Ольга Канатникова
Модница Люсьенка или у каждого своя изюминка

© Канатникова О. А., 2023

Модница Люсьенка

Как обычно перед уходом из дома придирчивый осмотр с ног до головы. Проверка себя на безупречность не только вошла в привычку, а впиталась в плоть и кровь Людмилы Владимировны Косокривовой (коротко ЛВ); и как обычно усмешка в глазах – так должно быть и всегда будет.

Потайное зеркало в прихожей, скрытое от посторонних глаз цветастым тонким ковром, и в это утро отразило привлекательную женщину тридцати пяти лет, уверенную в себе и знающую себе цену. Людмила Владимировна действительно выглядела безупречно, даже и на взгляд придирчивого знатока. Была она не из природных красавиц, а из тех умелиц, которые, при помощи своей настойчивости в достижении поставленных целей, сумели из сереньких мышек превратиться в обольстительниц или просто женщин, умеющих себя подать и обращающих на себя внимание.

Внимание было как награда, что время и усилия потрачены не напрасно; и иногда Людмила ловила себя на мысли, – ей все равно что видеть: восхищенные взгляды безусых юнцов, призывные – ровесников мужнин, одобрительные – стариков или всю линейку зависти у лиц одного с ней пола. Приходилось также сталкиваться с восхищением девочек-подростков и любовью родных и близких, но на этом ЛВ внимание долго не задерживала; по опыту знала – это размягчает, расслабляет и делает уязвимой, и в этом жестоком мире ты становишься легкой добычей, а Людмила Владимировна ничьей добычей быть не желала. Правды ради она сама хищницей не была и к этому не стремилась, но и отдавать себя на растерзание другим тоже не хотела.

Как всегда, перед уходом, подумалось, – как пройдет день – под девизом безупречности или безукоризненности? И как всегда, улыбнулась, вспомнила «близнецов-братьев» – двух своих замов – крепыша-маломерка Петра Павловича и субтильную каланчу Павла Петровича – своих «упрека» и «укора», так она их про себя именовала, потому как Петр Павлович вместо «доброе утро» всегда говорил, – «Вы сегодня безупречны», а Павел Петрович, вместо «здравствуйте» – «Вы сегодня безукоризненны».

ЛВ для себя не могла решить, что ей больше импонирует – быть безупречной или безукоризненной; когда же на работе встал вопрос о первом заместителе, один вечер посвятила раздумью над этими двумя словами-людьми и загадала – какое слово перевесит «укор» или «упрек» – того первым и назначит.

Погружение в смысловую составляющую данных слов успеха не принесло; поэтому замы остались просто замами, а роль и обязанности «Первого» переходили, как эстафетная палочка, от одного к другому по мере необходимости. Первое время два «ПП» соревновались и все норовили выслужиться, обращая внимание на свои достоинства и тонко, очень тонко, намекая на недостатки «соперника»; но так как это руководством не поощрялось скоро оба привыкли к ситуации и стали просто работать, а вместо соперничества сдружились, решив, что совместные усилия плодотворнее – и потекла жизнь мирная и более изобильная, чем раньше. Оба даже одновременно женились на близняшках из бухгалтерии – один на Машеньке, другой на Ниночке; и у обоих по двойне родилось; и оба не сговариваясь попросили шефа быть крестной матерью. Подумав, что четыре крестника за раз – явный перебор, ЛВ с радостью согласилась, потому как это окончательно и бесповоротно решало вопрос обхаживаний и ухаживаний, которые продолжались долгих два года и были Людмиле Владимировне тягостны.

К замужеству ЛВ не стремилась – жила жизнью одинокой волчицы, самостоятельно решающей все вопросы. Никого у нее на белом свете не было, кроме двух школьных подруг, мамы Тани, да детища производства, которое пожирало почти всё время и все силы.

С подругами виделась редко. Девчонки остались в глубинке, обзавелись семьями. А русская женщина, имея троих детей, мужа, хозяйство, да еще и работу на подъем трудна; оторвать ее от дома становиться практически невозможно, разве что райские кущи посулить. Этими «райскими кущами» Людмила своих подруг и соблазнила и год назад провела чудесное лето в своей резиденции на море. «Замы», посопев немного от неудовольствия, впервые за десять лет, согласились перенести отпуска на май и сентябрь.

Хорошее получилось лето, почти беззаботное: правда орава ребятни и у взрослых вахтенный метод присутствия; но помог Леха, Валин родственник, находившийся в отпуске по случаю ранения. У Людмилы Владимировны в то лето Люсьенкамодница (школьное прозвище) стала выходить на первый план и вытеснять ее нынешнюю. Но лето закончилось. Дача опустела. Леха как‐то виновато улыбнулся на прощание и укатил к своей невесте Наденьке. У Люсьенки защемило что‐то в области сердца. Только Людмила Владимировна кружить голову парню, пусть и понюхавшему пороха, но на десять лет моложе, да еще и с невестой, категорически себе запретила, хотя между ними на вечерних прогулках «искрить» начинало. И только один раз позволила себе немного лишнего, может быть и запретного – уговорил ее Леха сходить на танцы. На танцах от Людмилы Владимировны не осталось и следа – была только счастливая второкурсника Люсьенка, у которой постоянно от счастья кружилась голова и она не понимала, где и в чьих объятиях находится – две картинки накладывались друг на друга и никак не хотели разъединяться: открытая площадка у теплого моря, рядом красавец-блондин, и то далекое, почти забытое (так ЛВ казалось): морозный вечер в Москве, день рождение однокурсника и заикающийся Алексей Вишневский, во время танца, отдавивший ей все ноги.

Но после танцев, посмотрев в широко распахнутые честные глаза Лехи, решила с огнем не играть и себя быстро остудила. Средство имелось – быстродействующее и проверенное – безотказное средство.

Стоило Люсьенке вспомнить детство и сразу розовый туман рассеивался, голова становилась холодной, и Людмила Владимировна была готова принимать правильные (как она считала) решения.

Жизнь была не сахар. Мать родила ее в 18 лет, а через два года, оставив кроху на руках у родителей, отправилась с очередным кавалером в большой город. Тянуло ее к роскошной жизни с размахом, а в городке, где «прозябала» нужно было усмирять свой пылкий нрав – Владимир Иванович не только косо смотрел на ее чудачества, но и предпринимал решительные меры – были у него такие возможности – городом руководил, никому спуска не давал, и в первую очередь своей дочери, что Лиду всегда из себя выводило – и получалось всё наперекор отцу: и плохая учеба в школе, и ранняя беременность без мужа, и отсутствие тяги стать «достойным» членом общества; а после слов «любимого папочки», – «горбатого только могила исправит», решила – она молода, красива, достаточно умна, в большом городе не пропадет – и уехала, выклянчив у матери все имеющиеся в наличии деньги.

Сказать отцу о своем отъезде у Лиды не хватило духа. Владимир Иванович даже не получил от дочери и крохотной записки с обычными в таких случаях «прости-прощай» и обида тяжелым камнем легла на сердце любящего родителя. Напомнив себе, – с глаз долой – из сердца вон, Владимир Иванович о Лидии больше ни разу не заговаривал. Только своей Тонечке и сказал, – надеюсь, что Люсенька в нас с тобой пойдет.

