и чая, а редкое шуршание переворачиваемых листов или скрип ручки по бумаге был лишь приятным дополнением к атмосфере книг. Сейчас я вижу, что тут лишь наш президент. Эрика Гутесхертц, третьекурсница, для которой этот год последний в школе. До неё в клубе президентом был Кизоку Мицугу, который выпустился в прошлом году. Я не очень хорошо знал его, поэтому из воспоминаний о нём у меня осталось лишь то, что он любила западную литературу. Эрика же наоборот, больше любит японских авторов. Ну, а я больше пишу, чем читаю.

– Привет, президент, – здороваюсь я на немецком, с удовольствием ощущая знакомые звуки языка. – Что читаешь?

– Здравствуй, Эрнст, да вот Миядзаву решила перечитать, – Эрика поддерживает разговор на нашем родном языке. Помимо нас в школе есть ещё несколько иностранных студентов, но мы с ними редко пересекаемся. А клуб – это, пожалуй, единственное место, где я могу поговорить на родном языке. В том, что я живу и учусь в Японии нет моей вины или заслуги. Это просто стечение обстоятельств. Мой отец получил работу тут в международной компании, и мы переехали всей семьёй год назад. К моменту переезда я был уже немного подготовлен к жизни в чужой стране, поэтому на бытовом уровне трудностей у меня не возникло, но вот в том, чтобы вписаться в общество, проблем было больше. И такая радость, как разговор с соотечественницей, было для меня чудом.

История Эрики была в чём-то похожей на мою. Она была старше меня на год и жила в Японии чуть дольше. Может от того, что она девушка, может из-за мягкого, дружелюбного характера или по другим каким-то причинам, она намного легче вписывалась в окружение, чем я. Как человек, она была доброй и мудрой. Не просто начитанной умницей, а именно что мудрой. Иногда мне казалось, что она может дать совет в любой ситуации.

Эрика была красива, хотя не совсем похожа на обычную немку. У неё были рыжие, словно пламя костра, волосы, которые спускались до лопаток и всегда были аккуратно уложены. Большие зелёные глаза обычно светились какой-то молчаливой загадочностью и тайной, а лицо горело веснушками. Я даже слышал, что её называют «Гретель из клуба литературы». Ох уж эти японские привычки давать прозвища всему, что кажется необычным. Хорошо, что по поводу себя я не слышал никаких выражений.

Да и было бы о чём говорить, глядя на меня. Выразительным меня назвать было сложно, а выдающихся черт, видимо, не нашлось. Рост немного выше среднего для европейца, то есть достаточно высокий по японским меркам. Правильное лицо с чуть заострёнными чертами, тёмные волосы и карие глаза. Никаких уродств, но ничего такого, чем бы мог удивлять. Некоторые мои одноклассники выглядят даже более вызывающе – у кого выбеленные волосы, кто с пирсингом, у кого всё лицо в штукатурке или искусственный загар. По меркам школ в Германии они выглядят более странно, чем я по их собственным меркам. Эрика такой ерундой не страдает. У неё очень естественная красота, чем она, наверное, и притягивает.

– Вот оно что, – протягиваю я, становясь перед полкой с книгами. Для меня не новость, что президент перечитывает Кендзи Миядзаву. Она делает это с завидным постоянством. Я вытаскиваю с полки толстую тетрадь, стоящую как бы отдельно, и сажусь с ней за стол. Открываю на случайной странице и смотрю на немецкий текст вперемешку с кандзи. Мои скромные попытки литературно выражать мысли на двух языках сразу. Сейджи-сенсей частенько просматривает их и даёт мне советы, как выразиться в определённом случае на японском, какие тонкости надо учитывать. Ему же, в свою очередь, интересно, как я выражаюсь на немецком. Он находит занимательными некоторые обороты, которые мы используем в одних и тех же ситуациях.

Я записываю несколько строк из «Einheitsfront», коммунистического марша рабочих, а потом обдумываю, как перевести куплет:

Und weil der Mensch ein Mensch ist,

Drum hat er Stiefel im Gesicht nicht gern.

Er will unter sich keinen Sklaven seh'n

Und über sich keinen Herrn.

Попутно я напеваю себе под нос простой маршевый мотив старой песни. Эрика заглядывает в тетрадь, перегнувшись через стол и протягивает.

– О-о-о, что это тебя потянуло?

– А хорошая ведь песня, ты не думаешь? Приятная, что по словам, что по мотиву, – улыбаюсь я.

– Я не любительница подобного.

– Да я тоже, но вот сегодня я задумался, как бесит, когда тебя держат за унтерменша.

– И кто же тебя держит за «унтерменша»?

– За «гайдзина». Да, была одна в дискоме, что встречала меня у ворот чаще обычного.

– Ты и сегодня опоздал?

– Не скажу, что опаздывать это хорошо. Но мы же все люди. Не знаю, как в Японии, но в Германии с идеей расового превосходства расстались в 45-ом.

– Н-да, ты всё не меняешься… – протянула Эрика.

– В каком смысле?

– Я помню тебя, когда ты только пришёл в наш клуб. От одно моего вида ты сиял, словно увидел Деву Марию. А вот с Мицугу-сенпаем ты вообще старался не пересекаться.

– Мы просто не совпадали по графику, – пожал плечами я. Против нашего бывшего президента я, на самом деле, ничего не имел.

– Да тебя если увидеть в коридоре, то такое ощущение, что туча ходит. Что в прошлом году, что сейчас.

– Я просто не стремлюсь всем нравится.

– Ты всем своим видом говоришь: «Не подходи – убью».

– Президент, часто ты за мною следишь? – усмехнулся я.

– Просто ты постоянно шатаешься по всем коридорам.

– В классе слишком шумно.

– Так ты вообще нигде не останавливаешься, заткнув уши.

– Музыка помогает расслабиться.

– Ну, тебе виднее, как лучше, но я говорю то, что вижу. Ты сам не свой, когда ходишь по школе. Проносишься мимо, глядя себе под ноги, словно бежишь от кого-то.

– У меня просто шаг широкий.

– Ладно-ладно, – Эрика перестала давить. – Я просто говорю, что вижу обычно.

– Н-да, – безразлично бросил я, глядя на куплет. Сколько бы я не отпирался, а Эрика права. Я не чувствую себя спокойно ни в классе, ни в коридорах. Я постоянно хочу убежать куда-то от всех этих людей, что окружают меня здесь. Я не выбирал – уезжать из Германии или оставаться, меня никто особо не спрашивал. И я не испытываю никакой радости по поводу этой школы или людей в ней. Не говоря уже о том, что на Родине у меня остались друзья, по которым я, на самом деле, соскучился. А из-за часовых поясов мы даже поговорить с трудом можем, обмениваясь лишь сообщениями и редкими звонками по сети.

И время потекло каким-то тягучим безразмерным киселём. Эрика читала, переворачивая страницы с характерным шелестом, а я рассматривал песню на бумаге и делал наброски кандзи в подстрочнике, каждый раз рассматривая иероглиф, словно прицеливаясь. И это славное безвременье литературного клуба могло тянуться вечность. Эта комната располагала к такому вдумчивому процессу. Сегодня только мы двое, но обычно тут чуть больше людей, что даже немного стесняет эту небольшую комнату. Другие члены литературного клуба мне по крайней мере не противны. Они не шумят и не акцентируют своё внимание на мне, а последнее мне очень важно. Я не против их присутствия, но не настроен на дружеские беседы.

Попутно я размышляю, какое наказание для меня придумают учителя и диском. Конечно, оно будет продуктивным с точки зрения пользы для школы. Пошлют помогать в Студсовет или какой-нибудь другой орган самоуправления. Ничего такого, с чем я бы не справился, а бумажная работа хотя и скучна, но мне не противна.

На середине этих мыслей я заметил, что Эрика собирается уходить и посмотрел на часы. Пришло время покидать школу. Я мог бы и не засиживаться или вообще не приходить, но литературный клуб был приятным уголком мира и спокойствия в этих стенах, который мне хотелось посещать.

– До встречи, президент, – прощаюсь я у дверей и выхожу первым. В школе впервые за весь день стоит тишина. Никаких компаний у окон, никаких студентов, разговоров и обрывков фраз. И я впервые вздыхаю с облегчением, вставляя наушники в уши, и включая что-то спокойное и мелодичное. Я иду по залитым солнцем коридорам и даже слышу, как в тишине стучат мои каблуки, в купе с музыкой это приносит такое наслаждение, что хочется прикрыть глаза и идти, почти не разбирая дороги.

У ворот я вижу знакомую фигуру. К своему удивлению, я узнаю в ней Мицугу-сенпая. Только сейчас он в повседневной одежде и не заходит на территорию, а лишь ждёт кого-то. Я киваю ему, и получаю кивок в ответ. Этого нам вполне хватает. «Интересно, кого он тут ждёт? Хотя…какое мне до этого дело…» Я переключаю музыку на случайном проигрыше, пока не выпадает Lacrimosa, и под вокал Тило Вольффа шагаю домой.

Дом я могу назвать одним из тех мест, где мне нравится находится. Правда, из всего дома я могу так сказать только о своей комнате. В остальном же дом самый обычный. Но моя комната – это всё ещё моя комната, в которой царит ровно тот порядок вещей, который я задал с самого начала. И он будет продолжать царить, как я надеюсь, и дальше. В общем, это обычная комната старшеклассника с кроватью, столом и компьютером, шкафами для вещей и одежды. Единственное, что я позволяю себе в виде вольности – плакаты групп в жанре готик-рок, дарк эмбиент и дарквейв. Это нагоняет на обстановку некоторой мрачности, тем более, что я постарался закрыть тёмными плакатами все стены, не оставив ни одного островка светлой краски. И сделал я это с немецким трудолюбием и педантичностью, а значит, на совесть. Родителей сейчас в городе нет, поэтому некоторое время я живу один, что позволяет мне не сковывать себя условностями. Хотя и жизнью на широкую ногу я это не назову. Мой принцип в ведении хозяйства – это разумная экономия и сознательность. Так я был воспитан.

Разогрев рис с курицей в микроволновке, я устраиваюсь за столом перед компьютером и просматриваю сообщения в соцсетях. У моих друзей сейчас утро, они только идут в школу, но с вечера они оставили мне несколько сообщений. Я начинаю писать ответы, задумчиво пережёвывая ужин. Закончив с этим, я сажусь за домашнюю работу, благо той не так много. На фоне играет Stillste Stund, размеренно рассказывая историю Алисы в Зазеркалье в мрачных тонах. Краем сознания я думаю, как это можно было бы рассказать на японском, и даже не нахожу ответа. Мы, наверное, слишком разные в плане мыслей. Язык ведь формирует сознание в каком-то смысле. То, на каком языке ты думаешь, определяет для тебя понятийный набор для формирования мировоззрения. А я, несмотря на год жизни в Японии, несмотря на то, что мне не составляет труда читать вывески, слушать новости и разговоры в школе, думаю на немецком, как бы реальность не пыталась подстроить меня под себя.

День сам по себе движется к своему завершению. Не самый интересный день и далеко не самый выразительный. Опоздание по причине позднего подъёма, потому что накануне ночью я звонил друзьям по Сети, выговоры, скандалы, уроки, прогулки по коридорам. Разговоры в клубе и его размеренное безвременье. Не сказать, что моя жизнь была какой-то другой до сегодняшнего дня. И не будет она другой и завтра. Кроме, разве что, отработки опозданий. Это на моей памяти впервые. До сих пор я умудрялся вписываться в допустимые рамки. «Да и чёрт бы с этим…Отработка начнётся и закончится, зато я смог поговорить с ребятами. У них-то конец учебного года, экзамены и всё такое, а потом каникулы. А мне впахивать ещё два с половиной месяца ради пары недель отдыха…»

С такими мыслями я ложился спать, готовясь к новому дню.

Хироши Хироно

Библиотека – это замечательно место. По крайней мере, я его люблю больше остальных мест в школе. И даже не из-за книг, а из-за людей, которые сюда приходят. Одни усердно готовятся к занятиям, другие мечтательно ходят между стеллажей в поисках книги, кто-то изучает историю, а кто-то погружается в истории с головой. Здесь светло и просторно, никто не шумит и каждый уважает окружающих. Иногда мне кажется, что библиотека меняет людей к лучшему. Именно поэтому я, второгодка старшей школы, Хироно Хироши, стала помощницей библиотекаря. Может, я не самая начитанная, но сама атмосфера места воодушевляет меня помогать людям.

Сегодня в библиотеке было не людно, после Золотой Недели всегда так. До экзаменов ещё далеко, а майская погода совсем не располагает к чтению, так что из посетителей лишь пара человек – какой-то третьекурсник, вдумчиво листающий книгу по алгебре, и завсегдатай библиотеки – «Гретель из литературного клуба». О ней ходит достаточно слухов в школе, но и без них её сложно не заметить. Это ведь настоящая европейка! Да ещё и такая красивая и утончённая, словно из сказки. Она часто бывает тут и берёт японских классиков. И в особенности Кендзи Миядзаву. Говорят, что к ней не подойти, но на самом деле она очень вежливая и добрая. И никогда не задерживает книги.

Пока я засматривалась на то, как она выбирает, перед моим столом появились двое учеников. Спохватившись, я приняла серьёзный вид и посмотрела на них. Первый был моим одноклассником и, по совместительству, членом дисциплинарного комитета. Он улыбнулся и поздоровался.

– Привет, Хироши-тян, смотрю, сегодня людей не много!

– Да, может после уроков больше будет. Книгу пришёл взять?

– Нет, я тут тебе помощника привёл, – он отошёл чуть в сторону, представляя мне другого юношу. И это был тоже иностранный студент. Но, в отличие от «Гретель», он не показывал никакого дружелюбия. Хмурый, напряжённый, с холодными глазами, он рассматривал меня, как коршун добычу. А раз его привели, как помощника, то, видимо, в наказание. И не удивительно, никакого доверия он не внушал.

– Это Эрнст Клечек-кун из класса 2-С…

– Эрнст Клечек-сан, пожалуйста, – мрачно пробормотал этот парень.

– Да ты не бойся его, он не кусается, – подбодрил меня одноклассник.

– Ты за Харугиварой отправиться захотел? – ещё более злобно проскрежетал хулиган. От этих слов мой друг как-то притих. Я слышала уже, что кого-то из членов дискома исключили. И, судя по всему, этот Клечек был к этому причастен.

– Ну, так или иначе, он теперь твой помощник. Если будет плохо себя вести, обращайся, – поспешил разрядить обстановку одноклассник и удалился, а я осталась один на один с этим чудовищем.

– Э-эм, меня зовут Хироши Хироно, рада познакомиться, – от волнения я даже заикнулась.

– Очень приятно, – пробормотал парень, всё ещё внимательно рассматривая меня. – Что прикажете делать?

– Ну… – я даже потерялась от такого прямого вопроса. – Пока что ничего, наверное…

– То есть я могу уйти?

– А у тебя не будет проблем? Тебя ведь привели сюда из Комитета.

– Знаешь, у меня на Родине про это говорят «Er will unter sich keinen Sklaven seh'n Und über sich keinen Herrn»…

– Э-эм…А что это значит?

– Это значит «Мы не хотим видеть рабов под собой и господ над собой…» Это из гимна рабочих.

– В-вот как… – я даже не знала, что на это ответить. – Но ведь тебе же будет хуже, если ты сбежишь с отработки.

– А! – Эрнст махнул рукой. – Это вопрос относительный, – потом он осмотрелся и сел за стол напротив меня. – Ладно, расскажи, с чем тебе надо помогать.

– Ну, вообще нам нужен был кто-то, кто поможет разобрать архив библиотеки, – начала я. – Но это после уроков.

– М, ясно…

Между нами повисло молчание. Вскоре к нам подошла Эрика Гутесхертц с книгой в руках. Остановившись рядом со столом Эрнста, она хмуро посмотрела на него.

– Встал на путь исправления?

В ответ он что-то сказал на немецком, что мне было не понять, а девушка лишь тяжело вздохнула с обречённым видом. Затем она подошла к моему столу и протянула читательский и книгу, и я начала оформлять выдачу.

– Ты его не бойся, – неожиданно проговорила старшекурсница. – Он, конечно, не самый приятный человек, но не злой.

Эрнст явно не слышал этих слов, и, наверное, это было к лучшему. Я лишь улыбнулась в ответ и кивнула. Когда книга была выдана, Эрика снова обратилась к юноше.

– Не пугай девочку и веди себя хорошо, понял?

– Jawohl, Mütterchen, – зло ответил ей Клечек-кун, но девушка осталась довольна. В библиотеке снова настала тишина. Только вот вся атмосфера куда-то пропала. Как грозовая туча в ясном небе, мой невольный помощник нагонял мрак на окружение. Он ничего не делал, сидя за столом. Не копался в мобильнике, не читал книгу, не озирался. Он просто сидел и смотрел перед собой, словно медитировал, но от этого его фигура становилась ещё более зловещей.

– Слушай, – мне хотелось немного разрядить эту обстановку. – А за что тебя наказали?

– За опоздания, – равнодушно бросил он в ответ.

– Надо же. У нас мало кого за это наказывают. Всё-таки 5 раз.

– А меня наказали. Потому что 5 раз.

– Ты далеко живёшь?

– Нет, пешком можно дойти.

– Просыпаешь?

– Н-да, люблю поспать по утрам. В Германии поздняя ночь, когда тут утро.

– Вот оно что.

– Да тебе-то что до этого? – усмехнулся Клечек. Усмехнулся зло.

– Да ничего такого… – я пыталась понять, на что он так злится. «Конечно, наказание – это неприятно, но разве я сделала ему что-то плохое? И на Эрику он смотрел с недовольством, и на моего одноклассника. Не может же быть, что он всех вокруг ненавидит». Я попыталась заговорить снова. – Слушай, если ты не хочешь тут сидеть сейчас, то я не буду тебя держать…

– А какая разница? – пожал плечами он. – Тут хотя бы не шумят.

– Ну, сейчас ведь обед…

– Я не ем в обед.

– Совсем? – меня такое удивило.

– Совсем, потому что не привык.

– В Германии школьники не обедают?

– Кто как, но большинство – нет.

Я не нашлась, что сказать. Мир больше, чем кажется, наверное. И Эрнст видел в этом мире больше меня, потому что он был там и тут, а я только тут. Раздался предупреждающий звонок, возвестивший о конце перерыва, и я стала собираться. Эрнст вышел из библиотеки вслед за мной, и широким шагом пошёл в свой класс. Хотя со стороны кажется, что он не идёт, а убегает от кого-то.

После уроков, едва зайдя в библиотеку, я встретилась глазами со своим мрачным помощником, который вот так свалился на мою голову.

– Ну, и что за архивы надо разбирать? – всё также хмуро поинтересовался он.