Но после «бегства» «своей дочурки» он прожил недолго, хотя был крепким мужчиной – сильная обида точила и грызла его изнутри и сердце не выдержало – отказало. Люсенька собиралась в первый класс: мечтала, как дедушка с бабушкой ее 1 сентября в школу провожать пойдут. Уже и форма была готова, и роскошные белые ленты в косы, и туфельки. Только вместо праздника получились поминки и с этого момента беспечная радостная жизнь закончилась. Бабушка расчетливо жить не умела, зачем, когда Володя всё устроит, всем обеспечит, все вопросы решит. Правда она работала – библиотекой заведовала. Но какие в библиотеке зарплаты – слезы. Жизнь стала трудной и беспросветно‐тоскливой. Антонина Ивановна продолжала жить так, будто всё осталось по-прежнему. Но не было ни шумных компаний на праздники, да и в гости прежние знакомые не спешили приглашать. И решила она уйти с работы и посвятить себя внучке. Но деньги быстро закончились и пришлось, чтобы сводить концы с концами, давать частные уроки музыки, иностранных языков и рисования – на еду и одежду хватало, а о большем Антонина и не думала, тошно ей было жить без своего Володеньки, и если бы не обещание – увидеть, как внучка в институт поступит, не задержалась бы на этом свете. Но Владимир Иванович, как чувствовал, и своей Тонечке наказал, – думай о Люсеньке, у нее никого нет, прошу тебя, постарайся хотя бы в институт ее проводить; поставь нашу девочку на ноги, как сможешь, она умная и сильная, но, если тебя не станет, ей одна дорога в детский дом; я думаю, ты такой судьбы своей внучке не желаешь. И Тонечка сказала себе, – я должна прожить двенадцать лет ради Люсеньки, научить ее тому, что сама знаю, и быть ей поддержкой такой, какой смогу.

Антонина Ивановна продала свою квартиру и купила домик на окраине города с маленьким огородиком. И как говориться в пословице – нет худа без добра. Домик был немудрящий, а вот соседи достались золотые. С одной стороны жила Татьяна-швея с дочкой Верочкой, а с другой – супружеская пара, растившая внучку-сиротку (родители Валечки два года назад погибли). Девочкисоседки были одногодками, одноклассницами и подругами. И на бабушку с внучкой пролился солнечный свет их детской любви и участия.

Приглядимся поближе к новому окружению Косокривовых.

У Валечки был абсолютный слух, в деда, который забавы ради тренькал на балалайке; затейливо тренькал, с душой. Балалайка была старая и обшарпанная, но струны звенели весело; хранилась она – по праздникам на ковре в большой комнате, а в будни – в замшевом чехольчике на специальной резной полочке. Уважал и ценил Глебыч свою давнюю и верную подружку, а когда брал в руки весело подмигивал, то ли жене, то ли балалайке (этого Глебыч и сам понять до конца не мог) и вопрошал, – не проснулась ли в тебе ревность к сопернице? Жена смеялась и говорила, – ты кого спрашиваешь, меня или трехструночку?

– Конечно же трехструночку, – был ответ и начинались вечерние посиделки квартетом – и три человеческих голоса, трех тезок, сливались с тремя струнами балалайки. Валентин Глебович играл и ласково посматривал на трех своих певуний, для каждой из которых он был готов на всё. Но «девочки» его любили, каждая по-своему, принимали таким каков он есть и многого не требовали.

В один из таких ранних вечеров калитка тихонько скрипнула, предупреждая о госте; была у нее такая особенность – поскрипывать, когда незнакомый человек ее открывал, показывая хозяевам: «на страже стою и предупреждаю – чужой пришел». Когда же «чужой» переходил в разряд «свой» поскрипывать переставала.

В этом вечер Люсеньку она ощущала впервые, но рука была детская, легкая, поэтому и скрип раздался тоненький, еле уловимый. Абсолютный слух хозяина и внучки свое дело сделал и пение прекратилось. Валентина побежала посмотреть, кто пожаловал и почему так необычно скрипнула калитка. Для разных людей скрип разнился. Валентин Глебович однажды, грешным делом, подумал, – может калитку в свою музыкальную компанию пригласить, но потом от этой мысли отмахнулся, решив не разрушать квартет такой «солисткой».

Валентина же вела за руку незнакомую девочку, свою сверстницу. Девочка оказалась бойкая, назвалась Люсенькой, сказала, что они новые соседи и живут вдвоем с бабушкой Антониной Ивановной, которая приглашает завтра к 17 часам на чай, познакомиться. Также Люся попросила прощения, что помешала концерту, и извинившись за короткий визит отправилась к соседям слева с той же миссией.

Соседями с другой стороны были мать и дочь Кривоноговы. У калитки весел звоночек, и он веселым треньканьем оповестил хозяев о новом визитере. Открывать выбежала худенькая девчонка, остроглазая и улыбчивая. Узнав, кто пришел, потащила в дом знакомить с его обитателями. Переступив порог Люся растерялась, не зная на что смотреть: манили и завораживали и мать с дочерью, и рыжий кот, сладко позевывающий в кресле, и волшебный угол комнаты со швейной машинкой, двумя манекенами для примерки изделий, большим столом и полками с отрезами. Люсеньку удивила посетившая мысль, что хочет она обучаться под руководством Татьяны Александровны шить одежду, хотя раньше об этом и не помышляла, а ведь часто ходила с бабушкой к разным модельерам-дизайнерам и в швейные цеха заглядывала, любопытства ради. Что же здесь‐то произошло? Может рыжий кот чего‐то необычного наурчал и намурлыкал, уж очень был красив и благороден, а бледно-зеленые глаза смотрели по-человечески внимательно.

У матери с дочерью глаза тоже были зеленые, только яркие, искристые, с весёленкой в уголках – приятная атмосфера расслабляла и предлагала остаться. Но пригласив соседей на чай, пошла домой и, что удивительно, кот отправился следом. Люся подумала, – наверное, решил первым познакомиться. Бабушку с порога предупредила, – у нас первый визитер, только не знаю, чем гостя попотчевать?

– А ты спроси, что он будет. Бабушка не знала, что пожаловал рыжий красавец-кавалер, может и дамский угодник, только бессловесный.

Но Люсенька решила с котом поговорить, мяукать‐то он умеет, и попросив кота, чтобы он в знак одобрения помяукал, начала перечислять лакомства, которые на детский взгляд могли соблазнить нового друга.

Молоко, сметала, сливки, творог, мясо, рыба, сыр, макароны – молодая хозяйка перечислила всё, что имелось в доме, даже варенье, но кот смотрел на новую подружку широко открытыми глазами и упорно молчал. Когда же бабушка из другой комнаты произнесла, – а не угостить ли нашего гостя ряженкой со сдобной булочкой? Кот издал громкий клич, поднял хвост трубой и поспешил на голос, так ласкающий слух. Подумав, что с таким котом проблем не будет, Люся отправилась следом; зашла и увидела растерянную бабушку.

– Люсенька, а где же гость, и кто там так странно кричал?

Кот сидел на пороге комнаты и смотрел на Люсеньку, – что медлишь, давай представляй скорее, сдобы с ряженкой очень хочется.

Знакомство состоялось. Рыжий получил накрошенную булку, залитую ряженкой. Подача была изысканная. На полу появился маленький цветной коврик, на нем – белоснежная салфетка, сверху – фарфоровая мисочка; после этого Рыжего пригласили откушать. Кот не оплошал – угощение было съедено до последней крошки и даже мисочка вылизана до блеска.