– Сейчас библиотекарь всё покажет. Мы будем вместе сортировать старые книги, которые готовят к списанию.

Мы прошли во внутренние помещения и оказались в небольшом, тесном хранилище, забитом книгами от пола до потолка. Нам предстояло перебирать книги и сортировать их, согласно реестру. Библиотекарь поставила нам задачу, и удалилась для работы в зале.

– Ну, начнём?

– Угу, раньше начнём, раньше закончим, – проговорил парень, принимаясь снимать тома с одного из стеллажей.

– Скажи, а почему ты переехал в Японию? – мне хотелось нарушить молчание.

– Из-за работы отца.

– А из какого ты города?

– Из Ульма, но не думаю, что тебе это что-то говорит.

– Ну, нет, конечно…

– В нём находится один из самых высоких католических соборов Европы.

– Наверное, тяжело было вот так переезжать, – подумала я вслух.

– Это было бы тяжело, если бы был выбор, – задумчиво проговорил Эрнст. – А так – смиряешься с судьбой, и нет проблем. Это же вроде в японском духе.

– Не знаю такого. Но мне было бы грустно, если бы меня увезли на другой край света. Где нет моих друзей, родных мест. Где всё чужое, незнакомое, – сказала я и, кажется, стала понимать. «А он на самом деле не злой. Он просто скучает по Родине. Его привезли сюда, где у него никого нет, где всё чужое. Чужие правила, чужие нравы, язык, даже время. Он злится, потому что чувствует себя лишним, потому что не нашёл своего места… Интересно, а у него вообще есть друзья? Общается ли он с кем-нибудь? Не похоже на то…» Я посмотрела на Эрнста другими глазами. Он старается казаться хмурым и злым не потому что он такой, а потому что не чувствует себя тут своим. «Может быть ему просто…страшно? И одиноко, ведь у него, в таком случае, никого нет». Я не стала ничего говорить на этот счёт, но мне стало немного жалко его.

Время за работой шло незаметно, а книги всё не кончались. Когда библиотекарь пришла, чтобы отпустить нас, мы разобрали только полтора стеллажа, а впереди был ещё непочатый край работы. Но на сегодня дело было сделано. Мы вышли из библиотеки, и я с удовольствием вдохнула свежий воздух.

– Ладно, до завтра, – быстро попрощался юноша и уже собирался уходить.

– Знаешь, – от чего-то вырвалось у меня. – Может дашь мне свой номер? – я запнулась, едва сказав это. «Чёрт, он ведь наверняка откажет, ещё и приставалой мне начнёт считать…» Но отступать уже было некуда, и я добавила. – А то мало ли что, работа в библиотеке не каждый день…и…

Я чувствовала, как горят мои щёки, и хотела провалиться под землю. Не то что бы мне было стыдно за свою просьбу, просто мне хотелось, чтобы Эрнст смог хоть немного посмотреть на жизнь тут иначе. «Может быть, если он согласится, то будет чувствовать себя немного лучше?» Я стояла, раскрасневшаяся, как маков цвет, и прятала взгляд в пол, ожидая, что он ответит.

– Ладно, только не докучай мне, – наконец, сказал парень и достал мобильный.

– Конечно-конечно! Но, если будет что-то нужно, то можешь писать мне, – от волнения слова лились из меня, как река.

– Н-да уж, конечно, – пробурчал он, когда мы обменялись номерами. После чего он развернулся и быстрым шагом скрылся за поворотом коридора. Не знаю, правильно ли он понял меня, но то, что не оттолкнул, уже неплохо. Я подошла к зеркалу в коридоре и посмотрелась в него. «Какая я маленькая по сравнению с ним. Едва до подбородка ему достаю…Да и вообще…» В зеркале отражалась хрупкая миниатюрная девушка 16-ти лет. В то время, как некоторые мои подруги могли похвастаться выдающейся фигурой, у меня с этим всё было скромно. Зато они постоянно завидовали, что мне не надо сидеть на диете, и плечи не устают. Я поправила волосы и подколола чёлку справа, чтобы не лезла в глаза. Приятно, когда у тебя послушные волосы. Я не отношусь к тем девушкам, которые используют много косметики. Может, поэтому меня считают скорее милой, чем привлекательной. Считается, что косметика – это признак элиты, хотя я откровенно не понимаю всех этих гяру, выглядящих, как дорогая игрушка. У меня же вполне естественный цвет кожи, небольшие, но плавные черты лица и зелёные глаза. Из-за моей комплекции и миниатюрности все считают меня миленькой. Может быть, они и правы.

Неожиданно на телефон пришло сообщение, в котором мама просила зайти по дороге домой в магазин за какими-то мелочами. Спохватившись, что я всё ещё стою посреди коридора, я поправила сумку на плече и пошла в сторону выхода из школы.

Мицугу Кизоку

– Как там наш клуб? – спрашиваю я, когда мы с Эрикой входим в городской парк. Сегодня у нас выходной, и мы можем провести немного времени вдвоём наедине. Ещё год назад я был президентом нашего клуба, а теперь эту должность взяла на себя она. Но трудно было бы найти лучшего кандидата на эту роль. Наш клуб не отличался многочисленностью, а из по-настоящему сильных личностей в нём была лишь Эрика и Эрнст Клечек. Но второй, наверное, и сам был бы не рад назначению. Эрика же была только рада продолжить моё дело и взять в руки бразды управления.

Я с улыбкой смотрел на неё всю дорогу, не в силах отвести взгляд. Какая же она красавица. Я даже не мог представить, что в мой выпускной она признается мне в любви. Но так уж непредсказуема эта молодость, что теперь мы с ней – влюблённая пара. Хотя мы стали реже видеться из-за того, что я перешёл в колледж, мы нисколько не отдалились, а даже сблизились, проводя вместе выходные и вечера, когда у меня нет работы. Эрика – добрейшая душа, в чём-то даже по-детски наивная и простая, а в чём-то очень взрослая и мудрая, на мой взгляд. И сейчас мы гуляли по городу, взявшись за руки и улыбаясь солнечной погоде, которую дарил нам май.

– Всё хорошо, Мицугу-сенпай…

– Я же говорил – просто Кизоку, – поправил я её. Эрика всегда уделяла много внимания соблюдению правил этикета, боясь показаться невежественной.

– Да, конечно…В клубе всё, как всегда. Читаем книги, некоторые пишут.

– Как там Клечек-кун?

– Ах, Эрнст, – она с тоской вздохнула. – Получил отработку за опоздания, сейчас он пока не приходит.

– Он всё такой же?

– Да, за год совсем не изменился. Устроил скандал в дискоме, из-за чего даже выгнали одного из его членов.

– За скандалы обычно не выгоняют, ведь отбор в комитет довольно строгий. Видимо, Клечек-кун вскрыл какие-то нарушения или больную мозоль.

– Я не особо в курсе этого, просто было объявление по школе. Клуб журналистики тут же выпустил статью, в которой разбирались особенности работы комитета. Наверное, им бы хотелось разузнать больше, но комментариев никто не давал.

– Разумеется. Обычно диском решает свои дела тихо и в тесном кругу, так всегда было. Но объявление об исключении – это уже шумиха. Кто-то сильно опозорил их, – говоря на эту тему, я потерял всё радостное настроение. Да уж, такие дела никогда не радуют. И то, что Эрнст Клечек разозлил осиное гнездо, было лишь подтверждением, что он всё такой же, как всегда.

Сколько я его помнил, он никогда не отличался ни дружелюбностью, ни улыбчивостью. Он приходил в клуб, доставал тетрадь с записями и уходил в них с головой, делая пометки и что-то набрасывая. Иногда он обращался с вопросами к нашему куратору, иногда ко мне, но общение не было его сильной стороной. Периодически я заглядывал в его тетрадь, читая его переводы с немецкого на японский. Он переводил идиомы, афоризмы, цитаты из разных областей искусства. Словно пытался привести свой способ мышления в равенство с нашим. Кроме того, драм кружок пару раз заказывал у него сценарии для постановок в европейском стиле, он с удовольствием брался за работу. И надо сказать, что постановки выходили довольно удачными. Но, несмотря на это, Эрнст редко общался, порой игнорировал вопросы к себе, не начинал диалоги первым. А во время перемен его часто можно было обнаружить бродящим по школе без дела с наушниками в ушах. Компаний он всегда сторонился, предпочитая уединение. Если и делал что-то, то ровно то, что надо, и ровно столько, сколько требовалось. Быстро, качественно и точно. Меня всегда удивляло, как такой холодный и выверенный человек может заниматься литературой. Что он чувствует, читая книги? Какие образы видит? Он не был похож на вдохновлённого мечтателя, который смотрит в небо. Он всегда смотрел себе под ноги, сгорбившись в плечах.

– Куда Эрнста определили на отработку? – интересуюсь я, всё ещё думая об этом юноше.

– В библиотеку. К Хироши-тян.

– Интересно, – я вспомнил первокурсницу, которая всегда помогала в библиотеке. Если и могло ей не повезти, то, наверное, только так. Добрая и открытая девочка, которая с восторгом воспринимала свою работу, встретилась с таким жёстким человеком, как Эрнст-кун. – Но, может быть это и к лучшему…

– Думаешь?

– Да. Конечно, Хироши-тян будет трудно с ним, но, возможно, что именно она покажет Клечек-куну, что люди не желают ему зла, а даже способны на добро.

– Мне его немного жаль, если честно, – с грустью произнесла Эрика, смотря в сторону деревьев, что возвышались по правую руку. – Ему тут плохо, но это, по большому счёту, не его вина, а просто стечение обстоятельств. Все его действия, что он с таким усердием предпринимает – это попытка выживать в тех условиях, которые он считает враждебными. Причём, в полном одиночестве. Даже меня он воспринимает лишь в той степени, в которой я говорю с ним на немецком. Словно японский ему противен.

– Он любит свою Родину и родной язык, – пожимаю плечами я. – Но он всё равно пытается привести два мировоззрения в равновесие в своей голове. Но то, что ему трудно, и то, что он один, это правда. Может быть поэтому мне кажется, что общение с Хироши-тян будет для него хорошим способом понять, что и в Японии можно завести друзей и общаться с людьми на равных.

– Если только он захочет этого. Вполне может быть, что он просто отработает наказание и вернётся в свой обычный ритм.

– Присмотри за ним, Эрика, – попросил я. – Эрнст-кун неплохой парень, у него есть голова на плечах и человечность, хотя он старательно её скрывает. Ему трудно, и это длится уже второй год. Не хотелось бы, чтобы он попал в неприятности из-за того, что ему не хватит сил или он начнёт враждовать с окружающими.

– Хорошо, я постараюсь. Мне и самой грустно смотреть на то, как он не может примириться с миром.

– Да, хотя выбор всё равно должен сделать он сам… – я прерываюсь от того, что впереди показывается тёмная фигура. В такой жаркий и солнечный день, когда и я, и Эрика, надели лёгкую одежду, трудно не обратить внимание на человека в чёрном, да ещё с длинным рукавом. Но даже не это характерно для него. Он сам, как будто, нёс тьму вокруг себя.

– Привет, Клечек-кун! – здороваюсь я, когда мы оказываемся рядом.

– М, – он смотрит на меня пристальным, ощупывающим взглядом, словно хочет пробраться в мысли. – Добрый день, сенпай. Hallo, Erica…

– Привет, Эрнст, – моя любимая не собирается переходить на немецкий, и на секунду в лице Эрнста мелькает неудовольствие.

– Как твои дела, Эрнст-кун? – решаю перевести его внимание я.

– Как обычно, – пожимает он плечами. – Надеюсь, что и у Вас всё хорошо, – он даже не спрашивает, а утвердительно предполагает, не давая мне права на продолжение диалога. Какой же он жёсткий в общении. Так и чувствуется корка, которой он покрывает свою личность. – Я пойду, с вашего позволения, – бросает он и собирается продолжить путь.

– Что собираешься показать на летнем фестивале? – пытаюсь зацепить его я.

– М? – он останавливается на середине поворота и смотрит ещё более пристально в попытке добраться до моих мыслей. – Песню.

– Даже так?! Раньше ты не сочинял стихи, насколько я помню…

– Я переведу. Коммунистический марш, который пели рабочие, бастующие против режима Гитлера в Германии, – он сказал это с таким ядом и надменностью, словно пытался обвинить меня в национализме лично. Мне стоило больших усилий, чтобы не измениться в лице от таких слов, горечь от них жгла в самое сердце.

– Это очень хорошая песня, наверное. Но одобрят ли?

– Конечно нет, – хмыкнул он. – Но мне будет приятно, что её прочтут те, кто надо, перед тем, как не одобрить, – он точно это со зла. И точно с намёком на инцидент с дискомом. Он добавил чуть тише. – Гитлер тоже не одобрил песню, кстати.

– Ты не считаешь, что слишком утрируешь, сравнивая студсовет с Гитлером? – осторожно спрашиваю я.

– Хм, – он натянуто улыбнулся мне. – Ну это же ведь просто народная песня. В фольклоре всегда сгущаются краски, чтобы явственнее отобразить проблему. Если почитать некоторые хайку позднего периода эпохи Эдо, то в них тоже будет видна неприкрытая критика социальных проблем и неравенства.

– Ха, – без улыбки усмехаюсь я. – Но ведь там не было обвинения в национализме…

– Да, потому что национализм в Японии никогда и не был проблемой. Со времён Чёрных кораблей до сегодняшнего дня, – с явным удовольствием замечает он.

– Ты перегибаешь.

– Это потому что я немец? Поэтому мне нельзя говорить о предвзятом отношении на почве национальности? – Эрнст начинает злиться.

– Это не совсем так, просто ты говоришь о том, что волнует только тебя, – не совсем уверенно парирую я.

– Может быть мне привести в пример японское законодательство, которое окольными путями ставит эмигрантов и японцев в неравные права? Законы о трудоустройстве, например? – а он почувствовал силу и интерес в этом диалоге, только вот теперь он собирается давить на меня и принуждать к признанию, что Япония – это страна национализма. Но ведь это не так. Пусть даже у нас есть определённые законы, которые создают неравенство, но ведь люди всегда остаются людьми.

– Но ведь законы не предписывают ненавидеть иностранцев. К тому же, многая современная культура Японии связана с Западным образом жизни, – пытаюсь как-то оправдаться я.

– Интересно, что Гитлер выбрал для своего герба символ из Индийской и Тибетской культуры, – как бы задумчиво предполагает он.

– Но ведь это не одно и то же! – не выдерживаю я. – Взять хотя бы меня. Когда я тебя притеснял? Когда я относился к тебе плохо? Высмеивал твою национальность? И тебя, и Эрику я в равной степени уважаю, потому что смотрю на то, какие вы люди, а не на место рождения или чистоту крови! А ты просто ненавидишь всех вокруг, как раз за то, что мы японцы. За то, как мы думаем, как живём, дружим, выражаем чувства, говорим! Тебя бесит то, что ты в чужом обществе, и ты считаешь его враждебным. Открой глаза! Кто тебе тут причинил зло?! Мелкий зарвавшийся эгоист с высоким мнением о себе и своей культуре! Что ты знаешь о нас, как о людях?! Со многими ли ты общался, чтобы говорить о том, кого мы ненавидим?! Ты возомнил, что тебя тут не любят, потому что сам никого не любишь! Видите ли, это слишком низко для твоей германской личности! Прежде чем искать недостатки в других, покопайся в своих тараканах! – у меня закончился воздух в лёгких, и я стал отдыхиваться, гневно глядя на парня.

– Кизоку-сан… – тихо проговорила рядом Эрика.

– Хорошего вам дня, – отрезал Эрнст и развернулся на каблуках, чтобы уйти от разговора. Трудно было понять, признал ли он поражение или просто убежал в свою скорлупу, подальше от осознания своего поведения, но на этом разговор был закончен. Эрика с тревогой заглянула мне в глаза.

– Всё в порядке, Эрика-тян, – пробормотал я. – Мне просто надоел этот поток самодовольных обвинений. Может быть, он в чём-то и прав на счёт протекционизма в трудоустройстве и экономике, но, говоря о людях, он зашёл слишком далеко. И был неправ.

Мы какое-то время постояли так, глядя в сторону, где скрылся юноша. Настроение он испортил прилично. Чтобы немного отойти от разговора, мы сели на скамейку и стали болтать о всякой всячине. Но прежней радости уже не было. Я понимал, что Эрнст просто не может выбраться из плена своих собственных эмоций, что он не хочет посмотреть дальше, чем его собственная ситуация. Он сам не хочет идти на контакт, а иногда даже обостряет отношения и идёт на конфликт. Словно для него конфликт – это зло меньшее, чем возможность признать свою неправоту и взглянуть на мир с иной точки зрения. Если он не изменит своего мнения и не сможет вырваться из собственной клетки, то долго он так не протянет.

Мы посидели ещё какое-то время, а потом продолжили прогулку. До конца выходного было ещё полно времени, и впереди у нас был запланирован поход в кино.

Эрнст Клечек

«Что ж, начнём, помолясь…» Уроки на сегодня были закончены, а значит, наступало время очередной смены в архиве библиотеки. Признаться, я был даже рад этому. После вчерашнего разговора с бывшим президентом моего клуба в присутствии Эрики, у меня не было никакого желания появляться в нём. И тем более попадаться на глаза Эрике. Нет, я не могу винить её за то, что она хорошо общается с японцами. Она вообще не при чём тут. Но от чего-то, при мысли о ней, становилось паршиво. Так паршиво, что хотелось врезать кому-нибудь. Вообще весь этот вчерашний разговор был просто грязным и жёстким зрелищем, в котором мне, так уж вышло, выпало участвовать. И честно говоря, я не считал себя тем, кто был изначально в этом виноват. Я хотел пойти своей дорогой и никого не трогать. Но надо было Кизоку спросить меня про фестиваль. Кто его за язык тянул?

Он может и не догадываться о том, что все эти их фестивали меня не интересуют, а в большинстве даже бесят. То, что японцы считают проявлением дружбы, товарищества, коллективизма и единства, для меня – утомительная, скучная, да ещё и принудительная работа. Почему я должен соблюдать их традиции, если не имею к ним отношения? У меня эта активность вызывает чувство ещё большего несоответствия. Мне не интересно придумывать себе лишнюю работу. Пусть этим занимаются те, кому это нравится. Кстати, а всем ли школьникам эта перспектива нравится? Среди них точно есть и те, кто не против в своё свободное время повалять дурака, играть в игры, смотреть аниме и не забивать себе голову коллективным трудом. Но нет. Все – значит все. И не важно, согласен ты или нет. Поэтому сама перспектива летнего фестиваля, который будет вот уже через 2 недели, меня абсолютно не привлекает. Настолько, что я лучше буду помогать в архиве в три смены, лишь бы не быть занятым в этом балагане.

– Привет, Клечек-кун! – меня встречает уже знакомая улыбка той, кому я помогаю. Хироши-тян, как всегда, полна сил и добродушия. Я бы даже сказал, что мне это в какой-то степени нравится. На фоне многих учеников она кажется на удивление нормальной. Она простовата, улыбчива, любит поболтать обо всём и ни о чём, не задаётся вопросами мироздания, ведёт себя соответственно своему возрасту и положению, не пытается казаться умницей или элитой. Она обычная девушка 16-ти лет, какой ей и положено, наверное, быть. Разве что она слегка шумная и любит задавать вопросы, ответы на которые зачастую не понимает, что рождает новую серию вопросов. За нашей работой мы успеваем переговорить на самые разные темы, и её любопытство очень трудно насытить. Но, должен признать, мне это в ней нравится. Она хочет узнать новое о мире, который не видела, о людях в других странах, о вещах, которые ей непонятны. Может это просто досужее любопытство, но стремление узнать новое меня в ней радует. Хотя её гипер-болтливость иногда утомляет. За те 3 дня, что мы работали вместе, сортируя старые книги, она ни на секунду не могла остановиться, чтобы не болтать. Также, как ей нравится спрашивать, ей нравится и рассказывать. Обо всём на свете. О новом аниме, которое она посмотрела на днях, о вкусах мороженного, о магазинах, о своих знакомых, которых я вообще не знаю, о смешных случаях. Спасибо, что мне не приходится выслушивать о платьях и косметике. Не хотелось бы мне становиться её лучшей подружкой. И, хотя по ней не скажешь, что у неё недостаток общения, но разговоры со мной она любит, как что-то особенное. И каждый раз, как приходит время зайти в архив для работы, она встречает меня у дверей библиотеки.

– Да-да, привет, – киваю я, и мы проходим внутрь.

– Как провёл выходные? – начинает она, а я с неудовольствием вспоминаю прогулку.

– Нормально, – отмахиваюсь я.

– Чем занимался? – не унимается девушка.

– Да…гулял… – с неохотой бросаю я, принимаясь за книги на полке.

– ОГО! – она даже вскрикивает от удивления, словно не верит, что я могу гулять. – Был в развлекательном центре?

– Что я там забыл? – не совсем понимаю я. – Я просто ходил по городу.

– Э-эм, – по её тону слышно, что Хироши-тян не понимает. – По городу? В смысле по магазинам?

– Нет, в смысле по улицам.

– Один? – уточняет она, словно всё ещё не верит в то, о чём догадывается.

– Один.

– Совсем? – меня это начинает напрягать.

– Да, блин! Я хожу гулять один! Без кого-либо ещё!

– Но ведь это же скучно, наверное?!

– Мне нравится. Можно слушать музыку и думать о своём.

– И тебе не хочется ни с кем видеться?

– Нет, ни с кем, – это не совсем правда, потому что я был бы не против увидеться со своими друзьями в Германии, но об этом говорить не стоит.

– И у тебя нет друзей?

– Нет.

– Вот как, – протягивает она.

По её голосу слышно, что мои слова вызывают у неё тоску или грусть. Наверное, она непривычна к таким ситуациям, но мы разные, и ей придётся это понять. Долгое время она ничего не говорит, помогая мне с работой, а я могу на время удалиться в собственные мысли и воспоминания.

Я припоминаю, как проводил время с друзьями на Родине. Это было весело. Мы могли целыми днями пропадать на улице или сидеть друг у друга в гостях. Мы смотрели фильмы по вечерам, даже оставались друг у друга с ночёвками, обсуждали игры и комиксы. Компания у нас была небольшая, но это были классные ребята, с которыми было приятно дружить. У одной девочки среди нас была собака, веймаранер, с которым она каждый вечер выходила к нам гулять. И мы обожали играть с этой собакой, бросая ей фрисби или мяч. Это были прекрасные дни, о которых мне остаётся лишь вспоминать. Увижу ли я своих друзей? Смогу ли вернуться в Германию или останусь тут, поступив в колледж и найдя работу? Что толку думать об этом сейчас, если я только во втором классе старшей школы? Впереди ещё два года учёбы, а потом видно будет. Жизнь показала мне, что всё меняется моментами.

– Слушай, – голос Хироши-тян вырывает меня из воспоминаний. – Если тебе не с кем гулять, то я могу составить тебе компанию… – это звучит странно, я даже оборачиваюсь, чтобы посмотреть на неё. Даже в плохом освещении видно, что девушка краснеет и стесняется слов, которые говорит, но она продолжает, уже в быстром темпе. – То есть, ты не подумай ничего такого, это не свидание, а просто дружеская встреча! – она затихает, видимо, пытаясь собраться с мыслями. Трудно же японцам в этом плане. Даже простое предложение погулять они могут воспринять, как свидание. Но у меня в этом плане стеснения меньше. Я ведь понимаю, что это не свидание и без её объяснений. Хироши же добавляет совсем уж под конец. – Просто, если захочешь…Я не против составить тебе компанию…

«Это она так пытается меня подбодрить? Чтобы я не чувствовал себя одиноким и всё такое? Забавно. Такая маленькая и стеснительная, но всё-таки смелая. Хотя, она вполне нормальная девушка своего возраста. Может, она сама не часто приглашает кого-то на прогулки. Даже если это не свидания…» Я задумываюсь над её словами. Вообще, мне не нужна компания. И дело даже не в наличие друзей, я просто неплохо чувствую себя и один. Но грубо отказывать ей не хочется. Всё-таки, она вложила в это предложение определённые силы и, явно, душу. Да и мало ли.

– Ладно, я подумаю, – уклончиво отвечаю я. – Всё равно сейчас времени мало из-за этой отработки.

– И не бойся писать, – добавляет она, чувствуя, что я её не отталкиваю. «Ах, это…Да, мы обменялись номерами, и теперь можем переписываться, но у меня никогда не возникало такой потребности. Она присылала мне несколько сообщений, и я отвечал на них, но дальше этого наши разговоры не заходили. И она думает, что я стесняюсь? Да кто тут больше стесняется, скажите мне!»

– Да-да, – лениво проговариваю я, возвращаясь к работе. Как ни посмотри, а эта Хироши Хироно милая, добрая и в чём-то очень забавная девчушка. При том, что она может задавать много вопросов, она может и замолчать, если я дам понять, что не очень хочу давать ответ. Иногда её вот так вот прорывает на спонтанную доброту ко мне, что выглядит немного смешно, но по крайней мере она не копается в моей голове, как некоторые.

Мы продолжили свою работу, переговариваясь на разные темы. Это даже чем-то походило на литературный клуб. Такое же безвременное занятие, которое могло бы тянуться вечность. Хотя стеллажи всё-таки пустели, а книг становилось всё меньше, пусть и не быстро.

В конце трудового дня мы, как обычно, попрощались у дверей библиотеки, и я, заткнув уши наушниками, пошёл по направлению к дому. «Что же, ещё один день, ещё одно время, ещё несколько полок с книгами. И всё, как обычно. Может быть я даже буду скучать по этой отработке, когда она закончится. Всё могло бы быть и хуже, а в компании Хироши-тян даже работа выглядит как-то приятнее…» Я шёл по улице, автоматически подстраиваясь под чеканный ритм песни группы Faktor Deutschland, который выстукивал хороший роковый марш. Глядя куда-то в пространство, я думал о прошедшем дне и о дне будущем. Что в них может поменяться? Жизнь не такая сложная штука, если призадуматься – встаёшь утром, завтракаешь, идёшь в школу или на работу, там обедаешь, возвращаешься домой, ужинаешь и ложишься спать. Чертовски просто, если задуматься. Если не вдаваться в подробности. О именно подробности делают жизнь такой сложной штукой – отношения, переживания, мысли, детали. Они делают жизнь жизнью, а не просто цикличным повторением одного и того же изо дня в день. И даже моя жизнь не лишена этих деталей, хотя и умышленно мною обделена ими. А кто-то живёт на полную катушку. «К примеру, вот эти парни, что сейчас пристают к девушке на мотороллере, им явно не хватает в жизни острых ощущений…»

Я успел отследить эту мысль у себя в голове, прежде, чем мой взгляд двинется дальше по картине мира. И впрямь, было на что посмотреть. На стоянке перед мелким супермаркетом четвёрка юношей старшего школьного возраста и низкого морального уровня явно чего-то добивалась от девушки с мопедом. Занятная картина. Ещё занятнее было то, что на девушке была форма моей школы. В Японии водить мототранспорт можно с 16 лет, что очень круто, на самом деле. И надо сказать, что соблюдение ПДД в этой стране на очень высоком уровне, что даёт определённую уверенность, что какой-то школьник не собьёт тебя на вечерней прогулке. Хотя такое явление, как банды юных байкеров, тут тоже не редкость. Однако, девушка точно не тянула на «рыцаря дорог». Скорее уж тут можно было говорить о «послушной девочке» – аккуратная одежда и причёска, транспортное средство не заляпано второсортными наклейками и выглядит более, чем прилично. Ни дать, ни взять, просто умница и красавица. Кстати, да, красивой я бы её тоже назвал. Высокая, стройная, с аккуратной фигурой и изгибами без перегибов. Точёные черты лица, выражающие скорее волевой, а не мягкий характер, тонкие губы и нос, высокий лоб. Причёска скромная, но не безвкусная. Что ни говори, а девушка производила приятное впечатление. В отличие от тех, кто имел к ней какое-то, явно грязное, дело. Мне и без звука разговоров было ясно, что тут назревают проблемы.

«Ну, и какое мне до этого дело? Я тут просто домой иду, и проблемы с местной швалю мне не нужны. Тем более, что нет никакой гарантии, что я не встречу их в школе…» Я всё ещё шёл мимо, не замечаемый участниками инцидента. Потом я остановился и осмотрелся. Улица на удивление не была пустой. Люди шли по своим делам, мужчины и женщины, взрослые и не очень. Однако, никто не смотрел в сторону разгорающегося конфликта. «Они что, не видят, что эти гопники пристают к девушке? Никто не звонит в полицию, не поднимает шум. И ты-то чего молчишь, дура?! Крикнула бы хоть для проформы!» Внезапно до меня доходит, что я тут один, кто вообще наблюдает за сценой. И это слегка пугало. «Неужели люди в целом все такие конформисты?! Им проще не видеть то, что вызывает проблемы, чем решать эти проблемы? Это их выход?! И я такой же?!» Мне становится немного тошно от мысли, что минуту назад я сам собирался просто закрыть глаза на хулиганов и их жертву, словно это вообще не моё дело. Но ведь это же неправильно, наверное. Если я вижу это, то не должен оставаться в стороне. Если ты мог остановить преступление, но не сделал этого, то ты уже соучастник. Если из-за твоего бездействия пострадал человек, то его кровь и на твоих руках тоже.

Я раздумывал об этом, уже направляясь на парковку супермаркета, где местная шушера стала предпринимать более агрессивные попытки задеть их жертву. К слову сказать, девушка вела себя тихо, но по ней не было видно испуга или ступора. Она словно намеренно выдерживала молчание в надежде, что этим дурням надоест, и они отвалят. Ну, если я что-то и знаю о таких антисоциальных элементах, так это то, что, чуя пассивность жертвы, они только больше наседают. Эти не похожи на крупных хищников. Просто стайные гиены, которые могут проявлять наглость только в стае. По одиночке эти животные крайне слабы. А ещё они никогда не нападут на заведомо более сильного противника. Я не лев, конечно, и опыта в драках у меня мало, но я хотя бы немного изменю численное соотношение. Уже подходя к компании со спины, я вынимаю наушники из ушей.

– Эй, ну чё ты мнёшься, крошка! Я тебя так прокачу на своём «байке», что у тебя крышу снесёт… – слышу я пошлые подколы этой мразоты. План я не успел разработать, так что придётся немного импровизировать.

– А я думал, что ты только своих приятелей катаешь, а?! – борзовато начинаю я, вклиниваясь в диалог. Это мне может аукнуться, но мне надо перевести фокус внимания на себя. Поиграем в героя.

– Кто это тут рот открыл?! А?! – гопотня поворачивается ко мне с самым удивлённым видом, а девушка не выглядит сильно обрадованной. Если она так держит себя в руках, то это явно неплохо.

– А! – я оценивающе смериваю взглядом болтуна. – Так ты сам заднеприводный, я смотрю…

– Чё сказал?! Гайдзинам слова не давали!

– Надо же, а ты ещё и разговаривать умеешь, псина, – гадкое прозвище завело меня с пол-оборота. Вот теперь я не против врезать этой сволочи разок-другой.

– Ну, ты попал парень, сейчас мы тебя отоварим, – компания уже забыла про девушку и полностью занялась мною. «Ну, давай, дура, вали на своём байке куда подальше…» Парни разминают кулаки, я встаю в некое подобие боксёрской стойки, готовясь получать по лицу, и всё движется к тому, что вечер я проведу в травм-пункте. Но тут за спиной молодых людей оживает моя спасаемая принцесса. Она легко и отточено делает подсечку одному хулигану и тот падает на землю со сдавленным стоном, компания отвлекается на него, и я успеваю взять ближайшего фрика за волосы и как следует приложить головой о своё колено. Судя по той гримасе, которую выражает его лицо, ему больно. А достигнутом я не останавливаюсь, и прописываю ему кулаком в челюсть. Не самый красивый мой удар, но что имеем. Между тем, девушка заламывает руку последнему парню, и тот уже просит отпустить его. Видимо, это из каких-то единоборств, потому что приём явно поставленный и выученный. Мой противник уже пришёл в себя, но продолжать драку не намерен. Да и вид его подельников, поднимающихся с асфальта с кряхтением и руганью, не поднимает боевой дух.

– Суки, грязные сволочи, блин… – они ругаются полголоса, отступая подальше. Я не горю желанием догонять их и добивать или сдавать полиции. О, чёрт возьми, приятно, что это бой закончился без видимых потерь для нашей стороны. Я задумчиво смотрю в пространство, пока меня не выдёргивает голос незнакомки.

– Спасибо за помощь.

– А это, – я оборачиваюсь к ней и рассматриваю ближе. – Да не за что…

– Нет, правда, – она внимательно пробегает по мне взглядом, словно выискивая каждую деталь, что может дать информацию обо мне. Потом протягивает руку для рукопожатия. – Санада Макото. Класс 2-А.

– А, очень приятно, – я пожимаю её руку. – Эрнст Клечек. Класс 2-С.

– Спасибо ещё раз.

– Да-да, – я отмахиваюсь. – Не часто я такое встречаю, если честно.

– Да я тоже, этот район шумным и не назовёшь, – пожимает она плечами, устраивая пакет с продуктами в багажнике своей Веспы.

– Ясно, ну, если это всё, то я пойду.

– Может тебя подвезти? – предлагает она. Я задумчиво смотрю на Веспу и на девушку. А почему бы и нет? В конце концов, не часто предлагают прокатиться, тем более красивая девушка, которую ты только что спас.

– Давай, если не шутишь.

– Садись и держись крепче, – с каким-то вызовом произнесла Макото, садясь за руль. Я устроился позади неё и взялся за сиденье. Не самый удобный способ, но не за девушку же мне держаться. Школьница убрала подножку и несколько раз дала газу. Я не видел её лица в этот момент, но могу поспорить, что она была довольна. «Ха…кажется правильной девочкой и тихоней, а на самом деле настоящая лихая бестия…» Не могу сказать, что такие мысли не вызвали у меня удовольствия. Мы тронулись, и я ощутил, как ветер бьёт мне в лицо и лохматит волосы.

Когда я шёл и думал о том, что жизнь – это крайне простая штука, я сделал в этом заключении одно допущение. Она простая, если смотреть в целом. Но есть мелкие и большие детали, тонкости, которые делают её далеко не такой простой и посредственной, как кажется. И сегодняшний вечер был тому самым настоящим подтверждением. Кто ещё может похвастаться тем, что ему посчастливиться спасти от хулиганов девушку, а потом она повезёт его казаться на своём мотороллере по улицам города и набережной. Да ещё как с ветерком! Макото не ограничилась тем, чтобы просто подвести меня, куда я скажу. Она устроила мне настоящую мото-прогулку по району, рассекая на своей Веспе, словно это был Харлей. От такой девушки невольно захватывало дух. И, когда наша поездка закончилась у подъезда моего дома, я уже не знал, чего ещё можно ожидать от сегодняшнего вечера.

– Спасибо за прогулку, было круто! – признал я с восхищением, собираясь уходить.

– Тебе спасибо. Мне тоже понравилось. И не вешай нос! – я не совсем понял, к чему относилась последняя фраза. – До встречи в школе!

Она помахала мне, а затем, опустив щиток шлема, с рёвом тронулась в путь. И только пыль летала за ней над дорогой. «Нда…удивительная девушка…А с первого взгляда и не скажешь даже…» Я поймал себя на мысли, что до сих пор смотрю вдаль, где скрылась Макото, поэтому тряхнул головой и поспешил вернуться домой.

Санада Макото

Жизнь чем-то похожа на игру. Или на театр, как говорил Шекспир. И все мы играем свои роли. И не одну. Так какие мы на самом деле? Когда мы, наконец, можем быть сами собой? Не ролью, не маской, не красивым представлением для других, а собой. И чем мы должны заплатить за это право?

– Так, класс, послушайте объявление! – начала я, отбросив жизненные размышления. – Летний фестиваль будет уже через 5 дней, так что самое время определиться с тем, что будет готовить наш класс. Из всех поступивших предложений, мы рассмотрим эти три – палатка с блинчиками, мейд-кафе и клуб настольных игр. Проголосуем и выберем то, чем будем заниматься!

Класс зашумел, выражая разные мнения на этот счёт. Палатка с блинчиками многим кажется привлекательной, особенно потому что можно будет самим попробовать угощение. За мейд-кафе, скорее всего, проголосуют девушки, потому что это легче и можно будет наряжаться. А настольные игры вряд ли вызовут такой интерес, хотя затея мне нравится своей оригинальностью. Да и те ребята, что предложили это, представили хороший план для реализации. У них уже всё продумано и это не так сложно.

– Ладно-ладно, начнём голосование! Кто за готовку блинчиков? – в воздух поднимаются руки, а я подсчитываю голоса. Как я и думала, третий вариант окажется провальным. Хотя что может быть оригинальнее клуба настольных игр? Тут и классические го и сёги, и интересные европейские игры, и что-то современное. Ребята всерьёз подошли к вопросу, хотя и не претендовали на победу в голосовании. Но они вложили душу, в то время, как остальные предложили то, что было в прошлом году в других классах или просто самое избитое. А мне, как старосте класса, придётся смириться с большинством, загубив на корню смелые идеи. Простой конформизм.