– Наелся? – спросила Антонина Ивановна; кот заурчал, обвился вокруг ног хозяйки и поспешил откланяться.

Люсенька решила, что гость и хозяева остались очень довольны друг другом.

На следующий день к назначенному сроку прибыли соседи. И образовалась компания: Валентины Кривоносовы; мать с дочерью Кривоноговы; бабушка с внучкой Косокривовы и конечно же Рыжий хвост и Зеленый глаз, а попросту Кот, который хорошую компанию всегда был готов поддержать своим присутствием.

Хозяйка оглядела гостей, расположившихся в столовой, ублаженных вкусными пирогами и крепким душистым чаем (Кот тоже забыт не был) и душа ее возрадовалась – все запоры, заслоны, замки, стенки, которые городились много лет (разные люди окружали Антонину Ивановну – и муж, и отец занимали видные должности) в один миг спали с ее души и ощутила она себя юной девушкой, проводящей лето в глухой деревне у маминой родни и замелькало давно забытое: петух, призывающий свет-утро своим кукареку; шершавый язык теленка, парное молоко, алмазные росы; ключ, выталкивающий себя из-под земли, ручеёк, быстро спешащий к речке-студёнке; солнечные восходы и закаты; луна в полнеба; млечный путь – мечта всех странников; Ковш Большой Медведицы и Полярная звезда, хранящая верность Северу; и размеренная жизнь – бурлящая летом и затихающая зимой.

Там люди были простые, с чистой душой, трудолюбивые, готовые на помощь ближнему, радующиеся счастью и оплакивающие горе и собственное, и чужое. За много лет прошедших в тех дней опять почувствовалась та же атмосфера добра, любви, товарищеского плеча и Антонина поняла – она сделала правильно, сменив место жительства. И вспомнилась дочь Лида, и сразу стало тяжело на сердце – как там она горемычная? И Антонина Ивановна решила разыскать беглянку, узнать о ее житье-бытье.

Но гости требовали внимания, и хозяйка, не без робости, предложила на выбор: поиграть в лото или послушать музыку в ее исполнении. К её удивлению, присутствующие единодушно сошлись на втором предложении. И получился мини-хор: с певцами, быстро подстроившимися друг под друга, и умелым руководителем в лице Глебыча.

И очень скоро из трех соседних домов (вернее семей) образовалась мини-коммуна. Валя с Верой «приклеились» к Антонине Ивановне, обретшей двух усердных учениц – по музыке и рисованию. Люсенька «прилепилась» к маме Тане, обучающей «новую дочку» шитью и технике кроя. Втроем девочки стали изучать иностранные языки, но родной был в приоритете – русские писатели и поэты главенствовали в семье Косокривовых.

И домашние дела забыты не были: девочки взяли на себя совместную уборку в трех домах; Татьяна – оптимизацию гардероба каждого коммунара, Валентина – готовку – благо едоки были в основном женского пола и ели мало, да и все любили простую пищу – щи, кашу, да пироги; Рыжий осуществлял общее руководство, а в вопросе питания обеспечивал себя сам; но иногда присоединялся и к общей миске, особенно если погода была не летная и с мышами не получалось – тогда со всеми вместе лихо наворачивал мясные щи.

Время шло неспешно. Но лето заканчивалось и Люсеньку надо было определять в новую школу. Денежных средств на первую элитную не было. Но в городе имелась специализированная (музыка, языки, танцы, изобразительное искусство) с бесплатной квотой (по конкурсу) для очень одаренных детей. Антонина Ивановна знала, что в конце августа будет конкурсный отбор и исподволь готовила внучку к этому испытанию. Но две ее новые ученицы показывали такие ошеломляющие успехи (одна в музыке, другая в рисовании), что она решила поговорить со всеми тремя девочками.

Первый разговор состоялся с Люсенькой, которая и удивила, и порадовала, сказав, – она знает, что Валя и Вера большущие таланты, очень за них рада и нисколько не расстроится, если девочек зачислят, а ее нет в эту самую чудо-школу; для нее же подойдет самая обычная – она все равно продолжит заниматься с бабушкой, и если бабушка не против, то и с мамой Таней шитьем и рукоделием.

Но повезло всем троим, квоту увеличили, вместо трех мест образовалось десять и девчонки, с легкостью обойдя других конкурсантов, были зачислены на «полный пансион».

Люсенька в очередной раз удивилась – как в жизни всё меняется-изменяется, перетекает из хорошего в плохое, а из плохого опять в хорошее. Людмила Владимировна о переменах судьбы и ее изменчивых ветрах знала не понаслышке.

И опять замелькали образы из прошлого. Новая школа, две уже верные подруги и незнакомые мальчики и девочки с разными лицами на которых читался и интерес, и скука, и вопрос, и зависть. Ребенок не умеет прятать свои эмоции под разными масками, открыт он миру и людям. Только с возрастом приходит понимание и осознание и своих поступков, и своих слов, и своих мыслей.

Люсенька новой аудитории представилась, как мадмуазель Люсьена – это имя пришло из прошлой жизни с дедушкой; много народа перебывало в их гостеприимном доме, бывали и иностранцы; один француз после показательного танцевального номера Люсеньки подошел, и с поклоном произнес, – мадмуазель Люсьена, Вы – очаровательны, я восхищен до глубины души, и уже шепотом, – завтра ждите букет от неизвестного почитателя, и весело подмигнул.

Люсеньке понравился и букет, и имя, и почтительное внимание. С тех самых пор ровесникам она так и представлялась. Но новые школьные товарищи к такому имени отнеслись скептически, а через полгода, с легкой руки Машки – первой признанной красавицы (Верочку признали И.О. первой только через год), стали величать Люсьенкой, а за глаза мамзелькой или модницей и на то тоже были свои причины.

В школе была обязательна форма, но с подсказки мамы Тани каждый день к ней добавлялось что‐то новое: к гольфикам – веселые помпончики; на шею – галстучек, платочек, ажурный воротничек; на руки – модные нарукавники; на кармашек – бабочка или другая зверюшка – в аппликациях дефицита не было – Верочке всё равно надо в рисунке упражняться, вот часть этих упражнений и была переведена в практическое русло. Верочка смеялась, но своей подруге потакала – Люсьенка с детства умела организовывать ситуацию.

Вспомнив давнее ЛВ решительно прервала поток приятных воспоминаний. День требовал своих забот, а витание в облаках производственному процессу не только не помогало, а скорее препятствовало.

Рабочие часы проходили быстро. Многое успевалось, но и сил тратилось немало – вечером, как необходимость присутствовали: прогулка, расслабляющая гимнастика, теплый душ и сон – и это был обычный распорядок жизни.

Дни кружились и мелькали, как семена ясеня на ветру.

Осенью Людмила получила приглашение на концерт от Машки – первой красавицы школы. И захотелось ей с «подругой» повидаться и поболтать. Ценила она те нити, которые связывали её с детством.

Машка прислала приглашение на два лица, специально оговорив, что у нее два номера в программе большого концерта, выступать будет в начале второго отделения и очень просит пожаловать за кулисы или предлагает где‐нибудь посидеть вечерком, на усмотрение самой Людмилы, так как она дамочка заезжая, провинциальная, уютных местечек в столице не знает, а в большом ресторане не поболтаешь.