Пока я думаю, мне вспоминается вчерашний вечер. Когда ко мне стали приставать на парковке, никто из прохожих даже не посмотрел в нашу сторону. И кто знает, чем бы всё закончилось, если бы не тот парень. Неяпонец, которому до меня вообще дело не должно было быть. Но только он подошёл и начал что-то делать. Не знаю, на что он рассчитывал, но, если бы не он, я бы точно так и осталась стоять там. И это при том, что я хожу в клуб дзюдо. Просто все мы привыкли закрывать глаза на проблемы или терпеть их. Быть простыми, спокойными конформистами, которые плывут по течению. Учатся в школе, идут в колледж, потом работа, свадьба и счастливая старость. Вот и всё. Потому что так делают все. И, получается, что я тоже.

«Но, чёрт возьми, я же не хочу так! Не этого я хочу! Мне нравится скорость, драйв, испытания. Когда кровь стучит в висках, а сердце готово вырваться из груди от эмоций! Вчера впервые за несколько месяцев я с удовольствием каталась по улицам, потому что мне это нравится. Не от дома до школы, не в магазин, а просто потому что мне это в кайф!» Я вспоминаю, каких усилий мне стоило уговорить родителей разрешить мне сдать на права и купить Веспу. Я шла к этому моменту, я обещала хорошо учиться и многое другое, чтобы просто получить возможность ощутить эту скорость. А теперь я просто чуть быстрее добираюсь туда, куда мне нужно. И ради этого я пошла на все компромиссы?

Я окидываю взглядом класс, который сам в себе что-то обсуждает, не проявляя особенного интереса к теме. «И что я вижу? Да им всем просто плевать на то, чем заниматься на фестивале. Для них это даже не тема. Те ребята, которые предлагали клуб настольных игр, знали, на что идут. Они нарисовали план расстановки столов, они позаботились о реквизите, нашли игры на разные темы и разные по стилям и смыслу. При этом, когда они предлагали свой вариант на прошлом обсуждении, остальные ныли, что это будет скучно…» Мне становится обидно за ребят, приложивших столько усилий ради своей идеи. Ради возможности привнести что-то новое в обыденность. Но больше всего мне обидно за саму себя. Что я не могу решиться встать на их сторону. Пусть даже мне придётся продавить это решение через полномочия старосты, пусть я встречу непонимание, но могу же я хоть раз быть смелой не на словах, а на деле. Как Эрнст, когда он просто подошёл и вызывал агрессию тех хулиганов на себя. Без желания получить благодарность или нажиться. А просто потому что ему не пофигу. Потому что он способен на поступок.

– Значит так! – объявляю я, набрав воздуха в грудь. Класс немного затихает и смотрит на меня. – Мы будем устраивать клуб настольных игр! – говорю я, борясь с желанием не смотреть на всех. Но я должна принять это решение, если хочу сделать хоть что-то в этой жизни не так, как всегда.

– У! Скукота! Мы же голосовали! – раздаются голоса.

– Я, как староста, принимаю такое решение! – я придаю голосу немного стали. – Если вам что-то не нравится, то можете избрать другого старосту, если есть желающие!

Волнения стихают. Никто не хочет брать на себя эту ответственность и проблемы. Все хотят жить тихо и скромно. А я нет. Я хочу сама решать, что делать. За это право я готова заплатить потраченным временем.

– Что ж, – резюмирую я, наблюдая, что желающих спорить нет. – Значит, мы принимаем это решение. Сейчас Арима-кун расскажет подробности этого мероприятия.

Мой одноклассник поднимается из-за парты и проходит к доске, а я уступаю ему место. В душе у меня такое ликование, словно я выиграла турнир. «Я смогла! Я справилась! Да, это было трудно, да, им это не так интересно, но я сделала то, что хотела. То, за что не болит моя душа! Была самой собой!» Держа на лице внимательное выражение и слушая предложения юноши у доски, я думаю о том, как хорошо, что вчера я встретила Клечек-куна. «Интересно, а что будет делать его класс?» Я пытаюсь припомнить, где я могла его видеть, и на ум приходят коридоры школы. Он частенько ходит по ним во время перерывов. Мрачный и угрюмый, как циклон. А вчера он мне таким не показался. Скорее он был немного отчаянным и бездумным, но честным и смелым.

Когда уроки заканчиваются, я иду в спортзал, где проходит тренировка моего клуба. По пути я вижу, как знакомая тёмная фигура идёт чуть впереди меня. Ускорив шаг, я пытаюсь догнать парня, но его ходьба намного шире и быстрее моей, поэтому мне приходится почти бежать.

– Привет, Клечек-кун! – здороваюсь я, поравнявшись с ним.

– М? – он вынимает наушники из ушей, глядя на меня так, словно в первый раз видит. Но через секунду в его глазах мелькает искорка, и он отвечает. – Привет, Санада-сан. Что-то случилось?

– Да нет, просто решила поздороваться, – я не совсем понимаю его реакцию. «Он думает, что говорить можно только, если что-то случилось? Или он не рад?»

– Ясно, – пространно бросает юноша. – Больше те парни не попадались?

– Нет, я их больше не видела.

– Ну, будь осторожна.

– Хорошо, – мне кажется, что Эрнст не хочет говорить. Хотя по нему не скажешь, что он сильно занят. Хотя, глядя, как он ходит по коридорам, возникает ощущение, что в школе завёлся злой дух, патрулирующий здание в поисках жертвы. – А куда ты идёшь? В клуб?

– Нет, в библиотеку. У меня отработка опозданий.

– Вот оно как, – протягиваю я, вспоминая, что на прошлой неделе в школе был скандал с дискомом. Ребята в клубе говорили, что в этом был замешан какой-то иностранный студент. Неужели, это Эрнст? Если так, то он не робкого десятка, раз уж устроил шум в Комитете. – И много тебе осталось?

– Да нет, вроде. Хотя я бы задержался там ещё на недельку, пока этот идиотский фестиваль не пройдёт, – в его голосе слышится неудовольствие.

– Ты не любишь фестивали?

– Хм, – вздыхает он и смотрит на меня так, словно примеривается для удара. – Скажу так. Я не японец. Я немец. Я жил в Германии всю свою жизнь до прошлого года. В культуре моей страны нет такого понятия, как «школьный фестиваль». Есть другие, но не такой. Японская культура не является для меня родной. И эти школьные фестивали не имеют ко мне никакого отношения. Для меня это просто дополнительная активность в моё свободное время, которое я бы хотел тратить так, как считаю нужным, а не так, как от меня требует чужая культура, которую я не готов делать своей. И я не испытываю на этот счёт никаких розовых ожиданий. Понятно?

Я обдумываю его слова. С такой точки зрения он прав. Не знаю, почему уж он стал жить в Японии, но, судя по его тону, это не было его желанием. Он пытается приспособиться в чужой культуре, соблюдая законы и правила, но у него ведь есть право не соблюдать традиции. Если бы я переехала в Германию, стала бы я ходить на их национальные праздники, которые не имеют ко мне отношения? Не факт. Также и он, наверное. Хотя звучит это очень жёстко, сразу чувствуется, как он недоволен своим положением.

– Ну, может быть не всё так плохо? – пробую смягчить тему я, хотя понимаю, что с Эрнстом это может и не сработать. – Это способ провести время с друзьями и…

– Если бы я хотел и мог провести время с друзьями, – похоже, он всё ещё немного на взводе. – Я бы поехал в Германию на каникулы.

– Эм, – я проглатываю эти слова и пытаюсь переварить. Судя по ним, друзей тут у него и нет. И не похоже, чтобы он хотел их заводить. Тут даже и сказать что-то сложно. Эрнст не такой простой человек, как кажется, и за его мрачным видом кроется намного больше, чем он показывает. Но всё же, он поделился со мной частью своих мыслей и чувств. Может быть, я ему не так неприятна, как другие. Или он попросту срывается.

– Ладно, извини. Ты тут не причём, – его тон смягчается, а сам он уже менее раздражён. Он останавливается напротив двери, ведущей в библиотеку. – Удачи тебе. Может, ещё увидимся.

– Угу, и тебе удачи, – киваю я, наблюдая, как он скрывается за дверью. «Он непростой человек. И точно не такой, как мы. У него свои принципы, свои понятия о порядочности, ценностях и поведении. Хотя он не делится всем, что у него на душе, он легко показывает эмоции, которые испытывает прямо сейчас. Японцы бы не стали так делать. Они бы умолчали, замяли или отмахнулись». Я продолжила путь в спортзал, готовясь выложиться на сегодняшней тренировке, как никогда.

Эрнст Клечек

– Клечек-кун, ты совершенно не участвуешь в приготовлениях класса к фестивалю, – строгим тоном высказываем мне староста нашего класса. Я оцениваю его взглядом, словно прицеливаюсь для укуса. А если точнее, я рассчитываю силу грубости моего отказа. От извинений до посыла к чертям. Рассчитав на глазок, я решаю быть скорее мягким, чем нет.

– Я занят отработкой своих опозданий, – пожимаю я плечами. – Это превыше всего.

– О том, что ты портишь моральный облик нашего класса – это отдельный разговор, – начинает по новой парень.

– Ну, извините, – без интереса бросаю я. – По оценкам у меня всё хорошо, так что не вижу проблем, на самом деле.

– Дело не в этом. Ты – самый злостный опаздывающий в нашем классе. И, как бы это сказать…

– Скажи честно, – предлагаю я. – Тебя бесит, что я гайдзин. Я не против грубости, я против лицемерия.

– Я такого не говорил…

– Ты громко думал. Итак, что надо от меня? Помогать с классной активностью? Извини, но пока я в рабстве у дискома. Моя отработка заканчивается завтра, а фестиваль послезавтра, так что ничем не могу помочь.

– Вот ведь, – в бессилии бормочет мой одноклассник. – Хорошо, но на фестивале ты будешь помогать всем.

– Сделаю всё, что в моих силах, – отмахиваюсь я. Это устроит нас обоих. Староста не любит общаться со мной, а мне уже надоело выслушивать его, так что пусть будет, как будет. Если уж я не могу отказаться от участия, то я сведу его к минимуму.

– И, пожалуйста, не надо воспринимать всё, как оскорбление. Общий труд – это благо. А культура…

– Да, моя, немецкая, культура для меня – лучшее, – резко обрываю его я. Не хватало мне тут морализма от подростка. – А японская – это то, что я буду терпеть по стечению обстоятельств и, по возможности, избегать или игнорировать.

Старосте сказать нечего, и я ухожу от него по коридору. Скорее всего, я в этой школе самый неудобный и неуютный студент. Я не иду в ногу со всеми и всячески стараюсь отстоять право на выбор, что мне делать, когда и как. Система этого не любит, конечно, но кто сказал, что я от неё без ума. Вот мы и живём, как неуютные соседи по коммуналке. Иногда я уступаю им, иногда им приходится терпеть моё поведение. Пока что ничего критического не вышло, но такие вот «ссоры» – это дело обычное. Я даже не особо обращаю на них внимание.

Я иду по коридору школы и смотрю, как она преображается. Каждый класс украшается, словно юная фройляйн на смотрины. Не скажу, что это безобразно, скорее немного смешно и умилительно. Строго говоря, эти фестивали – это и есть смотрины. На них приходят люди со всего района и даже города. В том числе дети, которые будут поступать в следующем году, и их родители. Это реклама школы! Просто акция по привлечению будущих школьников. Чёрт возьми, а это умно. Но, если это так важно для школы и пед-состава, то почему впахивать должны ученики? Это ведь не для них. Это для бюджета учебного заведения, престижа и статуса его сотрудников. Наверное, тут другой мотив. Чтобы ученики не особо скучали, прогрызая дыры в граните науки, им даётся возможность сбросить накопленный стресс в самодеятельности и веселье. Сменить умственную активность на физическую и социальную. Если думать так, то это мероприятие имеет глубокий подтекст.

Разглядывая кабинеты, обрастающие приветственными надписями и объявлениями о том, что за увеселение будет тут размещено, я раздумываю о том, что, будь это всё в Германии, было бы тоже неплохо. Идея-то просто прекрасная! Самовыражение, демонстрация своих успехов, развлечение. Только там я бы понимал, что со мной мои друзья, с которыми мне весело, моё окружение. А тут ничто из этого не имеет ко мне отношения. И поэтому мною так отторгаемо. Мой класс решил делать мейд-кафе. Забавная идея. Кафе с костюмами на тему дворецких и горничных. Я и до переезда знал об этой теме, но никогда не видел вживую. Да и за жизнь тут я ни разу не посещал такое заведение, но, может быть, у меня будет шанс даже поучаствовать. Хотя перспектива наряжаться напрягает.

Проходя мимо класса 2-А, я вижу, как ученики клеят большую вывеску над дверьми. «Клуб настольных игр». «Ого! А вот это уже интересно! И такого я не помню в прошлом году. Интересно, чья это была идея? Настольные игры – это уж точно повеселее, чем просто пить кофе и есть пирожки в окружении разряженных школьников…» Меня это так занимает, что я заглядываю внутрь, обнаруживая бурную активность по изучению правил разных игр. Помещение уже неплохо украшено, столы расставлены, и теперь несколько ребят учат других, как играть в разные игры. Вместо яркой мишуры и пыли в глаза, они будут реально развлекать гостей и учить их чему-то новому. Я бы с большей охотой помогал этому классу, чем своему. В стороне я вижу Санаду-сан, которая с удовольствием и явным чувством гордости рассматривает труды одноклассников. Всем весело и, при этом, никто не напрягается в том, чтобы вкалывать. «Вот это я понимаю – грамотный менеджмент и управление коллективом…» Мне даже становится завидно. Между тем, девушка замечает, что я стою в дверях, и подходит ко мне.

– Привет, Клечек-кун! – здоровается она.

– Привет, – киваю я, а затем обвожу взглядом класс. – Как тут у вас интересно. Даже завидую.

– А что делаете вы у себя?

– Мейд-кафе, – подавленно бросаю я. – Скажи, за сколько можно продаться в твой класс помощником?

– Ха-ха! – она усмехается моей шутке. – На самом деле, мы хотели делать мейд-кафе, но я настояла на идее с играми. Поначалу они не особо хотели, но теперь, похоже, их за уши не оттащишь.

– А ты староста класса?

– Ага!

– Завидую я им.

– Да не шути, я тот ещё тиран.

– Зато не надо переодеваться и можно весело провести время, – отмахиваюсь я.

– Жалко, что тебе это всё не нравится, – вздыхает она. Мы выходим в коридор, чтобы не толпиться в дверях, и решаем пройтись по школе.

– Да не то что бы, – говорю я задумчиво. – Сама идея просто прекрасная. Реклама школе, ученикам досуг и самовыражение. Если бы это всё проходило бы у меня в Германии, если бы со мной были бы мои друзья, то я бы мог получать от этого удовольствие. Но здесь люди не имеют ко мне практически никакого отношения, я их не знаю, они не знают меня. И весь смысл теряется.

– Ну, – Макото склонила голову. – Мы все друг друга не знаем, когда приходим в школу. И даже новый учебный год начинаем с другими людьми. Но мы же можем узнать друг друга, познакомиться. Завести друзей, – она замолкает и медлит со словами, словно боясь оступиться. – Ты не хочешь попробовать проще смотреть на окружающих? Может быть, они захотят принять тебя, если ты захочешь принять их. Не ждать от них враждебности, а просто попробовать поговорить и узнать друг друга.

Она замолкает, и мы идём в молчании, пока я обдумываю эти слова. На самом деле в них намного больше истины, чем кажется. Может быть, всё дело именно в том, что я всех отталкиваю и пытаюсь защищаться. Вижу в каждом слове оскорбление. Но вот я сейчас иду рядом с Макото и не чувствую угрозы. Я готов выслушать её, прислушаться к её словам. И Хироши-тян тоже. Я не буду кидаться на неё или ощетиниваться. Хотя ещё неделю назад я её даже не знал. Но за время работы в архиве я привык к её болтовне, вопросам и наивности. Значит, я могу привыкнуть и к остальным, могу подружиться с разными людьми. И в моём классе тоже. Если не смотреть предвзято и не делать намеренных различий, то такие ли мы разные? Им столько же лет, сколько и мне, мы росли в одном мире. Да, в разных культурах, но так ли это разделяет нас? Можем ли мы, если захотим, говорить на одном языке? Можем, наверное, раз я говорю с Санадой-сан и Хироши-тян.

– Наверное, ты права, – бормочу я, пока мы идём дальше.

– Что?

– Да ничего, я просто задумался. Извини.

– А ты куда-то шёл?

– Вообще, в библиотеку, отрабатывать.

– Вот как… – протянула она. – Тогда, наверное, удачи тебе.

– Да, и тебе тоже, – мы расстаёмся как раз у двери библиотеки, и я впервые испытываю сомнения в том, чтобы зайти. Но всё равно открываю дверь.

– Добрый день, сенсей, – здороваюсь я с библиотекаршей. Это милая женщина за 70, которая с теплом относится к ученикам. Приятная старушка, честное слово.

– Добрый-добрый, Клечек-кун. Пришёл и сегодня помогать?

– Да, конечно. А где Хироши-тян?

– О! Она не говорила? Она помогает в своём классе с подготовкой к фестивалю.

– Наверное, забыла, – я автоматически смотрю в телефон и вижу сообщение, оставленное помощницей библиотекаря. Нет, она не забыла, это я проглядел. – Вот оно как, – протягиваю я. – Ну, тогда, я один сегодня.

– Да тебя тоже освободили от отработки. Сейджи-сенсей приходил и передал, что ты на время фестиваля можешь не приходить, – проговорила старушка. – Так что иди, получай удовольствие от юности. Она ведь так коротка…

Я задумался, что это, возможно, просто уникальный шанс, который предоставляется мне в жизни. Наверное, другого такого мне могут не дать, особенно в свете разговора с Санадой-сан. Когда, как не сейчас, я должен быть рад и пойти скорее в свой класс.

– Спасибо, сенсей, – проговариваю я. – Тогда, я пойду.

– Конечно, повеселись там…

И, попрощавшись с бабушкой, я пошёл в свой класс. Честно говоря, мысли в моей голове совсем не располагали идти туда. «Вот я приду…Они там готовятся и веселятся, а я что? Приду и скажу – Я готов вам помогать? И как это будет смотреться? Очень красиво. Возвращение блудного сына, не иначе. Но, если уж делать это, то, чем раньше, тем лучше. Поэтому спокойно и трезво…»

Я останавливаюсь перед дверью в класс и ловлю себя на мысли, что хочу постучаться, как обычно. Но ведь сейчас не то время, так что я могу просто открыть дверь и войти. И даже привлеку меньше внимания. Сдвинув дверь в сторону, я вхожу в комнату.

Тут во всю кипит работа. Четверть класса отгорожена, под кухню, остальное отдано под зал. Здесь уже поставлены импровизированные столики на двоих и четверых, а стены украшаются милыми декорациями. Отдельно в стороне компания девушек обсуждает что-то, обмеряя одноклассников. Это, видимо, приготовления для костюмов. На кухне сооружаются небольшие рабочие места с плитами. Здоровая суета полная жизненной энергии захлёстывает меня с головой, что я даже теряю воздух. Но, в целом, я спокоен и прохожу в класс. Наш староста замечает меня.

– Меня отпустили на время фестиваля, – нейтрально говорю я ему. – В чём надо помогать?

– Хм? – парень удивляется. – Ну, если так, то скажи, ты готовить умеешь?

– Смотря что, – я пожимаю плечами. Вопрос и впрямь размытый.

– Ну, допустим выпечку – уточняет он.

– Только бисквит. Но практически любой. Пирог, торт, кекс – всё зависит от формы, ингредиентов и времени.

– Ну, а что-нибудь быстрое?

– Любой кекс выпекается 20-30 минут, – говорю я. – Торт готовится дольше, потому что ему ещё надо застыть.

– Вот как, – кажется староста не очень разбирается в готовке.

– Слушай, – решаюсь предложить я. – За эти два дня я могу испечь много разных пирогов и принести их в день фестиваля. Здесь их просто нарежут, могут украсить кремом и фруктами, и будет почти торт.

– Ого! Ты правда сможешь?!

– Да, только надо купить продукты.

– Ты можешь принести чеки, и мы вернём из фонда класса, – староста, кажется, готов ухватиться за эту идею и согласиться на любые условия.

– Пойдёт, – киваю я. – Меню уже составлено?

– Девочки его обсуждают как раз.

– Ясно, тогда я пойду и тоже обсужу, – я оставляю старосту в некотором недоумении по поводу перемены в своём поведении, но сейчас нет времени анализировать, надо просто действовать. Подойдя к компании девушек, я услышал их разговоры. Речь шла о напитках.

– Зелёный чай – это как-то скучно. Мы же не на чайной церемонии.

– Но не все же любят кофе. Он же такой горький!

– Уважаемые! – громко прервал их я. Компания с удивлением обратила на меня свои взоры, подарив тишину. – Во-первых, чай подают не только на чайной церемонии, но и на английский «Five o’clock». И это очень отличается от чайной церемонии. Во-вторых, зелёный чай может быть просто основой для добавления в него цветов, ягод, листьев растений и даже специй. А не только риса, как это делается в «Геман-ча». В-третьих, горечь кофе зависит от обжарки и способа заваривания, но, даже если опустить этот факт, то есть ароматизированный кофе с различными ароматами. И зачастую он намного мягче обычного. И, подводя итог, в меню неплохо бы иметь традиционный зелёный чай, по одному сбору зелёного и чёрного чая с травами и ягодами, а также классический чёрный кофе и пару сортов ароматизированного. И, если уж мы делаем мейд-кафе, что есть подражание европейской культуре, то надо ориентироваться на европейскую подачу. На этом по напиткам у меня всё.

– Эм…Ну… – компания медленно переваривала эту информацию, когда к нам со спины подошёл староста.

– Клечек-кун – европеец, и он явно знает больше об этом, может быть прислушаться к нему?

– Ну, наверное… – пробормотала одна из них. – Только где взять всё, что он перечислил? Чай ещё ладно, но кофе…

– Хороший ароматизированный кофе продают в торговом квартале. Там есть маленький магазин под названием «Колониальные товары». Он находится рядом с цветочным магазином «Цветы и травы Сономэ», – уточняю я. – Чай я тоже советую покупать там. Это недорого.

– Вот оно как…

– Ну, я думаю, мы нашли тебе дело, Клечек-кун, будешь нашим шеф-поваром, – улыбается староста.

– Ну… – я на автомате начинаю попытку отказаться, но потом быстро передумываю. А ведь это мысль. В мейд-кафе важна европейская подача блюд и интересное меню. Так почему бы не внести свой опыт в это дело? – Окей, староста.

– Ну, девочки, будете под его началом.

– Эм, а нас спросить?

– Но ведь он только что показал, что опытнее в этом. Разве нет?

– Да, но…с НИМ…

– А что не так? Он наш одноклассник, и он хочет помогать в общем деле. Разве это не здорово? – я не уверен, что староста не бравирует шаблонной фразой, но сейчас это хороший выход, чем обосновывать свой авторитет через силу.

– Да, но… – колеблются девушки, но потом соглашаются. – ладно, пусть так…

– Вот и славно, надеюсь, у вас всё получится, – наш староста редкостный оптимист, конечно, но пусть уж будет так, как он надеется.

– Итак, – я возвращаю микрофон в свои руки. – С напитками разобрались. Какие планы на счёт еды?

– Ну…мы хотели что-то несложное. Типа рисового омлета, например.

– Неплохая мысль, – обдумав, киваю я. – Но сюда придёт много детей и молодых людей. Дети не любят омлеты и всё такое. Они любят сладости. Что из сладкого есть в меню?

– Парфе.

– Хорошо, а ещё?

– Ну, его сложно делать, поэтому много не придумаешь.

– Можно придумать, – отрицаю я. – Если приготовить заранее. Но парфе – это отличная мысль. Для парфе нужен крем и фрукты. В свою очередь я могу испечь несколько разных бисквитов. Времени у меня будет достаточно. Если украсить их фруктами и кремом, то будет практически торт. Как вам такая мысль?

– Ого! Ты умеешь печь?!

– Ха! – я усмехнулся. – Это просто, если речь о бисквитах. Давайте обсудим набор тортов. Я думаю, что трёх будет достаточно. Классический с вишней и шоколадом, Шварцвальд…ммм…Чёрный лес. Также неплохо было бы с яблоком и корицей, шарлотка. И…ну, не знаю…

– Может быть с грушей?

– Или с клубникой!

– Ага и сверху клубнички! – мои подопечные не на шутку расшумелись, обсуждая пристрастия в тортах. Чувствуется, что им было весело. Да и моё настроение сильно поднялось, глядя на них. Мы обсуждали меню и обязанности каждого на кухне с таким интересом, что и не заметили, как пришло время расходиться. Напоследок я представил меню на утверждение старосте, и тот, кажется, остался очень доволен. Раздав указания поварской команде, я смог покинуть школу и направиться в ближайший супермаркет за покупками всего, что было нужно для тортов. Завтра мне предстояло усердно работать на кухне, благо, все процессы были понятны и просты, а ради такого дела мне можно было не являться в школу для помощи классу в украшении.

Эрика Гутесхертц

– Эрика-тян! – Мицугу Кизоку показался на пороге литературного клуба, и я даже вздрогнула от неожиданности.

– Ой! Мицугу-сенпай!

– Да сиди-сиди, всё в порядке. Я просто пришёл посмотреть, как ты тут, как поживает клуб, – мой возлюбленный в лёгкой выходной одежде прошёл в комнату. Один его вид грел мне душу. Хотя он вообще не говорил, что собирается прийти. Вот ведь хитрюга.

Я поднялась из-за стола, на котором стояли альманахи нашего клуба, продаваемые нами всем желающим. Строго говоря, альманах был чем-то вроде тематического сборника всяких рассказов, стихов и прочего литературного творчества, которое представляло наш клуб. Мы составляли его с прошлого фестиваля, а потом печатали небольшим тиражом, чтобы распродать. С виду простенький и скромный, но книгу должна ведь красить и не обложка, а то, что внутри.

– Ну, что у нас в этом году? – парень подошёл к прилавку и взял один из томиков, начав перелистывать. – Клечек-кун добавил свою песню?

– Нет, конечно. Я думаю, он вообще не собирался, потому что его даже в клубе не было с того самого дня, – пожимаю плечами я. Хотя сказать, что Эрнст не вложился в этот сборник нельзя. Довольно большое место занимали переведённые им стихотворения Шиллера, к которым он приложил много старания.

– М, а это неплохо, как я посмотрю, – оценил сенпай. – Особенно эта идея – печатать на одном развороте оригинал и перевод. Искусно.

– Это была его идея. Он настаивал на наличии оригинала, – киваю я.

– В этом весь он. Педант, – улыбается он, пролистывая дальше. – А где твоё?

– Я не писала в этом году. Я бегала по типографиям и так далее, – мне стало немного неловко.

– Зря, я думаю, что у тебя было бы что-то хорошее. Помню, как на первом году твоего обучения, ты написала несколько сказок для нашего альманаха и попросила нарисовать к ним картинки. Дети были просто в восторге! Почти ранобэ…

– Да, но сейчас я президент, на мне организация и всё такое…

– Пойдём, Эрика-тян, покажешь мне фестиваль! – он берёт меня за руку, отчего я едва ли не дрожу, и тащит из клубной комнаты. – Ну, куда пойдём? Начнём с улицы или с главного здания?

– Ну, раз уж мы тут, то, может, пройдём по клубам, а потом по классам. А на улице можно закончить…

– Тогда, пойдём скорее!

Начав с нашего этажа, на котором располагались гуманитарные и научные клубы, мы пошли гулять по фестивалю. Честно говоря, все эти клубы изучения биологии или естественных наук меня не сильно впечатляли. Не моя эта тема, да и мой сенпай не был из технарей, так что их мы быстро прошли. А вот в клубе разговорного английского Мицугу задержался надолго. Сейчас он учился в колледже на факультете романо-германской литературы и изучение языков было для него профильным предметом. Так что с этими ребятами у него вышел обстоятельный и весьма увлечённый диалог, за которым было интересно наблюдать. Они спорили, когда применять те или иные обороты и слова, дискутировали о возможности перевода одних и тех же слов с разными смыслом и так далее. Но, в конце концов, мы ушли от них с сувениром в виде броши с британским флагом.

Далее шёл этаж с клубами искусств. Часть из них, такие как театральный и музыкальный клубы, выступали в актовом зале на сцене, но клуб изобразительного искусства, а также скульптуры и лепки из глины, представляли свои работы, которые при желании, можно было приобрести.

Закончив с прогулкой по зданию клубов, мы отправились в главное здание школы, где располагались классы. Третьегодки не делали мероприятий в своих классах, вместо этого помогая второгодкам и первогодкам, а также занимаясь в своих клубах, поэтому мы сразу пошли на этаж вторых классов.

– Ой! Пошли сюда, Эрика-тян! – мой спутник потащил меня в класс 2-С, в котором, судя по вывеске и школьникам в костюмах дворецких и горничных, располагалось мейд-кафе. «Кстати, это ведь класс Эрнста. Интересно, он тоже участвует в этом? Не представляю себе такого. Зная его, он скорее сбежит, чем будет работать костюмированным официантом…» Однако, мы прошли внутрь, и обнаружили, что в кафе на самом деле аншлаг. Посетителей было настолько много, что ребятам, судя по всему, пришлось установить дополнительные столы, а официанты носились между ними, как ошпаренные, разнося полные подносы заказов.

– Ещё один Шварцвальд, пожалуйста!

– Шарлотку к третьему столику!

– Кофе «Королевский десерт» готов!

Мы сели за едва освободившийся столик на двоих, и я взяла в руки меню. «Торт «Шварцвальд»? Шарлотка? Венский кофе?…Кто это составлял?» Пока я изучала небольшой, но крайне интересный набор блюд, у меня в голове крутились догадки, кто приложил к этому руку. Между тем, к нам подошёл официант в элегантном костюме.

– Добрый день, дорогие гости. Каково будет ваше желание?

– Эм… – не нашлась я, потому что за раздумьями даже не знала что выбрать. – Торт «Шварцвальд» и Венский кофе, пожалуйста.

– Как будет угодно, миледи, – школьник очень красиво отыгрывал свою роль.

– А мне шарлотку и кофе «Королевский десерт», – заказал в свою очередь Кизоку-сан.

– Будет исполнено, – парнишка поклонился и поспешил к кухне, а я проследила за ним взглядом. Кухня была отгорожена от остального помещения, и лишь небольшое окошечко для заказов позволяло слегка заглянуть туда. И, хотя я видела там одних девушек, то и дело из окошка доносился мужской голос. «Только не говорите мне…»

– Ты так выглядишь, словно призрака увидела, – подшутил надо мной сенпай.

– Да нет, я просто кое о чём задумалась, – уклончиво пробормотала я.

– О чём же?

– Да так, мелочь…

– Ну скажи, не вредничай! – он стал дуться, как маленький ребёнок, а я рассмеялась. Кизоку-сан мог быть таким разным – то серьёзный и решительный, то милый и непосредственный, то добрый и мягкий, то твёрдый, как сталь. Сейчас он заглядывал мне в глаза с улыбкой и держал меня за руку через стол.

– Я люблю тебя, Эрика-тян, – проговорил он. – Очень-очень люблю.

– Ну, сенпай, мы же тут не одни, – засмущалась я.

– А мне всё равно, – хихикнул он. – Я всё равно тебя люблю. И не могу не говорить об этом.

– Кхм, – раздался вежливый кашель, привлекающий наше внимание. – Ваш заказ, господа.

Передо мной появился торт очень близко похожий на настоящий немецкий Шварцвальд. Я оценила его с разных сторон и смогла признать, что, за исключением деталей, это ни что иное, как Чёрный лес.

– Простите, а кто готовил торт? – поинтересовалась я.

– О, наш шеф-повар родом из самой Германии, откуда и пришло это блюдо, – с гордостью ответил юноша. – Он лично составлял сегодняшнее меню.

– Вооот как, – протянула я и начала смеяться. Это было забавно. Нет, это было смешно. Эрнст-таки решил поучаствовать в жизни класса, и, похоже, ему это нравилось. Иначе бы зачем он так трудился над этим? Ему точно было в удовольствие то, чем он занимался. И это веселило.

– Прошу прощения, что-то не так, миледи?

– Одну минуту, – попросила я, доставая записную книжку и ручку. Я написала «Danke für das Vergnügen, Maestro» и передала официанту. – Передайте это шеф-повару, пожалуйста.

– Как Вам будет угодно, – улыбнулся он и тут же поспешил исполнять мою просьбу.

– Так это он? – рассмеялся вслед за мной Кизоку-сан. – Вот ведь мальчишка! А ему точно в удовольствие. Сколько же он испёк за эти дни!

Мы смеялись от души, хотя вроде бы ничего смешного и не произошло. Наверное, это было просто от радости. От радости за то, что Эрнст, наконец, смог хоть немного вписаться в коллектив и найти своё место в нём.

Отсмеявшись, мы приступили к угощениям. И, должна сказать, Эрнст мог бы гордиться собой. Его Чёрный лес был на уровне среднего кафе в Германии, а это было уже очень неплохо для школьника. Он даже смог пропитать бисквит ромовым ароматизатором, что ещё больше усиливало впечатление.

– А он хорош, – со вкусом отметил спутник. – Чертовски хорош. Я такого теста никогда не пробовал. Не похоже на готовку японцев. Видимо, что-то своё.

– Я никогда не слышала от него, чтобы он занимался таким, – добавила я, делая глоток вкуснейшего Венского кофе.

– Он никогда о себе не распространялся. И это удивляет, потому что я даже не могу представить, чтобы он занимался готовкой.

– Прошу прощения, миледи, – снова появился наш официант. – Шеф просил передать…эм…как же это он сказал… – парень мялся, пытаясь вспомнить, видимо, немецкие слова. – Аллес фюр дих, – это было сказано с жутким акцентом, но я поняла, что имел ввиду Эрнст.

– Вот как, спасибо.

– Вам понравились десерты?

– О да, мои похвалы повару! – ответил Кизоку. – И кофе! Такой необычный, я такой никогда не пил.

– Это тоже работа шефа.

– Неудивительно, что у вас тут очередь, чтобы попробовать его готовку.

– Да уж. Желаете что-то ещё, господа?

– Нет, спасибо, можете посчитать наш заказ.

– Как будет угодно…

Расплатившись за заказ, мы вышли из кафе и пошли дальше по программе фестиваля. В классе 2-А мы смогли поиграть в домино, что было для меня ещё одной неожиданностью. Увидеть настолько европейскую игру здесь было почти чудом. Но, в целом, партия оказалась интересной, а Кизоку-сан всерьёз заинтересовался этим развлечением. Вместе мы прошли по второму этажу и спустились на первый, где были классы первогодок. Тут были менее сложные, но довольно милые развлечения, вроде дома с привидениями. Это наводило ностальгические мысли о моём собственном первом годе обучения тут.

Затем мы вышли на улицу и пошли вдоль рядов палаточек с собой, блинчиками и всякой всячиной. Вся школа праздновала летний фестиваль, как большой карнавал. Каждый был чем-то занят, и каждый получал удовольствие от того, что делал тут, отдыхал он или трудился. Это захватывало дух. И больше всего я была счастлива, что я тут с моим любимым Кизоку.

– Эрика! – этот голос раздался в моих ушах, как гром посреди ясного неба. И это был настоящий гром, от которого мурашки бежали по коже. – Эрика Гутесхертц!

К нам направлялись двое. Сорокалетняя семейная пара, вид которой не предвещал для меня ничего хорошего. Видя, как я бледнею и сжимаюсь в себе, мой спутник слегка выступила вперёд, закрывая меня от них, но это было бессмысленно.

– Вот ты где! А мы тебя повсюду ищем! В твоём клубе сказали, что ты ушла куда-то с дургом…

– Здравствуйте, мама, папа, – проговорила я, стараясь придать голосу силы. – Да, мой сенпай пришёл, чтобы навестить клуб, и я решила показать ему фестиваль.

– Вот значит, как, – отец, кажется, слегка сбавил напор и даже готов был успокоиться, но тут в беседу встрял Мицугу-сан.

– Здравствуйте, Гутесхертц-сан, – отец перевёл раздражённый взгляд на него. – Да, я забрал Эрику из клуба, чтобы она могла насладиться фестивалем со мной, – при этом он всё ещё держал меня за руку. – Меня зовут Мицугу Кизоку.

– Что значит «со мной»? – проскрежетал отец.

– «Со мной» значит «вместе», «вдвоём», – спокойно уточнил он.

– Нда? – он перевёл взгляд на наши руки. – И что всё это значит, Эрика?! Ты… – он запнулся, чтобы сформулировать фразу. – В каких отношениях ты с этим молодым человеком?!

– Он мой бывший сенпай… – начала я в попытке всё исправить.

– Мы пара, – смело, но опрометчиво бросил парень.

– ЧТО?! – взревел отец так, что на нас стали оборачиваться. – Как это всё понимать?! Какая пара?!

– Мы любим друг друга, Гутесхертц-сан. И поэтому мы решили быть парой, – спокойно продолжала мой возлюбленный, которую я вот-вот рисковала потерять.

– Да это, – папа захлёбывался от собственного гнева. – Это…это отвратительно!