Людмила Владимировна в Москве бывала в разных местах. Поэтому почти на любой вкус могла подобрать что‐нибудь подходящее. И оказались они в уютном маленьком особнячке, с отменной кухней и таким же интерьером, с официантамипризраками – меню и блюда появлялись будто из воздуха; однако счет и не маленький был явно материальный. Но ЛВ относилась к разряду людей умеющих и зарабатывать деньги, и тратить их, по случаю, не считая. В остальное же время была расчетлива и бережлива.

В очередной раз ЛВ про себя улыбнулась – в Машкиных глазах явно читался восторг и восхищение заведением; и удовлетворенная «хозяйка» выслушала очередную любовную повесть женщины, мечтающей о третьем замужестве с мужчиной на двенадцать лет моложе. Л.В. еще раз про себя улыбнулась – неравный брак – раньше это было возможно в основном для мужчин. Женщины только величайшие из великих могли себе такое позволить. А сейчас – было бы желание – пластическая хирургия открыла недосягаемые ранее горизонты. Да и если честно, двенадцать лет не такая уж большая разница в возрасте. Сто лет назад в деревнях женили молодых парней на женщинах лет на десять старше и, ничего, жили и детей своих растили. Хотя ЛВ не была уверена, что такое происходило часто, и знала лишь два случая, имевших место среди многочисленной родни бабушки.

Но вернемся к Машке. Наша красавица в 17 лет нашла «папика» в два раза старше себя, обеспеченного, с положением. Но он оказался собственником с узким кругозором. Ходьба налево в меню предлагалась только для него, а молодой жене обеспечивалась золотая клетка. Четыре года Машка это терпела – нужно было музыкальное образование заканчивать – частное и дорогое. А в двадцать один год, влюбившись в своего сверстника, убежала от постылого мужа в чем «мать родила», но ни о чем не жалела. Второй супруг был музыкант. И стали они колесить с группой по городам и весям. Больше десяти лет колесили, но бродячая жизнь стала приедаться. Из второго брака Мария вышла достойно и с достойным капиталом. Второй муж был мужчина щедрый и с женщинами не воюющий. Марии нужно было «бросать якорь», вот только где? Реально оценивая свои возможности понимала – столица по ней не плачет, а вот город средней руки – Воронеж, Смоленск, Тверь – пожалуй. Стала присматривать наиболее подходящий. Но и о творчестве не забывала. За десять лет Мария обзавелась знакомствами и связями, и хорошо понимала, что сейчас их использовать самое время, пока молода и привлекательна. В зрелом возрасте недюжинный талант привлекает, от него не отмахнешься, но, к сожалению, она такого не имеет. Если бы у нее был дар, как у Валечки Кривоносовой, она бы и в столице достойное место нашла. А Валентина почему‐то «похоронила» себя среди коров и детей в глубинке России.

Кандидатом на роль третьего мужа был двадцати трех летний парень, спортсмен, из достойной, но не очень обеспеченной семьи. Родители сначала смотрели на новую пассию сына с опаской. У них на примете была другая кандидатура – дочь их приятелей, а не сомнительная фифа с багажом из лет и мужей. Но Машка умела себя подать, и откровенно поговорив с матерью жениха получила право считаться невестой Коленьки.

В конце вечера она разоткровенничалась во всю (хорошее вино язык развязывает), – хочу простой тихой жизни, с мужем, детьми, домашними праздниками, пересудами соседок, поездками в отпуск на море— с простым человеческим счастьем. Как думаешь, получится у меня?

– А ты сама как думаешь?

– Надеюсь, что получится. Меня теперь не заманишь ни золотой клеткой, ни карьерой. А Коленька меня любит и et cetera…

В середине зимы случилось еще одно приглашение. Было оно ежегодное – институтская группа собиралась часто, но ЛВ от этих приглашений отмахивалась, – работы не початый край, по танцулькам и посиделкам бегать некогда. Но в этот раз решила сходить. Староста группы Зойка заинтриговала, – тобой один молодой человек интересовался, друг Ромки – Алексей Вишневский – просил передать, что танцевать научился и семьей не обзавелся – ждет одним словом – от себя добавила Зоя. И Людмила решила институтские «посиделки и танцульки» посетить. Вспоминала она Алексея, думала о нем, может даже немного жалела о чем‐то несбывшимся.

Дело было на втором курсе. На Ромкин день рождения собралась почти вся институтская группа и пришел его давний друг Алексей, который сначала все посматривал в сторону Люсьенки, а когда начались танцы, подошел и запинаясь стал приглашать потанцевать. Отдавил ей во время танца все ноги – Алексей постоянно извинялся, краснел и заикался. Но она поняла, что с этим парнем очень тепло и уютно, как было с бабушкой, с мамой Таней, с Валечкой и Верочкой – почувствовала она себя в родной гавани и изредка стала с ним пересекаться, что называется на культурных и спортивных мероприятиях. И что странно он больше не заикался, но говорил не много – больше слушал. Но потом случилось непоправимое – в конце зимы умерла родная мать Люсьенки (замерзла на улице – сгубила ее пьянка) и Антонина Ивановна лишь на два месяца пережила дочь. Люсьенка сжала зубы и превратилась в Людмилу Владимировну – серьезную, обстоятельную, усидчивую, настойчивую в достижении поставленных целей и наглухо закрывшую свою душу от всего мира. И там, где она оказалась, Алексеям было не место.

И что удивительно ее перестали звать Люсьенкой. В один миг она для всех сделалась Людмилой, а после института – Людмилой Владимировной (или ЛВ). Но человек не может полностью закрыться от мира, даже обрубив почти все концы. Отдушина необходима. И такой отдушиной для Людмилы стали танцы. На третьем курсе начала она посещать танцкласс. Навыки имелись и хорошие – с детства Люсеньку сопровождала физкультура и спорт – тело было гибкое тренированное – красивое сильное тело. И потянулось оно к музыке – тягучей, с всполохами страсти, расслабляющей, заставляющей забывать невзгоды – к танцу надежды одиноких морских скитальцев, пытающихся на суше поймать свою удачу, одним словом, к аргентинскому танго.

Через полгода и постоянный партнер у нее объявился – высокий брюнет в маске, закрывающий почти все лицо. Подошел, представился «Мистером Иксом», сказал, что на лице большой ожог и пугать людей он не хочет, а танцевать ноги сами просятся и усидеть дома нет никакой возможности. Только жена, к сожалению, его интересувлечение не разделяет. К Людмиле же подошел, потому как увидел в ней серьезную девушку, а не финтифлюшку и предложил стать товарищами и партнерами по танцам. Говорил незнакомец красиво, изысканно говорил. Когда же во время танца стал читать стихи на испанском у Людмилы мелькнула мысль, – как бы не потеряться во всем этом великолепии. Но порыв холодного ветра, прилетевший в открытую форточку, привел в чувство, – парень честный, сразу обозначил рамки – его тело, как и ее просит движений под музыку – значит просто получай удовольствие, а все остальное оставь для другого. В танцклассе Людмиле было хорошо. Вместе с музыкой она уносилась под теплое солнце далекой страны и была благодарна тому уголку планеты, на котором зародился этот удивительный танец.