– Это Ваше мнение, но мы считаем иначе.

– Слушайте сюда! – от бешенства отец перестал кричать и перешёл на вкрадчивое шипение. – Эрика несовершеннолетняя. Она ещё ребёнок. Не знаю, что у Вас на уме, но я, как её законный родитель, имею право настаивать, чтобы Вы оставили моего ребёнка в покое. Вам ясно?!

– Она вполне может сама выбрать, кого ей любить, с кем встречаться, а с кем нет, – парировал Кизоку, но на моего отца такие вещи вообще не действуют.

– Ещё раз повторяю. Оставьте мою дочь в покое, иначе я буду вынужден обратиться в соответствующие органы, которые занимаются такими случаями. И Вы проведёте ближайшие годы в местах не столь отдалённых.

– Держаться за руки законом не запрещено, как и любить того, кто тебе нравится, – преспокойно обронил парень. – По какому праву или закону Вы ограничиваете свою дочь? Только потому что Вы – родитель? В законе нет права на запрет отношений.

– Да как Вы смеете! – отец снова начал кричать.

– Прошу прощения, уважаемые, – к нам подошёл член дискома. – Вы очень громко кричите и явно нарушаете спокойствие на фестивале, не могли бы Вы прекратить это?

– Да что Вы себе позволяете?! – отец переключился уже на него.

– Пойдём, Эрика, – холодно и настойчиво проговорила тот, что держал меня за руку. – Не будем портить себе прогулку из-за такого, – хотя он прекрасно понимал, что прогулка была испорчена. Я была готова расплакаться прямо тут и держалась только на мысли, что при всех это будет неприлично. Отец продолжил ссориться уже с дискомом, а мать пассивно смотрела на всё это. Вряд ли она бы стала его успокаивать. Она старалась не перечить ему.

В моей семье отец всегда был Главой с большой буквы. Он требовал к себе беспрекословного уважения и подчинения, аргументируя тем, что он кормит нас, и мы все ему обязаны по этой причине. При этом он был категорически против, когда я захотела найти подработку, сказав, что мне надо сосредоточиться на учёбе. И тогда я приняла этот аргумент, хотя понимала, что это просто способ сохранить этот порядок вещей. Воспитанный в строгих нравах Восточной Германии, он был консерватором во всём. Начиная с себя, заканчивая мной. И, разумеется, он хотел, чтобы так и оставалось. И так и оставалось, пока мы с Кизоку-сан не стали встречаться. Тогда у меня появилась маленькая тайна, маленькая воля, время, неподконтрольное отцу. Но теперь на нём можно было поставить жирный крест. Если меня что-то и ждёт дома, то это будет тюрьма, сравнимая с тюрьмами Штази.

Я плакала на задворках школьной территории, а Кизоку-сан выслушивал мой рассказ и гладил меня по голове, словно ребёнка.

– Если бы я знал это раньше, я бы был осмотрительнее, – бормотал он. – И кто меня за язык тянул. Кто же? – она ругался и на самого себя, хотя именно он был тем, кто защищал меня в этот момент. – Если бы я мог вырвать тебя из этого! Если бы я только мог! Хочешь, я буду снимать тебе квартиру?

– Это же дорого, – всхлипнула я. – Ты же такое не потянешь…

– Да плевать, буду работать по ночам и выходным, – отмахнулся он. – не важно, придумаем что-нибудь. Лишь бы тебе не пришлось возвращаться в этот дом к этому человеку.

– Не надо, не убивайся. Тебе же ещё учиться надо…

– Да не важно, что со мной! Как ты будешь жить, Эрика-тян! Что будет с тобой дома?!

– …

– Бедная, бедная моя Эрика. Я тебя не оставлю. Слышишь? Я тебя никогда не оставлю этому демону! Тебе уже скоро 18, ты сможешь официально переехать ко мне! И он уже никогда тебя не достанет.

– Угу, – коротко кивнула я, вытирая слёзы рукавами.

– И я не дам ему тебя сгноить за это время. Даже если мне придётся вынести тебя из дома на руках, я не дам ему тебе навредить!

– Спасибо тебе, Кизоку-кун, – я уткнулась лицом в его плечо, тяжело дыша от рыданий. – Спасибо тебе. Я тебя так люблю…

– И я тебя люблю, солнце моё. Очень-очень, больше всех на свете.

Так мы сидели ещё некоторое время, а затем вышли из своего укрытия, чтобы я могла привести себя в порядок и умыться. Мне надо было возвращаться в клуб. Родителей мы больше не встретили.

Хироши Хироно

– Ух ты! – вид принесённого торта просто поражал. Это был практически настоящий торт, только без крема внутри. Класс 2-С с его мейд-кафе был просто потрясающим, и слухи о нём успели разлететься по всему фестивалю. Говорили, что тут подают настоящие немецкие десерты и даже главный повар у них из Германии. Наверняка, это просто слухи. Эрнст бы точно усмехнулся, если бы узнал об этом. «Кстати, интересно, что он делает…Он говорил, что фестиваль ему не по душе…И его нигде не было видно. Наверное, сидит дома. Как же жаль, что ему не нравятся такие мероприятия. Всем весело, кроме него…»

Я гуляла по школе, отпущенная из своего класса, чтобы насладиться этим праздником. Мы с подругой успели побывать и в клубах, и на улице, и теперь, под конец, вернулись на наш второй этаж, оставив напоследок самое сладкое – мейд-кафе. Я даже завидую классу 2-С. Их мальчики такие красивые в форме! Прямо как герои одного аниме про дворецких! А про здешние угощения говорят на каждом шагу. И вид торта, который мне принесли, нисколько не разочаровывал. Такое ощущение, что его только что приготовили – красивый, пышный и так вкусно пахнет, а на вкус, должно быть, просто восторг! А ещё тут было несколько видов кофе и чая, как в настоящем ресторане!

Я с удовольствием отломила ложкой кусочек и положила в рот. «Я в Раю! Это нежное сочетание бисквитного теста, воздушного и тающего во рту, а также яблока и чего-то пряного, играющего во рту лёгким послевкусием! И этот замечательный крем!» Мне показалось, что я сейчас заплачу от восторга.

– Хироши, ты только дыши, – подколола меня моя подруга.

– Ты только попробуй! – наконец, ожила я. – Это просто нечто!

– Давай, а ты попробуй, что у меня! – мы обменялись тарелками, и передо мной оказался шоколадный торт с вишней. Он ещё назывался как-то странно, что не выговорить. Сгорая от любопытства, я взяла в рот кусочек и зажмурилась. «Ого! Этот совсем другой! Мягкий и с небольшой горечью тёмного шоколада, благородный и величественный. Прямо как его сложное название…» Мне показалось, что такие угощения едят только какие-нибудь аристократы в Европе.

– Слов нет, как вкусно!

– А то! – поддержала меня подруга. И мы снова обменялись тарелками.

– Мои леди, как вам наши десерты?

– Это просто изумительно! Я никогда такого не ела!

– Рад слышать…

– Скажите, а правда, что у вас шеф-повар из Германии? – спросила моя одноклассница.

– О да, он прибыл к нам из далёкой Европы! – важно ответил официант, обернувшись на окошко, ведущее на кухню. – А вот, кстати, и он сам, – в проёме показалось лицо юноши, одетого в белую поварскую форму и небольшую шапочку, закрывающую его волосы. Наверное, в этот момент я выглядела очень странно, потому что подруга спросила.

– Хироши-тян, с тобой всё в порядке?

– Да… – едва могла проговорить я. – Всё хорошо…

«Эрнст их повар?! Настоящий повар из Германии, который готовит блюда европейской кухни! И это всё испёк он сам своими руками?! Никогда бы не подумала о нём такого!» Я ещё раз посмотрела на Клечек-куна, когда он раздавал распоряжения официантам. Он не выглядел грустным или злым. Он был довольным. Кажется, ему нравилось то, что он делает, и то, что он видит. Он по-настоящему наслаждался своей работой. Пожалуй, единственное, что в нём явственно узнавалось, так это его деловитость и резкость. Команды он отдавал таким тоном, словно командир в армии. И его слушались, выполняя всё в точности так, как он говорил. При этом он точно не перегибал палку и не ругался ни на кого. Он был в своей стихии, чувствуя себя на кухне, как рыба в воде.

– Передайте мою благодарность шефу, – попросила я, съедая очередной кусочек торта. – Всё очень вкусно!

– Непременно передам, миледи, – раскланялся официант, но тут его окликнули, и он поспешил обслуживать другие столики.

– Ты знаешь их повара, Хироши-тян?

– Да, мы вместе в библиотеке помогаем.

– Ух ты! Познакомишь нас?! Какой он человек?!

– Ну, – замялась я. Если говорить о том, какой Эрнст-кун человек, то тут можно рассуждать долго, и с ним всё далеко не так просто.

– Интересно, у него есть девушка… – мечтательно проговорила одноклассница.

– Не знаю, – задумчиво протянула я. Мне никогда не приходил в голову этот вопрос, но ответ, наверное, очевидный. Раз у него нет друзей, то и девушки, должно быть, нет. Если только у него не осталась девушка в Германии. Эрнст очень выборочно делился информацией о себе, а такие вещи он бы точно не стал доверять кому попало. И кто я такая, чтобы он рассказывал мне об этом? Я тяжело вздохнула. По сравнению с ним, я была просто обычной. Самой обычной. «Хотя, может быть его особенность в том, что он для нас другой? Может быть в Германии полно таких мальчиков? И для них он такой же обычный, как я для остальных тут?» Я размышляла, кушая торт и запивая его чёрным чаем с ароматом каких-то фруктов. За один день Эрнст умудрился так измениться. «Интересно, что стало причиной? Он ведь всё время говорил, как ему тут плохо. А сейчас он наслаждается тем, что делает. И не тем, как о нём говорят, он даже не показывается на глаза, а тем, что он реально может делать. Не видимостью работы, а самой работой. Он доволен результатами своих трудов…»

– Ты чего приуныла? – спрашивает меня подруга.

– Да ничего, просто подумала о том, как много я не знала о нём…

– Ой! Да ты не влюбилась ли? Ты всё сидишь и вздыхаешь, так это из-за него?!

– Не говори ерунды! – вскрикиваю я. – Просто он очень необычный человек, вот и всё!

– О! Неужели! – продолжает подначивать меня она.

– Дура! – наиграно дуюсь я и доедаю остатки торта.

Эрнст Клечек

– Торт Чёрный Лес, пожалуйста!

– Ещё одну порцию Венского кофе! И одну порцию Турецкого кофе!

Голоса носились вокруг меня, как стая воробьёв, громко чирикающая в попытке добиться, чтобы её услышали. И слышать приходилось всё сразу. На более чем тесной кухне нашего класса стояла бодрая суета и движение, в центре которого стоял я, на автомате делая большую часть своих обязанностей и попутно раздавая указания моему скромному штату поваров. Стояла вторая половина дня, и надо сказать, что я порядком замотался на кухне. При то, что в отличие от девушек, у меня не было такого понятия, как свободное время, чтобы просто погулять и насладиться весельем. Мне приходилось обдумывать и делать сразу несколько дел, да ещё и следить за тем, что делают другие. Задача не из простых, но я уже настолько вошёл в боевой задор, что ничего, кроме радости у меня это не вызывало.

– Клечек-сан, тебе просили передать это, – официант протягивает мне через окошко небольшой листок бумаги. Я беру его и читаю «Спасибо за угощение, Маэстро», написанное на немецком красивым почерком Эрики. Мельком я окидываю взглядом зал и вижу её с Мицугу-сан за одним из столиков. Писать ответ мне некогда, поэтому я поворачиваюсь к парнишке.

– Передай ей «Alles fur dich», запомнил?

– Д-да, – неуверенно мнётся он, пытаясь понять, как это выговорить, но мне уже некогда следить за ним, потому что на меня сыплются новые заказы.

Надо сказать, что я не ожидал такой бурной реакции от гостей фестиваля на наше мейд-кафе. Ну, серьёзно, разве может удивить японцев исключительно японская фишка? Оказывается, может, да ещё как. Люди становились в очередь, чтобы занять столик в нашем зале! Не говоря уже о том, сколько благодарностей передавали работники зала на кухню. И всем это нравилось! Все были счастливы! Все улыбались, смеялись и наслаждались своим временем тут. И горничные, и дворецкие, и мы, повара, были в восторге от такого внимания. Меня беспокоило только то, что моя выпечка очень быстро подходила к концу. «А я ведь угробил на это весь вчерашний день…По 7 тортов трёх видов…» Да, прошлый день я убил на глобальную готовку, стараясь сделать, как можно больше запасов. И они стали главным гвоздём программы. «Европейские десерты от повара из Европы!» – наша рекламная компания взорвала внимание гостей. Выручка уже несколько раз покрыла мои расходы на приготовление десертов, и я даже оказывался в завидном плюсе. Мои подчинённые, возвращаясь с перерывов, рассказывали, что чуть ли не на каждом углу ходят слухи о нашем классе и творящемся тут празднике вкуса. Ребята были вынуждены принести дополнительные столы чтобы размещать больше желающий в тесном зале. У меня не было ни минуты, чтобы просто присесть и выпить кофе самому. Поэтому я пил на ходу, одной рукой подавая украшенный кремом и фруктами десерт, а второй наливая новую порцию кофе для гостей.

– Интересно. Мы победим в конкурсе лучшего коллектива? – такие разговоры витали на кухне при очередном взгляде на заполненный зал. О, японцы обожают всяческие соревнования. И на фестивале было несколько номинаций для отдельных людей и для целых классов, которые имели шансы выиграть приятные призы от администрации.

На самом деле я даже не стремился выбраться из своей обители. Что я буду делать на фестивале? Гулять и глазеть? Тратить деньги на сладости и безделушки? Не сказать, что это меня сильно привлекало. Единственное место. Куда я хотел бы попасть – класс 2-А с его Клубом настольных игр. Это место точно стоило посещения. Но уходить ради одного клуба мне казалось слишком странным. А и перерыв мне был уже не так нужен, пока я мог пить свой крепкий кофе и постоянно находиться в движении.

Выглянув в очередной раз в зал, я увидел, как на меня смотрит моя знакомая по работе в архиве. Хироши-тян смотрела на меня так, словно видела призрака. Помахав ей рукой, я поспешил вернуться к работе, поправив на голове свою поварскую шапочку. Лично я гордился своей формой повара, оставшейся у меня с уроков домоводства в прошлом году. Сами уроки были в основном обучением приёмам готовки, которые я и так знал, но форма была классной, это правда.

– Ещё полчаса, Эрнст, всего полчаса, – пробубнил я себе под нос, посмотрев время на телефоне. Открытая программа фестиваля подходила к концу. После неё будет небольшая торжественная часть с концертом местной музыкальной самодеятельности, но только для учеников школы. Так что уже очень скоро я смогу вновь облачиться в привычную одежду и расслабиться.

– Клечек-кун, ты был на фестивале? – поинтересовалась у меня одна из помощниц.

– Нет, да и не особо хочется. Я лучше закончу тут, – отвечаю я, оценивая запасы бисквитов, которые ещё не подошли к концу.

– Тогда, может, просто отдохнёшь? Мы со всем справимся, не переживай!

– Наверное, стоит, – признаю я и отправляюсь к стульчику у стены с чашкой кофе. Сидя тут, я прикрываю глаза и мысленно уношусь куда-то далеко, а навалившаяся усталость впервые сдавливает мне плечи.

– Шеф-сан! – слышу я голос рядом, который обращается явно ко мне.

– М? Что случилось? – открыв глаза я пытаюсь встать, но передо мной возникает красиво украшенный торт на тарелке. – Это что такое?

– Шеф-сан, мы хотим, чтобы Вы тоже попробовали тортик! – говорит одна из девушек, которые полным составом стоят надо мной. – Скажите «ааам»!

– Ну что это такое! – бурчу я с сердитым видом. – Как-будто мне 5 лет…

– «Ааам» – она резко и настойчиво кладёт мне в рот кусок бисквита на вилке, от чего я даже не успеваю сориентироваться. Остаётся только жевать и стараться не краснеть при этом.

– Спасибо, Сайка-тян, – проговариваю я, проглотив торт. «А вкусно вышло, чёрт возьми, и впрямь очень хорошо…» – Но я мог бы и сам съесть.

– Ты покраснел, – замечает её подруга.

– Ну разумеется! – не выдерживаю я. – И вообще, что это за беспредел на кухне! На кухне должен быть порядок!

– Так точно! – хором отзываются они и заливаются смехом. Мне остаётся только взять у них из рук торт, чтобы он не упал на пол. Но мне тоже весело. Они такие весёлые и милые, что невольно тянет смеяться от их выходок. И, кажется, они принимают меня таким, какой я есть, привыкнув и к моему строгому тону, и к требованиям. Забавно, что не так давно я о таком и подумать не мог. Даже представить, что смогу наслаждаться столь нелюбимым мною фестивалем, в котором я не видел смысла. Наверное, не так уж и плохо иногда отбрасывать привычную точку зрения, чтобы найти новую, более приятную и, в чём-то, более логичную. Между тем, девушки отсмеиваются и снова обращаются ко мне. – Отдыхай, Клечек-кун, осталось 15 минут до конца, так что мы со всем справимся.

– Хорошо, спасибо вам, – улыбаюсь я, принимаясь за торт, который тает во рту. «Не зря же их все так нахваливают…»

Закончив с общей программой фестиваля, школа затихает. У нас есть полчаса на то, чтобы привести себя в порядок и немного отдохнуть перед самой торжественной частью. Награждение победителей в номинациях, а также концерт. Быстро переодевшись, я выхожу из класса, чтобы дать девушкам сделать то же самое, и прогуливаюсь по коридору. От праздника остались только вывески и тишина, словно ещё совсем недавно в этих коридорах не толпился народ стараясь провести время на полную катушку. В окнах играет закат, и я останавливаюсь, чтобы посмотреть на красивое зарево на горизонте. Медленно выдыхая, я, наконец, сбрасываю с себя роль деловитого повара, возвращаясь в своё обыденное состояние.

– Ну, вот всё и закончилось. И могу сказать, что это было хорошо, – говорю я сам себе.

– Что это значит? – спрашивает меня знакомый голос со спины. Я вспоминаю, что говорю сам с собой на немецком, и большинство окружающих не понимают моих слов. Обернувшись, я вижу Санаду-сан, которая становится рядом и тоже смотрит на заходящее светило.

– Я сказал, что всё закончилось и это было хорошо, – перевожу я для девушки. – Фестиваль был и впрямь весёлым.

– А ещё недавно ты говорил совсем другое.

– Да, но я нашёл дело, бывшее мне по душе, а лучше этого ничего нет, наверное.

– Да уж, твои бисквиты разошлись просто с уникальным успехом, – кивает она.