Партнеры менялись, но танцуя с «Мистером Иксом» она ощущала дружеское плечо и была очень благодарна за это незнакомцу в маске. Поддержка приходила по двум направлениям: лирическому – стихи разных народов мира в оригинале; и юмористическому – шутки, анекдоты, остроты, комплементы. Людмила это очень ценила и границ, обозначенных «Иксом», не нарушала, скорее их свято берегла и ни с кем из женского пола его не обсуждала – врала, – жалко парня, у него лицо всё обожжено, в шрамах – копит деньги на операцию, в танцклассе же просто расслабляется – на том разговоры и прекращались.

Через год «Мистер Икс» пропал на три месяца. Людмила места себе не находила – поняла, что очень сблизилась с этим человеком, хотя ровным счетом ничего о нем не знала. Когда же он объявился, вида не подала, расспрашивать ни о чем не стала, заговорила так, как будто расстались вчера. И все пошло по-прежнему. Но так продолжалось пока длилась учеба в институте. Когда же ЛВ начала работать и обзавелась своей фирмой, посещение танцкласса стали редки – раз в месяц, а потом и раз в квартал. Но когда бы она не приходила, обязательно встречала «Мистера Икса»: он появлялся или минут через сорок после ее прихода, или уже был в зале – танцевал и смешил очередную дамочку. Но ЛВ было все равно. За много лет она научилась воспринимать «Икса» как брата и принимать его таким, каков он был.

Перед «посиделками» однокурсников приснился ЛВ необычный сон: за явью ее встретил красавец-мужчина средних лет, очень похожий на дедушку и рассказал занятную историю.

Я твой пращур и при жизни звался Игнат Савельевич Косагривов. Был хорош собой, да при деньгах. От женского пола отбоя не было. Но долго искал ту единственную, чтобы по сердцу пришлась. Нашел и всю жизнь счастлив был. Только родилась у нас одна-единственная дочка, правда выросла писанной красавицей. Но девка что, замуж вышла, в другую семью перешла и простипрощай родительское гнездо. А у меня и капиталец, и дело. И очень мне хотелось свою фамилию сохранить, да чтобы наследники дело продолжили. Поговорил я с дочерью, узнал, нет ли у нее сердечного друга – 17 лет уже Дуничке исполнилось. По опыту своему знал – отдавать замуж против воли – последнее дело – желал я добра своей единственной доченьке, счастливой ее хотел видеть. Но у Дуняши сердечко было свободно.

Тогда я ей сказал, – ищи себе жениха, который глянется, я препятствовать твоему выбору не буду.

После этого разговора прошло два года. Предложения руки и сердца сыпались как из рога изобилия, только сердце Дуняши молчало, и я, видя это, всем отказывал. Но небеса сжалились – приехал к одной одинокой знатной особе родственник из-за границы с сыном Алексеем и глаза Дунечки при виде молодца подернулись любовной поволокой. Я сразу понял, что дочь влюбилась. Только Вишневские свататься не спешили, да и вообще надежды на этот брак не было никакой. Да Дуня красива, образована, богата, но почти простолюдинка, а там в родне чуть не царские особы.

Но опускать руки не хотелось; и придумал, как молодых людей познакомить, а там уж будь что будет. Была у меня одна козырная карта, в запасе ее держал, никогда не использовал, необходимости не было, да и не думал, что о чем‐то попрошу человека, которому много лет назад жизнь спас. Не знал кто таков, просто однажды на болоте увидел тонущего и спас – веревка с грузом всегда с собой, рука меткая и сильная, глаз верный – вытащил, у костерка обогрел, обсушил, накормил, да на дорогу вывел и стал прощаться. Спасенный все время молчал, а когда я еще и деньги протянул – не выдержал.

– Ты же меня совсем не знаешь, кто я, что я, может лихоимец какой, а ты такую заботу проявляешь, даже и не спрося ни о чем?

– А о чем спрашивать? Видишь человек в беде – помоги, если тебе не трудно. А что я для тебя сделал было для меня не трудно. Может и мне в тяжелый час помощь придет оттуда откуда и не жду.

– Убедил, говорит мужик. Но и ты меня пойми, хочу я тебе спасибо сказать и, если позволишь, стать крестным твоему ребенку. Я человек честный, ребенку за крестного краснеть не придется. И протягивает мне замшевый мешочек, снятый с шеи. Как ребенок родится приходи в дом губернатора и попроси передать ему этот мешочек.

Так крестным Дуняши стал единственный сын губернатора, а потом и сам губернатор Сергей Сергеевич Туманов. Знал я, что скоро состоится ежегодный губернаторский бал и решил достать на него приглашение. Напрямую просить о сватовстве Туманова не хотелось, решил на судьбу положиться, да на красоту и целомудрие своей дочери. Знал, что приглашение можно купить, сделав достаточно солидный взнос в городскую казну, да так и поступил. Заказал в самом модном магазине платье для Дуняши и жены, костюм для себя и в назначенный час моё семейство отворило, до ныне закрытые для нас, двери.

Дуняша произвела фурор. Даже сам Сергей Сергеевич пожелал познакомиться с красавицей, а когда спросил, – кто такая? Дуняша покраснела, опустила глаза и еле слышно прошептала, – Ваша крестница. И жизнь Дуняши по мановению волшебной палочки переменилась. Предложения руки и сердца посыпались по второму кругу, но только не от Вишневских.

Пришлось мне с помощью связей и золота наводить справки о таинственном семействе Вишневских. Может парень женат? Но все оказалось гораздо проще. Отец был игрок и мот, и крайне поиздержавшись решил в провинции выгодно женить сына. Алексею было все равно – он занимался науками, и к остальному был равнодушен, живя по принципу – делайте что хотите, только не отвлекайте от любимого дела.

Образ жизни от затейника-папаши у сына кардинально отличался: четкий распорядок – сон 6 часов, холодные обливания, гимнастика, два раза простая еда, а остальное – работа, работа, работа. Глядя на сына, отец усмехался и кокетливо поправлял кружевной манжет. Отпрыск был явно не в него. Алексей же был не только по духу чужд папеньке, но и по крови. Мать-бесприданница, выданная замуж по расчету (Вишневские были богаты и скаредны, за исключением последнего отпрыска) через год, навещая своих родителей (муж был летом на водах за границей) перед отъездом не удержалась (былая любовь напомнила о себе неистово и настойчиво) и провела ночь блаженства со своим возлюбленным (тоже женатым). После этой встречи жизнь любовником развела окончательно, но плод любви остался и родился мальчик Алексей, Алекс, Алексис, кому как нравится, – вылитый мать, только улыбка была от запретной страсти, но улыбался Алеша редко – был погружен в себя, в свои мечты-мысли, а потом и в науки.

Науки полностью владели умом Алексея, но унаследовав от матери музыкальный слух, он иногда развлекался игрой на рояле, чем сам себя несказанно удивлял.

На губернаторский бал Алексей ехать не хотел и сказал отцу, – Вам нужна богатая сноха – вот сами и выбирайте, а меня увольте от такой безделицы. Но отец настоял. Задумал он устроить конкурс-аукцион из богатых претенденток. Алексей был очень хорош собой и знатен, а безденежье в глаза не лезло, умело скрываемое папенькой. Мишель взял слово с сына, что тот не только поедет на бал, но и будет танцевать с теми кандидатками, на которых он укажет. Уступив друг другу, отец и сын пришли к соглашению: сын выполнит волю родителя, но это будет первый и последний раз. Отцу пришлось, скрипя сердце, согласиться. Он по опыту знал – уловки с сыном не проходят. Договор придется выполнить и «наступить на горло» давней привычке – быстро забывать свои обещания и долго помнить чужие.