– Ты пробовала?

– Ещё бы! Я пробовала каждый!

– И какой был лучше?

– Мммм, – хитро улыбается она. – Чёрный лес. Он очень в твоём стиле.

– Что ты имеешь ввиду?

– Как бы сказать? В нём весь ты. Серьёзный, строгий, гордый и непреклонный…

– Неужели я так выгляжу?

– Да, похоже. На первый взгляд. Как и торт. И его сложное название. Но стоит узнать тебя получше и понимаешь, что ты не так однозначен.

– Вот оно как, – я задумчиво смотрю на Санаду-сан, пытаясь понять, что она хочет сказать такими откровенностями. Обычно японцы держат свои мысли и эмоции при себе, не особо высказывая суждения о других. «Не суди и не судим будешь». Поэтому такая откровенность от девушки очень удивляет. Она поворачивает голову ко мне, ловя мой взгляд, и улыбается.

– Хочешь сегодня покататься после церемонии? – это неожиданное предложение ставит меня в тупик на пару секунд.

– Это приглашение на свидание? – с чего-то уточняю я. Наверное, японская осторожность в словах передалась мне со временем.

– А если и так? – она смотрит с вызовом. Мне кажется, что она испытывает на прочность не столько меня, сколько саму себя. Я недолго обдумываю её предложение, а потом дерзко ухмыляюсь.

– Ну, если не боишься, то я буду рад.

– Ха! Ты всегда такой наглый или только когда речь идёт о девушках? – подкалывает она меня.

– Только, когда хочу быть таким, – улыбаюсь я, и мы смеёмся.

По громкой связи объявляют собрание учеников в спортивном зале, который тут по совместительству является актовым, и мы идём вместе на общее собрание.

Зал набит едва ли не битком. Стульев нет, поэтому остаётся лишь стоять и смотреть на освещённую сцену, где глава Студсовета начинает свою длинную и немного скучную речь о том, какие мы все молодцы, что постарались и сделали этот фестиваль незабываемым. Я слушаю это в пол-уха, потому что мои мысли заняты предстоящей прогулкой с Санадой. «Интересно, с чего это она так? Мы виделись всего пару раз, да и говорили недолго. Единственное наше приключение – это спасение её от уличной шпаны, но разве так поступил бы не любой на моём месте? Кроме конформистов и трусов, конечно…» Я вспоминаю, что в тот вечер на той улице из не конформистов и не трусов был только я. Не сказать, что это меня радовало, но удивляло – это точно. Но с чего вдруг она решила пригласить меня на прогулку? Да ещё и назвала это свиданием. Я не сторонник теории любви с первого взгляда. Да, можно чем-то привлечь человека при первом знакомстве, можно вызвать симпатию. И, наверное, мои действия в тот раз опосредованно были направлены именно на это. «Но разве на свидания приглашают просто так, потому что хочется? Ну, строго говоря, да. На свидания приглашают, потому что хотят этого. Но не вот так же? Или так?» Я окончательно запутался в этих дебрях размышлений, и решил посмотреть-таки на сцену. К тому же, президент Студсовета перешёл от банальностей к награждениям.

Приз за самую оригинальную идею для самодеятельности был выдан классу 2-А и его старосте, Санаде Макото. Я был полностью согласен с этим. Настольные игры точно были глотком свежего воздуха среди традиционных затей. Приз за самое красивое оформление получил какой-то их художественных клубов. Ну, что ж, я там не был и не знаю, но художники, надо полагать, знают толк в этом. Приз за самую массовую самодеятельность был присуждён драм-кружку. Они задействовали в своей постановке людей из всех трёх параллелей. Но, надо полагать, это была просто массовка или помощники в пьесе, а не актёры. Но, допустим, что это считается. Литературный клуб, как это и было закономерно, не получил ничего. Я даже не удивился. Мы не такой большой или важный клуб, чтобы выигрывать в номинациях.

– А в номинации «Самый посещаемый вид самодеятельности» побеждает класс 2-С и их мейд–кафе! – объявляет глава Студсовета. Зал взрывается аплодисментами и криками одобрения, а на сцену выходит наш староста. Он благодарит нас, своих одноклассников, за участие и старания, а всех остальных за внимание. Что ж, неплохо, мы смогли отлично выделиться, выиграв одну из самых престижных номинаций. В качестве приза для нас выступают талоны на бесплатные первоклассные обеды в столовой. Для каждого! Я не привык обедать в перерыве, но по такому поводу можно и посетить местную столовую, отличающуюся хорошим меню.

– А теперь перейдём к личным номинациям, – объявляют со сцены. Сейчас будут награждать особо отличившихся учеников, что, конечно, вызывает у меня некоторый интерес. Номинации почти всё те же, только теперь награждают конкретных людей. Самый технологичный проект, самый активный ученик, задействованный в большинстве проектов и так далее и тому подобное.

– И, наконец, в главной номинации «Самый отличившийся ученик» побеждает легендарный шеф-повар из класса 2-С, Эрнст Клечек! – раздаётся над моей головой, и зал тонет в овациях, а я тону в этом шуме, который словно стал густым желе. «Что он сказал? Я? Главная номинация? Самый отличившийся? И мне сейчас идти на сцену?» Я медленно перевариваю для себя эти мысли, а мой староста, оказавшийся рядом, уже подталкивает меня вперёд. Ноги повинуются, и я медленно прохожу из зала на сцену, где продолжают вещать. – Уникальные десерты Клечек-куна произвели настоящий фурор среди гостей фестиваля! Уверен, вы тоже пробовали один из них! И эта награда заслуженно вручается нашему победителю!

Я оказываюсь напротив зала и смотрю в его полумрак, в котором лица сливаются для меня в движущиеся тени. Мне вручают два билета на посещение местного аквапарка в любой из дней в этом месяце и поздравляют, предлагая сказать своё слово.

– Хм! – я откашливаюсь перед микрофоном, взяв себя в руки, наконец. – Я рад, что на этом фестивале у меня появилась возможность внести свой вклад в общее дело, – говорю я. – У меня на Родине нет такой традиции, как школьные фестивали. И я слегка непривычен к ним. Но, узнав об этой традиции тут, я могу сказать, что она мне очень нравится. Она позволяет не просто повеселиться или продемонстрировать свой талант, – зал слушал меня, затаив дыхание. – Она позволяет сделать что-то большее, чем обычно. Узнать окружающих людей, завести друзей, оставить у себя прекрасные воспоминания о юности. Поэтому я благодарен всем, кто помогал мне в этом фестивале. Спасибо вам!

Я завершил свою речь поклоном. Достаточно уважительным, чтобы расценивать это, как благодарность. И зал захлопал мне в ответ. Наверное, это было самое тёплое и приятно чувство с тех пор, как я уехал из Германии. Честно слово, мне было приятно, что этот народ, со своей культурой, обычаями и странностями, принял меня. И главное, что я сам принял его в новом качестве для себя.

Закончив с этим выступлением, я спустился в зал, получая слов ободрения и поздравлений. На этом официальная церемония, а также мои душевные открытия были завершены. И пришло время зажигать. На эту часть зрелища оставались все желающие, а прочие могли разойтись по домам. Спрятав билеты во внутренний карман пиджака, я тихо прошёл к выходу, и покинул зал.

«Вот мне интересно, зачем мне 2 билета? Пойти с другом? Идея хорошая, но у меня нет настолько близких друзей. Если это был намёк на девушку, то тут тоже мимо потому что и с этим у меня глухо…» Только я успел об этом подумать, как рядом со мной оказалась фигура Санады-сан. Я вспомнил, что сейчас у нас как бы свидание с прогулкой вместе с Королевой скорости. И в разрезе этих событий вопрос о девушке стоял открыто, нежели глухо.

Санада Макото

Ну, вот праздник и закончился. В зале уже выходила на сцену группа нашей школы, а немногочисленные ученики, не желающие присутствовать на концерте, покидали его. Эрнст-кун, кажется, очень торопился скрыться в толпе, которая переключила своё внимание с него на музыкантов. И я поспешила за ним.

«Эх…как же всё обернулось. Он стал школьной знаменитостью за один день. А ведь ещё совсем недавно никому не было до него дела. Наверное, слава – это очень приятно…» Мне было совсем капельку грустно. Нет, конечно, я радовалась за него, но до этого награждения мы были просто школьниками, а теперь между нами словно вырастала стена из его популярности. И это пугало. «Смогу ли я быть с ним на равных, как и до этого?…» Этот вопрос волновал меня, по мере того, как я догоняла юношу, что медленно брёл по школьному двору.

– Эм… – я потерялась с тем, что хочу сказать. – Привет? Поздравляю с наградой. Ты это заслужил…

– А! – он отмахнулся от моих слов, словно они были назойливой мухой. – Толку-то? Мне было просто приятно заниматься своим делом. Я ничего такого не хотел, – он задумался. – Да и билетов дали два, зачем-то… – Мы пошли рядом к стоянке велосипедов и мотороллеров. – Не хочешь сходить со мной, м?

– Что? – я не сразу поняла, что он имеет ввиду. – Сходить в аквапарк вместе?

– Ну да, – пробурчал Эрнст. – Не ходить же мне одному два раза.

– Ну…это… – вся моя смелость, с которой я приглашала его на сегодняшнюю прогулку, куда-то испарилась.

Ещё полчаса назад я казалась себе такой решительной, когда звала парня на прогулку после церемонии закрытия. Мне хотелось быть дерзкой и смелой, открытой в своих желаниях. Не мямлить и не мяться, как пай-девочка. Говорить то, что хочу и думаю. И у меня это получилось. Я была по-настоящему рада, когда Эрнст принял моё предложение. И даже имела смелость назвать это свиданием. Но я никогда не думала, что Эрнст вот так пригласит меня на настоящее свидание. Да ещё и в аквапарк.

– Я не настаиваю, просто подумал… – он чуть-чуть отступил в словах, словно давая мне пространство для выхода из ситуации.

– Это свидание? – уточняю я, набравшись духу. «Вперёд, Макото, если идти, то идти до конца!»

– Ха! – он усмехнулся, глядя в полутьму. – Да, это приглашение на свидание…

«Вот ведь…а он принял эти правила игры. И вот теперь он всерьёз приглашает меня. Словно мы – пара. Но мы ведь едва знаем друг друга…Да и мало ли что?» Меня охватили тревоги. Не так я представляла себе начало отношений с парнем. Да и не было это на них похоже. Скорее мы играли в игру, кто кого больше смутит. Не мог же он всерьёз думать об этом? А что думала я? «Да, он мне нравится. Эрнст-кун необычный, очень непохожий на остальных, смелый и принципиальный. Иногда горделивый и надменный, но ему не безразличны окружающие. Он способен на поступок. И это мне в нём нравится. Он делает то, что считает нужным, при этом не заботясь о том, каким его видят окружающие. Но если смотреть вблизи, он может быть мягким и добрым, он тоже чего-то боится, испытывает сомнения. У него, безусловно, есть причины для грусти, а поводы для его радостей не понять так просто. Казалось бы, любой на его месте сейчас бы витал в облаках от восторга. А он просто махнул рукой, словно это его и не греет…»

Мы остановились напротив моей Веспы, и я поняла, что всё это время молчала, не сказав ни слова. А Эрнст-кун не торопит меня с ответом.

– Давай я скажу тебе сегодня в конце прогулки, – попросила я отсрочку.

– Как скажешь, – пожал он плечами. «Интересно, он огорчён этому? О чём он думает? Ждёт отказа? Или надеется на лучшее?» Он выглядел равнодушно, словно вопрос его практически и не заботил.

– Ладно, – я тряхнула головой и постаралась напустить на себя уверенность. – Куда хочешь поехать?

– На край света, – мечтательно попросил он.

– Ну, тогда, держись крепче, путь не близкий! – я завела мотор, сев за руль, парень устроился за спиной, и, дав газу, я тронулась с места в вечернюю даль.

Как же я люблю это ощущение скорости и азарта в крови, когда мотор бодро гудит, а мой железный конь мчит в горизонт! Это ни с чем не сравнится. Впервые я узнала об этом от своего двоюродного брата, когда он катал меня на своём мотоцикле. Это был массивный и мускулистый Харлей из Америки, блестящий металлом труб и дышащий силой. С тех пор я всю свою жизнь ждала момента, когда смогу сдать на права и упрашивала родителей подарить мне хоть какой-то мототранспорт. И при виде этой маленькой, уютной Веспы, моё сердце трепетало так, словно я увидела Yamaha YX600 или Softail. И нестись по автострадам на ней было едва ли не верхом моего удовольствия. А сейчас, разделяя с кем-то другим это ощущение, я была рада в 1000 раз больше. В школе я была единственной, кто имел права и водил, а подруги смотрели на это увлечение с явным непониманием, боясь даже садиться на Веспу. И вот нашёлся человек, который с радостью катается со мной и тоже получает удовольствие.

Мы мчались в горы. Может быть, это не край света, но небольшой парк над городом в горах стоял на самом обрыве и мог похвастаться красивыми видами вниз, на долину. Когда мы остановились на пустой парковке и слезли с Веспы, Эрнст осмотрелся, словно первые видел это место.

– Ты тут никогда не был?

– Вообще-то нет. Я не особо выбираюсь куда-то за город, – честно ответил он. – Нет такой надобности.

– И пропускаешь такие удивительные места, – усмехнулась я. – Пошли, край света совсем рядом.

Я взяла его за руку и потащила за собой. И очень удивилась, когда Клечек-кун ласково сжал мою руку. «Хорошо, что в сумерках не видно, как я краснею…» Я и сама удивилась своей неожиданной храбрости, но отступать было некуда.

Пройдя немного, мы оказались на небольшой смотровой площадке, огороженной перилами. Тут же стояла небольшая скамейка, на которой по утрам любят отдыхать старики, а днём семьи и парочки. Эрнст остановился у перилл и посмотрел на долину, простирающуюся внизу. Огни города сияли под нами, машины кружили по улицам, как светлячки, но их шум совсем не доносился сюда. Всё вокруг затихло, и мне было страшно нарушить это спокойствие.

А Эрнст всё смотрел и смотрел вниз, как будто выискивая для себя что-то в этом узоре огоньков. Осторожно встав рядом с ним, я посмотрела в его лицо и увидела странную тоску, смешанную с какой-то радостью. Словно в этой картине он видел что-то далёкое, но очень родное и приятное. Он не отрывал взгляд от долины и очень долго молчал, что это даже начало пугать меня. Но потом он вздохнул, впервые пошевелившись, и произнёс.

– Verweile doch… Du bist so schön…

– Что это значит?

– «Остановись, мгновенье, ты прекрасно…» – пояснил он. – Это из Гёте.

– Звучит красиво, – проговорила я, не зная, что ещё сказать к этому.

– Да, – кивнул он, улыбнувшись. – Да, красиво, – он облокотился на периллы и стал смотреть вдаль. – Знаешь, Санада-сан, за всё, что было со мной сегодня, я должен благодарить тебя.

– Меня? – я не ожидала это услышать.

– Да, – он продолжил, снова кивнув. – Когда мы с тобой говорили в четверг, ты сказала, что, может быть, стоит просто смотреть на людей проще. Не ждать подвоха и вражды, а пытаться понять их. До этого мне тоже говорили такие вещи, но мне говорили их, как указ, как обязанность, которую я обязан выполнять. А я ведь не обязан понимать всех и пытаться нравится всем. А тебе просто хотелось, чтобы я провёл фестиваль весело и интересно. Не пытался исправить своё отношение или делать глубокие выводы о своём поведении, а просто повеселился вместе со всеми. И мне на самом деле было очень весело.

– Ну, я рада, если тебе это помогло, – от его слов моё сердце стало стучать быстрее.

– Угу. Хотя весь этот шум с наградами – это не для меня. Я бы мог обойтись без этого. А теперь ближайшие пару недель мне проходу по школе не будет, – он снова стал бурчать, хотя совершенно беззлобно.

– Знаешь, – попыталась начать я, набрав воздуха. – Я тоже должна тебя поблагодарить…

– За что? – не понял он, повернув голову ко мне.

– За смелость, – резко выпалила я. – Да, за то, что показал мне пример смелости.

– Если ты про тех гопников, то это было скорее безрассудство.

– Нет, я не про то. Хотя… – я совсем запуталась в словах, поэтому сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить. – Когда ты спас меня на парковке, ты был единственным на улице, кто обратил на это внимание. Ты не прошёл мимо, не стал отворачиваться, потому что тебе было не всё равно. Ты принципиально не захотел игнорировать проблему. Мы, японцы, скорее замнём всё, промолчим или стерпим, но не будем показывать возмущение или злость. Может быть, у нас нет на это смелости. А у тебя она есть. Когда я увидела это, я была восхищена тобой. Я сказала себе, что хочу быть настоящей собой и поступать так, как я считаю верным, независимо от мнения большинства. И тогда, на собрании класса, я настояла на проведении клуба настольных игр, хотя большинство проголосовало за ларёк с блинчиками. И оказалось, что это была самая оригинальная идея фестиваля, – я перевела дух, а Эрнст слушал меня со всем вниманием. – А ещё только на нашей первой прогулке я вспомнила, как мне нравится скорость и мотоциклы. Я вспомнила, ради чего я сдавала на права и трудилась, чтобы получить мопед. Не ради поездок в школу или в магазин, а именно ради этого. Чтобы лететь, как ветер над дорогой и чувствовать весь азарт движения!

– Вот как, – задумчиво пробормотал юноша.

– Я сказала, что ты похож на твой германский десерт, Чёрный лес. Ты гордый, принципиальный, серьёзный и непонятный. Но, если узнать тебя ближе, то мне ты кажешься больше, чем просто строгий европеец. Ты умеешь быть добрым ради других, бросаться на выручку незнакомым людям, – я чуть запиналась от волнения, говоря это. – Ты и радуешься, и грустишь, как-то по-особому. И мне бы хотелось знать, что ты думаешь, когда задумчиво молчишь и смотришь вдаль. Что ты видишь там. Что тебя печалит или тревожит, а что заставляет смеяться. Мне бы очень хотелось быть ближе к тебе. Не знаю, можно ли считать это признанием, но именно это я хотела сказать, – я потупила взгляд, боясь смотреть ему в глаза. И настало молчание. Такое долгое и тяжёлое, что мне невольно становилось страшно от того, что оно могло означать. Пересилив себя, я всё же посмотрела на Эрнста, и увидела тот самый загадочный взгляд вдаль. Словно он смотрит так далеко, что вообще ничего перед собой не видит.

«Он смотрит в себя…Сейчас он смотрит внутрь своей души или сознания…Что он там видит? Рассматривает меня? Обдумывает, что ему сделать и как ответить?» Волнение переполняло меня. Хоть я того и не желала, но я сказала много сокровенного, что было у меня на душе. И я до сих пор не знаю, можно ли считать это признанием в любви или чем-то вроде этого. Но, что сказано, то сказано.