На балу Алексей, протанцевав двенадцать танцев с разными партнершами по указке папеньки, решил откланяться. Но тут увидел Дуняшу, танцующую с генерал-губернатором, и обомлел; понял, что ни женится ни на ком другом, кроме этой ненаглядной девы, даже если и приданного не будет вовсе. Проживем, решил Алексей, – работать я умею. Папенька пусть сам решает свои финансовые проблемы, в конце концов он вдовец, и что ему мешает обзавестись новой богатой женой. Но своих намерений Алексей объявлять не стал – решил сначала всё разузнать, а потом придумать, как дальше действовать. И только после бала папаше заявил, – танцуя с девушками, пришел к выводу, что семья дело хлопотное и жениться передумал. Так что, дорогой родитель, решай свои проблемы сам, ты еще хоть куда и можешь себя местным дамочкам предлагать – ты мастер уговаривать, ублажать и умасливать. Отец от такого поворота дела загрустил, но решил, также, как и сын, событий не торопить. Благо живут они у родственницы на всем готовом; она рада радехонька, что вспомнили, приехали, обласкали; у нее и интерес к жизни проснулся, и забота – как Алексису невесту достойную подыскать; даже стала подумывать, – не перебраться ли на зиму в Петербург, там общество изысканное столичное, а здесь хоть и хорошо, но провинция и от этого никуда не денешься.

Прошел месяц. Отец проведал о тайной страсти сына и решил разузнать о семье девицы с материальной точки зрения. Родословная родителя интересовала мало – для него всё решала звонкая монета.

Известия обнадежили «старого мота» – единственная наследница крупного состояния, а низость происхождения ровным счетом ничего не значила. На свадьбе генерал-губернатор обеспечен (от крестницы не отвертится, и как только папаша умудрился такого крестного своей дочурке обеспечить?), а остальная публика – кто бы что ни думал – перечить и нос воротить не осмелятся. (Кичливость предков иногда давала себя знать, но только в тех случаях, когда не влекла материальных потерь).

Но сын отца опять огорошил, сказав, что на Дуняше женится, но от приданного откажется и будет с ней жить на средства, своим трудом заработанные, и добавил, что честно поговорил с будущим тестем и всё ему рассказал об их плачевном материальном положении и о своем желании жить своей семьей на честно заработанное. Но Мишель был стрелянный воробей и тоже отправился ко мне для откровенного разговора, который закончился коммерческим предложением. Попросил я Мишеля за деньги уговорить сына взять фамилию жены, чтобы их первенец продолжил и мое дело, и династию. Вишневский вспылил, – ты не Косагривов, а Косокривов – только на кривой кобыле так дела делаются. Я засмеялся, – интересный поворот, пусть же будет, как в Библии «по слову твоему»: молодожены берут фамилию Косокривовы и только в этом случае получат мое согласие на брак. Если детей в семье будет двое – первый Косокривов и за ним останется и дело, и капитал; за вторым, как КосагривовымВишневским – значительная денежная сумма и доля в имуществе. Если будут девочки, то, деньги ими будут получены в том случае, если сохранят девичьи фамилии при замужестве, а в остальном на небеса положимся. А тебе – пожизненная пенсия. Вишневскому деваться было некуда, жениться и терпеть причуды жены, попрекающей каждой копейкой он не хотел; молодым же было всё равно под какой фамилией венчаться, главное, чтобы затяжки не было.

Свадьбу сыграли через две недели. В тайну новой фамилии был посвящен только крестный Дуняши. Версия «для печати» была иная: нашелся у Алексея дальний родственник – чудак с большим состоянием и написал завещание, что всё имущество будет получено Алексеем в том случае, если при вступлении в брак он сменит свою фамилию на Косокривов. Глупо терять большие деньги – а фамилия – она фамилия и есть, жить не с ней, а с человеком при деньгах. Да есть на Руси фамилии и позатейливей этой.

После свадьбы молодые зажили своим домом и своими трудами. Я в свое время, и дело и капитал передал своему старшему внуку-тезке. Мишель Вишневский большую часть своей жизни провел в деревеньке, прозванной им Косокривовкой – там был полный пансион: дом, еда, одежда; только наличных денег не было. Ежегодное денежное вспоможение тратилось Мишелем очень быстро в каком‐нибудь городе. Зажив «самостоятельно» после свадьбы сына, Мишель начал по привычке занимать и назанимал довольно крупную сумму, но ни я, ни сын, долги отдавать за Вишневского старшего не спешили. И попал наш любитель сорить деньгами в долговую яму, да на общественных работах побывал. И как не странно это прозвучит, ситуация пошла на пользу Мишелю и отучила одалживаться. Долговую яму он предпочел полному пансиону в Косокривовке. Ну и раз в год – «разгуляй», только ждать его пришлось пять лет – четырехлетняя сумма вспоможения ушла в счет погашения долгов.

Двести лет фамилия Косокривов передавалась от отца к сыну, но что‐то стало сбоить в природе. У твоего деда родилась дочь – правда фамилия сохранилась и к тебе перешла. Но ты о семейной жизни ещё в серьез не думала, а сейчас подумай. Тем более твой избранник – вторая ветвь от моего корня – Косагривов-Вишневский. Какую фамилию оставить сами решайте – моя шутка за десять поколений успела обветшать. И подарочек примите от меня и от Дуняши – это была часть ее приданного, но муж Дуни им не воспользовался и никому из родни про него не поведал. Есть книга-дневник в толстом кожаном переплете, передающаяся от отца к старшему сыну, с записью основных жизненных вех очередного хранителя. Но у этой книги есть секрет. Вскрыв заднюю обложку, найдешь искомое. И вместе с подарком примите с Алексеем благословение от всех ваших предков на долгую счастливую жизнь.

Людмила проснулась и вспомнила про книгудневник, хранящуюся в банковской ячейке. По настоянию бабушки, поехав учиться в Москву, она забрала семейную реликвию и отнесла в банк, не удосужившись даже заглянуть в сверток.

Через два часа она держала в руках книгу, листы печатного текста и письмо от деда. Оказалось, что Владимира Ивановича история своего рода очень занимала и он потратил не один день разбирая «каракули» своих предшественников.

Людмила взяла печатные листы и погрузилась в чтение. Хорошо, что будильник поставила, а то бы так весь день и просидела, листая страницы – семейная хроника захватывала, как детектив. Книга подтверждала то, что приснилось. Первая запись была сделана Игнатом Косагривовым – автором идеи.

Но пора было собираться на вечер выпускников. Почему‐то захотелось одеться полегкомысленнее. А еще пришла простая мысль, что только в состоянии любви человек может совершить самое лучшее, на что он способен.

И распахнув настежь душу, на ходу бросив взгляд в «расчехленное» навсегда зеркало Люда решительно сделала шаг в новую жизнь.

Тоня-Тонечка

Тонечка Тихомирова была полной девочкой, можно сказать и толстой – кому как нравится. Когда об этом заходил разговор среди знакомых, её мама доставала фотоальбом и показывала несколько фотоснимков, а потом говорила, – это я в детстве. Моя девочка – точная моя копия – родит – похудеет. Да Екатерина Сергеевна была дама изящная и утонченная, но это другая сторона личности от глаз скрытая. Можно быть утонченной, но внешние формы иметь, как у борца сумо.

Новые знакомые Катерине не верили, списывали на материнскую любовь и в слух об этом не говорили. Ведь жалко девочку: такая семья, такие родители – спортивные, активные, веселые, при перспективных должностях и возможностях, которые эти должности сулят. Только с природой договориться трудно – родители субтильные, а ребенок пухлый здоровяк – и здесь никакие связи не помогут.

Но Тонечка была ребенком замкнутым, погруженным в себя и мнение окружающих ее волновало мало. Она чувствовала любовь родителей, искреннюю любовь и этого ей было достаточно. И как не странно, у нее появились два друга. Два Володи сразу после знакомства (родители общались) стали Тонечку опекать-развлекать. Друзья они были завидные: старше на три года; оба отличники-активисты, да еще красавцы и спортсмены.

Мама спрашивала у дочери, – кто ей больше нравится? И та, не задумываясь, отвечала, – конечно Володя Косокривов.

– Почему? – интересовалась мама.

– Он настоящий.

– А чем же плох Володя Оболенский? И потом у него такая красивая фамилия. И Тонечка, разумная не по годам (десять лет всего было) говорила, – мамочка, ты что выберешь: натуральный продукт или как немцы говорят «эрзац» (подделку)?

Мама удивленно вскидывала брови, – девочка моя, люди не продукты питания, где по запаху и вкусу можно отличить плохое от хорошего (описывается время, когда в продукты не добавляли пищевых добавок).

– А как, мамочка, можно в человеке разобраться?

– По делам его можно разобраться, даже слова не важны. Дела правду говорят.

– Но ведь человек может притворяться и долго притворяться.

– Может, но в жизни бывают моменты, когда истинная сущность человека выходит наружу. Случается что‐то и вылезает на свет: и трусость, и глупость, и страх, и корысть, и зависть, и многое ещё что, всего не перечтешь. Ты своих мальчиков в таких критических ситуациях видела?

– Нет, мамочка. Внешне они оба вежливые, внимательные, заботливые. Только у Володеньки Косокривова это от сердца идет – искренен он в своих поступках, а Володя Оболенский всё это делает потому, что внутренне соревнуется со своим другом – хочет лучшим быть; не честь им движет, а корысть.

– Доченька, а не придумываешь ли ты всё это? Я ничего такого не замечала.

– А я замечала.

Катерина знала, что переубеждать бесполезно, да и правды ради, она и сама предпочитала короткое «Здрасти Катерина Сергевна» Володи Косокривова, витиеватым расшаркиваниям с почти целованием ручки Володи Оболенского. И в очередной раз Катерина Сергеевна удивилась, – в кого Тонечка только уродилась? По фигуре‐то в меня (Катерина на этот счет была абсолютно уверена), а вот в остальном? В такие минуты она вспоминала дальнюю родственницу, мамину двоюродную сестру – одинокую странную женщину, часто говорившую невпопад удивительные вещи, но в последствии почему‐то происходящие наяву.

Тонечка хорошо помнила бабу Арю. До школы, живя с бабушкой и дедушкой (родители колесили по стране, такая работа, ничего не попишешь), каждое лето проводила у неё в деревне. Дед обеспечивал быт: даже готовка была на нем – с детства увлекался. Но до пенсии был кадровым офицером; в армии же с готовкой развлекаться негде, разве что на полевой кухне; поэтому‐то и смог отдаться своему пристрастию только уйдя в отставку. Девчонкам оставалось быт украшать – они и старались как могли.

Тонечке было интересно и с бабушкой, и с бабой Арей. С бабушкой – музыка, рисование, иностранные язык; с бабой Арей – общение с природой, с животными и птицами, траволечение. Одно занятие плавно переходило в другое, а ночью снились цветные сны с ароматами яблони, черемухи, сирени, жасмина, с пением соловьев, уханьем филина; и проснувшись она не всегда понимала сон это или другая явь, просачивающаяся через тонкую завесу дома бабы Ари.

Баба Аря рассказывала удивительные вещи – что с каждой травинкой поговорить можно, а уж с животными и птицами не только поговорить, но и договориться. Только нужно уметь слушать и любить. Тонечка многого не понимала, но точно знала, что ее бабушка с дедушкой и баба Аря настоящие.

Она даже пробовала разговаривать с петухом Петькой, котом Степкой, козой Дашкой и псом Тузиком. Но Петя удивленно смотрел, говорил, – «Ко» и уходил к своим курочкам; Степка любил, когда ему чесали животик, но у него было полно своих дел, мало интересных человеку; коза была с норовом, к себе подпускала только бабу Арю, до со снисходительным видом коронованной особы могла съесть пучок травы, протянутый детской рукой, но гладить себя не позволяла. Лучше всех складывались отношения с Тузиком – он целыми днями вертелся под ногами, весело вилял хвостом, тыкался мокрым холодным носом в руку и всё норовил облизать лицо; но стоило бабе Аре посмотреть на него – сразу становился степенным и приставания прекращал.

Так Тонечка прожила до десяти лет. Но у отца появилась стационарная работа в небольшом городе с хорошей квартирой и, оторвавшись от бабушки и дедушки она прилепилась к родителям, но своих увлечений не оставила – продолжала заниматься музыкой, рисованием, языками, общением с природой. Ещё её манили книги – любила и читать, и рассматривать старинные.

С одноклассниками общалась мало – только в школе, свободного времени не было. Переехав в новый город, Тонечка решила с ним познакомиться и стала посещать интересные места. В одном из таких мест проходила выставка детского рисунка. Интересно было посмотреть, что и как рисуют другие дети, и можно ли свои рисунки явить миру? На выставку отправилась с мамой, чтобы с близким человеком мнениями обменяться. А увидев рисунки А. Легкоступовой, сразу решила разыскать автора. Им оказалась пятилетняя глухонемая девочка, над которой незамедлительно было взято шефство.

Первый раз встретившись глазами с Аллочкой Тонечка почувствовала, что они смогут понимать друг друга без слов; и вспомнила свою бабушку и бабу Арю – они тоже понимали друг друга без слов, особенно в трудных ситуациях – посмотрят друг на друга, одна другой кивнет – и всё сразу на свои места становится. Не понимая, как такое возможно, Тонечка пытала бабу Арю, но та только смеялась в ответ и говорила, – подожди, придет время, и ты научишься; только, не с каждым человеком так получиться может. Увидев Аллочку, Тонечка ощутила, как это происходит и терять такой подарок не захотела. Она знала (бабушка рассказывала), что глухонемого человека можно научить читать по губам и решила помочь новому другу. Нашелся молодой психиатр, взявшийся за непростой вопрос. Через два года Аллочка поехала в специализированный интернат учиться, но с большим багажом знаний – умела читать по губам, а зная буквы и цифры писала, читала и считала.

Одиноко стало Тонечке без своей маленькой Аллочки, но её мохнатые друзья забыты не были – прогулки продолжались, и оставшаяся компания развлекала себя как могла. Огромный водолаз, катавший маленькую девочку, стал возить задиру-воспитателя Ваську. Кот, как капитан быстроходной моторки, ловко вцепившись в попонку, указывал путь.