– Эх, – наконец вздохнул он, возвращаясь из глубин мыслей. – Вы, японцы, удивительные люди. Только у вас я встречал столько форм выразить собственные чувства, не говоря о них напрямую, – он усмехнулся по-доброму, но меня едва ли не трясло от тревоги. «Неужели он именно так ответит на это всё? Посмеётся над культурными особенностями?» – Давай сядем, – он пригласил меня на скамейку и посмотрел на небо, где уже стали мерцать первые звёзды. Глядя в небо, он мелодично проговорил длинную фразу на немецком.

Oh, Stern dort am Himmel, so glaube mir,

wenn mein Körper auch einmal vergeht,

meine Seele wird Dich doch stets kennen,

wenn sie die Verbindung besteht,

Einen Tempel wird sie sich weben

aus Strahlen, dem glänzenden Licht…-

und dort werde ich auf Dich warten,

denn vergessen kann ich Dich nicht…

Сказав это, он мечтательно улыбнулся, словно вспоминал о чём-то очень приятном. Я села рядом с ним, не понимая, что происходит. Когда мне так хотелось ясного ответа о его чувствах, он, как назло, делал всё, чтобы меня запутать.

– Что это значит? – осторожно уточнила я.

– Это значит:

О, Звезда моя! Находясь в небесах, поверь мне:

Когда бы ни погибло моё тело,

Душа моя будет всегда помнить о тебе,

Не утратит связь с тобою,

Возведёт себе храм

Из твоих лучей, из сияющего света…

И я буду дожидаться тебя там,

Ибо позабыть тебя не смогу…

Ответил он, доставая наушники. – Мне вспомнилась это песня от чего-то. Наверное, от того, что в ней поётся о надежде, свете и доверии. Может, послушаем?

– Ну…давай, – я уже не надеялась получить от него ответ на своё признание, поэтому просто взяла наушник.

– Нет-нет, оба, – поправил он меня, давая и второй. При этом он улыбался как-то загадочно, но тепло. Взяв и второй наушник, я стала слушать ту песню, что он включил. У неё была плавная мелодия, исполняемая какими-то струнными и духовыми инструментами, а также чем-то вроде клавесина. Она лилась, как река, раскачивая меня на своих неспешных волнах, пока я глядела в небо. И небо, словно качалось надо мной. Ласковый женский вокал начал петь непонятные мне слова, словно колыбельную, и мне даже захотелось прикрыть глаза. Музыка никуда не спешила, и давала возможность расслабиться. И мне казалось, что в этой песне очень много тёплого и ласкового, какой-то доброй нежности, а ещё надежды, звёздного света и желания погрузиться в эту песню с головой, словно в звёздное небо. Я сама не поняла, как стала смотреть куда-то вдаль, далеко-далеко. И при этом думать о каких-то своих вещах. О том, что я только что сказала Эрнсту, о том, как волновалась и боялась его ответа. И его молчание тревожило меня. Но сейчас этого не было. Все эти тревоги и страхи покинули меня, оставив лишь спокойствие и умиротворение наедине с великим небом. Откинувшись на спинку скамейки я с улыбкой стала раскачиваться в такт песни, совсем не замечая, что происходит вокруг.

«Вот, наверное, что он чувствует, когда смотрит в себя…Такое спокойствие…И так хорошо…» Я уже перестала следить за куплетами, которые повторялись один за другим. Звёзды надо мной сияли, как красивая гирлянда, переливаясь разными цветами, и мне казалось, что голоса певцов идут от них. Я совсем забылась, пока песня в какой-то момент не закончилась, и я не обнаружила себя снова на скамейке. Повернувшись, я увидела, что Эрнст сидит рядом и пристально смотрит на меня, явно о чём-то размышляя. Мне стало так неловко от того, что я потеряла даже ход времени.

– Тебе понравилось? – спросил он, когда я вынула наушники.

– Что это было? Это было словно…словно чудо…

– Это была песня одной немецкой группы, – улыбнулся он. – Песня о Звезде. Человек поёт песню для Звезды и просит её оберегать его в жизни и даровать ему свет надежды, – голос Эрнста звучал непривычно мягко. – Наверное, у каждого из нас есть своя Звезда, к которой мы обращаемся в разные минуты.

– Да, ты прав, – тихо проговорила я.

– Теперь ты знаешь немного о том, что меня печалит и радует, – сказал парень, убирая наушники. – Тебе это нравится?

– Да, – кивнула я. – Это очень…необычно. Но я рада, правда…

– Тогда, я тоже рад, – в свете фонаря я видела, как блестят глаза Эрнста-куна. – Я бы тоже хотел узнать о тебе больше. Ты очень разная. То ты меня стесняешься, то наоборот, ведёшь себя словно лихая байкерша. Иногда ты словно преодолеваешь какую-то часть себя, чтобы казаться сильной. А иногда боишься простых слов. Мне нравится, какой ты бываешь, когда набираешься смелости и проявляешь характер. Мне бы хотелось видеть это чуточку чаще.

– Это… – я с трудом стала понимать, к чему он это говорит. В памяти тут же всплыли мои слова, сказанные несколько минут назад, я осознала, что это и есть его ответ. Но всё же решила уточнить. – Ты бы хотел…встречаться?

– Не знаю, можно ли это так называть, – задумчиво оценил он. – Но да, я бы хотел быть с тобой ближе, Санада-тян.

Я замерла от его слов. Казалось, что это потрясёт меня до глубины души, как взрыв, но они удивительно мягко легли в мою душу. То ли это из-за песни, которую я слушала, то ли он умел так говорить, что я не чувствовала шока, но мне было радостно и приятно от его предложения. Я ощутила в душе непривычное тепло, сердце приятно забилось в груди, а мне захотелось улыбаться. И это не было шоком для меня. Словно та самая магическая песня сама всё сказала мне о его чувствах.

– Ты будешь со мной встречаться, Санада-тян? – уже напрямую спросил он.

– Да, – выдохнула я с облегчением, понимая, что говорю то, что хотела сказать всё это время.

– Ну так выше нос! – неожиданно весело подбодрил меня парень, и мы рассмеялись.

Потом мы послушали ещё несколько немецких песен, значение слов которых Эрнст мне вкратце описывал. Язык у его народа очень странный. С одной стороны, он кажется грубым и громоздким, а ещё в нём много шипящих звуков. Но иногда он похож на мурчание кота или ласковый шёпот, навевающий хорошие сны.

Однако, долго задерживаться мы уже не могли. Время поджимало, и, сев на мою верную Веспу, мы вернулись в город. Остановившись перед домом юноши, мы стали прощаться.

– Дай мне свой номер, Санада-тян, – попросил он. – Обещаю, что не буду надоедать.

– Тогда надоедать буду я! – это было смелое заявление.

– Ха! – усмехнулся Эрнст. – Ну, ладно. Тогда я буду писать на немецком.

– Злюка! – я изобразила обиду.

– Ну-ну, Санада-тян, будет повод выучить язык, чтобы слушать немецкие группы.

– Слушай, – решительно начала я. – Мы же теперь пара. Называй меня по имени.

– Макото-сан?

– Ты всегда такой официальный?

– Макото-тян?

– Вот, уже лучше, Эрнст-кун…

– Ты так и не ответила на счёт аквапарка, – напомнил он.

– На следующих выходных я свободна.

– Значит, так и поступим… Ладно, тебе пора, а то дома будут волноваться.

– И это – всё, что ты можешь сказать своей девушке на прощание? – поддела его я.

– Ц! Вот ведь… – я и сделать ничего не успела, как парень в одну секунду оказался вплотную ко мне, обнял меня за плечи и притянул к себе. И наши губы соприкоснулись. «Это ведь мой первый…» Я даже не знала, что делать в такой момент. Стоя посреди улицы в подвешенном состоянии, я едва сориентировалась. «Ах так, вредный хитрюга!» К своему удивлению, я поняла, что не хочу прекращать это. Наоборот, во мне разгорелось желание подразнить Эрнста, и я не дала ему разорвать поцелуй, взяв его голову в свои ладони. Вместо этого я стала дразнить его, настаивая на продолжении. И он принял мои условия.

И только звонок мобильного в моём кармане заставил нас прекратить и отпустить друг друга. Я ответила маме, что уже еду домой, чтобы она не волновалась, и посмотрела на юношу. Мы стали смеяться от нашей шалости.

– Напиши, как доберёшься до дома, – попросил он строгим тоном, когда смех прошёл. – Ладно?

– Хорошо. Я думаю, всё будет в порядке.

– На всякий случай. Мне так спокойнее.

– Спасибо тебе за сегодня.

– И тебе. Я… – тут слова замерли у меня комом в горле. «Могу ли я это сказать ему? Я уже хочу сказать эту заветную фразу, но могу ли?»

– Я люблю тебя, – он опередил меня в этом.

– И я тебя, – мне стало немного грустно, что не я первая сказала ему.

– Не унывай, – подбодрил он меня.

– Доброй ночи тебе, Эрнст-кун.

– Доброй ночи, Макото-тян.

Как бы мне не хотелось остаться с ним ещё немного, но надо было ехать. Сев на Веспу, я дала газу несколько раз, и сорвалась с места в вечернюю тьму. На сердце у меня, наверное, пели птицы. Этот день, день летнего фестиваля во втором классе старшей школы я запомню на долго. Моему счастью не было предела и мне казалось, что я не усну сегодня до самого утра.

Мицугу Кизоку

– Я боюсь за тебя, – осторожно произнёс я, глядя на Эрику в темноте. – Может быть, останешься у меня сегодня? Он успокоится, и можно будет мирно всё обсудить.

– Нет, – Эрика лишь мотнула головой. – Так будет только тяжелее. Он будет ещё больше орать и ругаться.

– Милая Эрика… – только и смог сказать я, чувствуя всё своё бессилие и неспособность защитить любимого человека. Но я и сам прекрасно понимал, что все мои действия сейчас сделают только хуже. Гутесхертц-сан точно не отпустит сегодняшнюю встречу просто так. И любое моё вмешательство сделает только хуже. Сейчас я должен смириться и отступить, чтобы не натворить бОльших проблем.

Мы шли с Эрикой по улице и почти не разговаривали. Она понемногу успокоилась, видимо, готовясь к встрече с родителями. Она смотрела себе под ноги и лишь иногда мотала головой, словно отгоняя тяжёлые мысли. А я держал её за руку, пытаясь передать хоть частичку своей теплоты. Она точно понимает, что я чувствую. И она знает, как я её люблю. И никогда не оставлю.

В какой-то момент нашего пути она прижалась ко мне плечом, взяв меня под руку. «Милая, милая Эрика. Пожалуйста, только дождись меня. Я обязательно что-то придумаю, я смогу. Только не угасай. Только не отпускай меня…» Я хотел сказать ей это прямо сейчас. Хотел, чтобы она услышала голос моей души.

На улице было уже темно, вдоль дороги сияли бледные огоньки фонарей. Редкие машины проносились мимо, разрывая покой ночного города. Где-то в стороне трещали цикады. Я вспоминал события этого дня, словно это было давным-давно. Как я шёл в школу, как увидел Эрику за столом в клубе, и сердце невольно наполнилось теплом. Раньше там сидел я, а теперь она. И стихи Шиллера, напечатанные на двух языках в сборнике. И сердце кольнули воспоминания о наших общих школьных днях, которые мы проводили вместе. Наверное, даже втроём, потому что Эрнст тоже всегда был где-то рядом. Этот забавный мальчишка, чьи блюда я сегодня ел. Неужели нашлось что-то, что смогло его изменить? Кто это был? Неужели маленькая Хироши-тян? Когда-то мне казалось, что нас всегда будет трое в нашем маленьком клубе. Я с Эрикой и ворчливый, мрачный Эрнст. Но я закончил школу, в тот последний день, в кабинете, залитом закатными лучами я и Эрика. Она читала японские сказки. И казалось, что для нас всё закончилось. Но, на самом деле, в тот багровый закат всё только начиналось. Как это было у Шиллера?

« Бог лучезарный, спустись! жаждут долины

Вновь освежиться росой, люди томятся,

Медлят усталые кони,-

Спустись в золотой колеснице!

Кто, посмотри, там манит из светлого моря

Милой улыбкой тебя! узнало ли сердце?

Кони помчались быстрее:

Манит Фетида тебя.

Быстро в объятия к ней, вожжи покинув,

Спрянул возничий; Эрот держит за уздцы;

Будто вкопаны, кони

Пьют прохладную влагу.

Ночь по своду небес, прохладою вея,

Легкой стопою идет с подругой-любовью.

Люди, покойтесь, любите:

Феб влюбленный почил…»

Звучит как-то уж слишком пафосно и так «по-немецки». Очень подошло бы Эрнсту. Нет, наше признание было совсем другим. Эрика дрожала, боясь посмотреть на меня, а я лишь внешне сохранял спокойствие. И я первым не сдержался. И поцеловал её. Её тихий голос до сих пор стоит у меня в памяти. «Я люблю Вас…Кизоку-сан». Наверное, это были самые тёплые и светлые слова, что я слышал в жизни…

Я шёл по вечерней улице, держа Эрику под руку, и вспоминал тот прекрасный багровый закат. Мне вдруг захотелось что-то сделать, сказать, сотворить. Не важно, что, не важно, как. Я просто хотел, чтобы в этот тяжёлый момент Эрика верила, что ничто не потеряно, что я всегда с ней, что я никогда не брошу её в одиночестве. Моя рука потянулась к телефону, и я быстро включил одну из песен.

Это было мягкое клавишное вступление, ноты плавно стекали из динамика и капали за нашими шагами. Эрика ничего не сказала, только крепче обхватила мою руку и прижалась.

Играла медленная и лиричная песня The Eagles «Desperado». Мягкий вокал Дона Хенли пел немного грустную, но светлую песню об одиноком человеке, десперадо, которого, всё же, кто-то ждёт и любит. И будет любить, несмотря ни на что. Наши шаги сами подстроились в такт музыке, и мы стали слегка раскачиваться, а Эрика впервые за это время подняла голову и посмотрела на небо.

– Сегодня… – помедлив, начала она. – Чудесный день… – она чуть-чуть помолчала, а потом добавила. – Потому что ты со мной.

Мы остановились посреди тротуара и встали напротив друг друга. Я заглянул ей в глаза и увидел в них слёзы и отблеск улыбки. Это так трогало меня, что я думал, что сам расплачусь перед ней. Но вместо этого я взял её в объятья и прижал к груди.

– Моя любимая Эрика, – прошептал я в темноте. – Я сделаю так, что каждый наш день будет чудесным. Ты только не отпускай меня.

Она подняла голову и робко потянулась ко мне.

«It may be rainin', but there's a rainbow above you

You better let somebody love you

Let somebody love you

You better let somebody love you…

Before it's too late»

Мы окунулись в последние строки песни, словно в кристально-чистое море. И наши губы легко-легко соприкоснулись в поцелуе.

Люба Русакова

– Ты представляешь, как это будет звучать со сцены, Русакова-сан?

– Да всё в порядке, мы же не дети какие-то, – насмешливо ответила я, махнув рукой куратору. – Наслаждайтесь, Ханекава-сенсей…

И мы вышли на сцену под аплодисменты зрителей внизу. Концерт в честь фестиваля завершался, и наша группа должна была играть под завершение. Я намерено выбила нам закрывающую позицию. Они думают, что зрители будут скучать и зевать, поэтому все с радостью отдали нам право закрыть фестиваль окончательно. Да, слабаки отсеялись и ушли, так что с нами остались только те, кто был готов наслаждаться музыкой до конца. Я помахала публике.

– Привет, мои медвежатки! – прокричала я в микрофон. – Сегодня был чудесный день, не так ли! Чего только не было! Но сейчас мы покажем, что всё это было не зря, и нас стоило подождать!

– Президент, ты переигрываешь, – шикнул на меня гитарист.

– Я просто настраиваю их, – усмехнулась я, поправляя помпезное жабо.

Наш коллектив «Blueberry jam» был единственным дарк-кабаре ансамблем на всю округу. И в школе к нам относились, как к крайне странным фрикам. Сейчас мы были одеты в стиле начала 20-го века – тёмные фраки, жабо, котелки и цилиндры, белые рубашки. И это притягивало публику к нам и нашему стилю.

– Я думаю, все немного утомились, поэтому, почему бы нам немного не поностальгировать? Или небольшой танец? Пожалуйста! Прошу, не стесняйтесь! Как говорят в России – «Na zdorovie!»

Я махнула рукой гитаристу, и он начал играть простые аккорды песни «Raise the Dead» группы Caravan of Thieves, а я начала рассказывать зрителям лёгкую и забавную историю. И на повторяющемся припеве я стала заводить зал хлопками.

«Let's all raise the dead

And ask them to come to feast

A big celebration of past consummations and grand conceits

Let's all break some bread

And merry down the boulevard

Give medals of honor to all of the goners and deceased»

Это была простая, слегка раскачивающаяся песня, под которую хотелось слегка вальсировать. Или хлопать в такт. И зал отвечал нам с удовольствием. И последний припев они пели уже вместе с нами, раскачиваясь и притопывая в такт.

Это было прекрасно, после агрессивных и роковых групп нашей школы, люди, наконец смогли дать ушам отдохнуть. И могли вообще услышать музыку, а не грохотание басов. Вторую песню я выбрала, также из этой группы. «Butcher’s Wife». Тут могли проявиться уникальные члены нашего коллектива – контрабас и скрипка. А я игриво пела песенку про то, что не стоит подкатывать к жене мясника. Да и вообще к чьей бы то ни было супруге. При этом я ощущала, как наша куратор смотрит мне в спину, явно думая что-то про себя.

Наш концерт на 30 минут протекал, как лёгкая игра со зрителями. Я рассказывала им какие-то истории, они смеялись или охали, кто-то отвечал на мои вопросы, но всем было просто весело. И мне бы хотелось задержаться под светом прожекторов немного дольше, но время выходило.

– А сейчас я спою вам песню про себя! – объявила я им. – Кто я? Ваша одноклассница, певица, эмигрантка?! Да нет, всё это лишнее, просто ярлыки, которыми мы заклеиваем личность. А на самом деле я – просто русская девочка. «I’m just simple Russian girl…»

Гитарист начал играть, а я хлопать в такт ему, пританцовывая на сцене. Одноимённая песня Жени Любич, под которую я ловила настоящее наслаждение. В ней было много стереотипов о русских, и также много русской души. Это отлично вписывалось в то, что написала её русская на английском языке. И вообще-то нам не разрешали исполнять её тут, но раз уж я начала, то почему бы не подарить людям частичку себя?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.