Четыре года назад Аллочка, гуляя с бабушкой, в кустах нашла еле живого котенка. Но Васька выжил и со временем стал грозой всех котов в округе. Его не смущали ни разорванные уши, ни расцарапанная морда – девизом была победа над врагом – и это было смыслом жизни. Но весной в сад подкинули только‐только открывшего глаза щенка и Васька обрел иной смысл жизни – стал воспитателем нового друга. Он усердно обучал воспитанника кошачьим хитростям, но Ниро, к сожалению Василия, лазание по деревьям осилить не смог, но мышей ловить научился. Через полгода Вася заметил, что питомец по габаритам значительно превосходит своего наставника, но это его не смутило. Ниро был очень добродушный, а Василий по опыту знал – главное характер. Да, Ниро не боец, но у каждого своя планида, да и всему своё время – например: в два года тебе хочется победить всех котов в округе, в четыре же – погреться на солнышке и пофилософствовать.

Тонечка не знала, о чем думают ее мохнатые друзья, но с ними ей всегда было хорошо и спокойно. Она предпочитала их компанию с дальними прогулками или купанием в реке (Васька тоже любил поплавать) девочкам-одноклассницам с их разговорами: о куклах, платьицах, походах с мамами по магазинам, модных причесочках, а иногда и о мальчиках.

Еще хотелось быть худенькой и легкой, чтобы бегать наперегонки с Ниро или лихо крутить педали велосипеда, посадив на руль кота Василия, но она была полная и тяжелая, но ходьба и плавание по-лягушачьи выходили хорошо, и Тонечка наслаждалась тем, что имела.

Она с детства чувствовала людей; но настоящих, таких как мама с папой, Володенька Косокривов, бабушка с дедушкой, баба Аря и Аллочка, было мало (или ей так казалось), у других на лицах и в глазах читалось: по поводу внешности – у взрослых – жалось, у ровесников – превосходство; по поводу музыки, рисования, иностранных языков – у взрослых – безразличие или неискренний интерес, у ровесников – или зависть, или пренебрежение – она же уродка, что ей остаётся, только музыкой и заниматься, чтобы хоть как‐то к себе внимание привлечь. Но это было не так – Тонечка занималась тем, что ей действительно нравилось, и еще помогала другим людям – это ей тоже приносило удовлетворение.

Чувствуя родительскую любовь, их гордость за ее успехи, читая письма Аллочки, написанные рукой художницы – очень радовалась всему этому и душа ее ликовала. А остальной мир? От него можно легко закрыться-спрятаться за толстыми томами книг в тиши библиотеки, или в лесу, или на реке. Так мало-помалу Тонечка научилась открываться только приятным ей людям, с остальными же становиться «невидимой», будто и нет её вовсе.

Шло время – близкие и родные стали оставаться за поворотами жизни. С начало не стало мохнатых друзей, потом бабушек и дедушек. Но Тонечка, сохраняя любовь к ним в своем сердце честно шла по жизни вперед. Закончила школу с золотой медалью и вместе с Володенькой Косокривовым (он из армии вернулся) поехала в Москву и поступила в институт.

Москва говорлива и шумна, энергична и умела, но есть много уголков отдохновения для людей тонких, предпочитающих уединение и тишину.

Пять лет промелькнули быстро. После окончания ВУЗов (у Тонечки были госэкзамены, у Володи – диплом) молодые люди поженились; Володя, отказавшись от аспирантуры, решил попробовать свои силы на периферии. Где жить – было всё равно, главное с любимым человеком.

Через два года родилась Лидочка и став матерью, Тонечка всю себя отдала семье. Муж и дочь дарили ей столько любви и счастья, что она иногда чуть не захлёбывалась от такого изобилия. Дочь росла, муж поднимался по карьерной лестнице, а к ней снова вернулись ноты, краски и книги на иностранных языках – со старыми друзьями скучать было некогда. Жизнь текла мирно и спокойно. Ещё в ежедневный жизненный рацион были включены пробежки и катание на велосипеде – после родов сбылось предначертанное и она сделалась изящной молодой женщиной сорок шестого размера.

Но когда Лидочке исполнилось десять лет, тихая жизнь закончилась. Лида была в мужа – веселая общительная красавица, обращающая на себя внимание. Тонечка понимала, что Лида начинает самостоятельную жизнь – время пребывания под родительским крылом заканчивается, в человеке начинает главенствовать его самость; родительские ценности отодвигаются на задний план. Муж сокрушался, – Лида пошла в своего прадеда – красавца-балагура: неразборчивого в связях, желающего любой ценой быть первым, обращающего на себя внимание, ставящего на первое место себя и свои, и только свои, интересы. С такими людьми жить трудно, а жить мирно еще труднее. Для них не существует ни общественная мораль, ни общественные правила. Они руководствуются своими желаниями и их удовлетворением. Центростремительные силы настолько мощны в них, что весь их мир замкнут на себе.

С Лидой ничего не помогало – ни по-плохому, ни по-хорошему – буйный нрав брал своё. Короткие периоды затишья сменял безудержный галоп, сметающий всё на своем пути: частые конфликты в тринадцать; сомнительные компании в пятнадцать; богемные вечеринки с марихуаной в шестнадцать; беременность в семнадцать.

После сообщения о беременности Тонечка первый раз взяла ситуацию под свой контроль, твердо заявив дочери, – я увольняюсь с работы, мы перебираемся на дачу и год будем безвылазно там сидеть. Рожать будешь дома, а жить – по-моему распорядку; внучку я тебе не отдам. Она точно знала, что будет девочка, хотя срок был очень маленький всего месяц; и решительно посмотрела в глаза дочери. Ей показалось, что с ней вместе плечом к плечу стоят: и бабушка, и мама, и баба Аря, и Аллочка, и даже кот Василий. Дочь такого взгляда не выдержала, и Тонечка поняла, что на год «вырвала» Лиду из цепких объятий порока.

Год был счастливый – вся семья вновь объединилась – не было никакого разлада – царили мир и гармония.

Тонечка, глядя в глаза дочери и мужа, читала в них надежду на светлое будущее, но сама знала – год пройдет и всем им предстоит трудная борьба не на жизнь, а на смерть; но своим ничего не говорила – пусть радуются сегодняшнему хорошему, и сама тоже отпускала от себя тревоги о грядущем и становилась просто любящей женой и матерью, заботливо хранящей свой домашний очаг. В будни вечерами она читала свои любимые книжки на разных языках – Лида слушала, затаив дыхание, и матери говорила, – мне кажется, что и ребенок слушает твои истории; а Тонечка об этом знала наверняка. Она даже разговаривала с Люсенькой, только мысленно, и никому об этом ничего не говорила.

Год прошел быстро, и Лида как с цепи сорвалась – бросила кормить грудью, заспешила в город, не думая о ребенке. Владимир Иванович погрустнел, понял, что его Тонечка чем‐то выкупила заветный год, чтобы родилась здоровая внучка, и жизнь в семье вновь понеслась по кочкам и ухабам; только света добавлял маленький живой комочек, пускающий слюни, улыбающийся своим беззубым ртом, протягивающий навстречу деду с бабой свои крохотные ручонки с розовыми пальчиками. Владимир Иванович молил небеса, чтобы малышку обошла стороной участь ее матери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.